Последний орк

Глава 1

Если ударить кулаком в камень изо всех сил, становится легче. Ненадолго. Но как только боль проходит, перед глазами снова встает мучительный взгляд Ранхгарк, пронзенной сразу пятью стрелами. И последний рык капитана: "Крадд! Удержи пролом!" А дальше - только перекошенные лица эльфийских воинов, распахнутые в крике рты... И болью отдающиеся в усталых руках удары топоров, крушащих шлемы, наплечники и ринграфы, украшенные лиственными узорами. Потом только яркий голубой свет - и призрачная птица, сорвавшаяся в лицо с рук эльфийской магички.

Я опускаюсь на пол и лежу, прижавшись щекой к каменной плите. Мысли уже не мечутся так, как в первые дни заточения. Ярость, бывшая неотъемлемой частью моей сущности, куда-то пропала. Я не сдался, нет. Не покорился. Но ярости, ярости – больше нет. Только боль. Все, кого я знал, мертвы. Я - последний из Народа. Народа вольных степей и буйных трав. Народа величественных цитаделей и могучих воинов. Действительно могучих. Ни один эльф из их воинства никогда не мог сравниться со слабейшим из нас. Один к пяти, вот каков всегда был счет. Пять эльфов на одного нашего.

Я поднимаю голову и смотрю на свою зеленокожую ладонь. На мозоли, которые были у меня, сколько себя помню. Я представитель уже четвертого поколения воинов в своей семье. И уже четыре поколения шла эта война. Первое время мы даже побеждали. Сила и ярость брали верх.

Я переворачиваюсь на спину, закладываю руки за голову и смотрю в потолок. С чего начался наш путь к поражению? С магии. Эти трусы, когда поняли, что не смогут взять нас ни числом, ни воинским умением, пригнали своих магов. И мы не устояли. Шаманы не справились. Боги отвернулись от них.

Провожу руками по голове и усмехаюсь. Уже зарастаю. Бриться, естественно, нечем. Скоро буду как пастух из кочевых кланов, простоволосым. Никакого воинского хвоста на чисто выскобленной голове... Да и походить не на кого. Все пастухи давно взяли в руки оружие и уже давно мертвы. Потом снова вспоминаю их неряшливый вид и невесело усмехаюсь. Вряд ли у меня будет возможность зарасти до такой степени. Ведь все случится завтра.

Я встаю и подхожу к окошку, перечеркнутому крепкой стальной решеткой. Это сооружение находится прямо посреди площади. Странно. Раса, считающая себя такой утонченной, создает такие грубые и примитивные устройства для казни. То, что плотники возвели на выложенной замысловатым узором и украшенной разноцветными изразцами брусчатке, представляет собой целый комплекс пыточных удовольствий. Через несколько мгновений разглядывания того, что высится передо мной, я понимаю, что все это скопировано у нас. Разжимаю руки и сажусь, прижимаясь спиной к теплой, нагретой солнцем, стене.

Мне на ум приходят странные мысли. Ради чего мы воевали? Последние десятилетия это была уже война на выживание, дураку понятно. А раньше? Война за территорию? Остроухие носа не высовывали из своих лесов, им бурелом и чаща были милей открытых всем ветрам степей. Или война велась из-за природной агрессии нашего народа? Но ведь возможность помахать топором была всегда. Сам видел, да и отец рассказывал, что кланы резались между собой испокон веков. За пастбища, за колодцы, за женщин. Да просто так! Что же мы с остроухими не поделили? Или они с нами?

Мне удивительны эти мысли. Они не свойственны мне. Эльфы всегда были просто врагами. Врагами, которых надо убить как можно больше, потому что иначе они убьют тебя. Потом - врагами, убившими семью и выжегшими родные шатры дотла. Потом врагами, убивавшими товарищей, бившихся рядом с тобой. Теперь врагами, державшими меня в этой каменной клетке и готовившими для меня же целый пыточный ряд. Врагами, только ради которых я не разбил голову о стены своей тюрьмы. Потому что у меня есть неплохие шансы забрать в Вечную Степь еще нескольких, в довесок к тем сотням, которых я уже поразил. Поднимаю руку и кидаю взгляд на испещренное шрамами предплечье. Каждый шрам - это эльфийский воин. Помню, рукояти топоров порой было даже некогда отмыть от крови.

Новая мысль заставляет меня хмуриться в бессильной злобе. А если они снова применят магию? Что если пресекут любую попытку к сопротивлению? Как в последних боях, когда наши воины вдруг опускали руки и безвольно ждали смертельного удара, бессильно вращая налитыми кровью глазами? Что тогда? Подыхать, как тупому быку, которого режет мясник? Только не это.

Вдруг я настораживаюсь. Что-то не так. В камере стало светлее. И не от окна. В противоположном углу, прямо напротив обитой толстым железом двери разгорается голубое сияние. Магия! Я вскакиваю на ноги, смотрю на дверь. Неужели началось? В очередной раз напрягаю бугрящиеся от усилия мускулы, пытаясь разорвать цепь, которой скованы руки. Все напрасно. Тогда... Я покажу им, как умеет умирать плененный обманом последний орк! Но дверь неподвижна. Стражи негромко переговариваются, как ни в чем не бывало, на замечая сияния. которое меня лично уже слепит. Прикрываю глаза руками.

Сияние гаснет, и я бросаюсь на мага. На магичку. На...

Рука, занесенная для смертельного удара, останавливается.

Это ребенок. Будь я проклят. Нет, конечно, я убивал детей в захваченных поселениях. Убивал будущих воинов ненавистного народа. Вынужденно. Но теперь... Теперь я не хочу, чтобы последнего орка запомнили детоубийцей. Кровожадным чудовищем. Я воин! Я умру, пытаясь убить вражеских солдат, а не беззащитное дитя. Эти ублюдки должны запомнить меня не лишенным воинской чести.

Эльфиечка - крохотная. Думаю, я мог бы одним ударом кулака превратить её в кровавую кашицу на полу. Но не хочу. Пусть проклянут меня души всех, кто погиб, но - не хочу.

Она одета по извечной остроухой моде, в легкое воздушное платье с лиственным узором. Меня уже тошнит от эльфийской вязи. Она везде. На стенах жилищ, на одежде, обуви, оружии и доспехах. Даже стены моей темницы украшены лиственным орнаментом! Да они все больные! Пышные волосы убраны в высокую замысловатую прическу, открывающую длинные острые уши. С трудом подавляю желание схватить мелюзгу за их кончики и вмазать об стену.

Она разглядывает меня одним глазом. Второй закрыт расшитой серебряной вязью повязкой. Традиция?

- Нет.

Она не открывает рта. Я не удивляюсь. Многие эльфы умеют читать мысли. Мы слишком поздно поняли это, когда были сорваны самые хитроумные наши операции и ловушки, о которых знали только единицы, самые проверенные. Меня не удивляет, что я слышу её голос в своей голове и, более того, понимаю её. Меня заинтересовала повязка. Все эльфы внешне непорочны. Я не знаю, как они это делают. Не могу спокойно смотреть на их вытянутые морды, но не могу не признать, что никогда не видел эльфа с неправильной формой, например, носа.

- Это не всегда так, - снова говорит эльфиечка прямо в моей голове. Потом приподнимает повязку, и я вижу, точнее, не вижу глаза. Его нет. Просто нет. Не рана, и не пустая глазница. её левого глаза словно никогда и не было.

- Это не лечится, - произносит в моём мозгу эльфийка. - Магия не помогает, а протез я не перенесу.

Мне на секунду становится её жаль. Быть неполноценным в эльфийском обществе - значит быть изгоем на триста-четыреста, или сколько они там живут, лет. Она еще совсем ребенок. Отчуждение и холод у неё еще впереди. Зря они не убивают неполноценных младенцев, хотя я и не видел ни одного. Неполноценность у них - это страшное уродство. Не ненависть, конечно, но полное презрение на всю жизнь. Высшая раса, мать их... Я отворачиваю голову и сплевываю от отвращения.

Она с детской непосредственностью разглядывает меня. И я догадываюсь, что она никогда не видела живого орка. Живого. Гоню прочь предательскую мысль.

- У тебя нет клыков. - Голос в моей голове. Конечно, нет, малявка. Просто, когда я загрыз троих охранников, в одиночку, со скованными руками и ногами, кто-то из воинов деловито выбил мне их оголовьем меча.

Она прижимает ладони к губам, единственный глаз широко раскрыт, смотрит на меня. И я, из внезапного чувства мести, старательно вспоминаю для неё сожженный шатер, истыканных мечами жену и сына. И, словно в насмешку - букетик полевых цветов, аккуратно и трепетно положенный эльфийской воительницей на пропитанное зеленой кровью платье старшей дочери, пронзенной её копьем. Я вижу, как она морщится, как бежит из её единственного глаза ручеек слез. И я вспоминаю, вспоминаю...

Горящая степь. Женщины и дети мечутся за стеной огня под ливнем стрел. Крики и визги лучников, которых мы принялись крошить, когда вернулись с охоты на дым пожара. Вернулись слишком поздно... Растянутый между шестами пленный эльф, в которого молодежь метает топоры. Привязанный к дереву орк, на котором эльфийские лучники пытались стрелами написать руну "Ард". Стреляли, видимо, издалека, и далеко не самые меткие. Потому что среди многочисленных ран руна практически не читалась. Вспоминаю рушащиеся под ударами магии стены крепостей. Последние, испуганные взгляды эльфов, за мгновение до того, как мой топор отрубал их головы.

Эльфиечка падает на колени, и её сотрясают рыдания.

Поплачь, эльфийка. Поплачь о тех, кто никогда больше не выйдет в травяную степь. О тех, кто никогда уже не посадит маленького сына на ездового волка в первый раз. Зачем ты пришла, эльфийка? Зачем? Тебе надоело жить? Ты хотела посмотреть на живого орка, пока его народ не канул в вечность? Хотела, как те дети и их родители, глазевшие на стальную клетку с пленником, которую несколько дней возили по городам, увидеть рычащее животное? И разочарованно отводившие размалеванные глазки при виде огромного невозмутимого воина, гордо взиравшего на толпу?

Зачем ты пришла, дитя?

Она неожиданно поднимается, утирает глаз.

- Ты сейчас одинок. Я знаю, каково это.

Я горько усмехаюсь. Откуда? У тебя не убили всех, кого ты знала, всех, кто был твоей семьей, кланом, народом. Она смотрит на меня так, что я понимаю. Для своего народа она - урод. Такой же, как я, а может и больший, ибо плоть от плоти эльфов.

- Я пришла спасти тебя.

Я замираю.

- Я думаю, что когда один народ полностью уничтожает другой - это страшная ошибка.

Ничего себе. Ошибка. Всего лишь ошибка. Нет, эльфийка, думаю я. Меня не нужно спасать. У меня нет тех, ради кого нужно жить.

- Есть. - Её голос звенит в моей голове. - Ты будешь жить ради меня.

Я смотрю на неё, не веря своим глазам. Что она несет!

- Мне нет места среди моего народа. - Она пристально смотрит на меня своим единственным глазом, и теперь я вижу - она давно уже не ребенок.

- Там, куда я отправлюсь, мне нужен будет защитник, пока я не впитаю магию окружающего мира и не научусь её использовать. Прости. У тебя нет выбора. Ты должен жить.

Я не успеваю отшатнуться. Она хватает меня за руку своей ладошкой, и в тоже мгновение мир закрывает вспышка зеленого света.

Открываю глаза. Зелени не убавилось. Мы стоим в ярко-зеленом лесу, эльфийка продолжает держать меня за руку. Открываю рот, чтобы взреветь от ярости. Я не должен жить! Я должен погибнуть в бою! Отомстить за погибших, за мой народ еще хоть парочкой жизней его врагов! Но она делает мне знак молчать, и в тот же миг я перестаю видеть её. Бросаю взгляд на свои руки и не вижу их. Мы стали невидимы.

И вдруг я слышу голоса и замираю.

В нескольких шагах от нас стоят два существа. По внешнему виду они не сильно отличаются от эльфийки, перенесшей нас сюда. Рост, сложение, черты лица. И тут я вижу отличие. У обоих уши - не острые. Чуть меньшее по росту существо пристально, открыв рот, вглядывается в то место, где стоим мы. Я чувствую, как рука маленькой магички увлекает меня прочь от этого места. После секундного сопротивления я подчиняюсь.

Жить.

Ради жизни?

- Oh, Mike! I just saw a one-eyed fairy and a troll!

- Jessie, you're imagining it. There are no fairies or trolls these days.

- There are! They happen! I saw it!

- Well, all right. Let's go home and tell Dad. Let him look at Wikipedia to see if they were found in the local forests. (1)

1)

- Ой, Майк! Я только что видела одноглазую фею и тролля!

- Джесси, тебе показалось. Фей и троллей в наши дни не бывает.

- Бывают! Бывают! Я видела!

- Ну, хорошо. Идём домой и расскажем папе. Пусть посмотрит в "википедии", водились ли они в здешних лесах. (англ.)