Последний картограф Мелонии

Глава 1: Тень Восходящего Солнца, или о пользе картографии при грядущем апокалипсисе

Земля, если вдуматься, — штука упрямая. Ей совершенно наплевать на королей, эпохи, войны и прочую человеческую (и не только) суету. Горы упрямо стоят там, где им нравится стоять. Реки, с присущим им жидким легкомыслием, продолжают течь куда им заблагорассудится. Даже тропинки, эти нервные окончания ландшафта, ведут себя так, будто у них есть собственное, весьма смутное представление о пункте назначения.

Дурион знал это лучше многих. Его профессия, если облечь её в пыльные одежды официальности, именовалась «младший геодезист и картограф при Королевской Палате Землемерия и Учёта Угодий». На практике же это означало, что он был тем, кто выходил на лоно этой самой упрямой земли с шестами, верёвками, угломерами размером с добрую кошку и блокнотом, а после вежливо, но настойчиво просил её: «Послушай, будь добра, прими хоть на время вид удобной для черчения схемы. С чернилами и так морока, ты же понимаешь».

Именно этим он и занимался в тот самый день, когда всё ещё было более-менее хорошо, или, по крайней мере, привычно плохо. День был таким же сладким и душным, как прокисший компот. Воздух в Долине Полдневного Отдохновения (участок 45-бис) висел тяжёлой, пропитанной запахами переспелых ягод и нагретой смолы, бархатной шторой. Солнце — то самое Восходящее, в честь которого была названа новая эра, — делало своё дело с тираническим усердием, заливая всё светом такого густого медового оттенка, что, кажется, его можно было бы резать ножом и намазывать на хлеб.

Дурион, стоя на небольшом холмике, отложил угломер и вытер пот со лба рукавом холщовой рубахи. Рукав был коротковат — рубахи человеческого кроя, а сам он… Ну, он был собой. Ростом с невысокого, но крепко сбитого человека, ширина в плечах — как у приличного комода, а в костях чувствовалась та упругая, неспешная твердость, что досталась ему от отца. От матери же — способность сгибаться в талии и более-менее изящные кисти рук. Впрочем, изящными они казались только до тех пор, пока не брались за камень или лом. Гномья кровь, даже разбавленная, давала о себе знать.

Он посмотрел на свой эскиз. Линии, штриховки, аккуратные пометки: «Старая олива, дуплистая, около 3 обхватов», «Ручей пересыхающий, летом — 2 фута в ширину, камушки скользкие», «Мыс местного пастуха Губертса о т.н. «пляшущих огоньках» — считать неподтверждёнными. Губертс, по моим наблюдениям, дружит с бутылкой из-под грушевой наливки».

Картография в Мелонии была особым искусством. Недостаточно было просто нарисовать, где что находится. Нужно было уловить настроение местности. Долины здесь были не просто впадинами между холмов. Они были «благословенными», «щедрыми», «поцелованными соком». Каждый ручеёк считался дальним родственником тех самых легендарных соков павших фруктовых божеств. От этого даже у профессионального землемера иногда начиналась легкая тошнота. Слишком сладко. Слишком… липко. И от этого всего, как казалось Дуриону, даже воздух иногда прогибался под тяжестью собственной символичности.

— Ну что, холм 45-бис, — обратился он к местности, как к упрямому собеседнику. — Решайся. Ты у нас «Угодье Первых Всходов» или всё же «Пастбище Полуденной Дремы»? От классификации зависит налоговая ставка. Ты же не хочешь расстраивать Королевскую Казначейскую Палату? У них от расстройства перья в чернильницах позакипают.

Холм молчал, сохраняя достойную нейтралитета невозмутимость.

Мысли Дуриона, как это часто бывало, плавно перетекли с ландшафта на его собственное место в нём. Он был, как любил говорить его отец, Гандин, «продуктом мирного времени». В те смутные, но уже отдалённые столетия после Великой Эльфийской Войны, когда расам было не до склок, а нужно было выживать, такие союзы не были редкостью.

Люди и гномы, особенно мелонские — те самые, которые за века сблизились с людьми, потеряли часть своей легендарной упёртости и отрастили вместо яростных бород аккуратные усики или вовсе ограничились бакенбардами — находили общий язык. Часто — буквально. Отец-гном, мать-человек. Получился Дурион. Не человек, но и не гном в глазах горных родичей отца. Для людей он был «крепким малым», «славным парнем, хоть и с гномьей закваской». Для гномов-традиционалистов — «полукровкой», «мягкотелым мелонским недомерком». Своим он не был нигде. Но зато он был прекрасным картографом. Земля, в отличие от её обитателей, не спрашивала о происхождении.

Вернувшись в город к вечеру, Дурион застал привычную картину. Мелония струилась, бурлила и пахла. Пахла горячими пирожками с луком, дымом кузниц (и человеческих, и гномьих — последние пахли как-то основательнее, с налётом серы и глубокого камня), душистыми травами, которые продавали сатиры-торговцы, и вездесущей сладковатой пылью, которую никто уже не замечал. На площади у Персичного Фонтана (ещё одно «благословенное» место) шумел рынок. Толкались люди, несколько мелонских гномов в смешанной одежде — кожаные куртки поверх холщовых рубах, пара представителей мелких рас — гоблин-углекоп что-то горячо спорил с кентавром-старьёвщиком о цене на медные тазы. На балконе одного из эльфийских клубов, отделанного изысканной резьбой по живому дереву, томно опираясь на перила, стояла какая-то важная особа в шелках. Всё как всегда. Иллюзия мира, склеенная из привычки и взаимной выгоды.

Дома, в небольшой, но прочной каменной мастерской на окраине ремесленного квартала, его ждали. Вернее, ждал отец. Гандин Синескальный сидел за столом и чинил часы. Его руки, толстые грубые пальцы которых казались созданными для того, чтобы дробить скалы, с ювелирной точностью управлялись с крошечными шестерёнками. От него пахло маслом, металлом и старой, доброй гномьей несгибаемостью, которая в его случае была разбавлена грустной мудростью.

— Ну как, сынок, благословенные угодья благословенно угодничают? — спросил он, не отрываясь от работы. — Как могут, — отозвался Дурион, скидывая потрёпанную сумку с инструментами. — Пастбище Полуденной Дремы настаивает на своём статусе. Спорит с моим угломером. Надо будет зайти с другой стороны, с флюгелем. — С флюгелем они все становятся сговорчивее, — философски заметил Гандин. — А на рынке… чувствуешь? Дурион прислушался к привычному гулу города, доносившемуся через открытое окно. — Шумят. — Не так, как обычно, — покачал головой старый гном. — Шум с примесью. Как в механизме, когда песчинка попадёт. Еле слышный скрежет. Говорят, новые указы готовят. Из дворца.

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату влетела, точнее, впорхнула Лирика, Лира, сводная сестра Дуриона. В ней человеческая кровь проявилась ярче — она была стройной, быстрой, с живыми карими глазами и лишь лёгкой, едва уловимой массивностью в костяшках пальцев, выдававшей её происхождение. Она работала переписчицей в городском архиве и всегда была полна новостями. — Ты слышал? Ты слышал, Дури? — выпалила она, даже не поздоровавшись. — Если ты о песчинке в общественном механизме, то отец уже сообщил, — сказал Дурион. — Какая песчинка! Там целый валун катится! По главной улице! Рыцари! Рыцари-мобилизаторы! И ведёт их… ой, даже говорить страшно, какая-то женщина-штык в латах! Выглядит, как если бы гневная статуя сошла с постамента и решила всех построить в шеренгу!

Дурион и Гандин переглянулись. Рыцари-мобилизаторы были относительно новой структурой внутренней армии. Созданные при Маке I для «быстрого реагирования на угрозы новой эпохи», они до сих пор занимались в основном парадами и устрашением пограничных разбойников. Их появление в самом сердце города не сулило ничего хорошего.

Лира была права. По Главному Тракту, вымощенному тёплым меловым камнем, двигался отряд. Не просто двигался — он прорезал толпу, как тупой нож — масло. Десять человек в латах не парадного, а практичного, слегка потёртого на вид стального цвета. На нагрудниках — стилизованное восходящее солнце.

Шли они в ногу, и этот мерный, железный стук подков и сапог по камню звучал громче любых рыночных криков. А впереди… Лира назвала её «женщина-штык». Это было удивительно точно. Командир была высокой, сухой, с лицом, которое, казалось, забыло, как улыбаться, и теперь воспринимало эту функцию как ненужный атавизм. Её доспехи сидели на ней как влитые, не как украшение, а как вторая, куда более эффективная кожа. Волосы, цвета старого льна, были туго стянуты. Взгляд, быстрый и холодный, как лезвие скальпеля, скользил по толпе, выискивая не порядок, а саму возможность беспорядка. На плаще — нашивка с именем: «Смак».

Отряд остановился у того самого Персичного Фонтана. Рынок затих, заглох, как костёр, в который вылили ведро воды. Командир подняла руку. В руке был не меч, а свернутый в трубку пергамент с огромной королевской печатью из жёлтого воска.

— Жители Мелонии! — голос у неё был негромкий, но прорезающий, без необходимости кричать. Голос, привыкший, что его слушают. — От имени Его Величества Мака Первого, Солнечного Короля, Провозвестника Эры Восходящего Солнца, оглашается указ!

Она развернула пергамент. Шуршание бумаги в наступившей тишине звучало громко, как шелест крыльев хищной птицы.

— «Дабы укрепить мощь королевства в наступающую Эру и обеспечить справедливое распределение ресурсов, с сего дня вводится Всеобщая Регистрация Нечеловеческих Ресурсов…»

Тишина стала ещё гуще. Слово «ресурсы» повисло в воздухе, холодное и неодушевлённое.

— …все представители нечеловеческих рас, проживающие в городах и весях Мелонии, — продолжала Смак, — а также лица смешанного происхождения, обязаны в течение десяти дней явиться в местные управления Внутренней армии для составления подробных реестров. Указываются: место жительства, профессия, навыки, родственные связи, наличие собственности. Регистрация является обязательной и служит целям всеобщего блага и мобилизации на случай внешней угрозы. Уклонившиеся будут считаться саботирующими волю Короны».

Она свернула пергамент. Её взгляд, тот самый холодный скальпель, медленно провёл по замершей толпе, выхватывая лица: гнома-кузнеца, кентавра-торговца, сгорбленного гоблина в тени стены.

— Эра Восходящего Солнца требует порядка. Порядок требует учёта. Учёт требует дисциплины. Я все сказала.

Отряд развернулся на месте и тем же мерным, давящим шагом двинулся обратно. Толпа ещё несколько секунд молчала, а потом взорвалась гулким перешёптыванием, как потревоженный улей.

Дурион, наблюдавший с края площади, почувствовал, как у него похолодело под ложечкой. «Лица смешанного происхождения». Это был он. И Лира. И отец, как чистый гном, тоже попадал под первую часть. «Нечеловеческие ресурсы». Как мешки с мукой или бочки с гвоздями.

Он встретился взглядом с отцом. Старый гном ничего не сказал. Он просто медленно, очень медленно положил крошечную шестерёнку на суконную тряпицу. Его лицо, обычно спокойное и мудрое, стало похоже на одну из карт Дуриона — на нём проступили контуры глубоких, давно забытых трещин, скрытых под поверхностью. Трещин страха.

— Ну что ж, — тихо произнёс Гандин, и его голос вдруг стал очень старым. — Песчинка, говорил я? Ошибался. Это не песчинка, сынок. Это — первый камень лавины. И он уже покатился.

А над городом, таким же сладким и безмятежным, по-прежнему сияло Восходящее Солнце. Оно заливало своим густым, медовым светом крыши, фонтан, уходящих рыцарей и лица людей, гоблинов, сатиров, гномов, на которых теперь лежала тень от этого самого солнца. Тень, похожая на чернильную кляксу на чистой, только что нарисованной карте.

Дурион вздохнул. Завтра ему предстояло идти мерить углы в Долине Полдневного Отдохновения. А ещё — думать о том, как составлять карту мира, который только что сделал из него и его семьи пункт в официальном реестре. Земля, как он знал, была упряма. Но бумага, подкреплённая сталью и холодной волей, обладала своим, особым видом упрямства. И против неё угломер был бессилен.

Глава 2: Инцидент у Врат, или Геометрия лжи

Через три дня после визита дамы-штыка, известной теперь всему городу как Долора Смак, в Палату Землемерия и Учёта Угодий пришёл пакет с королевской печатью. Он прошёл через руки четырёх клерков, был занесён в три реестра и в итоге, слегка помятый и пропитанный запахом бюрократии, лёг на стол начальника Дуриона, старшего картографа Филберта Пухляндера.

Филберт был человеком, чьё существование, казалось, было посвящено доказательству теоремы о том, что можно быть одновременно и невидимым, и незаменимым. Он был мастером исчезновения перед лицом ответственности и появления в момент раздачи наград. Увидев печать, он издал звук, средний между астматическим вздохом и писком мыши, попавшей под пресс для бумаг.

— Дурион! — позвал он, и в его голосе прозвучала нота трагической обречённости, словно он призывал героя для битвы с драконом, которым сам же и являлся, но в очень скромных масштабах. — Ко мне. И… прихватите свой полевой набор. И флюгель. Особенно флюгель.

Так Дурион и узнал, что отправляется в полуторанедельное путешествие к Вратам Плодородия. Официальная причина: «Составление точного плана места священного инцидента для будущего судебного и исторического расследования». Неофициальная, просочившаяся сквозь щель под дверью кабинета Пухляндера: «Чтобы хоть кто-то там был наш, человеческий… ну, или почти человеческий. А то там сейчас одни эльфы да эти… мобилизаторы».

Эльфы. Да. Этот нюанс Дурион осознал ещё в первый день, наблюдая, как чистокровный эльф-архивариус, сидевший за соседним столом, с лёгким, брезгливым недоумением разглаживал пальцем копию указа о «регистрации нечеловеческих ресурсов», как будто это было пятно от насекомого на прекрасном пергаменте. Его не регистрировали. Он даже не получал повестки. Он был «старшим ребёнком солнца». Это звание, похоже, давало иммунитет к бюрократии. Дуриону же, «лицу смешанного происхождения», повестку вручили на следующий день. Он был теперь «учтённым ресурсом» под номером 451-бис по кварталу Ремесленных Сводов. От этого в горле стоял ком, похожий на тот, что остаётся от недожеванного сухаря.

Путешествие на северо-восток, к границам Королевства Одиннадцати, было унылым и тревожным. Его сопровождал конвой из двух мобилизаторов — молодых, насупленных парней, которые смотрели на него как на гибрид вьючного животного и потенциального диверсанта. Ландшафт менялся. Сладкие, тучные долины сменялись холмистыми предгорьями, воздух становился свежее, в нём появилась колючая нотка хвои и далёкого снега. Приближались горы — тёмно-синие, зубчатые, неприступные. Обитель гномов. Настоящих. Дурион ловил себя на мысли, что смотрит на них с каким-то глупым, наследственным трепетом. Отец редко говорил о своих родичах там, за хребтами. Говорил лишь: «У них камни в головах отшлифованы ветром до идеального упрямства. Красиво, но жить невозможно».

На одиннадцатый день (Пухляндер, как и всё в этом королевстве, ошибся в сторону сладости и оптимизма) они достигли места.

Врата Плодородия не были вратами в привычном смысле. Это оказалсь гигантская, полукруглая арка из светлого, теплого на вид камня, вросшая в склон горы на краю ещё одной, последней перед скалами долины. Согласно легенде, именно здесь из последнего павшего божества плодородия излилась река живительного сока, давшая начало всем долинам Мелонии. Сама арка была покрыта древними, стёршимися от времени барельефами, изображавшими не то фрукты, не то планеты, не то что-то совсем уж невообразимое. У её подножия бил источник — маленький, хрустальный ручеёк, который считался священным. Всё вокруг арки было ухоженным: вымощенная плиткой площадка, скамьи для паломников, клумбы с вечнозелёными травами.

Теперь эта идиллия напоминала тарелку, которую уронили на каменный пол, а потом ещё и пнули для верности.

Взрыв, судя по всему, произошёл у самого основания арки, с внутренней стороны. Часть древнего камня была вывернута наружу, словно чудовищный кусок кожуры. Обломки, чёрные от копоти, усеяли площадку. Священный источник был завален щебнем и землёй, из-под которых он пробивался жалкими, мутными струйками. В воздухе висел едкий, химический запах, который Дурион знал — это не запах простого пороха. Это был запах алхимической взрывчатки, «пламенного сердца», которую использовали в шахтах для сноса самых твёрдых пород.

Но поражало не это. Поражала обстановка.

Место было оцеплено уже не десятком, а, на глаз, полусотней рыцарей-мобилизаторов. Они стояли неподвижными стальными истуканами, образуя совершенный, геометрически безупречный периметр. Внутри этого периметра, среди развалин, с важным видом расхаживали эльфы. Трое. Они были одеты не в латы, а в лёгкие, но дорогие одежды зелёных и серебристых тонов, на груди у них — эмблема Солнечного Древа, личный символ короля. Один что-то зарисовывал в альбом, другой осторожно, кончиком тонкого кинжала, поддевал какие-то осколки, третий — казавшийся старшим — просто стоял, созерцая разрушения с выражением глубокой, оскорблённой печали на идеально вылепленном лице. Это были не следователи. Это были наблюдатели. Или декораторы.

Дуриона, после краткого и унизительного досмотра, провели к старшему из эльфов. — А, картограф, — сказал эльф, не глядя на него. Его голос был мелодичным, но холодным, как звон серебряной монеты о лёд. — Вас прислали из Палаты? Прекрасно. Вам нужно зафиксировать… это. — Он ленивым жестом обвёл рукой разрушения. — С максимальной точностью. Особое внимание — характеру разрушений. Чтобы даже самый невежественный обыватель, взглянув на ваш план, понял: это работа грубых, варварских рук. Каменных рук.

В этой фразе не было прямого указания. Была лишь уверенность в том, как всё должно быть интерпретировано. Дурион почувствовал, как у него зашевелились волосы на затылке. Не от страха, а от того самого гномьего, глубинного чутья к камню и ко лжи.

— Я составлю точный план, сир, — сухо сказал он. — Как того требует моя должность.

Он принялся за работу. Механика привычных действий — установка треноги, настройка флюгеля, проверка уровня — успокаивала. Он начал обмеры, делая пометки в блокноте. И чем больше он смотрел, тем больше та самая «песчинка» в механизме, о которой говорил отец, превращалась в целый кусок гравия.

Во-первых, направление выброса. Основная масса обломков летела внутрь арки, в сторону горы, а не наружу, на площадку. Если бы кто-то минировал её снаружи, пытаясь осквернить, логичнее было бы, чтобы взрывная волна шла наружу. Во-вторых, на обломках, на внутренней стороне арки, он заметил характерные, веерообразные тёмные полосы. Это был след от направленного заряда, от «кумулятивной ящерицы» — сложного инженерного устройства. Гномы, особенно горные, презирали такие ухищрения. Их девиз: «Если не ломается от добротного удара киркой, значит, нужно больше пороха и больше размаха». Это была изощрённая, почти хирургическая работа.

И в-третьих… он нагнулся, делая вид, что поправляет рейку. Под слоем пыли и мелкой щебёнки он увидел обрывок металлической оболочки. Не кованой, не литой, как делают гномы, а штампованной. Тонкой. И на ней, едва различимый, был оттиск. Он стёр пыль пальцем. Клеймо. Не гномье руническое тавро, а простой, чёткий штамп: «Литая мастерская №3. Мелония. Партия 451».

Сердце Дуриона упало куда-то в сапоги и замерло там, ледяным комом. Это было сделано здесь. В Мелонии. Это было их.

Он выпрямился, стараясь, чтобы лицо ничего не выражало. Его взгляд скользнул по эльфам, по мобилизаторам. Никто не смотрел на разрушения с недоумением или яростью от святотатства. Они смотрели на них, как на… экспонат. Как на готовую декорацию для спектакля, который вот-вот начнётся.

К нему подошёл один из молодых мобилизаторов. — Ну что, полудворф, насмотрелся? — спросил он с напускной бравурностью, в которой сквозила нервная дрожь. — Гномья работа? Дурион посмотрел на осколок в своей руке, на клеймо «Мелония». Он посмотрел на бесстрастные лица эльфов. Он вспомнил холодные глаза Долоры Смак и номер «451-бис» в реестре. — Да, — тихо сказал он, пряча осколок в карман плаща. — Определённо. Каменная работа. Очень… грубая.

Это была его первая сознательная ложь государству. Она горела у него в кармане, как раскалённый уголь.

Обратный путь занял меньше времени — гонцы с вестью мчались впереди них. И весть эта достигла столицы раньше, чем Дурион успел сдать отчёт Пухляндеру.

Он стоял на переполненной главной площади три дня спустя. С балкона Королевского Дворца, украшенного живыми виноградными лозами (ещё один символ благодати), выступал не сам король, а герольд. Но слова звучали так, будто их высекали на скрижалях прямо здесь и сейчас.

«…гнусное, подлое осквернение!.. удар в самое сердце нашей веры!.. каменные сердца гномов Королевства Одиннадцати не знают ни благодати, ни чести!..» Толпа, уже накачанная неделями странных указов и видом стали на улицах, рокотала. Кто-то кричал: «Так им и надо!». Кто-то, ортодоксально верующий, плакал. Большинство просто слушало с округлёнными глазами, впитывая готовую картину мира: мы — хорошие, обиженные, они — плохие, варвары. «…а потому, от имени и по воле Его Величества Макса Первого, Солнечного Короля… объявляется состояние войны между Королевством Мелония и так называемым Гномьим Королевством Одиннадцати! Да свершится справедливость! За честь! За святыни! За Эру Восходящего Солнца!»

Грохот. Не то чтобы одобрения, а скорее глубокого, животного потрясения. Война. Это слово, такое далёкое и легендарное, вдруг стало осязаемым. С этого момента налоги станут «военными», хлеб — «стратегическим ресурсом», а сосед-гном — «потенциальным шпионом».

Дурион, пробираясь сквозь толпу к дому, чувствовал тяжесть осколка в кармане. Он видел, как первые группы «патриотически настроенных граждан» (их лица были знакомы — в основном городские хулиганы и бездельники, внезапно нашедшие высокое призвание) уже направлялись в ремесленный квартал, где жило больше всего нелюдей. Он слышал первые звуки бьющегося стекла и дикие крики.

Он побежал.

Дверь в их дом была выломана. Внутри царил разгром. Перевёрнутая мебель, разбитые часы отца, разорванные карты. На стене углём было намалевано кривое солнце и подпись: «За Мелонию!».

В центре комнаты, на единственном уцелевшем стуле, сидела Лира. Она была бледна как полотно, но не плакала. В руках она сжимала обломок отцовского молотка. — Они забрали его, — сказала она голосом, в котором не было ни капли дрожи, только ледяная, хрустальная ясность. — Пришли рыцари. Настоящие. Сказали… для «превентивной изоляции потенциально нелояльных элементов на время военных действий». Его и ещё десятерых с нашей улицы, «ресурс» номер 447-а.

Она посмотрела на брата. В её глазах, обычно таких живых, теперь горел холодный, недетский огонь. — Ты же был там, Дури. У Врат. Это… это правда? Они это сделали?

Дурион вытащил из кармана обломок с клеймом. Положил ей на ладонь.

— Взорвали? Да, вероятно, гномы из Королевства Одиннадцати могли бы. Но это, — он ткнул пальцем в штамп, — сделано у нас. А характер взрыва… это не их почерк, Лира. Это спектакль. И нам только что объявили, что мы — зрители. А отец… отец стал расходным реквизитом.

В эту секунду снаружи послышался тяжёлый, мерный стук нескольких пар сапог. Они остановились у их двери. Вернее, у того, что от неё осталось. Голос снаружи был молодой, жёсткий и не терпящий возражений: — Дурион, «ресурс» 451-бис по кварталу Ремесленных Сводов. Вам предписано явиться в Управление мобилизаторов для дополнительной дачи показаний по делу об инциденте. Откройте. Во имя порядка.

Дурион посмотрел на сестру, на обломок в её руке, на разгромленный дом. Карта его старой жизни была окончательно и бесповоротно разорвана. Оставалось только одно: нарисовать новую. Но для этого сначала нужно было сбежать с этой, которая превращалась в клетку.

Он шагнул в тень, за перевёрнутый стол, указывая Лире молча спрятаться в потайной люк в полу, который отец сделал на случай… на случай именно такого дня. — Беги, — шепнул он ей. — Через старые водостоки к дому Агента Глюка. Помнишь, я показывал? Только туда. Не оглядывайся.

А сам он взял в руки свой самый тяжёлый, гномьего литья, угломер. Он не походил на меч. Но в качестве дубинки, для одного точного, отчаянного удара во имя правды, которая теперь лежала у него в кармане и смотрела на него с лица сестры, он сгодился бы.

Врата Плодородия были в полутора неделях пути. Ад начинался прямо здесь, на пороге его дома. И Дурион, картограф, сын двух народов и теперь лишь условный гражданин Мелонии, решил, что с него хватит. Пора было менять масштаб карты. С плана священной местности — на схему собственного спасения. А там, глядишь, и на карту бегства из ада.

Глава 3: Беглец в собственной стране, или о пользе здорового цинизма при вертикальном и горизонтальном перемещении по водостокам

Война, если разобраться, — штука чрезвычайно невежливая. Она не только забирает людей на фронт и повышает цены на соль. Она самым бесцеремонным образом вторгается в частную жизнь, ломает расписания и заставляет вас, например, в десять вечера в среду, вместо того чтобы спокойно дорисовывать контур холма 45-бис, прикидывать, сможете ли вы оглушить королевского рыцаря чертёжной рейкой, не повредив при этом её измерительной шкалы. Этическое измерение отступало перед вопросом практическим: а выдержит ли латунная окантовка?

Дурион стоял в разгромленной комнате, сжимая в руке не угломер, оказавшийся слишком громоздким, а именно ту самую прочную дубовую рейку с латунными делениями. Она была ему как родная. Ей он доверял больше, чем некоторым людям. И сейчас она должна была сыграть роль арбитра в споре между его свободой и бюрократическим рвением молодого человека за дверью.

«Ресурс 451-бис, откройте!»

Голос звучал так, словно его владелец прочёл инструкцию «Как звучать авторитетно» по диагонали и запомнил только про громкость и отсутствие знаков вопроса. Дурион мысленно поблагодарил отца за параноидальную, как казалось раньше, любовь к скрытым механизмам. Люк под ковром был бесшумен.

— Сию минуту! — крикнул он, сделав свой голос слабым и испуганным. — Я… я не один, я с сестрой, она в обмороке от потрясения! Не входите, вы её напугаете!

Это была классическая задержка. Любой нормальный солдат, услышав про девушку в обмороке, на секунду задумается о протоколе, морали и о том, не размажет ли он лакированные сапоги о порог. Мобилизатор за дверью, судя по паузе, был как раз из таких нормальных, слегка оглушённых пропагандой, но не до конца.

— Э-э… Приказы не обсуждаются! — прогремел голос, но уже с микроскопической трещинкой неуверенности.

Этой трещинки хватило. Дурион, двигаясь с непривычной для его комплекции кошачьей грацией (спасибо, мама), метнулся не к двери, а к маленькому, замаскированному под панель окошку в задней стене, ведущему в узкую щель между домами. Городская архитектура, особенно в старых кварталах, была полна таких неофициальных лазеек — наследие тех времён, когда налоговики были проворнее, а понятие частной собственности — гибче.

Он просочился наружу, как струйка ручья между двумя булыжниками, и замер в кромешной тьме. Из дома донёсся звук взламываемой двери (второй за вечер — страна входила в эпоху экономии на дверных косяках) и возгласы разочарования. «Ресурс» испарился.

Что делает грамотный картограф, оказавшись внезапно в положении беглеца? Правильно. Он составляет план. И первым пунктом в этом плане значилось: «Не быть пойманным». Вторым: «Найти Лиру». Третьим, расплывчатым и пугающим: «Выяснить, что делать дальше». Пункт номер один отменял возможность использования главных улиц, где уже слышались пьяные выкрики, звон разбиваемых витрин и тяжёлые шаги патрулей. Мелония, эта сладкая, благословенная столица, за считанные часы превратилась в подобие муравейника, в который воткнули палку.

Дурион пополз. В прямом смысле. По мусорным проходам, по крышам низких сараев, через огороды, где его один раз чуть не подняли на вилы, приняв за кабана (что, учитывая обстоятельства, было скорее комплиментом). Он двигался к дому Агента Глюка — странного типа, которого все знали, но никто не понимал, чем он, собственно, занимается. Глюк торговал «уникальными товарами», которые обычно оказывались никому не нужным хламом, но иногда среди этого хлама попадалась именно та шестерёнка, которая спасала целый механизм. Отец как-то сказал, что Глюк «торгует совпадениями». Сейчас Дуриону нужно было именно совпадение. Желательно — благоприятное.

Лира ждала его в тени огромной, ржавой гидропульсирующей помпы неясного назначения, занимавшей половину двора Глюка. Увидев брата, она не бросилась ему на шею, а лишь кивнула, и в этом кивке была вся их семейная солидарность: эмоции позже, сначала — выживание.

— За тобой шли? — Кажется, отстали у Кривого Фонаря. Там началась потасовка между «патриотами» и торговцем-орком. Отвлеклись. — Логично, — сказала Лира. — Орки — более крупный ресурс. Эффектнее.

Дверь в лавку Глюка открылась беззвучно. Внутри царил хаос, который, присмотревшись, оказывался хаосом второго порядка — тщательно организованным беспорядком. Повсюду были стеллажи с банками, в которых плавало нечто, склянки с разноцветными жидкостями, механизмы, от которых остались только рамы, и книги, явно запрещённые, поскольку у них были обожжённые края. Воздух пах озоном, старой бумагой и чем-то кислым, вроде уксуса.

Из-за стойки, как из-под земли, вырос Агент Глюк. Он был худ, костляв, носил очки с голубыми стёклами разной толщины и имел привычку тереть пальцами виски, как будто пытаясь поймать ускользающую мысль. — А, — сказал он, глядя на них без малейшего удивления. — Ресурс 451-бис и неучтённый прилагаемый получеловеческий элемент женского пола. Предсказуемо. Ваш отец, ресурс 447-а, был взят в семь сорок три вечера. Сейчас его, с вероятностью девяносто семь процентов, содержат в бывших конюшнях у дворцовой стены, переоборудованных под временный изолятор. Условия: плохие, но не смертельные. Пока что.

— Как ты… — начал Дурион. — Знаю? — перебил Глюк. — Я слушаю город. Он сейчас звучит на специфической частоте. Частоте паники, преданности и глупости. Это очень информативно. Вам нужно бежать. За город. — Мы это поняли, — сказала Лира. — Куда? — Вопрос правильный, — одобрительно кивнул Глюк. — Ответ: туда, куда вас не будут искать. А искать полугнома-картографа и его сестру будут, во-первых, на всех дорогах к границе с Королевством Одиннадцати. Ибо шпион. Во-вторых, в портах у Розового моря, Лонгпорт не Лонгпорт, неважно. Ибо беглец. В-третьих, по подвалам и чердакам города. Ибо глупец. Вы не глупцы. Следовательно… — Мы пойдём туда, где уже всё разрушено, — вдруг понял Дурион. — В предгорья, к старым, заброшенным гномьим выработкам. Туда, откуда все уже ушли или их выгнали. Туда, где нет ничего ценного. Ничего, кроме камня и тишины. — Коэффициент разумности повышается, — сказал Глюк, покрутив пальцем у виска. — Вот. — Он сунул Дуриону небольшой, тяжёлый свёрток. — Сухари. Не те сладкие, что все едят. Солёные, как слёзы. И карта. Не вашего качества, но на ней кое-что отмечено, чего нет на королевских. Старые тропы. Те, что помнят ещё ноги, не обутые в сапоги со шпорами.

Они уже собирались уходить, когда снаружи донёсся новый шум. Не грубый гул толпы, а чёткий, отрывистый лай команд и звук брони. Патруль. И судя по всему, он проверял каждый дом. Глюк вздохнул.

— Непредвиденная переменная. Коэффициент падает. Через заднюю дверь. Потом в канализационный сток. Не романтично, забористо, но эффективно. Бегите. Я займу их философской дискуссией о природе налогообложения нематериальных активов. Это обычно вызывает временный ступор.

Они нырнули в указанную дверь и окунулись в мир кромешной тьмы и запаха, который, если бы его можно было нанести на карту, обозначался бы как «Болото Ностальгических Сожалений». Канализация Мелонии, как и всё в королевстве, была устроена с претензией. Когда-то её проектировали гномы-гидротехники, поэтому основные коллекторы были выложены аккуратным камнем и поражали размахом. Но потом люди, со свойственной им практичностью, достраивали что попало и как попало. В результате получился лабиринт, где величественные арки соседствовали с текущими жестяными трубами.

Именно под одной такой аркой, где скудный свет с поверхности падал через решётку, они и столкнулись с ней.

Она сидела, прислонившись к мокрой стене, и с видом полнейшего презрения перевязывала рану на руке тряпицей, оторванной от своего плаща. При свете Дурион разглядел: невысокая, но широкая в кости, с фигурой, напоминающей здоровый дубовый пень с правильными, мощными плечами. Одежда — прочная, походная кожа, потёртая и в пыли. Волосы тёмные, коротко и практично остриженные, лицо — скуластое, с упрямым подбородком и глазами, в которых горел огонь чистейшей, неразбавленной ярости. И — да, никакой бороды.

По гортанному акценту и манере свирепо хмурить брови, не глядя на собеседника, было сразу ясно: перед ними гномиха из Королевства Одиннадцати. Та самая, «настоящая».

Увидев их, она не вздрогнула, а лишь оценивающе оглядела, словно решая, насколько прочны их черепа, если придётся их стукнуть.

— Мелонцы, — выдохнула она, и это слово в её устах звучало как диагноз. — Полукровка и… почти человек. Великолепно. Являетесь частью системы, что устроила эту ловушку? — Мы, скорее, пытаемся из неё вылезть, — сказал Дурион, осторожно держа рейку наготове. — А вы? — Меня предали, — коротко бросила гномиха. — Контракт был на поставку инструментальной стали. А оказалось, что заказчики работают на ваших рыцарей-мобилизаторов. Когда я отказалась грузить товар после объявления войны, они попытались «интернировать» меня. Как «ресурс». Она произнесла это слово с таким неподдельным, глубоким отвращением, что Дурион невольно почувствовал родственную душу. — Знакомое слово, — мрачно сказал он. — Они устроили на нас облаву, — добавила Лира. — Наш отец в тюрьме. Гномиха молча смотрела на них секунд десять. Казалось, она взвешивала их на невидимых внутренних весах, раскладывая по полочкам: степень лжи, уровень опасности, потенциальная полезность. — Бронзобюст, — наконец буркнула она. — Каменных Дел Мастер третьего разряда, представитель гильдии торговцев Королевства Одиннадцати. Теперь — беглянка. — Дурион. Картограф. Это Лира, моя сестра. Теперь — тоже беглянки. — Куда путь держите? — спросила Бронзобюст, закончив перевязку. — В горы. К заброшенным выработкам.

Она фыркнула. Звук был похож на небольшой камнепад.

— Глупо. Все старые входы рядом с границей теперь будут под наблюдением. И ваших, и наших. Горные кланы уже в бешенстве. Встретят вас не объятиями, а киркой по голове. За то, что вы — мелонская помесь. — А у вас есть лучшая идея? — вызвалась Лира, скрестив руки на груди. Бронзобюст встала. Она была на голову ниже Дуриона, но казалась массивнее и несокрушимее. — Да. Я знаю один путь. Не торговый, не официальный. Тропа Раздоя. Её использовали контрабандисты и беглецы сто лет назад. Она начинается здесь, в этих стоках. Выходит далеко в предгорья, минуя основные заставы. Но путь сложный. И опасный. И мне, — она посмотрела на свою перевязанную руку, — потребуется помощь с ориентированием. У меня с собой только память да злость. Карт у меня нет.

Дурион почувствовал странное ощущение. Это было то самое чувство, когда все кусочки мозаики, пусть и собранные из страха, беды и отчаяния, вдруг складываются в понятную, пусть и ужасную картинку. Он был картограф без карты будущего. Она — гном без знания поверхности. Они оба были изгоями, каждому со своей стороны баррикады. Вместе они были… потенциально проходимым маршрутом.

— У меня есть карта, — сказал он, доставая свёрток от Глюка. — Плохая, но есть. И я умею её читать. А вы знаете, где искать ту самую тропу. Бронзобюст снова изучающе посмотрела на него. — Ты пахнешь человеком, но говоришь как гном, который хочет сделку, — заявила она. — Я не доверяю ни людям, ни эльфам, ни мелонским недогномам. Но я доверяю логике. Логика говорит: в одиночку мы сгнием в этой дыре или нас найдут. Вместе — есть шанс. Временный союз. До выхода в безопасную зону. Дальше — каждый сам по себе. Согласен? — Согласен, — без колебаний сказал Дурион. — А я? — подняла бровь Лира. — Ты часть пакета, — отрезала Бронзобюст. — Принимается или нет. — Очаровательно, — фыркнула Лира. — Ладно. Принимается.

Где-то сверху, в мире света и закона, прозвучал горн. Это был сигнал комендантского часа или начала очередной облавы. Здесь, в мире сырости, тени и странных союзов, трое беглецов — полукровка, человек и чистопородная гномиха, чьи предки презирали предков друг друга, — обменялись кивками. Это не было рукопожатием. Это было простым признанием факта: карта их прежней жизни была сожжена. Теперь им предстояло на ощупь, по обрывочным данным и ненависти, чертить новую. И первая линия на этой карте вела в зловонную тьму, прочь от Восходящего Солнца, которое светило теперь лишь для избранных.

Они выползли из отверстия, скрытого зарослями колючего кустарника, на склон невысокого холма. Внизу расстилались предгорья — уже не ухоженные долины Мелонии, а диковатая, поросшая лесом местность, которая формально считалась королевской собственностью, но куда редко доходили руки чиновников. Где-то далеко на севере синели зубцы настоящих гор, территории Королевства Одиннадцати.

Глава 4: Тропою камня и ярости, или Ненависть как топографический признак

Если бы существовала академическая дисциплина под названием «Сравнительная психология бегства», то текущее положение дел могло бы послужить прекрасным, хотя и крайне неудобным, учебным пособием. Трое беглецов, двигавшихся по гигантской кишке мелонской канализации, представляли собой живой эксперимент по изучению того, как разные виды раздражения влияют на скорость передвижения в темноте.

Раздражение было трёхслойным, как знаменитый мелонский дынный пирог.

Верхний, самый воздушный слой — это была Лира. Её раздражение выражалось в саркастических комментариях, сыпавшихся, как мелкий град, по поводу всего на свете: качества воздуха («Пахнет, как будто здесь умерла идея о гигиене»), темпа движения («Мы идём так медленно, что мох успевает эволюционировать») и общего абсурда ситуации («Я переписывала налоговые декларации и это казалось низшей точкой карьеры… Как же я ошибалась»).

Средний, плотный и сытный слой — раздражение Дуриона. Оно было направлено внутрь. На собственную беспомощность, на неясность плана, на ноющую боль за отца и на упрямое гномье чутьё, которое нашептывало: «Под ногами не просто камни. Под ногами — история. И она смотрит на тебя с презрением». Он молчал, но его молчание было густым и напряжённым, как хороший бульон.

И нижний, подгорелый, фундаментальный слой — это была ярость Бронзобюст. Не гнев, не злость, а именно ярость. Холодная, твёрдая, кристаллизованная. Она не кипела, а леденела. Каждый её шаг отдавался чётким, решительным стуком, словно она заколачивала гвозди в гроб всей мелонской цивилизации. Её раздражение было философским и всеобъемлющим. Оно распространялось на: людей (за их легкомыслие), эльфов (за их высокомерие), мелонских гномов (за их «омелонивание»), собственную гильдию (за близорукость), удачу (за подлость) и, по-видимому, на всю вселенную в целом за то, что она устроена столь неудобно и нелогично.

— Поворот налево здесь, — бросила Бронзобюст, не оборачиваясь. Её голос в каменном тоннеле звучал как удар молотка по наковальне. — На карте Глюка здесь развилка, но не обозначено, какое ответвление ведёт куда, — возразил Дурион, пытаясь разглядеть потрёпанный пергамент при свете самодельного фитиля, плававшего в чаше с ворванью. — Карта, — отрезала гномиха, — это бумага. Бумага гниёт, мнётся и лжёт. Камень — нет. Левое ответвление пахнет свежим сквозняком и мышиным помётом. Правое — стоячей водой и отчаянием. Мы идём налево. — А почему мышиный помёт — хороший признак? — поинтересовалась Лира. — Мыши неглупы. Они не селятся в тупиках или ловушках. Где мыши — там выход. Или, по крайней мере, склад съестного. И то, и другое нас устраивает.

Они шли ещё час. Тоннель, к счастью Бронзобюст, и, к несчастью их обоняния, оказался мышиным проспектом. Он постепенно сужался, потолок понижался, и вскоре им пришлось двигаться почти что на карачках. — Прекрасная архитектура, — проворчала Лира, ударившись головой о выступ. — Видимо, проектировали гномы-лилипуты с извращённым чувством юмора. — Проектировали гномы, которые не хотели, чтобы здесь ходили люди, — поправила её Бронзобюст с какой-то даже гордостью. — Стандартная противочеловеческая мера. Высокие потолки поощряют распрямление спины и рост глупых мыслей. — А низкие? — Низкие потолки заставляют сосредоточиться на главном. На том, что прямо перед тобой. На камне. На цели. На выживании. — И на собственных ушибленных коленях, — добавил Дурион, потирая очередную шишку. — Это тоже часть процесса, — без тени иронии согласилась Бронзобюст.

Наконец, впереди забрезжил слабый свет. Не искусственный, а серый, рассеянный. Свежий воздух пахнул не просто свежестью, а целой симфонией запахов: влажной землёй, хвоей, гниющими листьями. Это был запах свободы. Или, по крайней мере, запах того, что тебя пока не поймали.