Последний этап в Вечность

Глава 1

Последний этап в Вечность

Искусство интерпретирует жизнь,

создавая новую реальность.

И в этой реальности продолжают

жить её создатели. (с)

Пламя запертое в пузатую банку бесновало. Алые щупальца рвались к свободе, пачкали коптящей чернотой прозрачные стенки. И слова, шуршащие как ветхий лист бумаги, шумно падали в тишину.

Отсчитывая секунды ударами сердца, Джеф ловил рыжие отблески чернильными контурами рун, а потом соскабливал сочные краски реальности перочинным ножиком.

Худощавая тень горбилась над столом, заключенная в янтарный шарик света. Длинные пальцы с осторожностью антиквара то и дело касались геометрических фигур.

Топот, шорох, щелчки и капель не мешали происходящему, только Нэя. Она переступала с ноги на ногу, делала большие глаза и временами забывала, как дышать.

– Уважь, старика. Прикрой рот, а то муху проглотишь.

Девочка послушно уткнулась в ладошки, глаза сверкнули синевой из-под спутанной челки, отразив язычки бешенного пламени.

– Шла бы… в куклы лучше, поиграла, – заворчал Джеф, стряхнув с узкого лезвия сноп пульсирующих искр. Они ссыпались на дно банки, светящимися иголочками пронзая однородную массу.

– Но я же ничего не увижу, дедушка!

Джеф оторвался от работы и в раздумьях подергал бороду. Глаза Нэи блестели влажным блеском, губы капризно сжимались в тонкую, кривоватую линию.

– Не реви…

– Я и не думала, – она чуть заметно нахмурилась.

Джеф подумал и проворчал, – Видеть не обязательно. Ты чувствуй.

– Это как?

Вопрос был легок и сложен одновременно. Как объяснить в двух словах то, что познавал не одно десятилетие? Джеф пытался, но так и не смог подобрать нужные слова, и ограничился тихим вздохом.

– А я когда-нибудь буду рисовать? Как ты? – не затихало любопытство ребенка.

– Может быть… – неохотно бросил Джеф, понимая, что пора уступить место молодым.

Таким, каким некогда был и он.

Но он… Это ведь другое дело? Кому доверить свое величайшее мастерство, кроме себя? Кто сможет так же? Ведь некем его заменить, со всем некем.

Знания передавались от отца сыну не одно тысячелетие, и каждый раз становились сильнее. Сейчас все иначе… Никто не сможет, если он не смог.

Нэя поднялась на носочки, привлекая внимание. Светлые волосы собраны в два пушистых хвоста, на носу рассыпались веснушки, а в глазах плещется знакомая ему жажда познаний.

– А можно, можно, я попробую? – пискнула она и тут же, будто испугавшись своей дерзости, заткнула большой палец за поясок платья, и потупила взгляд.

Джеф хотел было возмутиться сначала, но передумал.

– Нет. Лучше смотри…

Нэя согласно кивнула и шмыгнула носом.

Огонь в банке еще слабо тлел, и даже порывался плюнуть в стекло рыжими искрами. Джеф бросил на него мимолетный взгляд, и сосредоточился на следующем компоненте. Подтянул плошку с водой.

– Гляди… видишь блики. Следующий уровень это отражение. А потом, потом она будетрождать рябь на бумаге. Понимаешь? Как бы колебания… Но… Я хочу… Ох если бы все получилось… Но пока, пока… Понимаешь, чертенок? Четыре уровня. Мне дается всего четыре уровня! Я делаю копию… Жалкую копию! Да, картины другие. Они будто живые… Но не так!

– А как?

Джеф покачал головой, выплеснув остатки воды в банку. Огонь зашипел, не желая затухать. И все же погас.

– Ты не поймешь…

…Первый уровень – кипящие брызги огня…

…Второй – водахолодной струей бьет в небо…

…Третий – мысли разметало вместе с кусками земли и тут же скомкало, как бумажных птичек в кулаке...

…Четвертый – и краски упали на бумагу… Но лишь блики, оттенки, палитра… Хочется коснуться рукой! Почувствовать прохладу реки… но…

Когда работа была закончена, и Джеф разминался, шаркая тапками по полу из угла в угол, окошко почтового ящика щелкнуло, и на пол посыпались листы. Он зашаркал костылем по полу, сжав зубы, опустился на корточки и стал собирать их трясущимися пальцами. Едва мазнув взглядом по печатным буквам, дернул дверь.

– Тащат… Каждый день тащат! Ходить то туда-сюда… не надоело? – зашипел Джеф, потрясая костылем и смятыми в кулаке бумагами. Почтальон даже не оглянулся, только быстрее зацокал каблуками по каменной дорожке.

Джеф плюнул в сердцах, и подтянувшись за ручку, с трудом поднялся. Ноги плохо слушались, каленые иглы боли пронзали поясницу. Но Джеф сдержал крик. Привычка.

– Большие цифры с нулями. С пузатыми нулями, – он подслеповато прищурился на смятую бумагу. Борода затряслась от негодования, а зрение застлало туманной дымкой. Цифры расплывались… Но Джеф знал, насколько они велики. Чтобы покрыть, хотя бы половину долга, сыну придется работать без передышки.

Он сделал шаг. Костыль заклацал об пол, боль снова выстрелила в поясницу и копчик. К тому же ноги онемели, будто кто-то вбил в них метровые гвозди. Джеф зашипел, перетащил левую, затем правую, будто поднимался по уклону, да еще и против ветра.

Счета надо было положить на тумбочку. Хоть там и лежала уже пачка листов – толстая, и пыльная, которая росла ото дня в день, не собираясь, уменьшатся.

– Что на этот раз? – послышалось из кухни, и появилась тощая фигура сына. Одет он был в выцветший костюм. Лицо казалось осунувшимся. Болезненно впалые щеки, скрывала щетина. Смотрел он утомленно, как человек, уже задавленный обществом.

Его зарплаты учителя было явно не достаточно, чтобы погасить долги.

– Счета на воду, тепло, свет… Будто им денег мало, – Джеф отшвырнул скомканные листья. Отвернулся. Говорить не хотелось.

– Это не ко времени… – Жак взглянул на смятые в комок счета. Его взгляд ничего не выражал. Словно лопнула в мозгу эта нить понимания, кричавшая каждый день: «Все очень плохо, просто чертовски плохо».

Джеф просто кивнул, зашаркал тапками изо всех сил, кривясь от боли.

Быть может, сын не успеет сказать, а потом можно и вид сделать, что не расслышал.Но, черт возьми, каждый шаг это целая пытка.

– Отец… – взгляд метнулся в сторону подвала.

У Джефа екнуло сердце.

– Я устал. Поговорим завтра….

Но сын не стал его слушать, он продолжил: – Ты сидишь там в пыли… В мусоре… Рисуешь целыми днями… А смысл? Какой в этом смысл? Если бы… мы могли продавать картины?

Это слова обрушились тяжелыми валунами и буквально размазали Джефа по полу. Холодный ком подкатили к горлу, и холодными щупальцами впился в сердце.

Ну, как? Как можно говорить такое?

– Они не продаются! – закричал Джеф.

– Подумай хотя бы о внучке.

– Картины бесценны!

– Да кому нужен твой хлам?

– Щенок! Да что ты понимаешь… Я писал их не одно десятилетие! Они… величайшее искусство!

– Это просто тупые картины!

– Нет… Они дышат!

Лицо Жака пошло пятнами, он выдохнул и прошипел:

– Ты сумасшедший! Старый, спятивший идиот! Ладно, дыши со своей бесценной мазней. Я что-нибудь придумаю. Устроюсь на вторую работу, или продам свои почки!

Джеф вздрогнул, пошевелил губами, силясь подобрать слова. Он не знал, как объяснить сыну, насколько сильно тот заблуждался.

Его картины, его картины… это, это…

Возможно Джеф бы нашел, что сказать, но Жаку уже было все равно. Он хлопнул дверью, так что загремел кухонный инвентарь.

В мастерскую вели шаткие ступеньки. Вторая сверху была скользкой, оттого что трещины кровли пропускали тягучие, как патока струи воды, вместе со ржавчиной. Ноги приходилось ставить горизонтально, упираясь локтем одной руки в стену, другой крепко держась за перила. Если Джеф торопился, болью сводило мышцы, защелкивались суставы, и падение было неизбежным.

Сегодня он спускался осторожно, поминания как в прошлый раз чуть не сломал шею. Теперь приходилось ходить с костылем.

Картины большие и маленькие обнимали комнату, будто пестрое одеяло. Они разбегались от пола к потолку яркими пятнами, сливались в единый пейзаж, и распадались на части, как мозаика. Краски трепетали и оживали под взглядом. Светотени падали и распадались на блики… Казалось всё в картинах живет и дышит.

Но то была всего лишь игра воображения, особенные краски, и мастерство художника.

Не хватало главного…

Джеф тронул холст, и губы исказила полубезумная улыбка. Картины снова звали его, но теснота сдавила грудь.

Что для него важнее? Творчество, или семья?

Он взглянул на картину, что нарисовал сегодня. Краски поплыли перед глазами. Лава текла из жерла вулкана, била искрами в зачумленной чернотой небо. Казалось, незримая граница не выдержит напора стихии и под толщей жидкого пламени, умрет весь мир.

Ох, как Джеф хотел бы дать образам больше жизни. Наполнить пустоту, насытить начертанное, дабы оно расцвело неистовством красок мира выдуманного, но не менее реального.

Но это было, возможно, только если…

Джеф двинулся к рабочему месту.

Оно явно томилось в ожидании. Множество старинных свитков сухо шелестели от сквозняка. Он читал их всю жизнь, чтобы разгадать тайны, над которыми ломали голову его предки. Когда, казалось бы, он начал понимать, силы неожиданно оставили его. Картины… это все, на что его хватало.

…Первый уровень – кипящие брызги огня…

…Второй – водахолодной струей бьет в небо…

…Третий – мысли разметало вместе с кусками земли и тут же скомкало, как бумажных птичек в кулаке...

…Четвертый – краски падают на бумагу… Блики, оттенки, палитра…

… Пятый – …

Чувства застывают в невесомости. Разобраться в них крайне сложно. Сын хлопает дверью и проваливается в черноту. Мелькают босые пятки, и маленькая девочка вбегает по ступенькам лестницы. Она хлопает в ладоши и искры падают на пол…

Все должно переродиться… Перейти на следующий этап!

Пятый уровень – это…

– Дедушка!

Джеф закряхтел. Перед глазами поплыли желтые круги. От стреляющей боли в поясницу навернулись слезы. Маленькое личико внучки было нечетким. Просто мутное пятно с синими бусинками глаз.

– Ты опять упал?

– Чертенок… – он попытался пошевелиться, но не смог. Нэя вцепилась в его плечо, силясь поднять дедушку. Маленькие пальчики, казались, такими хрупкими… Она не смогла сдвинуть его даже с места.

– Тебе больно? Я позову папу! Он поможет… – голос сорвался в писк.

Она уже собиралась убежать, как Джеф поймал её за руку.

– Пусть продает… Я передумал. Вам нужны деньги. А я не… – Джеф закашлял, проглотил слюни со вкусом ржавчины. – Еще секунду… Последний… Пятый…Это любовь. Понимаешь? – Нэя непонимающе моргнула. – Магию живописи создали еще в те времена, когда алхимики работали над эликсиром бессмертия… Безумие, азарт, тяга к познанию… Сейчас для меня картины – это сродни необходимости… Во мне нет того что есть в тебе… Это любовь. Я пережил это.

– Я не понимаю…

– Ты поймешь. Ступай… Чертенок.

***

Покупателем оказался толстый, плешивый старичок. Его звали Ломбарди. Картины бесспорно поразили его. Удивлению не было предела.

– Так значит ваш отец…

– Художник, – Жак нервничал. Отец был со всем плох… Если бы он мог не продавать…

Коллекционер усмехнулся, лукаво сверкнув глазами. – Я бы сказал волшебник. О…это чудо. Вы даже не представляете какое…

Жаку было стыдно. В последний вечер он сжимал руку отца. Они долго говорили ни о чем и обо всем, а когда речь зашла о картинах, Джеф отрицательно покачал головой и прохрипел.

– Не говори. Я не хочу знать…

Но Жак понимал, отец чувствовал, что картин больше нет в мастерской. Возможно, это его и добило. Джеф умер на третий день после продажи.

В день его похорон моросил мелкий дождь, мешался с туманом, и хлюпал под ногами, смешиваясь с рыжей грязью. Барабанное дробью капели били по крышке гроба.

Его похоронили достойно… Старого мастера отдавшего свою жизнь искусству.

Тайна о волшебных красках так и оставалась не разгаданной, для всех, кроме одного человека. Однажды Жак спустился в мастерскую, и нашел там Нэю.

Она сидела за столом, положив голову на руки. Ее глаза были закрыты, дыхание ровным. Во сне она улыбалась. Запертое в банке, пламя билось в стекла и замирало, точно переводя дыхание. У руки Нэи лежала плошка с водой и насыпанная горстка земли. Все было расставлено строго на геометрические руны. Символы. Но больше всего Жака поразила картина, так что холодом облило спину. Он схватил полотно и долго смотрел, боясь поверить.

На него смотрел старик. Иногда он переступал с ноги на ногу, кивал чему-то головой и беспокойно оглядывался. Улыбался…

– Нэя… Нэя, что… что ты сделала?

Синие глаза сверкнули из-под спутанной челки.

– Я дедушку нарисовала.