Последний Довод Старика

Глава 1

## Глава первая. Озеро, которое ничего не забывает

Вода в озере Ирмель была холодной даже в разгар лета — так говорили старшекурсники, так писали в путеводителях для благородных семей, отправляющих сыновей в Королевскую Академию Ауры, и так же, слово в слово, повторяли друг другу первокурсники, которых ещё никто не топил.

Эйнар Вальдхеер узнал это на собственной шкуре задолго до того, как вода сомкнулась над его головой в последний раз.

Он лежал на дне лодки — плоскодонки для учебных заплывов, которую по вечерам обычно вытаскивали на берег и запирали цепью, — и смотрел в небо сквозь частокол чужих сапог. Небо было ссентябрским-серым, тем безразличным цветом, который бывает перед дождём, когда солнце ещё есть, но уже не считает нужным напоминать об этом миру. Где-то там, за плотной завесой облаков, наверное, всё ещё горело настоящее солнце — то, что светило над поместьем герцогов Вальдхеер, над садами с белыми розами, над той жизнью, в которой у него, шестого сына, некогда была хотя бы формальная фамилия.

— Смотрите, он опять хочет заплакать, — произнёс кто-то сверху, и голос был ленивый, скучающий, будто речь шла не об избиении человека, а о неинтересной пьесе, которую досматривают только потому, что заплачено за билет.

Это был Рутгер фон Аскель. Эйнар не видел его лица — не мог поднять голову, потому что чей-то сапог придавливал его щёку к мокрым доскам, — но узнал бы этот голос из тысячи. Голос человека, у которого аура пробудилась в двенадцать лет, на два года раньше положенного срока, и с тех пор ни разу не усомнившегося, что мир создан исключительно для того, чтобы подтверждать его исключительность.

— Он и не плачет, — сказал второй голос, женский, холодный, с той особенной, отработанной небрежностью, которая свойственна девушкам из семей, где вежливость — это оружие, а не добродетель. Лизетта фон Керн. — Он просто дышит некрасиво. У безаурных вообще всё некрасиво. Даже умирать.

Раздался смех — три или четыре голоса слились в один нестройный хор, и Эйнар почувствовал, как в груди у него что-то надломилось окончательно, тихо, почти неслышно, как треснувшая под тяжестью снега ветка. Не физически — физически он ещё дышал, ещё был жив, — а где-то глубже, в том месте, где восемнадцатилетний человек хранит последние крохи веры в то, что завтра будет лучше, чем сегодня.

Он вспомнил, как год назад, впервые войдя в Большой зал Академии, поднял голову и увидел витражи — сотни витражей, изображающих легендарных Клинков Ауры прошлого, героев, чьё мастерство владения мечом было усилено внутренней силой настолько, что один взмах их клинка мог расколоть скалу. Он тогда подумал: вот оно, вот ради чего он родился шестым сыном герцога, слишком поздним и слишком незначительным, чтобы претендовать на наследство, — чтобы здесь, в этих стенах, доказать, что его аура, пусть и не такая яркая, как у старших братьев, всё равно достойна витража где-нибудь в дальнем, скромном углу зала.

Аура не пробудилась. Ни на первом курсе, ни на втором. Целители Академии, вежливо и без всякого сочувствия, вынесли вердикт ещё зимой: врождённый ауральный порок, случай крайне редкий и, к сожалению, необратимый. Проще говоря — пустышка. Сосуд без содержимого. Меч без стали.

С того самого дня для Рутгера, Лизетты и ещё полудюжины отпрысков благородных фамилий он перестал быть человеком и стал развлечением.

— Ну что, пустышка, — Рутгер присел на корточки рядом с его головой, и теперь Эйнар видел его лицо: красивое, породистое, с той совершенной симметрией черт, которая в этом мире считалась внешним признаком высокого потенциала. — Скажи что-нибудь напоследок. Что-нибудь достойное летописи. А то как-то неловко получится — шестой сын герцога Вальдхеера, а помрёт молча, как рыба.

Эйнар молчал. Не потому, что хотел казаться храбрым — храбрость давно испарилась из него, выжженная месяцами унижений, — а потому, что не знал, что сказать. За восемнадцать лет он так и не научился этому: находить слова в тот момент, когда они нужнее всего.

— Он всегда так, — вздохнула Лизетта, поправляя выбившуюся из причёски прядь тем жестом, каким поправляют причёску перед зеркалом, а не перед умирающим человеком. — Тряпка тряпкой. Даже позлить не получается толком. Скучно.

— Тогда закончим, — сказал Рутгер, и в его голосе не было ни капли злости — только та же скука, то же ленивое равнодушие, с каким богатый ребёнок топит надоевшего щенка. Он поднялся, кивнул кому-то за спиной Эйнара, и чужие руки — сильные, привычные к тренировкам с мечом, налитые той самой аурой, которой Эйнару не досталось, — подняли его за одежду и швырнули за борт.

Вода приняла его без единого звука милосердия.

Она была именно такой, какой её описывали: холодной настолько, что дыхание перехватило само по себе, ещё до того, как он успел набрать воздуха. Эйнар открыл рот от неожиданности — это была ошибка, глупая, детская ошибка, — и озеро хлынуло внутрь, в лёгкие, тяжёлое и тёмное, как сама Академия, как весь этот мир, построенный на праве сильных презирать слабых.

Он попытался всплыть. Руки, ослабевшие от месяцев побоев и недоедания — потому что даже слуги в поместье, зная о позоре молодого господина, кормили его в последнюю очередь, — гребли беспорядочно, паникуя, а лёгкие горели огнём, требуя воздуха, которого не было. Сквозь мутную зелёную толщу воды он видел размытое пятно света наверху — там, где была поверхность, была жизнь, было небо, — и это пятно медленно, неотвратимо удалялось.

Наверху раздавались голоса — приглушённые, искажённые толщей воды, но он различил обрывки смеха, кто-то что-то сказал про "хватит, пойдём, а то заметят", и потом — тишина. Шаги удаляющихся ног по деревянному причалу. Скрип уключин чужой лодки, отчаливающей прочь. Никто не бросился его спасать. Никто даже не обернулся.

В последние секунды перед тем, как темнота под водой и темнота внутри головы слились в одну общую, всепоглощающую черноту, Эйнар Вальдхеер думал не о мести. Он был слишком юн, слишком сломлен и слишком уставший от собственного бессилия, чтобы думать о мести.

Он думал о матери, которую не видел два года и которая, узнав о его смерти, вероятно, испытает облегчение раньше, чем горе — потому что позор наконец закончится, и в семейной хронике герцогов Вальдхеер шестого сына можно будет упомянуть одной сухой строкой: "умер во время учёбы, да упокоит его Свет".

Он думал о том, что так и не узнал, каково это — когда в груди пробуждается аура, когда меч в руке становится продолжением тела, а не просто куском металла.

Он думал: как странно, что последнее, что я чувствую, — это холод. Не боль, не страх. Просто холод, огромный и бесконечный, как сама пустота.

А потом он подумал — и это была последняя, самая тихая, самая честная мысль восемнадцатилетнего юноши, — что он даже не сумел за свою короткую жизнь никого возненавидеть по-настоящему. Ни Рутгера, ни Лизетту, ни отца, ни мать, ни это озеро. Только устал. Смертельно, окончательно устал.

Сознание Эйнара Вальдхеера погасло, как задутая свеча — без драмы, без последнего вскрика, просто исчезло, оставив после себя лишь тело, медленно опускающееся в ил на дне озера Ирмель, и абсолютную, ничем не нарушаемую темноту.

---

В этой темноте — если у темноты вообще есть протяжённость, если небытие способно длиться — что-то произошло.

Не свет. Не голос свыше. Ничего похожего на те красивые истории о загробном мире, которые рассказывают детям перед сном. Просто — в какой-то момент абсолютного, безразличного ничто — темнота вздрогнула, как гладь пруда от брошенного камня, и в неё вошло нечто иное. Чужое. Старое.

Оно не было душой в привычном смысле этого слова. Оно было тем, что остаётся от человека после семидесяти с лишним лет жизни, наполненной убийствами, предательствами, ложью, короткими и всегда обманутыми привязанностями, — концентрат опыта, спрессованный до твёрдости алмаза и такой же холодный. Оно называло себя когда-то Каэлем. Впрочем, это имя давно перестало иметь значение — слишком много раз он менял его, слишком много раз хоронил очередную личность под очередным псевдонимом, чтобы продолжать жить и убивать дальше.

В своём мире — далёком, чужом этому озеру, этой Академии, этим витражам с изображениями героев, усиленных аурой, — Каэль был наёмным убийцей. Не тем романтическим образом, что живёт в дешёвых балладах: не благородным мстителем, не защитником обездоленных. Просто профессионалом. Тем, кого нанимали, когда все прочие способы решить проблему исчерпывали себя. Тем, кто приходил ночью, делал свою работу быстро, без лишних слов и без единого лишнего движения, и уходил так же тихо, как пришёл.

Он прожил долгую жизнь для человека своей профессии — большинство коллег умирали молодыми, от чужого клинка или собственной неосторожности, — и умер он, в конце концов, не от руки врага, а от старости, в убогой комнате над трактиром, в городе, названия которого сам уже не помнил, потому что последние годы предпочитал не задерживаться нигде надолго. Умер один. Как и жил.

И вот теперь, в темноте, которая должна была стать концом всего, он снова начал существовать.

Первым ощущением было холод. Настоящий, физический холод воды, обжимающей чужое — нет, теперь уже своё — тело со всех сторон. Вторым ощущением была боль в груди — тупая, разрывающая, требующая воздуха. Третьим — и самым странным — было ощущение чужой памяти, хлынувшей внутрь, как вода в пробитый корпус корабля: восемнадцать лет чужой жизни, спрессованные в единый, почти невыносимый по интенсивности поток.

Он увидел — нет, вспомнил, будто это было его собственное прошлое, — детство в холодном родовом поместье, где на него, шестого и самого младшего сына, никто не обращал внимания с рождения. Увидел годы одиноких тренировок с мечом, в которые он вкладывал всю душу, наивно веря, что усердие способно заменить талант. Увидел лица братьев, презрительно кривящиеся при каждой неудаче. Увидел вердикт целителей — сухой, равнодушный, окончательный. Увидел месяцы травли в Академии: насмешки, побои, унижения, становившиеся с каждой неделей изощрённее, потому что безнаказанность разжигает жестокость лучше любого другого топлива. Увидел — и это было последнее и самое яркое — лица Рутгера и Лизетты, склонившихся над ним с той ленивой, скучающей улыбкой, с которой убивают надоевшую забаву.

И увидел последнюю мысль юноши: тихую, безнадёжную, лишённую даже намёка на ненависть. Мысль человека, который умер, так и не научившись за свою короткую жизнь как следует злиться.

Это было единственное, что заставило нечто, некогда бывшее Каэлем, почувствовать что-то отдалённо похожее на эмоцию — впервые за очень, очень долгое время.

Не жалость. Жалость была роскошью, которую он позволить себе не мог уже лет пятьдесят.

Презрение. Холодное, острое, как хорошо отточенный клинок. Презрение к миру, который довёл ребёнка — а восемнадцать лет, при всей своей формальной взрослости, оставались, по сути, детством, — до состояния, в котором единственной последней мыслью стала усталость. Не гнев. Не жажда справедливости. Просто усталость, глубокая и покорная, как у старика, а не у юноши.

*Вот, значит, как выглядит этот мир*, — подумал он, всё ещё погружённый в темноту, ещё не до конца осознавший, где находится и что с ним произошло. *Знать не знаю ни его законов, ни его богов, ни его географии — но уже знаю главное. Знаю его суть. Сильные жрут слабых, потому что могут, и называют это природным порядком. Ровно как в моём мире. Ровно как везде, где я бывал за все эти проклятые годы.*

Тело — теперь уже его тело — дёрнулось судорожно, инстинктивно, отчаянно борясь за воздух, которого не хватало уже почти минуту. И где-то на границе между окончательной смертью и тем странным, невозможным вторым шансом, который каким-то непостижимым образом ему выпал, старый убийца — теперь заключённый в оболочку восемнадцатилетнего, полумёртвого, наполовину утонувшего юноши, — принял решение.

Оно пришло не как вспышка озарения, не как громкая клятва, произнесённая перед лицом судьбы. Оно пришло так же, как приходили все его решения за долгую жизнь убийцы: тихо, холодно, окончательно. Так решают не отомстить — мстят из чувства, из уязвлённой гордости, из горячей, недолговечной ярости. Так решают исполнить работу. Последнюю в его бесконечно длинной череде работ.

*Мальчика звали Эйнар Вальдхеер. Он не заслужил того, что с ним сделали. И раз уж я — что бы я теперь ни было такое — ношу теперь его лицо и его имя, я закончу то, что начали эти дети в чёрных мундирах Академии, изображающие из себя богов только потому, что кто-то из их предков однажды удачно родился с искрой силы внутри. Я закончу это по-своему. По-настоящему.*

*Не будет суда. Не будет предупреждений. Не будет второго шанса — потому что я сам его не заслуживал, и я его не получил бы, если бы не эта странная, необъяснимая прихоть судьбы. Я приду к каждому из них. В их собственные дома, где они чувствуют себя в безопасности. И я покажу им то, что я показывал всем, кто считал себя неприкасаемым, все эти годы: сила — это не привилегия по праву рождения. Сила — это готовность зайти дальше, чем готов зайти твой враг.*

*У меня нет их ауры. Не будет никогда — я слишком стар для подобных иллюзий, и в любом случае это тело её лишено, что бы там ни говорили целители. Но у меня есть кое-что другое. То, чего в этом мире мечей и благородной крови попросту не существует.*

*И я собираюсь показать им, что это значит.*

С этой мыслью — сухой, лишённой пафоса, произнесённой внутри собственного сознания тем же ровным, усталым тоном, каким он произносил все важные решения своей долгой жизни, — тело дёрнулось в последний раз, ноги нашли илистое дно, и то, что осталось от Эйнара Вальдхеера — а точнее, то новое, странное существо, что теперь носило его имя и его лицо, — оттолкнулось вверх, к далёкому, размытому пятну света на поверхности озера Ирмель.

---

Вынырнул он беззвучно.

Не было того драматического всплеска, того судорожного, отчаянного глотка воздуха, каким принято изображать спасение утопающих в дешёвых романах. Годы тренировки — не этого тела, а того, старого, невидимого опыта, который теперь управлял каждым мускулом заново, — заставили его вынырнуть тихо, экономно, без единого лишнего звука, инстинктивно проверяя, нет ли поблизости чужих глаз.

Их не было. Берег озера Ирмель, куда ещё десять минут назад пришли развлекаться шестеро юных аристократов, был пуст. Ни Рутгера, ни Лизетты, ни их свиты — все они, довольные проделанной "работой", давно разошлись по тёплым, освещённым коридорам Академии, даже не потрудившись убедиться, что тело утонувшего действительно останется на дне.

*Как это по-человечески*, — подумал он, медленно, тяжело выгребая к пологому, заросшему камышом берегу, куда легко было выйти незамеченным со стороны главных строений. *Убить и не проверить работу. В моём мире за такую небрежность быстро оказываешься следующим клиентом.*

Каждое движение давалось с трудом — тело было ослаблено, лёгкие всё ещё горели от заглотанной воды, а сознание с трудом удерживало равновесие между двумя личностями, спрессованными теперь в одну оболочку. Он чувствовал чужие воспоминания, чужие эмоции, чужие детские страхи — всё это принадлежало юноше по имени Эйнар и теперь странным, необъяснимым образом стало доступно ему самому, как будто он прочитал очень подробный, очень личный дневник постороннего человека. Но управлял телом, принимал решения и смотрел на мир холодными, оценивающими глазами — уже не Эйнар. Уже кто-то другой.

Он выполз на илистый берег, укрытый от лунного света густыми зарослями камыша, и замер там на несколько долгих минут, давая телу — молодому, ослабленному, но, как он уже успел заметить, на удивление быстро восстанавливающемуся, — прийти в себя. Юность, при всех её недостатках, имела одно неоспоримое преимущество перед семьюдесятью годами: способность к восстановлению.

*Полезно*, — отметил он про себя, привычно, механически анализируя новые возможности своего тела, как оценивал бы новый инструмент перед работой. *Молодое тело. Быстрая регенерация. Нет ауры — но, судя по чужой памяти, лечение усиленное аурой всё равно направлено на её усиление, а значит, безаурным телам иногда достаётся больше естественной живучести в качестве компенсации. Или это просто совпадение. Неважно. Проверю позже.*

Он лежал в камышах, глядя в свинцовое небо сквозь редкие просветы в листве, и методично, привычно, как делал это сотни раз перед началом любой сложной работы, начал раскладывать по полочкам всё, что успел узнать за первые минуты своего нового существования.

Мир, в который он попал, был устроен вокруг единственного принципа: врождённого таланта к развитию ауры. Аура определяла всё — статус, богатство, право на уважение, само право считаться полноценным человеком. Аристократия строила свою власть на силе крови, на том, что дети сильных родителей чаще рождались с сильным потенциалом, — а значит, система была замкнутой, самовоспроизводящейся, идеально устроенной для того, чтобы держать слабых внизу навечно.

Меч был здесь не просто оружием — он был символом чести, продолжением ауры, инструментом, посредством которого сильные демонстрировали своё превосходство над слабыми в самой прямой, самой физической форме.

И — что было для него важнее всего остального — огнестрельного оружия в этом мире не существовало вовсе. Ни в памяти юноши, ни в обрывках лекций, которые он успел вспомнить, ни в единой легенде, ни в единой сказке не было даже намёка на порох, на пулю, на выстрел.

Он позволил себе — впервые за долгое, долгое время — что-то похожее на мрачную, холодную усмешку.

*Значит, вот в чём преимущество*, — подумал он, глядя, как первые капли начинающегося дождя падают на неподвижную поверхность озера, того самого озера, что несколько минут назад должно было стать его — вернее, чужой — могилой. *Целый мир, выстроенный вокруг принципа, что сила определяется рождением, а не выбором. Целый мир, где меч — единственное признанное оружие, а значит, единственная признанная защита. И ни один из них даже не подозревает, что существует нечто, против чего их драгоценная аура окажется совершенно, абсолютно бесполезной.*

*Порох. Сталь. Точный расчёт. Вот мои старые инструменты — и в этом новом мире у них не будет ни одного достойного противника.*

Он закрыл глаза — глаза, которые ещё вчера принадлежали испуганному, затравленному мальчику, а теперь смотрели на мир с холодной, безжалостной ясностью убийцы, повидавшего слишком много, чтобы бояться чего бы то ни было, — и позволил себе несколько секунд полной, абсолютной тишины.

*Эйнар Вальдхеер*, — подумал он, обращаясь то ли к чужой памяти, то ли к призраку, чьё место он теперь занимал. *Ты не заслужил того, что они с тобой сделали. Ты не заслужил умереть в шестнадцать — нет, в восемнадцать лет, — так и не узнав, каково это: чтобы тебя боялись, а не презирали.*

*Я не могу вернуть тебе жизнь. Той жизни больше нет — вместо неё теперь я. Но я могу закончить то, что начали они. Могу показать этому миру, лощёному, надменному, уверенному в незыблемости собственного порядка, что бывает, когда против его законов выступает нечто, вообще этим законам не подчиняющееся.*

*У меня больше нет причин бояться смерти — я уже умирал однажды, и, судя по всему, это оказалось не таким уж окончательным событием, как принято думать. У меня нет семьи, которую нужно защищать, — семья этого тела предала его задолго до озера. У меня нет амбиций, нет жажды власти, нет желания занять место среди этой блистательной, самодовольной знати.*

*У меня есть только одно дело. Последнее дело в очень долгой карьере.*

*Список. Шесть имён — и, возможно, больше, если я обнаружу, что кто-то ещё приложил руку к тому, что случилось у этого озера.*

*Рутгер фон Аскель. Лизетта фон Керн. И остальные — их лица я уже вижу в чужой памяти, чёткие, ясные, словно фотографии в деле, которое мне поручили изучить перед выездом на задание.*

*Я приду к каждому из вас. Не тайно, не из тени, как поступил бы обычный мститель, опасающийся разоблачения. Я приду открыто, в ваши собственные дома, туда, где вы чувствуете себя в наибольшей безопасности, окружённые слугами, охраной, стенами родовых поместий, которые веками считались неприступными.*

*И я покажу вам, что значит настоящий страх. Не тот мимолётный испуг, что вы испытывали, глядя на чужую слабость и предвкушая очередную забаву. А тот, древний, животный ужас, что testируют люди перед лицом чего-то, что они не в состоянии ни понять, ни остановить, ни предсказать.*

*Смерть без ауры. Смерть, которую невозможно парировать мечом. Смерть, которая приходит не потому, что у неё есть какая-то великая, благородная цель, а потому, что она — это просто моя работа. Последняя работа в жизни, которая слишком долго не имела смысла — а теперь, наконец, обрела один. Пусть небольшой. Пусть последний. Но настоящий.*

Дождь усиливался, барабаня по поверхности озера, по камышам, по неподвижному, измождённому телу восемнадцатилетнего юноши, лежащего на илистом берегу. Где-то далеко, за стенами Академии, зажигались огни — тёплые, уютные, равнодушные к судьбе одного-единственного студента, о котором к утру напишут короткую казённую справку: "пропал без вести, предположительно утонул, тело не обнаружено".

Он поднялся медленно, тяжело опираясь на локоть, потом на колено, чувствуя, как каждая мышца отзывается непривычной, чужой болью. Юное тело было слабым — куда слабее, чем привычное ему старое, закалённое десятилетиями тренировок и боёв, — но в этой слабости была и своя сила: время. Годы впереди, которых у прежнего Каэля уже не оставалось, когда смерть настигла его в убогой комнате над трактиром.

*Времени у меня теперь достаточно*, — подумал он, вставая на ноги и глядя в сторону далёких, недостижимых уже огней Академии, откуда для него не будет пути назад. *И я потрачу его на то единственное, что у меня по-настоящему хорошо получается.*

Он повернулся спиной к озеру, к Академии, ко всей той жизни, что могла бы принадлежать Эйнару Вальдхееру, если бы мир был чуть менее жесток, а люди — чуть менее склонны наслаждаться чужой болью. И медленно, тяжело, но с той неотвратимой, механической решимостью, что отличает профессионала от простого мстителя, побрёл прочь — в темноту, в дождь, в мир, который ещё не подозревал, что среди его блистательной, самодовольной аристократии завёлся кто-то, для кого их драгоценная аура не значила абсолютно ничего.

Позади него озеро Ирмель медленно успокаивалось, стирая последние круги на воде, будто ничего и не произошло. Будто оно и вправду ничего не забывало — но и не собиралось делиться своими секретами ни с кем.

*Первым будет Рутгер*, — подумала та часть его сознания, что уже начинала методично, хладнокровно составлять план, как составляла планы всех своих прошлых заказов. *Но не сразу. Сначала — оружие. Сначала — конь. Сначала — время, чтобы это тело окрепло, а разум привык к новым рукам, новым ногам, новому лицу в отражении.*

*Спешка убивает исполнителя раньше цели. Этому меня научила очень долгая жизнь.*

*А теперь у меня снова есть время. И я не собираюсь тратить его впустую.*

Дождь смывал с берега последние следы его босых ног, а где-то далеко, в тёплых залах Академии, юная аристократия продолжала свой бал, свои сплетни, свою беспечную, самодовольную жизнь — даже не подозревая, что где-то там, в темноте и холоде осенней ночи, только что родилось то, что положит конец их безмятежному существованию раз и навсегда.

Глава 2

## Глава вторая. Деревня Хольгрен и цена молчания

### I

Дождь провожал его почти до самого рассвета.

Он шёл на восток — не потому, что восток сулил что-то особенное, а потому, что чужая память, доставшаяся ему вместе с телом, подсказывала: там, в паре дней пешего пути от Академии, лежат земли, не принадлежащие впрямую ни одному крупному аристократическому дому. Ничейная полоса, зажатая между владениями трёх мелких баронств, слишком незначительная, чтобы за неё воевать, и потому — на удивление удобная для человека, которому нужно на время исчезнуть с чужих глаз.

К утру дождь стих, оставив после себя только промозглую сырость, въевшуюся в одежду и кожу. Он остановился у ручья, вымыл лицо, впервые за эти долгие часы вглядевшись в собственное отражение.

С поверхности воды на него смотрел юноша. Восемнадцать лет, острые скулы, светлые, спутанные волосы, тёмные круги под глазами — следы месяцев недоедания и побоев. Лицо, в котором ещё оставалось что-то детское, незавершённое, не успевшее огрубеть под тяжестью взрослой жизни.

Но глаза были не те. Глаза принадлежали не мальчику.

Он долго смотрел на своё отражение, механически отмечая изменения, как отмечал бы состояние нового инструмента перед серьёзной работой. *Молодое лицо — преимущество. Никто не станет искать опасного противника в чертах восемнадцатилетнего юноши. Худоба — недостаток, но временный: тело, судя по всему, восстанавливается быстрее, чем я привык. Значит, через месяц-другой регулярного питания и физической нагрузки от нынешней слабости не останется и следа.*

*Что до глаз... глаза придётся прятать. Или научиться делать их пустыми, ничего не выражающими — благо, этому я обучен давным-давно.*

Он поднялся, отряхнул мокрую ткань форменного сюртука Академии — приметная деталь, от которой следовало избавиться при первой же возможности, — и продолжил путь.

К полудню, когда солнце наконец пробилось сквозь тяжёлые тучи, он вышел на едва заметную грунтовую дорогу, а ещё через час — к первому признаку человеческого жилья: покосившемуся указателю с полустёртой надписью "Хольгрен — 3 мили".

### II

Хольгрен оказался именно тем, чем и должен был оказаться — маленькой, бедной, забытой всеми деревней на границе трёх баронских владений, куда редко заглядывали даже сборщики податей, потому что взять здесь было особо нечего. Полтора десятка дворов, покосившаяся деревянная церквушка, посвящённая какому-то местному божеству Света, о котором в столичных храмах даже не слышали, и, что самое важное для его целей, — кузница.

Он подошёл к ней ближе к вечеру, когда усталость уже начинала брать своё, а голод — тот самый, тупой, изнуряющий голод, что он помнил ещё по своей прошлой, куда более скудной жизни, — превратился из фонового ощущения в требование, которое невозможно было игнорировать.

Кузница представляла собой приземистое строение с закопчёнными стенами, из трубы которого поднимался ленивый дымок. Внутри, у горна, работал крепкий мужчина лет сорока пяти, с седеющей бородой и руками, покрытыми сеткой старых шрамов и свежих ожогов — типичными отметинами человека, который проводит день за днём у раскалённого металла.

Он остановился у входа, выждал, пока кузнец закончит очередной удар молота, и заговорил — впервые с той ночи у озера произнося вслух, не в собственных мыслях, слова на этом языке.

— Мне нужна работа кузницы, — сказал он. Голос вышел хриплым, непривычным, будто принадлежал не восемнадцатилетнему юноше, а человеку куда старше. — И, если получится, — временный кров.

Кузнец поднял на него глаза — усталые, настороженные, привычные к тому, что незнакомцы редко приносят добрые вести, — и молча осмотрел его с ног до головы: изорванный, некогда дорогой сюртук, босые, стёртые в кровь ноги, измождённое, но явно благородное лицо.

— Из благородных сбежал? — спросил кузнец без обиняков, вытирая руки о засаленный фартук. — У нас тут таких не привечают, парень. Начнутся неприятности — искать будут, а нам чужие неприятности ни к чему.

— Никто искать не будет, — ответил он ровно, не отводя взгляда. — Меня уже похоронили. Официально — пропал без вести. Неофициально — никому нет дела.

В этих словах не было ни капли жалости к себе — только сухая, констатирующая правда, произнесённая тем же тоном, каким сообщают прогноз погоды. Именно это, кажется, и убедило кузнеца больше, чем любые уговоры или мольбы: юноша, который говорит о собственной смерти без дрожи в голосе, либо лжёт слишком искусно для деревенского простака, либо говорит правду настолько горькую, что она перестала причинять боль.

— Денег у тебя, судя по виду, немного, — заметил кузнец, всё ещё изучая его настороженным взглядом.

Он молча снял с пояса небольшой мешочек — единственную ценность, которую предусмотрительно прихватил из своих скудных студенческих сбережений ещё до того, как всё пошло прахом, спрятанную под подкладкой сюртука так глубоко, что даже во время побоев её никто не заметил. Внутри звякнуло несколько серебряных монет — немного, но достаточно, чтобы за несколько недель честного труда и скромной оплаты за материалы прожить в такой глуши, как Хольгрен.

— Хватит на аренду угла и на материалы, если ты не станешь драть с меня втридорога, — сказал он. — Остальное я отработаю руками. Я умею работать.

Кузнец хмыкнул, оценивающе глядя на его руки — тонкие, ещё не огрубевшие от физического труда, руки человека, привыкшего скорее держать перо и клинок для тренировок, чем молот.

— Умеешь, значит, — с сомнением протянул он. — Ладно. Меня зовут Бренн. У меня есть сарай позади кузницы — не дворец, но крыша не течёт, а печь греет. Заплатишь за постой и харчи, будешь помогать по хозяйству — сойдёмся. А насчёт работы кузницы — это ты о чём? Заказ у тебя какой-то особый?

Он выдержал паузу, тщательно выбирая слова.

— Мне нужно выковать несколько предметов по собственным чертежам. Необычным чертежам. Я заплачу за материалы и за использование горна в вечерние часы, когда ты закончишь свою работу.

— Что за предметы? — Бренн прищурился, и в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на профессиональный интерес.

— Пока не могу сказать точно, — ответил он честно. — Мне нужно сначала понять, что позволяет местная сталь и местные инструменты. Я разбираюсь в металле, но не в том металле, что делают у вас.

Это была не совсем ложь. За долгую жизнь наёмного убийцы он не раз имел дело с оружейниками, изучал баллистику, механику затворов, свойства пороха и металла — но всё это знание принадлежало другому миру, с другой технологией, другими сплавами. Здесь, в мире, где кузнецы веками ковали только мечи да плуги, ему предстояло начинать почти с нуля — заново выяснять, что за сталь используют местные мастера, насколько она пригодна для того, что он задумал, и есть ли здесь хоть какие-то аналоги пороху.

Бренн долго молчал, разглядывая странного юношу, потом медленно кивнул.

— Ладно. Поживи неделю, посмотрю, каков ты в деле. Не понравишься — выставлю за порог, и точка.

— Справедливо, — коротко ответил он.

### III

Следующие недели превратились в изнурительный, методичный труд — именно такой труд, какой он всегда уважал больше любых красивых слов о судьбе и предназначении.

Днём он помогал Бренну по хозяйству: носил воду, качал меха, чистил инструменты, чинил изгородь — всё то, за что деревенский кузнец обычно платил бы работнику, но что теперь заменяло арендную плату за угол в сарае и миску похлёбки трижды в день. Тело — молодое, ещё не до конца оправившееся после месяцев голода в Академии, — сначала протестовало против непривычной нагрузки, но уже через неделю он с холодным удовлетворением отметил, что мышцы наливаются силой куда быстрее, чем он привык по опыту своей прошлой, стареющей плоти.

*Юность действительно щедра*, — думал он, глядя, как под кожей рук начинают проступать первые признаки настоящей силы. *Жаль, что я осознал это только сейчас, когда молодость снова досталась мне, а не в те годы, когда я растрачивал её впустую на глупости и иллюзии.*

Вечерами, когда Бренн заканчивал свою основную работу и деревня погружалась в тишину, он оставался у горна один, погружаясь в изучение материала.

Местная сталь оказалась хуже той, что он помнил по своему прошлому миру, — более хрупкой, менее однородной, с явными следами примесей, которые местные кузнецы не умели или не считали нужным устранять, потому что для мечей, усиливаемых аурой, чистота металла имела куда меньшее значение, чем для точного, безжалостного механизма огнестрельного оружия. Аура, как он выяснил из бесед с Бренном и обрывков чужой памяти, буквально компенсировала недостатки клинка: воин с сильной аурой мог сражаться даже плохо выкованным мечом, потому что сила исходила не из металла, а из него самого.

*Значит, здесь веками никто по-настоящему не заботился о совершенстве оружия*, — размышлял он, разглядывая при свете масляной лампы образцы стали, которые методично выплавлял и перековывал по многу раз, пытаясь добиться нужной твёрдости и однородности. *Всё держится на таланте владельца, а не на инструменте. Это и есть их главная слабость — та, что скрыта настолько глубоко, что они сами её не замечают.*

Порох оказался куда более сложной задачей. В этом мире не существовало ни малейшего понятия о взрывчатых веществах — химия здесь развивалась совершенно иным путём, сосредоточенная в основном на алхимии, связанной с усилением ауры, лечебными снадобьями и редкими магическими реагентами. Но принципы, которые он помнил — селитра, сера, уголь, — оставались универсальными химическими фактами, не зависящими от того, в каком мире их применять.

Он потратил почти три недели, методично, терпеливо, где расспрашивая местных травников и знахарей под видом любопытствующего юноши, интересующегося алхимией, а где — просто экспериментируя в одиночестве, вдали от чужих глаз, в старой заброшенной пещере за деревней, которую случайно обнаружил во время одной из вылазок за материалами.

Взрывы — маленькие, контролируемые, тщательно дозированные — несколько раз пугали окрестных птиц и однажды заставили Бренна с подозрением спросить, что за странный гром доносился со стороны холмов. Он тогда ответил что-то про грозу, и кузнец, пожав плечами, не стал допытываться дальше — в конце концов, странности постояльца его не касались, пока тот исправно платил и работал.

К концу второго месяца у него была рабочая формула пороха — грубая, далёкая от совершенства прошлого мира, но достаточная для того, чтобы придать смертоносную силу первым выстрелам.

К концу третьего месяца в его руках лежали два готовых револьвера — тяжёлых, грубоватых на вид, далёких от изящества фабричного оружия его прошлой жизни, но безупречно работающих, выкованных и собранных его собственными руками, терпеливо, деталь за деталью, с точностью человека, который слишком хорошо понимал: одна-единственная неточность в механизме способна стоить жизни не врагу, а ему самому.

А ещё через две недели — ружьё. Длинноствольное, тяжёлое, с прикладом из твёрдого местного дерева, которое он сам вырезал и подгонял долгими вечерами при свете лампы.

Бренн, наблюдавший за этой странной, кропотливой работой издалека, так и не понял до конца, что именно куёт его молчаливый постоялец, — а спрашивать напрямую не решался, чувствуя в юноше нечто такое, что заставляло держать любопытство при себе. Один раз, правда, не удержался.

— Что это за штуковины, парень? — спросил он однажды вечером, разглядывая один из готовых револьверов, оставленных на верстаке. — На арбалет не похоже. На что вообще похоже — ума не приложу.

Он на мгновение задумался, потом коротко ответил:

— Инструмент для тех, у кого нет ауры, Бренн. Больше тебе знать не нужно.

Кузнец долго молчал, потом медленно кивнул, будто это объяснение — короткое, лишённое подробностей — что-то для него прояснило.

— Ты ведь из тех, — тихо сказал он наконец, — кого целители признали пустым. Безаурным.

— Да.

— И что теперь? Собираешься кому-то что-то доказать этой штуковиной?

Он посмотрел на кузнеца долгим, тяжёлым взглядом — тем самым взглядом, который заставлял матёрых наёмников в его прошлой жизни замолкать на полуслове.

— Не доказать, — сказал он тихо. — Напомнить. Что сила — не привилегия по праву рождения.

Бренн больше вопросов не задавал.

### IV

В последний месяц своего пребывания в Хольгрене он занимался ещё двумя вещами: тренировкой тела, которое медленно, но верно превращалось из измождённого юношеского в жилистое, сильное, привыкшее к тяжёлому труду и физической нагрузке, — и поисками коня.

Коня он нашёл через два дня расспросов у местного торговца скотом, забредшего в деревню по пути на осеннюю ярмарку в соседнем баронстве. Крепкий, выносливый вороной жеребец, не племенной, не родовитый, но с крепкими ногами и спокойным, невозмутимым нравом — именно то, что требовалось для долгих переходов, а не для парадных выездов.

— Как назовёшь? — спросил торговец, пересчитывая полученные монеты — последние серьёзные сбережения, которые у него ещё оставались.

Он посмотрел на коня — тёмного, почти чёрного, с внимательными, умными глазами, — и на мгновение задумался.

— Пепел, — сказал он наконец. — Он будет зваться Пеплом.

Это было простое имя, лишённое всякого пафоса, — но оно точно отражало то, чем он теперь был сам: тем, что осталось после того, как всё прежнее сгорело дотла. Пепел от юноши, утонувшего в озере Ирмель. Пепел от старика, умершего в одинокой комнате над трактиром в далёком, недосягаемом теперь мире. И из этого пепла — новое, холодное, безжалостное существо, готовое довести до конца работу, начатую самой смертью.

### V

Пока в затерянной деревне Хольгрен методично, терпеливо ковалось оружие, которого этот мир прежде не знал, в Королевской Академии Ауры жизнь текла своим привычным чередом — размеренно, невозмутимо, будто ничего особенного не произошло.

Ректор Академии, высокий, представительный мужчина по имени Освальд Тернмарк, чья собственная аура некогда считалась одной из сильнейших своего поколения, узнал об исчезновении студента Эйнара Вальдхеера на второй день после случившегося — из короткого, формального доклада надзирателя, ответственного за учёт студентов.

— Пропал студент шестого курса герцогского дома Вальдхеер, — доложил надзиратель, стоя навытяжку перед массивным столом ректора. — Не явился на утренние занятия два дня подряд. Комната пуста, личные вещи на месте. Свидетелей исчезновения не найдено.

Тернмарк выслушал доклад с тем сдержанным, профессиональным вниманием, с каким выслушивал десятки подобных сообщений за годы своего ректорства, — но особого беспокойства не почувствовал. Он прекрасно помнил этого студента: тихого, замкнутого юношу без единой искры ауры, отпрыска благородного дома, чьё присутствие в Академии с самого начала было скорее формальностью, продиктованной семейными традициями, чем реальным ожиданием успеха.

— Организуйте поиски по территории Академии и прилегающим окрестностям, — распорядился он без особого энтузиазма. — Для проформы. Три дня — стандартный протокол.

— Уже сделано, ректор. Ничего не найдено. Некоторые преподаватели высказали предположение...

— Какое предположение? — Тернмарк поднял бровь, откладывая перо.

Надзиратель заметно замялся, тщательно подбирая слова.

— Известно, что молодой Вальдхеер в последние месяцы... подвергался определённому давлению со стороны некоторых старшекурсников. В связи с отсутствием у него потенциала к ауре. Высказывались опасения, что подобное давление могло довести юношу до... необдуманного решения.

Ректор помолчал несколько долгих секунд, глядя в окно на серые, промозглые сады Академии.

Он прекрасно понимал, что скрывалось за обтекаемой формулировкой "определённое давление" и "необдуманное решение". Слухи о травле безаурных студентов старшими, более удачливыми в вопросе врождённого таланта, доходили до его кабинета не первый год — но подобные истории считались в стенах Академии почти неизбежным, естественным порядком вещей. Сильные испытывают слабых. Так было всегда, так будет и впредь, пока мир устроен вокруг принципа врождённого превосходства.

Расследовать подобное всерьёз означало бы ссориться с влиятельнейшими аристократическими домами королевства — теми самыми домами, чьи дети составляли большинство "старшекурсников с сильной аурой", о которых упомянул надзиратель. Ссориться с домом фон Аскель или домом фон Керн ради безвестного шестого сына герцога Вальдхеера, чья собственная семья за два года ни разу не поинтересовалась успехами сына, было бы решением не просто непрактичным — самоубийственным для карьеры ректора.

— Есть ли прямые доказательства причастности кого-либо к его исчезновению? — спросил он сухо.

— Никаких, ректор. Только слухи.

— В таком случае, — Тернмарк снова взял перо, давая понять, что разговор окончен, — запишите в официальном отчёте стандартную формулировку: студент пропал без вести при невыясненных обстоятельствах, предположительно утонул во время самовольной вечерней прогулки у озера Ирмель. Дело закрыть. Уведомить семью.

— Будет исполнено, ректор.

Надзиратель поклонился и вышел, оставив Тернмарка наедине с собственными мыслями — впрочем, не слишком тяжёлыми и не слишком долгими. За годы службы он привык к тому, что не каждая смерть заслуживает расследования, не каждая несправедливость требует вмешательства, а мир, устроенный вокруг принципа врождённого превосходства, время от времени неизбежно перемалывает тех, кому не посчастливилось родиться на верхних ступенях этой иерархии.

Он придвинул к себе следующий доклад — куда более важный, касающийся успехов старших курсов на предстоящих турнирных состязаниях, — и мысленно уже вычеркнул безымянного шестого сына герцога Вальдхеера из списка своих забот.

### VI

Семья Вальдхеер получила официальное уведомление о смерти сына через неделю после происшествия — короткое, сухое письмо, доставленное курьером Академии.

Герцог Альдвин Вальдхеер, прочитав послание за завтраком, отложил его в сторону с тем же выражением лица, с каким читал обычные хозяйственные отчёты об урожае. Его супруга, герцогиня Ильза, побледнела, поднесла руку к груди — но и в этом жесте было больше формального приличия, приличествующего трагическому известию, чем настоящего, глубокого горя.

— Как это печально, — произнесла она наконец, тщательно подбирая интонацию. — Бедный мальчик.

— Он и вправду был... болезненным, — заметил герцог, снова принимаясь за завтрак. — Без искры ауры. Такая уж, видно, была его судьба. Организуем поминальную службу, разумеется. Скромную — не стоит привлекать излишнего внимания к... этой ветви семьи.

— Разумеется, — согласилась герцогиня.

За столом, помимо родителей, сидели ещё двое старших сыновей — оба уже взрослые, оба давно занятые собственными делами, собственными аурами, собственным местом в высшем свете королевства. Ни один из них не произнёс ни слова сочувствия, ни единой фразы, которая свидетельствовала бы о том, что смерть младшего брата хоть сколько-нибудь их затронула. Один лишь коротко бросил "жаль", не отрываясь от утренней газеты, и на этом семейное обсуждение трагедии было исчерпано.

К обеду о существовании Эйнара Вальдхеера в поместье герцогского дома уже никто не вспоминал.

### VII

В деревне Хольгрен, где никто из местных даже не подозревал о личности своего молчаливого постояльца, наступила поздняя осень.

Он стоял у ворот кузницы, застёгивая тёплый дорожный плащ, купленный на последние оставшиеся деньги, и проверял снаряжение в седельных сумках: два готовых револьвера, надёжно закреплённых в самодельных кобурах, дальнобойное ружьё в чехле за спиной, запас патронов, изготовленных с той же тщательностью и терпением, с какой создавалось само оружие.

Бренн вышел проводить его — молчаливый, сдержанный, как и полагалось человеку его закалки, но с тенью искреннего беспокойства во взгляде.

— Ну что, парень, — сказал он, протягивая руку для прощального рукопожатия. — Куда теперь?

Он на мгновение задумался, глядя на серое, затянутое облаками небо, точно такое же, каким оно было в тот день, когда он открыл глаза под водой озера Ирмель.

— Туда, где меня ждут, — ответил он коротко. — Хотя они об этом ещё не знают.

Бренн нахмурился, не совсем понимая смысл этих слов, но не стал допытываться дальше.

— Удачи тебе, — сказал он просто. — Кем бы ты ни был на самом деле.

Он молча кивнул, вскочил на коня — на Пепла, стоявшего у коновязи в терпеливом, спокойном ожидании, — и, не оборачиваясь, направил его по дороге, ведущей на запад. Туда, где среди роскошных родовых поместий провинции жили и здравствовали шестеро молодых аристократов, давно позабывших о своей забаве у озера Ирмель.

*Первым будет Рутгер*, — подумал он, чувствуя, как холодная, знакомая сосредоточенность профессионала овладевает всем его существом, вытесняя последние остатки сомнений. *Он живёт ближе всех — родовое поместье фон Аскель находится в трёх днях пути отсюда, если верить памяти мальчика. И он был первым, кто отдал приказ бросить меня в воду.*

*Справедливо будет и мне начать с него.*

Дорога впереди простиралась серой, размытой дождями лентой, теряясь за холмами в направлении далёких, укрытых осенним туманом земель баронства фон Аскель. Пепел шёл ровным, размеренным шагом, унося своего всадника всё дальше от Хольгрена, от воспоминаний об утонувшем юноше, от последнего клочка мирной, безопасной жизни, которую он мог бы прожить, если бы выбрал забыть, простить, начать всё сначала под чужим именем.

Но он не собирался ничего забывать. И уж тем более — прощать.

За его спиной, в сгущающихся сумерках, деревня Хольгрен медленно растворялась в тумане — последнее пристанище, где он был просто безымянным странником, а не тем, кем собирался стать в глазах всего королевства уже очень скоро.

Смертью без ауры. Возмездием, против которого не существовало защиты.

Глава 3

## Глава третья. Кровь на зимней дороге

### I

Городок Реннсдорф, притулившийся у самых стен Королевской Академии Ауры, жил тем же ритмом, что и любое поселение, выросшее вокруг крупного учебного заведения знати: зимой — оживлённо, шумно, суетливо, летом — почти безлюдно, будто вымирало вместе с отъездом студентов на каникулы.

Он прибыл сюда в начале зимы, когда первые морозы уже сковали грязь на дорогах и превратили лужи в хрустящие ледяные корки, и снял комнату на постоялом дворе "Разбитая подкова" — заведении настолько заурядном, что хозяин даже не потрудился запомнить имя нового постояльца, довольствуясь исправной оплатой вперёд.

*Ждать*, — сказал он себе, устраиваясь в скромной комнате с видом на главную улицу городка, по которой в ближайшие недели должны были потянуться экипажи, увозящие студентов Академии по домам на зимние каникулы. *Ждать — это тоже часть ремесла. Куда более важная часть, чем принято думать тем, кто судит об убийцах по дешёвым балладам.*

Он помнил это правило ещё со своих первых лет в профессии: нетерпеливый исполнитель — мёртвый исполнитель. Спешка заставляет действовать по первому подвернувшемуся плану, а не по лучшему; спешка толкает на риск там, где достаточно было бы просто подождать чуть дольше. За семьдесят с лишним лет прошлой жизни он усвоил эту истину настолько глубоко, что она въелась в самые основы его натуры — и, судя по всему, перешла вместе с сознанием и в новое, молодое тело.

Он не собирался врываться в родовое поместье фон Аскель, не изучив прежде расписание передвижений своей первой цели. Оставаться же в стенах самой Академии, где кто-то мог случайно узнать в возмужавшем, куда более крепком юноше пропавшего без вести Эйнара Вальдхеера, было бы неоправданным риском. Реннсдорф, находившийся достаточно близко, чтобы следить за передвижениями студентов, и достаточно далеко, чтобы оставаться незамеченным, стал идеальной точкой ожидания.

Дни он проводил, наблюдая за постоялым двором, слушая разговоры торговцев и извозчиков — источник информации, который прошлый опыт научил его ценить куда выше, чем любые дорогостоящие связи среди знати. Простые люди видели больше, чем принято думать, и охотно делились увиденным за кружку эля, не подозревая, что их случайный собеседник методично собирает сведения о маршрутах, охране и привычках аристократических семейств.

К середине зимы он уже знал достаточно: дом фон Аскель, как и большинство знатных семейств севера, традиционно отправлял за сыном личную охрану — не слишком многочисленную, четверо-пятеро воинов с посредственной, но всё же реальной аурой, — которая сопровождала Рутгера до самого родового поместья по хорошо укатанному зимнику.

*Значит, нападать по пути бессмысленно и неразумно*, — рассудил он, изучая карту окрестностей, купленную у местного картографа. *Слишком много свидетелей на оживлённой дороге, слишком велика вероятность, что весть о нападении опередит меня и достигнет поместья раньше, чем я туда доберусь. Лучше дождаться, пока охрана расслабится в стенах родного дома, а затем нанести удар там, где меня меньше всего ждут.*

Он решил дождаться, пока последний конвой студентов покинет Академию, а затем последовать за ним на почтительном расстоянии — не вмешиваясь, лишь наблюдая, запоминая маршрут, чтобы через несколько дней после прибытия Рутгера в родовое поместье нанести удар без спешки и лишнего риска.

### II

Выехал он спустя три дня после того, как последний из экипажей знати покинул стены Академии, направляясь на север, к владениям баронства фон Аскель. Дорога петляла среди заснеженных холмов, то ныряя в густые ельники, то выходя на открытые, продуваемые всеми ветрами равнины, — и именно на одном из таких открытых участков, спустя половину дня пути, он впервые почуял неладное.

Пепел вдруг фыркнул, замедлил шаг, насторожив уши, — верный признак того, что где-то впереди происходило нечто, тревожащее чуткое звериное чутьё коня задолго до того, как человеческие органы чувств уловили бы опасность.

Он придержал поводья, прислушался. Вдали, за поворотом дороги, ветер доносил обрывки звуков — металлический лязг, приглушённые крики, тяжёлый, влажный звук, который прошлый опыт безошибочно распознавал как звук стали, входящей в человеческую плоть.

*Бой*, — отметил он про себя с той же холодной, профессиональной отстранённостью, с какой оценивал любую новую вводную. *Судя по звукам — уже почти закончившийся.*

Разумная часть его сознания — та, что за долгие десятилетия работы приучилась избегать чужих конфликтов, не суля себе выгоды и не имея на то заказа, — советовала объехать место сражения стороной, продолжив собственный путь без лишних осложнений. Убийца, ввязывающийся в посторонние стычки без причины, — плохой убийца; профессионал, разменивающий осторожность на любопытство, недолго остаётся в живых.

Но иная часть его сознания — та, что теперь несла в себе отголоски восемнадцатилетнего юноши, утонувшего в озере, юноши, слишком многого не успевшего в своей короткой жизни, — толкала его вперёд, к повороту дороги, откуда доносились звуки чужой резни.

Он не стал разбираться, какая из этих частей взяла верх. Просто медленно, с привычной осторожностью направил Пепла к повороту.

### III

Открывшаяся за поворотом картина была недвусмысленной и, судя по всему, почти завершённой.

Королевский конвой — судя по гербам на разбитых, перевёрнутых экипажах, действительно королевский, с золотым соколом на лазурном поле, — лежал разгромленным посреди заснеженного тракта. Тела охранников, облачённых в добротные доспехи с королевской символикой, устилали снег, окрашивая его в тёмно-красные оттенки, резко контрастирующие с белизной первого снега. Несколько лошадей, обезумевших от запаха крови, метались в стороне, натягивая порванную упряжь.

Нападавших было около десятка — все в тёмной, лишённой опознавательных знаков одежде, с масками, скрывающими лица, вооружённые обычным, ничем не примечательным оружием. Классический, тщательно продуманный образ дорожных разбойников — грабителей, нападающих на богатые конвои ради наживы.

Но он, проведший добрую часть своей прошлой жизни, изучая повадки убийц, наёмников и профессиональных солдат, различал фальшь в этом образе с первого же взгляда.

*Разбойники не двигаются строем*, — отметил он, наблюдая издалека за координацией движений нападавших, окруживших последних, ещё сопротивляющихся защитников конвоя. *Разбойники не атакуют такими слаженными парами, прикрывая друг друга с точностью, свойственной тренированным военным подразделениям. И разбойники, что немаловажно, крайне редко решаются нападать на конвой с королевскими гербами — за подобное преступление корона обычно вырезает не только самих виновных, но и три поколения их родни, чтобы неповадно было другим.*

*Это не разбойники. Это солдаты, переодетые под разбойников. Чей-то тщательно спланированный, хорошо оплаченный заказ.*

В центре разгромленного конвоя, у перевёрнутой парадной кареты с гербом королевского дома, ещё держалась небольшая группа защитников — четверо стражников, из последних сил окружившая единственную уцелевшую фигуру: молодую женщину в дорогом, теперь изорванном и перепачканном кровью дорожном платье, с длинными тёмными волосами, выбившимися из некогда безупречной причёски.

Даже издалека, даже сквозь суматоху боя, было очевидно: эта женщина — не случайная попутчица знатного происхождения, а кто-то куда более значимый. Судя по золотому соколу на разорванном плаще, судя по отчаянной решимости, с которой оставшиеся стражники прикрывали её собой ценой собственных жизней, — особа королевской крови.

*Принцесса*, — сделал вывод он, наблюдая, как последний из защитников падает под ударами двух наступающих убийц. *Или кто-то из ближайшего окружения короны. В любом случае — заказ достаточно серьёзный, чтобы кто-то решился на прямое нападение на королевский конвой средь бела дня.*

Он выдержал долгую, холодную паузу, взвешивая варианты.

*Это не моя работа. Не мой заказ, не моя месть, не моё дело.*

*Но...*

Он посмотрел на женщину, окружённую последними убийцами, готовыми довершить начатое, и вспомнил — против воли, механически, как вспоминают старую, давно заученную истину, — одно из немногих правил, которым он действительно старался следовать за всю свою долгую карьеру: не убивать без причины, но и не позволять убивать без причины там, где это в его силах предотвратить. Не из благородства — благородство давно перестало иметь для него значение, — а из того холодного, циничного расчёта, что мир, в котором сильные безнаказанно вырезают слабых, рано или поздно пожирает самого себя, и лучше вносить в этот процесс хоть какой-то порядок, чем наблюдать за хаосом со стороны.

*К тому же*, — добавил он мысленно, спешиваясь и методично проверяя револьверы в кобурах, — *если это действительно принцесса, за её жизнью стоит внимательно понаблюдать. Информация о том, кто и зачем организовал покушение на особу королевской крови, может однажды оказаться полезной. А полезная информация в моём ремесле всегда стоит риска.*

Он отвёл Пепла в укрытие среди деревьев, привязал поводья и, вынув оба револьвера, двинулся вперёд — тихо, экономно, тем самым выверенным шагом профессионального убийцы, каким подкрадывался к своим целям бесчисленное количество раз в другом, теперь бесконечно далёком мире.

### IV

Первый из нападавших умер, даже не успев понять, что произошло.

Он находился на самом краю группы, отделившись от основной массы убийц, чтобы добить одного из раненых стражников, — и первый выстрел, прогремевший неожиданно резким, чуждым этому миру звуком, разорвал утреннюю тишину, отбросив его тело на снег с аккуратным, смертоносным отверстием точно между глаз.

Резкий, незнакомый грохот выстрела заставил остальных нападавших замереть на мгновение — драгоценное, решающее мгновение, — растерянно озираясь в поисках источника невиданной прежде угрозы.

Он использовал эту растерянность безжалостно, методично, с той холодной точностью, которая отличает профессионала от любителя. Второй выстрел настиг ближайшего убийцу в грудь, отбросив его назад, третий — прошил горло следующему, прежде чем тот успел даже поднять оружие.

— Что за... — начал было один из оставшихся, разворачиваясь в сторону стрелка, но договорить не успел: пуля прервала фразу на середине, войдя точно в висок.

Оставшиеся нападавшие, числом около шести, наконец опомнились от первоначального шока и бросились врассыпную — часть в его сторону, размахивая мечами с той бездумной яростью, что свойственна людям, привыкшим полагаться на грубую силу и ауру, но никогда прежде не сталкивавшимся с оружием, способным убивать на расстоянии.

Он отступил за ствол ближайшего дерева, хладнокровно перезаряжая опустевший барабан первого револьвера, пока держал наготове второй.

*Аура их усиливает скорость и силу удара*, — отметил он, наблюдая, как один из атакующих преодолевает разделяющее их расстояние с пугающей, нечеловеческой быстротой, — быстрее, чем позволяли бы обычные человеческие мышцы. — *Но не делает их пуленепробиваемыми. Не делает их всеведущими. И уж точно не даёт им опыта сражения против оружия, о существовании которого они даже не подозревали.*

Атакующий взмахнул мечом с такой скоростью, что лезвие превратилось в размытую серебристую полосу, — но выстрел настиг его раньше, чем клинок успел завершить свою смертоносную дугу. Пуля вошла точно в грудь, туда, где аура, судя по всему, концентрировалась плотнее всего, но не остановила её ни на дюйм: мягкие ткани, кровь и кости оказались столь же уязвимы для свинца, сколь были уязвимы всегда, вне зависимости от того, сколько магической силы циркулировало под кожей.

Второй атакующий, более осторожный, попытался зайти сбоку, укрываясь за деревьями, — но эта тактика, эффективная против меча, оказалась совершенно бесполезной против человека, привыкшего действовать в условиях, где укрытие означало разницу между жизнью и смертью в куда более жестоких обстоятельствах, чем лесная стычка. Он развернулся, дважды выстрелил вслепую, на звук шагов по снегу, — и оба попадания легли точно, одно в плечо, другое, смертельное, — в шею.

К тому моменту, когда оставшиеся трое нападавших наконец сообразили, что имеют дело не с обычным путником, случайно оказавшимся на месте засады, а с чем-то принципиально иным, чем-то, против чего их аура, их мечи, их годы тренировок оказались бесполезны, — было уже слишком поздно для отступления.

Он вышел из-за укрытия, методично, без единого лишнего движения расправляясь с оставшимися противниками — тем же холодным, отработанным до автоматизма стилем, каким расправлялся с бесчисленными врагами в своей прошлой жизни. Один револьвер опустел — он бросил его, выхватив взамен ружьё, прежде спрятанное за спиной, и последний выстрел, куда более мощный, чем предыдущие, буквально отбросил последнего нападавшего на несколько шагов назад, окончательно завершая короткую, но абсолютно одностороннюю бойню.

Тишина, воцарившаяся после последнего выстрела, была почти оглушительной — той особенной тишиной, что наступает после внезапного, шокирующего насилия, когда даже птицы боятся нарушить её пением.

Он методично осмотрел место сражения, проверяя каждое тело на признаки жизни с той же профессиональной тщательностью, с какой проверял бы завершённый заказ. Все нападавшие были мертвы — быстро, чисто, без единого шанса на спасение.

### V

Женщина, которую он про себя определил как принцессу, стояла у перевёрнутой кареты, тяжело дыша, с окровавленным кинжалом в дрожащей руке — судя по всему, успевшей за последние минуты боя пустить его в ход хотя бы раз, прежде чем последний из её защитников пал.

Он приблизился медленно, не спеша, тщательно перезаряжая оружие на ходу, — не потому что не доверял ей, а потому что осторожность, въевшаяся в саму его сущность за долгую карьеру, никогда не позволяла расслабляться раньше времени.

Вблизи она оказалась моложе, чем он предположил издалека — не старше двадцати двух, двадцати трёх лет, — с точёными, аристократическими чертами лица, тёмными глазами, в которых, впрочем, уже не осталось и следа первоначального шока или страха. Взгляд, которым она смотрела на него, был холодным, оценивающим, стремительно анализирующим — взгляд человека, привыкшего мгновенно просчитывать выгоду и угрозу в любой новой ситуации, вне зависимости от того, насколько шокирующими были предшествующие события.

*Интересно*, — отметил он про себя, встречая этот взгляд собственным, столь же холодным и непроницаемым. *Большинство людей после подобной резни либо рыдают от облегчения, либо застывают в шоке. Она же уже прикидывает, как использовать сложившуюся ситуацию себе на пользу. Хладнокровна. Расчётлива. Опасна — быть может, не меньше, чем те, кто на неё напал.*

— Кто вы? — спросила она первой, прежде чем он успел заговорить сам. Голос был ровным, властным, лишённым дрожи, которую можно было бы ожидать после пережитого ужаса. — И как вам удалось... это? — Она коротко кивнула на тела нападавших, разбросанные по окровавленному снегу.

— Случайный путник, — ответил он ровно, останавливаясь на почтительном, но не подобострастном расстоянии. — Оказавшийся не в то время не в том месте. Или, если угодно, в самое подходящее время в самом подходящем месте — это уж как посмотреть.

— Оружие, — она указала на револьвер в его руке кивком, а не пальцем — жест человека, привыкшего никогда не выказывать открытого интереса к тому, что действительно её волнует. — Я никогда прежде не видела подобного. И подобной... эффективности.

— Инструмент, — коротко ответил он. — Не более и не менее.

Она чуть прищурилась, изучая его — и он видел, как за эти несколько секунд её острый, расчётливый ум успел проделать колоссальную работу: оценить его возраст, его манеру речи, разительное несоответствие между юношеской внешностью и той абсолютной, лишённой малейшего волнения хладнокровностью, с которой он только что в одиночку уничтожил десяток вооружённых противников.

— Вы спасли мне жизнь, — произнесла она наконец, тщательно взвешивая каждое слово. — Королевство перед вами в долгу. Назовите своё имя — я прослежу, чтобы ваш подвиг был вознаграждён должным образом. Титул, земли, место при дворе — выбирайте сами.

Он выслушал это предложение с абсолютно бесстрастным выражением лица — предложение, которое, произнеси его любой другой юноша его формального возраста, вызвало бы восторг и немедленное согласие. Титул. Земли. Место при дворе королевства. Всё то, о чём Эйнар Вальдхеер, шестой сын опального дома, мог только мечтать в самых смелых своих фантазиях.

Но он не был Эйнаром Вальдхеером. Не в том смысле, который имел бы значение для подобных предложений.

— Мне не нужны ваши титулы, — ответил он ровно, без малейшего пренебрежения в голосе, но и без всякого почтения — тем тоном, каким констатируют простой, очевидный факт. — И не нужны земли. У меня есть дело — своё, личное, не имеющее никакого отношения к королевским милостям.

Принцесса нахмурилась, явно не привыкшая к отказам, тем более от человека, только что доказавшего собственную выдающуюся ценность самым наглядным образом.

— Тогда чего вы хотите? — спросила она прямо, отбросив дипломатические экивоки. — Каждый человек чего-то хочет. Я умею это распознавать.

Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом — тем взглядом, которым за долгую жизнь оценивал десятки заказчиков, десятки просителей, десятки людей, пытавшихся использовать его в собственных интересах.

— Умеете, — согласился он спокойно. — Но не в моём случае. Я не хочу ничего из того, что вы способны предложить. Ни власти, ни богатства, ни признания. Всё это — суета, миледи. Пустая суета людей, ещё не осознавших, насколько коротка и хрупка человеческая жизнь, насколько легко она обрывается — вот здесь, на заснеженной дороге, за считанные минуты, невзирая ни на какую ауру, ни на какое благородное происхождение.

Он сделал паузу, глядя на разбросанные вокруг тела — и её защитников, и её убийц, теперь одинаково безмолвных, одинаково бесполезных для дальнейших замыслов.

— Вы просите меня сопровождать вас до столицы, — продолжил он тем же ровным, лишённым эмоций тоном. — Я понимаю логику этой просьбы: я только что доказал, что способен защитить вас от угрозы, справиться с которой не смогли профессиональные стражники короны. Но у меня есть собственное дело, миледи. Дело, которое не терпит отлагательств и не имеет ничего общего с политикой королевского двора.

— Какое дело может быть важнее безопасности принцессы королевства? — резко спросила она, и в её голосе впервые прозвучало нечто похожее на подлинное раздражение — раздражение человека, привыкшего к беспрекословному повиновению, столкнувшегося с неожиданным, необъяснимым отказом.

— Личное, — коротко ответил он. — И, поверьте, не менее важное для меня, чем ваша безопасность для вас самой. У каждого своя война, миледи. Своя работа, которую нужно закончить, прежде чем позволить себе отвлечься на чужие.

Она долго молчала, изучающе глядя на него — и он видел, как в её глазах медленно, но неотвратимо разгорается нечто новое: не гнев, не оскорблённая гордость, а холодный, цепкий расчёт человека, привыкшего запоминать всё, что может однажды пригодиться.

— Вы понимаете, что я найду способ узнать, кто вы, — произнесла она наконец, тщательно контролируя интонацию. — Я — принцесса королевства Аврелин. У меня есть ресурсы, есть люди, есть способы получить любую интересующую меня информацию, вне зависимости от того, насколько тщательно кто-либо пытается скрыть свою личность.

Он выслушал эту угрозу — а это была именно угроза, пусть и облечённая в вежливую, почти любезную форму, — с лёгким, едва заметным намёком на усмешку, промелькнувшую в уголках губ.

— Ищите, миледи, — ответил он спокойно. — Это ваше право. Но позвольте дать вам небольшой совет напоследок, раз уж наша встреча всё равно закончится тем, что каждый из нас пойдёт своей дорогой.

Она вопросительно приподняла бровь, ожидая продолжения.

— Мир, в котором мы живём, — заговорил он медленно, тем самым тихим, ровным, лишённым пафоса голосом, каким произносил все важные мысли своей долгой жизни, — устроен вокруг иллюзии, будто сила определяется происхождением, будто аура и титул делают человека неуязвимым перед лицом судьбы. Вы только что убедились на собственном опыте, насколько эта иллюзия хрупка. Ваш конвой, укомплектованный обученными, аурально одарёнными стражниками короны, был разгромлен за считанные минуты людьми, о существовании которых вы не подозревали до сегодняшнего утра. И спасение пришло не от привычной вам силы, а от чего-то совершенно иного — того, что вы даже не в состоянии классифицировать в привычных вам категориях.

Он выдержал паузу, глядя ей прямо в глаза.

— Помните об этом, миледи, когда в следующий раз будете уверены в незыблемости собственного положения. Смерть не спрашивает о титулах. И те, кто устроил сегодняшнее нападение — а поверьте моему опыту, это было не случайное разбойничье нападение, а тщательно спланированное покушение, — вряд ли остановятся на первой неудачной попытке.

Принцесса заметно побледнела, осознав всю серьёзность и обоснованность этого замечания, — но быстро взяла себя в руки, вновь надевая маску холодной, властной невозмутимости.

— Кто вы такой, чтобы давать мне советы? — спросила она резко, хотя в её голосе уже не было прежней уверенности.

— Никто, — коротко ответил он, разворачиваясь в сторону оставленного среди деревьев коня. — Просто путник, оказавшийся не в то время не в том месте. Как я уже сказал.

### VI

Прежде чем окончательно покинуть место сражения, он остановился у тела предводителя нападавших — крупного мужчины, чьи доспехи, несмотря на маскировку под простого разбойника, выдавали в нём человека куда более высокого положения: качественная сталь, скрытая под потрёпанной верхней одеждой, дорогой, хоть и намеренно неприметный клинок.

Он методично обыскал тело, действуя с той же холодной практичностью, с какой действовал бы в отношении любого поверженного противника. При главаре нашёлся увесистый кошель с золотом — плата, судя по всему, полученная заранее за исполнение заказа, — а также несколько драгоценных перстней, слишком дорогих для простого наёмника.

— Что вы делаете? — раздался позади голос принцессы, в котором прозвучало неприкрытое возмущение.

— Беру то, что причитается за оказанную услугу, — ответил он невозмутимо, не отрываясь от своего занятия. — Я не состою на службе короны, миледи, а значит, не обязан руководствоваться благородными мотивами бескорыстной защиты. Моя помощь не была бесплатной услугой — просто цену за неё я определяю сам, а не по вашему усмотрению.

— Это мародёрство, — резко произнесла она.

Он на мгновение поднял на неё взгляд — тот самый холодный, лишённый эмоций взгляд, каким смотрел на любого, кто пытался читать ему морали, не понимая истинной цены вещей.

— Это компенсация, — поправил он спокойно. — За снаряжение, которое мне только что пришлось истратить, спасая вашу жизнь. Порох и свинец не растут на деревьях, миледи, а изготовление нового оружия требует времени и средств, которых у меня не так уж много. Этот человек, — он кивнул на мёртвого предводителя, — получил золото за то, чтобы убить вас. Будет только справедливо, если то же самое золото послужит тому, чтобы я мог защитить кого-то ещё в будущем — быть может, даже вас самих, если наши пути когда-нибудь снова пересекутся.

Он поднялся, спрятав добытое золото в седельную сумку, и коротко кивнул принцессе — жест, в котором не было ни подобострастия, ни излишней почтительности, лишь холодная, деловая констатация того, что их встреча подошла к концу.

— Уцелевшие лошади довезут вас и оставшихся стражников до ближайшего гарнизона, — сказал он, окидывая последним взглядом место побоища. — Оттуда, полагаю, вам не составит труда организовать сопровождение до столицы. Прощайте, миледи. Берегите себя — судя по всему, вам это ещё не раз понадобится.

С этими словами он развернулся, вскочил на Пепла и, не оглядываясь, направил коня прочь от места сражения, оставляя позади разгромленный конвой, мёртвые тела и ошеломлённую, разгневанную, но невольно заинтригованную принцессу королевства Аврелин.

### VII

Она смотрела ему вслед долго, до тех пор, пока силуэт всадника не растворился окончательно среди заснеженных холмов, а затем медленно опустила взгляд на разбросанные вокруг тела — свидетельство того, что кто-то, обладающий достаточным влиянием и ресурсами, чтобы организовать нападение на королевский конвой, желал её смерти достаточно сильно, чтобы пойти на подобный риск.

— Ваше высочество, — окликнул её один из немногих уцелевших стражников, с трудом поднимаясь на ноги, зажимая рану на плече, — нужно уходить, пока не появились новые угрозы.

— Да, — тихо ответила она, всё ещё глядя туда, где скрылся загадочный спаситель. — Да, конечно.

Пока стражники собирали уцелевших лошадей и готовили импровизированные носилки для тяжелораненых, принцесса Аврелин, дочь короля Вильгельма Третьего, стояла неподвижно посреди залитого кровью снега, методично, холодно перебирая в памяти каждую деталь произошедшего.

*Кто он такой?* — размышляла она, и этот вопрос, лишённый эмоциональной окраски, звучал в её сознании тем же тоном, каким она привыкла анализировать придворные интриги и дипломатические манёвры. *Юноша, судя по внешности, — но взгляд, манера речи, абсолютное хладнокровие перед лицом смерти принадлежат явно не восемнадцатилетнему мальчишке. Оружие, невиданное прежде ни при одном дворе королевства, способное убивать на расстоянии, минуя всякую защиту ауры. Философия — циничная, отстранённая, лишённая всякого почтения к титулам и власти, но при этом до странности логичная, выстраданная, будто произнесённая человеком, повидавшим куда больше смертей, чем позволяет прожить восемнадцать лет.*

*И он отказался от всего, что я предложила. Титул, земли, место при дворе — обычно люди убивают за куда меньшее, а он отверг всё это без малейшего колебания, будто подобные вещи для него попросту не имеют значения.*

*Значит, у него есть нечто более важное. Собственная цель, собственное дело, ради которого он готов отказаться от щедрости самой короны.*

*Я узнаю, кто ты такой*, — мысленно пообещала она, глядя на дорогу, по которой уехал загадочный спаситель. *Обязательно узнаю. Такие, как ты, слишком опасны, чтобы оставаться неучтёнными — вне зависимости от того, на чьей ты стороне.*

### VIII

Спустя четыре дня, изнурённая долгой, тяжёлой дорогой, принцесса Аврелин в сопровождении немногих уцелевших стражников наконец добралась до столицы королевства Аврелин — города, названного в честь основательницы правящей династии, чьё имя носила теперь и сама принцесса.

Её появление во дворце, израненную, но живую, встретили с плохо скрываемым потрясением: весть о нападении на королевский конвой уже успела достичь столицы раньше самой принцессы, породив волну паники и спешных расследований среди придворных.

Король Вильгельм Третий, узнав о том, что его единственная дочь чудом избежала гибели, немедленно созвал ближайших советников, требуя объяснений: кто посмел организовать покушение на особу королевской крови, и кто тот загадочный юноша, в одиночку уничтоживший целый отряд тщательно подготовленных убийц.

Принцесса, представ перед отцом, изложила случившееся с той же холодной, методичной точностью, с какой привыкла излагать любые важные сведения — не упустив ни единой детали: маскировка нападавших под разбойников, слаженность их действий, выдававшая военную подготовку, и, наконец, вмешательство таинственного спасителя, чьё оружие и философия оставили в её памяти куда более глубокий след, чем сама пережитая опасность.

— Кто он? — спросил король, выслушав рассказ дочери с тем же напряжённым, сосредоточенным вниманием, с каким выслушивал доклады о самых серьёзных угрозах королевству.

— Не знаю, отец, — честно ответила Аврелин. — Он не назвал своего имени. Но я узнаю. Дай мне время и ресурсы — я хочу выяснить, кто способен в одиночку уничтожить отряд аурально одарённых воинов оружием, которого прежде никто не видел.

Король долго молчал, обдумывая услышанное, затем медленно кивнул.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Выясни, кто он такой. Друг он королевству или потенциальная угроза — я хочу знать это прежде, чем кто-либо ещё успеет привлечь его на свою сторону.

Принцесса склонила голову в знак согласия, но за этим формальным, почтительным жестом скрывалось нечто куда более личное, чем простое исполнение отцовской воли.

*Я найду тебя*, — подумала она, вспоминая холодные, оценивающие глаза юноши, чьё лицо принадлежало восемнадцатилетнему мальчишке, а взгляд — существу, повидавшему бесконечно больше смертей, чем способна вместить одна короткая человеческая жизнь. *И когда я найду тебя, я узнаю, что за дело настолько важно для тебя, что ты отказался от щедрости самой короны ради его завершения.*

А далеко на севере, среди заснеженных холмов, ведущих к владениям баронства фон Аскель, тот, кого искала принцесса, продолжал свой путь — не подозревая, а быть может, вполне отчётливо понимая, что его случайное вмешательство в чужую судьбу уже породило первую нить, которая рано или поздно, вне зависимости от его собственных желаний, свяжет его с политикой самого королевского двора.

Но сейчас его занимало другое. Более простое. Более личное.

Впереди, за очередным поворотом заснеженной дороги, лежало родовое поместье дома фон Аскель — и первое имя из списка, который он поклялся закрыть до конца.

*Рутгер*, — подумал он, поглаживая шею коня и глядя в сторону далёких, укрытых снегом холмов. *Скоро мы встретимся снова. И на этот раз ты не сможешь просто отвернуться и уйти, оставив меня умирать в одиночестве.*

Пепел ускорил шаг, будто чувствуя нетерпение своего всадника, и заснеженная дорога медленно, но неотвратимо приближала их обоих к первому акту той долгой, кровавой расплаты, что должна была изменить представление целого королевства о незыблемости силы, дарованной происхождением.

Глава 4

## Глава четвёртая. Ужин в доме фон Аскель

### I

Родовое поместье баронского дома фон Аскель стояло на невысоком холме, окружённое каменной стеной высотой в два человеческих роста, — крепость скорее для вида, чем для настоящей обороны, потому что за последние сто с лишним лет ни один враг не осмеливался бросить вызов дому, чья кровь из поколения в поколение рождала одних из сильнейших носителей ауры на всём севере королевства.

Он наблюдал за поместьем два дня, укрывшись в редком перелеске на противоположном склоне холма, методично, терпеливо изучая распорядок дня обитателей: смену караула у главных ворот, время, когда слуги разносили дрова по каминам, часы, в которые семья собиралась за общим столом.

*Восемь человек охраны на весь периметр*, — отмечал он про себя, наблюдая за размеренным, слегка расслабленным движением стражников вдоль стены. *Все — с обученной аурой, судя по выправке и снаряжению, но привыкшие к спокойной, безопасной службе в тылу собственных владений, а не к настоящему бою. Ни разу за два дня наблюдения ни один из них не проявил и тени настороженности — они охраняют дом от воображаемой, абстрактной угрозы, а не от реальной, которая уже стоит у их порога.*

*Классическая ошибка сильных. Они настолько уверены в незыблемости собственного положения, что разучились по-настоящему бояться.*

К вечеру второго дня, когда над поместьем сгустились ранние зимние сумерки, а окна главного здания начали одно за другим озаряться тёплым светом свечей — верный признак того, что семья готовится к вечерней трапезе, — он поднялся со своего наблюдательного поста, методично проверил снаряжение и направился вниз, к каменной стене, огибающей владения дома фон Аскель.

### II

Первый страж умер у южной стены, там, где узкая тропа, протоптанная охотниками, вела к неприметной калитке для слуг, — той самой, которой, судя по наблюдениям последних двух дней, пользовались реже всего, экономя силы патрулей на более оживлённых участках периметра.

Он подобрался к нему сзади, тихо, экономно, тем же выверенным шагом, каким подкрадывался к своим целям в бесчисленных заказах прошлой жизни, и одним точным, почти бесшумным движением ножа перерезал ему горло раньше, чем страж успел издать хоть звук. Тело он аккуратно опустил на снег, оттащил в густую тень у самой стены, где его не смогли бы заметить с ближайших постов, и двинулся дальше.

*Первое правило любой зачистки*, — напомнил он себе, методично проверяя обстановку перед следующим шагом, — *не оставлять шума позади себя. Каждый убитый страж — это минус один свидетель и минус одна секунда преимущества внезапности, потраченная впустую, если его найдут раньше времени.*

Второй страж патрулировал внутренний двор, неспешно обходя périметр хозяйственных построек с тем расслабленным равнодушием, что свойственно людям, десятилетиями не сталкивавшимся с настоящей опасностью. Он заметил приближение чужака лишь за долю секунды до собственной смерти — револьвер, снабжённый самодельным глушителем из грубой ткани и промасленной кожи, издал лишь глухой, приглушённый хлопок, куда менее заметный, чем полноценный выстрел, и пуля точно вошла в висок, не оставив ни малейшего шанса на тревогу.

*Глушитель — грубая работа, далёкая от совершенства оружейников моего мира*, — отметил он, методично перезаряжая оружие, — *но для целей сегодняшнего вечера более чем достаточная.*

Третий и четвёртый стражи, стоявшие у главного входа в парадный зал, погибли почти одновременно — два выстрела, разделённые едва ли секундой, оба точно в грудь, оба смертельны с первого попадания. Здесь, ближе к самому дому, приглушённый звук выстрелов всё же мог достичь чужих ушей, но он рассчитал время безупречно: слуги в этот час были заняты подачей ужина, семья — собственной трапезой, а оставшиеся стражи периметра находились слишком далеко, на противоположной стороне обширного двора, чтобы различить приглушённые хлопки сквозь толстые каменные стены и завывания зимнего ветра.

К тому моменту, когда он остановился перед массивными резными дверями обеденного зала, из восьми стражей, охранявших поместье в этот вечер, в живых не осталось ни одного.

### III

Он выдержал долгую, тщательно выверенную паузу перед дверьми, методично проверяя снаряжение в последний раз: оба револьвера полностью заряжены, запасные патроны надёжно закреплены на поясе, ружьё за спиной готово к немедленному использованию, если возникнет такая необходимость.

*Сейчас или никогда*, — подумал он, чувствуя, как знакомая, холодная сосредоточенность профессионала перед завершением работы охватывает всё его существо, вытесняя последние остатки постороннего волнения. *Сомнения хороши до начала дела. После — они лишь замедляют руку.*

Он толкнул двери — обе створки разом, с такой силой, что тяжёлое дерево гулко ударилось о каменные стены, — и шагнул внутрь обеденного зала дома фон Аскель.

Открывшаяся картина была именно такой, какую он рассчитывал увидеть: длинный резной стол, уставленный блюдами вечерней трапезы, тёплый свет множества свечей, отражающийся в хрустале бокалов и золоте фамильного сервиза, и вокруг стола — семья барона фон Аскель в полном составе, застигнутая в самый обычный, самый безмятежный момент своей размеренной, привилегированной жизни.

Во главе стола восседал сам барон Готфрид фон Аскель — грузный мужчина лет пятидесяти с внушительной, ухоженной бородой, чья аура, судя по одному лишь ощущению давления, исходящему от его фигуры даже в состоянии покоя, действительно принадлежала одному из сильнейших воинов севера. Рядом с ним, по правую руку, — баронесса, женщина изысканной, холодной красоты, чьи глаза расширились от шока быстрее, чем у кого-либо ещё за столом. Далее — двое младших детей, мальчик лет двенадцати и девочка лет десяти, растерянно застывшие с ложками на полпути ко рту.

А напротив отца, по левую сторону стола, сидел он — Рутгер фон Аскель, старший сын и наследник баронского титула, тот самый юноша, чей ленивый, скучающий голос был последним, что слышал Эйнар Вальдхеер перед тем, как чужие руки швырнули его в ледяную воду озера Ирмель.

Тишина, воцарившаяся в зале после того, как двери с грохотом распахнулись, длилась едва ли секунду — но эта секунда растянулась для всех присутствующих в нечто, казавшееся вечностью.

— Кто вы такой?! — первым обрёл дар речи барон Готфрид, вскакивая на ноги с той стремительной, отработанной годами тренировок реакцией, что свойственна сильным носителям ауры. — Как вы посмели вторгнуться в мой дом?! Стража! Стража, сюда!

— Ваша стража, — произнёс он ровным, лишённым эмоций голосом, входя в зал медленным, неспешным шагом, — больше не ответит на ваш зов, барон. Все восемь человек, охранявшие сегодня периметр вашего поместья, уже мертвы. Тихо, быстро, без единого шанса на сопротивление — так же, как умрёте сегодня и вы, если продолжите вести себя неразумно.

Слова эти произвели эффект куда более страшный, чем любой крик или угроза, — в зале воцарилась звенящая, ледяная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей и тяжёлым, участившимся дыханием присутствующих.

Барон Готфрид первым нарушил это молчание, потянувшись рукой к парадному мечу, висевшему на поясе, — жест, отточенный десятилетиями привычки, инстинктивный, как дыхание, для человека, привыкшего решать любые конфликты силой собственной ауры.

— Не советую, — произнёс незваный гость тихо, почти буднично, но в этой обманчивой мягкости голоса была такая холодная, абсолютная уверенность, что даже барон на мгновение замер, не завершив движения.

— Ты явился в мой дом, безоружный юнец, — процедил Готфрид, оправившись от секундного замешательства, и его рука вновь легла на рукоять меча, — угрожать хозяину земель, чья аура способна расколоть скалу одним ударом? Ты глупец либо самоубийца.

— Ни то, ни другое, барон, — ответил он спокойно, останавливаясь на середине зала, на почтительном, но достаточном для действия расстоянии. — Я — то, для чего в вашем языке пока не существует подходящего слова. Но, полагаю, к концу этого вечера вы подберёте достаточно эпитетов.

Готфрид, не тратя больше слов на бессмысленные, с его точки зрения, разговоры, выхватил меч и рванулся вперёд с той сверхчеловеческой скоростью, что дарует лишь мощная, годами тренированная аура, — стремительный, смертоносный выпад, способный в мгновение ока рассечь противника пополам, если бы противник действительно был обычным человеком без ауры, каким казался с первого взгляда.

Он не был обычным человеком без ауры. Не в том смысле, что имел значение сегодня.

Выстрел прогремел раньше, чем клинок барона успел завершить смертоносную дугу, — пуля вошла точно в грудь, туда, где сосредотачивалась плотнее всего циркулирующая аура, и швырнула массивное тело барона назад, на собственный обеденный стол, опрокидывая блюда и бокалы под истошный, полный ужаса крик баронессы.

— ОТЕЦ!

Крик этот принадлежал Рутгеру — единственному, кто вскочил на ноги в первое мгновение после падения барона, потянувшись рукой к собственному клинку с тем же инстинктивным, отчаянным жестом.

— Не спеши, Рутгер, — произнёс незваный гость тихо, поворачивая один из револьверов в его сторону, но не стреляя — пока. — Твоя очередь придёт. Я хочу, чтобы ты успел кое-что понять прежде, чем это случится.

### IV

Баронесса, потрясённая гибелью мужа, метнулась к младшим детям, закрывая их собственным телом с тем инстинктивным, отчаянным материнским жестом, что не подчиняется никакой логике, никакому расчёту.

— Пощадите детей, — прошептала она, и в её голосе, ещё недавно исполненном холодной, аристократической невозмутимости, теперь звенел неприкрытый, животный ужас. — Умоляю вас, они ни в чём не виноваты...

Он посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом — и в этом взгляде впервые за весь вечер промелькнуло нечто похожее на подобие сочувствия, хотя и глубоко упрятанное под слоями холодной, профессиональной отстранённости.

— Дети останутся живы, баронесса, — произнёс он ровно, и в этих словах не было ни капли лжи — лишь та же холодная, взвешенная точность, с какой он подходил к любому решению. — Я не веду войну с невинными. Я здесь ради одного-единственного дела, и это дело не касается тех, кто не приложил руку к смерти юноши, утонувшего в озере Ирмель этой осенью.

— Что за юноша? О чём вы говорите? — испуганно пробормотала баронесса, всё ещё прикрывая собой детей.

Он не ответил ей — вместо этого его взгляд, тяжёлый и неумолимый, вновь обратился к Рутгеру, застывшему у собственного стула с обнажённым клинком в дрожащей руке.

— Стой на месте, баронесса, и не пытайся вмешаться, — произнёс он, не отрывая взгляда от старшего сына. — А ты, Рутгер, — идём. Здесь достаточно свидетелей семейной трагедии на сегодняшний вечер.

— Кто ты такой?! — выкрикнул Рутгер, и в его голосе, некогда столь ленивом и самодовольном, теперь звенел неприкрытый ужас, смешанный с яростью загнанного в угол хищника. — Откуда ты знаешь про озеро?! Кто тебе рассказал?!

— Никто не рассказывал, — ответил он тихо, делая медленный, неспешный шаг вперёд. — Я был там. Ты не помнишь моего лица, Рутгер? Присмотрись получше.

Рутгер, всё ещё сжимающий клинок дрожащей рукой, вгляделся в лицо незваного гостя — впервые за весь этот кошмарный вечер по-настоящему, внимательно, — и по мере того, как узнавание медленно проступало сквозь пелену первоначального шока, лицо его белело всё сильнее, а рука с мечом начала дрожать уже не от ярости, а от чистого, животного ужаса.

— Не может быть, — прошептал он, отступая на шаг назад, наткнувшись спиной на собственный стул. — Ты... ты мёртв. Мы видели, как ты утонул. Мы...

— Вы видели, как я утонул, — подтвердил он ровно, останавливаясь в нескольких шагах от Рутгера. — И ушли, даже не потрудившись убедиться, что я действительно мёртв. Классическая небрежность людей, привыкших к абсолютной безнаказанности, Рутгер. Именно эта небрежность и привела тебя сегодня к тому, что происходит в этом зале.

### V

В это мгновение один из младших родственников семьи — двоюродный брат Рутгера, гостивший в поместье по случаю зимних праздников, молодой человек лет двадцати с не самой сильной, но всё же реальной аурой, — решился на отчаянный, безрассудный поступок: выхватив клинок, он бросился на незваного гостя сбоку, надеясь застать его врасплох, пока всё внимание того было приковано к Рутгеру.

Это была фатальная ошибка.

Он развернулся с той же холодной, механической точностью, что отличала каждое его движение за этот вечер, и выстрел, произведённый практически не глядя, на одном лишь слуховом восприятии движения, поразил атакующего точно в лоб прежде, чем клинок успел преодолеть даже половину разделяющего их расстояния.

Тело рухнуло на пол с глухим, окончательным звуком, и по залу разнёсся новый, ещё более отчаянный крик — на этот раз от одной из дальних родственниц, прежде молчаливо наблюдавшей за происходящим в надежде, что кровопролитие каким-то образом обойдёт её стороной.

— Я предупреждал, — произнёс он тихо, обращаясь ко всем присутствующим сразу, методично перезаряжая оружие. — Тот, кто попытается взяться за меч в этом зале, разделит участь барона. Это не гнев, не жестокость ради жестокости — это простая, логичная закономерность, действующая в этом мире испокон веков и сегодня обратившаяся против вас самих: сила отвечает силе. Вы всю жизнь жили по этому закону, презирая тех, у кого силы недостаточно. Сегодня закон этот пришёл забрать долг.

Ещё двое дальних родственников, сидевших у противоположного конца стола, попытались одновременно броситься к выходу через боковую дверь, ведущую в сторону кухонных помещений, — но и эта попытка спасения оказалась тщетной: два точных выстрела, произведённых почти без паузы между ними, настигли обоих беглецов раньше, чем они успели преодолеть и половину расстояния до спасительной двери.

К этому моменту в обеденном зале дома фон Аскель царила уже не просто паника — абсолютный, парализующий ужас, тот самый первобытный страх, что охватывает живое существо перед лицом чего-то, полностью выходящего за рамки привычной картины мира. Аристократы, всю жизнь считавшие себя вершиной могущества благодаря дару ауры, оказались абсолютно беспомощны перед человеком, чьё оружие убивало быстрее и надёжнее, чем самый мощный удар меча, усиленного самой сильной аурой на всём севере королевства.

### VI

— Хватит! — вскричал Рутгер, всё ещё сжимая клинок трясущимися руками, но уже не пытаясь атаковать — лишь удерживая оружие перед собой в жалкой, бессмысленной попытке защиты. — Чего ты хочешь?! Золота? Земель?! Проси что угодно, я...

— Мне не нужно ничего из того, чем ты владеешь, Рутгер, — оборвал его незваный гость тем же ровным, лишённым эмоций голосом. — Мне нужно то, чего у тебя не было ни разу за всю твою короткую, беспечную жизнь: понимание. Понимание того, что чувствует человек, когда его унижают месяцами, когда над ним издеваются просто потому, что он оказался слабее, а окружающие сочли это достаточным оправданием для жестокости. Понимание того, каково это — тонуть, зная, что никто даже не обернётся, чтобы проверить, спасся ли ты.

— Я... мы не хотели убивать тебя, — пробормотал Рутгер, и в его голосе прорезалась жалкая, запоздалая попытка оправдания. — Это была всего лишь забава, мы не думали, что всё зайдёт так далеко, мы...

— Забава, — повторил он тихо, и в этом единственном слове прозвучало столько холодного, беспощадного презрения, что Рутгер невольно вздрогнул, будто от удара. — Восемнадцать лет человеческой жизни, оборванной ради вашей забавы, Рутгер. Юноша, который так и не узнал, каково это — быть любимым, быть уважаемым, быть просто оставленным в покое. Последняя его мысль перед смертью была не о ненависти к вам. Она была об усталости. Настолько глубокой, настолько всеобъемлющей усталости, что даже умирая, он не нашёл в себе сил на что-то большее, чем смирение.

Он сделал ещё один медленный шаг вперёд, и Рутгер отступил на такой же шаг назад, упираясь спиной в стену.

— Я не таков, — продолжил незваный гость тем же тихим, но неумолимым голосом. — Я умею ненавидеть. И сегодня я здесь, чтобы ты — прежде чем умереть — хотя бы отчасти прочувствовал то, что чувствовал он. Не всю боль, разумеется — на это не хватит и целой ночи. Но достаточно, чтобы ты понял: расплата существует. Даже для тех, кто всю жизнь считал себя выше подобных законов.

### VII

Выстрел, прогремевший мгновение спустя, не убил Рутгера — он лишь раздробил его правую руку, ту самую руку, что месяцами назад отдавала приказ бросить беспомощного юношу в ледяную воду озера Ирмель. Клинок со звоном упал на каменный пол, а сам Рутгер, взвыв от невыносимой боли, рухнул на колени, зажимая раздробленную кисть здоровой рукой.

— Пожалуйста... — прохрипел он сквозь стиснутые от боли зубы, и в этом единственном слове было куда больше искреннего ужаса, чем во всех прежних насмешках и издевательствах, вместе взятых. — Пожалуйста, не надо...

— "Пожалуйста", — тихо повторил незваный гость, methodично подходя ближе. — Интересное слово. Ты хоть раз произносил его, когда Эйнар Вальдхеер молил тебя остановиться? Хоть раз, за все те месяцы, что вы делали его жизнь невыносимой?

Рутгер молчал, не в силах вымолвить ни слова сквозь боль и всепоглощающий ужас.

Он молча вынул из седельной сумки, прихваченной с собой ещё у входа в зал, моток прочной верёвки — заранее подготовленный, часть тщательно продуманного плана этого вечера, — и с профессиональной, лишённой всякого сомнения сноровкой перекинул один конец через массивную бронзовую люстру, свисающую с высокого потолка зала.

— Что ты делаешь? — прохрипел Рутгер, глядя на приготовления с нарастающим, почти животным ужасом.

— Показываю тебе, каково это, — ответил он ровно, методично завязывая узел вокруг ноги обездвиженного, скулящего от боли юноши. — Каково висеть беспомощно, зная, что никто не придёт на помощь. Каково чувствовать, как тяжесть собственного тела медленно, неотвратимо тянет тебя вниз, к неизбежному концу, пока окружающие наблюдают за этим с равнодушием или, что ещё хуже, с удовольствием.

Он потянул за верёвку, и тело Рутгера — раненое, обессиленное, лишённое всякой возможности сопротивляться — медленно поднялось в воздух, зависнув вниз головой в паре метров над каменным полом обеденного зала, прямо под массивной бронзовой люстрой, освещавшей некогда безмятежные семейные трапезы дома фон Аскель.

— Не полностью то же самое, что чувствовал он в холодной воде озера, — заметил незваный гость, закрепляя верёвку на массивном крюке настенного канделябра, — но, полагаю, достаточно близко, чтобы ты наконец понял, о чём я говорю.

Кровь прилила к голове подвешенного, и без того бледное от боли и ужаса лицо Рутгера начало приобретать нездоровый, багровый оттенок. Дышать в подобном положении было тяжело, каждый вдох давался с трудом, а мир, перевёрнутый вверх ногами, кружился перед глазами в мучительном, дезориентирующем хороводе.

— Ты... ты чудовище, — прохрипел Рутгер, из последних сил пытаясь сохранить остатки прежней аристократической гордости, даже находясь в столь унизительном, беспомощном положении.

— Возможно, — согласился незваный гость невозмутимо, останавливаясь прямо перед раскачивающимся, подвешенным телом. — Но чудовищем меня сделали вы, Рутгер. Не я выбрал эту дорогу — вы вынудили меня встать на неё в тот самый момент, когда решили, что чужая жизнь, лишённая ауры, не стоит даже мимолётного сожаления.

### VIII

Баронесса, всё ещё прикрывающая собой рыдающих младших детей в дальнем углу зала, наблюдала за происходящим с застывшим, немым ужасом, не в силах ни вмешаться, ни отвернуться.

— Умоляю вас, — прошептала она вновь, — он мой сын, он ещё так молод...

— Мальчику, которого он убил, тоже было восемнадцать, баронесса, — ответил незваный гость, не оборачиваясь, не отрывая взгляда от подвешенного, задыхающегося Рутгера. — Возраст не оправдывает жестокость. Никогда не оправдывал.

Он присел на корточки перед раскачивающимся телом, оказавшись глаза в глаза с перевёрнутым, искажённым мукой лицом бывшего наследника баронского титула.

— Слушай меня внимательно, Рутгер, — произнёс он тихо, тем самым низким, хриплым, лишённым всякого пафоса голосом, каким произносил все самые важные слова своей долгой, наполненной смертями жизни. — Я скажу тебе то, что должен был сказать много лет назад кто-то другой, но так и не сказал.

Он выдержал долгую паузу, глядя в расширенные от ужаса и боли глаза своей первой цели.

— Аура, сила, богатство, титул — всё это лишь случайность рождения, Рутгер. Ты не заслужил ничего из того, чем гордился всю свою короткую жизнь, — так же, как Эйнар не заслужил того, что аура обошла его стороной. Единственное, что по-настоящему принадлежит человеку, единственное, за что его можно судить справедливо, — это выбор, который он делает, столкнувшись с чужой слабостью. Ты выбрал жестокость там, где мог выбрать безразличие, а безразличие — там, где мог выбрать сострадание. И теперь ты платишь цену за этот выбор — не потому, что мир справедлив, а потому, что справедливость иногда приходится вершить самому, руками того, кого ты счёл достаточно ничтожным, чтобы не бояться.

Он поднялся, вынимая один из револьверов, и взвёл курок с тихим, отчётливым щелчком, разнёсшимся по абсолютно затихшему залу.

— Я не испытываю к тебе ненависти, Рутгер, — произнёс он тихо напоследок, глядя на подвешенное, обессиленное тело. — Ненависть требует эмоций, которых во мне давно не осталось. То, что я делаю сегодня, — не месть в привычном смысле этого слова. Это баланс. Долг, который необходимо закрыть, прежде чем я смогу двигаться дальше. Прощай.

Выстрел, прогремевший мгновение спустя, оборвал жизнь Рутгера фон Аскеля мгновенно, милосерднее, чем заслуживал человек, повинный в смерти беззащитного, затравленного юноши. Тело, обвисшее на верёвке, замерло в неподвижности, медленно раскачиваясь под тяжёлой бронзовой люстрой, которая некогда освещала беспечные, безмятежные семейные ужины дома фон Аскель.

### IX

В зале воцарилась абсолютная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь сдавленными рыданиями баронессы и её младших детей, забившихся в дальний угол в тщетной попытке укрыться от происходящего кошмара.

Он методично перезарядил оружие, окинул зал последним, внимательным взглядом, отмечая тела погибших — барона Готфрида, двоюродного брата Рутгера, двух дальних родственников, попытавшихся бежать, и самого Рутгера, безжизненно повисшего под люстрой, — и повернулся к баронессе, всё ещё прикрывающей собой рыдающих детей.

— Я обещал, что дети останутся живы, баронесса, — произнёс он ровно, направляясь к выходу из зала. — Я держу слово. Но передайте всем, кто ещё сомневается в реальности произошедшего сегодня: список ещё не закрыт. И я вернусь снова, туда, где меня меньше всего ждут.

— Кто вы? — прошептала баронесса сквозь слёзы, глядя на удаляющуюся фигуру незваного гостя. — Хотя бы скажите мне, кто вы такой, чтобы я могла понять, почему всё это случилось.

Он остановился у самых дверей, на мгновение обернувшись, и в тусклом свете догорающих свечей его лицо — юное, но исполненное той древней, беспощадной усталости, что не свойственна восемнадцати годам, — показалось баронессе неожиданно, пугающе знакомым.

— Спросите у ректора Академии, кто числится пропавшим без вести с прошлой осени, баронесса, — произнёс он тихо. — Ответ вас удивит. А быть может, и нет — быть может, вы, как и все остальные, предпочтёте не вспоминать о нём вовсе, как предпочли не вспоминать все эти месяцы, пока ваш сын методично уничтожал чужую жизнь ради пустой, бессмысленной забавы.

С этими словами он покинул обеденный зал дома фон Аскель, оставляя позади дымящиеся свечи, разбросанные по полу тела и семью, чья беспечная, привилегированная жизнь только что была разрушена той самой жестокой, беспощадной логикой, которую они сами долгие месяцы применяли к беззащитному юноше, лишённому дара ауры.

### X

Он вышел во внутренний двор поместья, где его дожидался Пепел, привязанный в тени хозяйственных построек, — тихий, терпеливый, привычный уже к долгим часам ожидания своего хозяина в разгар очередной кровавой работы.

Ночь была ясной, морозной, усыпанной той бесчисленной россыпью звёзд, что видна лишь вдали от городских огней, — и он на мгновение остановился у коновязи, глядя в бескрайнее чёрное небо, прежде чем вскочить в седло.

*Один закрыт*, — подумал он, чувствуя не удовлетворение, не торжество победителя, а лишь ту же холодную, методичную констатацию факта, с какой отмечал завершение любого прежнего заказа. *Пять осталось.*

*Лизетта фон Керн будет следующей.*

Он направил Пепла прочь от поместья фон Аскель, туда, где заснеженная дорога терялась в темноте зимней ночи, — не оглядываясь, не позволяя себе ни малейшего сомнения в правильности содеянного. За его спиной, в главном здании поместья, постепенно начинали пробуждаться уцелевшие слуги, поднимался тревожный шум, кто-то уже спешил в сторону ближайшего гарнизона, чтобы известить власти о случившейся трагедии.

Но к тому времени, когда первые всадники королевской стражи достигнут разорённого поместья дома фон Аскель, он будет уже далеко — растворившись в темноте зимней ночи, унося с собой имя следующей цели и ту же холодную, неотвратимую решимость, что привела его сегодня в этот дом.

Список, начатый в тёмной, безмолвной глубине озера Ирмель, продолжал сокращаться — имя за именем, кровь за кровь, — и ничто в этом мире, устроенном вокруг иллюзии незыблемого превосходства сильных над слабыми, не могло его остановить.

Глава 5

## Глава пятая. Постоялый двор "Серый гусь" и три письма, изменившие расклад

### I

Постоялый двор назывался "Серый гусь" — неприметное, покосившееся от времени строение на окраине небольшого торгового городка Вирхольм, в двух днях пути от разорённого поместья фон Аскель. Именно сюда, следуя давней профессиональной привычке никогда не задерживаться надолго вблизи места недавнего "дела", он привёл уставшего от долгой дороги Пепла поздним вечером следующего дня.

Хозяин — сутулый старик с подслеповатыми глазами, — не задавая лишних вопросов, принял оплату за комнату и миску горячей похлёбки, и уже спустя четверть часа он сидел в тесной, скудно обставленной комнатушке на втором этаже, глядя в маленькое, покрытое инеем окно на тёмную, безлюдную улицу внизу.

Огонь в очаге потрескивал тихо, ровно, отбрасывая скудные отблески света на грубые, некрашеные доски пола, а он сидел неподвижно, положив оба револьвера на стол перед собой, — не потому, что ожидал опасности этой ночью, а потому, что ритуал методичной проверки оружия после завершённой работы въелся в его натуру настолько глубоко, что стал почти бессознательным действием, своего рода медитацией, позволяющей разуму постепенно остыть после напряжения очередного убийства.

*Один закрыт*, — думал он, механически разбирая и вновь собирая механизм револьвера, хотя тот и без того находился в безупречном состоянии. *Пять осталось. Список сокращается — медленно, но неотвратимо, как и должно быть в любой правильно спланированной работе.*

Но за этой холодной, деловой констатацией, впервые за долгие десятилетия его существования — а быть может, впервые за всю его невероятно долгую, растянутую теперь на две разные жизни судьбу, — крылось нечто иное. Нечто, чему он даже не сразу подобрал подходящее слово.

*Пустота*, — признал он наконец, глядя на пляшущие языки пламени в очаге. *Та же самая пустота, что преследовала меня всю мою прошлую жизнь. Я думал — глупо, наивно думал, — что смерть станет от неё избавлением. Что там, за порогом последнего вздоха, меня либо ждёт забвение, либо покой, которого я никогда не знал среди живых.*

*Вместо этого я получил новую жизнь. Новое тело. Новое имя. И ту же самую пустоту, следующую за мной, как верный пёс, привязанный к моей душе цепью, которую невозможно разорвать ни смертью, ни возрождением.*

Он отложил револьвер в сторону и подошёл к окну, глядя на редкие, тусклые огоньки соседних домов, медленно гаснущие один за другим по мере того, как городок Вирхольм погружался в сон.

*Что я такое теперь?* — спрашивал он себя, и в этом вопросе не было ни страха, ни отчаяния — лишь всё та же холодная, отстранённая любознательность исследователя, привыкшего анализировать даже собственное существование с безжалостной, лишённой самообмана точностью. *Не призрак — призраки, если верить легендам, лишены плоти, а моя плоть вполне материальна, вполне способна истекать кровью и чувствовать холод зимней ночи. Не полностью Эйнар Вальдхеер — его память во мне, его лицо принадлежит мне, но его душа, его личность, его надежды и страхи погасли безвозвратно в тот момент, когда я занял его место. И не полностью тот, кем я был прежде, — потому что тот человек умер, действительно умер, в убогой комнате над трактиром в мире, который я, вероятно, никогда больше не увижу.*

*Нечто третье. Химера, сотканная из двух прерванных жизней, наделённая целью, которая не принадлежит ни одной из них полностью, а лишь странным, извращённым образом объединяет обе.*

Он закрыл глаза, вслушиваясь в потрескивание огня и завывание зимнего ветра за окном.

*Быть может, в этом и заключается истинное проклятие бессмертной, беспокойной души*, — подумал он с той горькой, но лишённой всякой театральности иронией, что свойственна людям, слишком долго живущим бок о бок со смертью, чтобы бояться её или искать в ней облегчения. *Не в вечных муках, не в адском пламени, которым пугают детей проповедники всех религий, что я когда-либо встречал в своих странствиях. А в простой, неотвратимой невозможности покоя. Даже смерть, оказывается, не приносит его — лишь очередное начало, очередной круг всё той же изнурительной, бессмысленной работы, которую нужно исполнить, прежде чем позволить себе хотя бы помыслить об отдыхе.*

*И даже когда список будет закрыт до последнего имени, даже когда последний из виновных в смерти юноши по имени Эйнар Вальдхеер испустит последний вздох под моей рукой, — будет ли это означать конец? Или же за этим последует новая цель, новое дело, новая бесконечная работа, которую судьба неизменно найдёт для того, кто слишком устал, чтобы желать чего-либо, кроме забвения?*

Он не находил ответа на этот вопрос — да и не рассчитывал найти. За долгую жизнь, ту, прошлую, он давно усвоил: некоторые вопросы задаются не ради ответа, а лишь ради того, чтобы напомнить себе, что где-то в глубине этой холодной, методичной, безжалостной оболочки убийцы всё ещё теплится что-то, отдалённо напоминающее человеческую душу.

*Быть может, только это и имеет значение в конце концов*, — подумал он, отходя от окна и укладываясь на жёсткую, скрипучую кровать постоялого двора. *Не покой. Не забвение. А то единственное дело, ради которого стоит продолжать существовать — вне зависимости от того, сколько жизней, сколько смертей, сколько бесконечных, изнурительных дорог потребуется, чтобы довести его до конца.*

Сон, пришедший к нему в ту ночь, был, как и всегда, лишён сновидений — глубокий, беспробудный, лишённый малейшего намёка на те кошмары, что мучили бы менее закалённую душу после подобного дня. Он давно разучился видеть сны. Быть может, именно поэтому пустота внутри него так и не находила выхода даже во сне — ей попросту некуда было деваться.

### II

В королевском дворце столицы, в кабинете, отведённом принцессе Аврелин для её собственных, тайных расследований, царила напряжённая, деловая суета, разительно отличавшаяся от привычной, размеренной атмосферы придворной жизни.

Прошло уже шесть дней с момента нападения на её конвой, и всё это время принцесса, вопреки настоятельным рекомендациям придворных лекарей отдохнуть после пережитого потрясения, методично, неустанно занималась одним-единственным делом: сбором любых сведений о загадочном юноше, в одиночку уничтожившем отряд профессиональных убийц оружием, невиданным прежде ни при одном дворе королевства.

— Ваше высочество, — доложил один из личных агентов принцессы, невысокий, неприметный человек по имени Корвин, чья профессия заключалась именно в том, чтобы оставаться незамеченным и добывать информацию там, где официальные каналы короны оказывались бессильны, — у меня новые сведения. Боюсь, весьма тревожные.

— Говори, — коротко приказала Аврелин, не отрываясь от изучения карты северных провинций королевства, разложенной на массивном рабочем столе.

— Три дня назад, в родовом поместье баронского дома фон Аскель, произошла резня, — начал Корвин, тщательно подбирая слова. — Погиб сам барон Готфрид, его старший сын и наследник Рутгер, а также трое дальних родственников, гостивших в поместье по случаю зимних праздников. Восемь человек личной охраны также найдены мёртвыми — все убиты одним и тем же способом: не мечом, не стрелой, а неким оружием, оставляющим на телах небольшие, но смертельные раны, природу которых местные лекари не в состоянии объяснить.

Принцесса медленно подняла взгляд от карты, и в её тёмных, обычно бесстрастных глазах промелькнуло нечто похожее на острый, стремительный интерес.

— Продолжай, — приказала она.

— Уцелевшая баронесса дала показания местным властям, — продолжил Корвин, сверяясь с записями. — По её словам, убийца — юноша, судя по внешности, не старше двадцати лет, — вошёл в обеденный зал в одиночку, без сообщников, и методично, хладнокровно расправился со всей семьёй, за исключением баронессы и двоих младших детей, которых пощадил. Перед смертью Рутгера фон Аскеля убийца произнёс речь, из которой следует, что мотивом убийства послужила месть за некоего юношу, погибшего минувшей осенью, — юношу, лишённого дара ауры, которого якобы травили и в итоге утопили студенты Королевской Академии, включая самого Рутгера фон Аскеля.

Принцесса замерла, и её пальцы, до этого момента бесцельно перебиравшие край карты, внезапно застыли в неподвижности.

— Утопили в озере, — медленно повторила она, вспоминая холодный, отстранённый взгляд человека, спасшего её жизнь на заснеженной дороге. Взгляд, который она с первой же секунды сочла принадлежащим кому-то куда старше, куда более измученному жизнью, чем позволял бы предполагать юношеский облик.

*"Мир, в котором мы живём, устроен вокруг иллюзии, будто сила определяется происхождением"*, — вспомнила она его слова, произнесённые тем тихим, лишённым всякого пафоса тоном, который она так и не смогла до конца забыть за минувшие дни. *"Вы только что убедились на собственном опыте, насколько эта иллюзия хрупка."*

— Ваше высочество? — осторожно окликнул её Корвин, заметив, как переменилось выражение лица принцессы.

— Мне нужны точные сведения о том, кто из студентов Королевской Академии Ауры числился пропавшим без вести или погибшим этой осенью, — приказала она резко, вновь обретая привычную холодную деловитость. — Все имена. Все обстоятельства. И немедленно.

— Слушаюсь, ваше высочество. Уже к завтрашнему утру у меня будут полные сведения.

Когда Корвин удалился, принцесса ещё долго стояла у своего рабочего стола, глядя невидящим взглядом на разложенную карту северных провинций, — и в её сознании, методично, хладнокровно, как и всё, чем она занималась, начинала складываться картина, слишком отчётливая, слишком логичная, чтобы быть простым совпадением.

*Тот же почерк. Та же холодная, беспощадная эффективность. То же оружие, о существовании которого прежде никто не слышал.*

*Это он*, — заключила она с абсолютной, не терпящей сомнений уверенностью. *Юноша, спасший меня на дороге, и убийца, устроивший резню в поместье фон Аскель, — один и тот же человек.*

*И если он действительно мстит за смерть безымянного студента Академии, лишённого ауры... сколько ещё имён значится в его списке? И как далеко он готов зайти, чтобы довести свою месть до конца?*

### III

Известие о трагедии в поместье фон Аскель достигло короля Вильгельма Третьего на следующее утро — доставленное спешным гонцом от местного гарнизона, чьё лаконичное, но исполненное неприкрытого ужаса донесение немедленно созвало экстренный совет ближайших приближённых короны.

— Восемь погибших стражников, четверо членов знатной семьи, включая самого барона, — доложил канцлер королевства, зачитывая полученное донесение перед собравшимся советом. — Убийца — по всем описаниям очевидцев, юноша, действовавший в одиночку, вооружённый неким невиданным доселе оружием. Ваше величество, это уже второе подобное происшествие за минувшую неделю — если считать нападение на конвой её высочества.

— Вы полагаете, это один и тот же человек? — резко спросил король, обращаясь одновременно к канцлеру и к собственной дочери, присутствовавшей на совете по личному настоянию.

— Я уверена в этом, отец, — ответила принцесса Аврелин прежде, чем канцлер успел вымолвить хоть слово. — Описание оружия, манера действия, даже общий физический облик — всё совпадает с человеком, спасшим мой конвой на северной дороге. И, судя по последним собранным сведениям, у меня есть основания полагать, что мотивом его действий служит личная месть за гибель студента Академии, лишённого дара ауры и погибшего этой осенью при обстоятельствах, которые Академия предпочла классифицировать как несчастный случай, не проводя должного расследования.

В зале совета воцарилась напряжённая, тревожная тишина — та особенная тишина, что охватывает собрание могущественных людей, внезапно осознавших, что привычные, испытанные веками методы решения проблем — грубая сила, численное превосходство, преимущество ауры — могут оказаться бессильны перед угрозой совершенно нового, непривычного порядка.

— Если этот человек действительно преследует конкретных лиц, причастных к гибели того студента, — медленно произнёс один из советников, пожилой генерал королевской гвардии, — логично предположить, что список его целей ограничен и рано или поздно будет исчерпан. Возможно, разумнее не вмешиваться напрямую, позволив ему довести до конца личную вендетту, а затем...

— А затем что, генерал? — резко перебила его принцесса. — Позволить безнаказанно разгуливать по королевству человеку, способному в одиночку уничтожить отряд, включающий сильнейшего носителя ауры на всём севере? Что помешает ему однажды решить, что список его личных обид простирается куда дальше, чем шестеро студентов, замешанных в конкретном инциденте? Что, если завтра он решит, что вся система, построенная на превосходстве дара ауры, достойна такого же истребления, как и семья фон Аскель?

Король долго молчал, обдумывая слова дочери с той же напряжённой сосредоточенностью, с какой обдумывал любую серьёзную угрозу безопасности королевства.

— У нас есть выбор, — произнёс он наконец. — Объявить этого человека врагом короны, назначить награду за его поимку и бросить на охоту все доступные силы. Либо попытаться установить с ним контакт, выяснить истинные мотивы и, быть может, договориться о взаимовыгодных условиях — в конце концов, человек подобных способностей, обращённый на службу короне, а не против неё, представлял бы собой бесценный актив.

— Он уже отказался от подобного предложения, отец, — тихо заметила принцесса, вспоминая холодный, безразличный ответ незнакомца на её собственное предложение титула и земель. — Он не заинтересован ни в богатстве, ни во власти. Единственное, что имеет для него значение, — завершение личного дела, которое он для себя определил.

— Тогда что вы предлагаете, ваше высочество? — спросил канцлер, обращаясь к принцессе напрямую.

Она на мгновение задумалась, тщательно взвешивая варианты с той же холодной, расчётливой методичностью, что определяла каждое её решение.

— Наблюдать, — сказала она наконец. — Не вмешиваться напрямую, не объявлять открытой охоты, способной лишь озлобить и без того опасного противника, но и не бездействовать полностью. Я продолжу собирать сведения о его дальнейших передвижениях, о личностях, значащихся в его списке. Если он действительно ограничивается местью конкретным виновникам, вмешательство короны попросту не потребуется — время и его собственная решимость довершат дело без нашего участия. Но если список окажется шире, чем мы предполагаем...

— Тогда мы будем готовы, — заключил король, коротко кивнув. — Хорошо. Действуйте по своему усмотрению, дочь моя. Но держите меня в курсе каждого нового сведения. Человек, способный на подобное, не должен оставаться вне поля зрения короны — вне зависимости от того, на чьей он стороне.

### IV

Известие о трагедии в поместье фон Аскель достигло родового замка герцогов Вальдхеер с некоторым опозданием — лишь спустя четыре дня, когда официальные вестники короны, разосланные по всем крупным аристократическим домам севера с предупреждением о новой, доселе невиданной угрозе, наконец добрались и до владений герцога Альдвина.

Герцог выслушал доклад посланника за завтраком — тем же безразличным, слегка отстранённым тоном, с каким выслушивал большинство деловых сообщений, — но когда посланник дошёл до части, касающейся мотива убийцы, лицо герцога заметно переменилось.

— Повторите, — коротко приказал он, откладывая столовые приборы.

— По показаниям уцелевшей баронессы фон Аскель, ваша светлость, убийца заявил, что мстит за смерть студента Академии, лишённого дара ауры, погибшего этой осенью при весьма подозрительных обстоятельствах, которые Академия предпочла не расследовать должным образом, — повторил посланник, тщательно подбирая слова. — Учитывая, что покойный студент Рутгер фон Аскель обучался на том же курсе, что и... — посланник на мгновение замялся, — что и ваш покойный сын, ваша светлость, некоторые при дворе высказывают предположение, что упомянутый убийцей студент — не кто иной, как молодой господин Эйнар.

За столом воцарилась долгая, тяжёлая тишина.

Герцогиня Ильза, до этого момента молча слушавшая доклад, медленно побледнела, поднеся дрожащую руку к груди — и на этот раз в этом жесте не было прежней формальной, приличествующей случаю скорби. Было нечто более острое, более настоящее — то ли запоздалое чувство вины, то ли внезапно нахлынувший, необъяснимый страх.

— Это невозможно, — тихо произнесла она наконец. — Эйнар... Эйнар утонул. Официальное донесение Академии однозначно...

— Официальное донесение, — медленно, с необычной для него тяжестью в голосе перебил её герцог Альдвин, — гласило, что тело так и не было найдено. Пропал без вести, предположительно утонул. Не "утонул". "Предположительно".

Он поднялся из-за стола, подошёл к высокому окну зала, глядя невидящим взглядом на заснеженные владения родового поместья.

— Если это действительно он, — произнёс герцог тихо, будто разговаривая сам с собой, а не с присутствующими за столом, — если наш сын каким-то непостижимым образом выжил, а теперь методично истребляет всех, причастных к его гибели...

Он не договорил, но невысказанная мысль отчётливо повисла в воздухе, отравляя привычную, размеренную атмосферу семейного завтрака: если это действительно был Эйнар, значит, тихий, забытый, презираемый собственной семьёй шестой сын оказался способен на то, чего никогда не смогли бы совершить его гораздо более одарённые, гораздо более почитаемые старшие братья, — на месть настолько беспощадную, настолько абсолютную, что она заставила содрогнуться половину аристократии севера.

— Что нам делать? — прошептала герцогиня, и в её голосе впервые за долгие годы прозвучал неприкрытый, искренний страх — не за собственную репутацию, не за положение семьи в глазах общества, а за нечто более личное, более глубокое, слишком долго подавляемое под слоями аристократической невозмутимости.

Герцог долго молчал, обдумывая ответ.

— Ничего, — произнёс он наконец, и в этом единственном слове прозвучала та же холодная, расчётливая прагматичность, что определяла всю его жизнь. — Мы ничего не будем делать, Ильза. Если это действительно наш сын, вмешательство с нашей стороны — после двух лет полного молчания, после того как мы даже не потрудились навестить его в Академии, после того как мы приняли известие о его смерти с большим облегчением, чем скорбью, — вряд ли будет воспринято благосклонно. А если мы ошибаемся, и убийца — вовсе не наш сын, а некий самозванец, использующий его историю в собственных, неведомых нам целях, вмешательство и вовсе окажется бессмысленным и рискованным.

Он повернулся от окна, и в его глазах — впервые за долгое время — промелькнуло нечто похожее на подлинное, тщательно скрываемое сожаление.

— Мы будем наблюдать, как и все остальные аристократические дома, — заключил он тихо. — Ждать, продолжит ли список расширяться, и надеяться, что, если это действительно наш сын, месть его ограничится теми, кто прямо приложил руку к его гибели, а не распространится на тех, кто повинен лишь в равнодушии.

Он не сказал вслух того, что, вероятно, думали оба супруга в этот тяжёлый, полный запоздалого, горького прозрения момент: равнодушие, проявленное собственной семьёй за долгие годы пренебрежения младшим, самым слабым сыном, было едва ли не большим грехом, чем прямая, откровенная жестокость мучителей из Академии, — и если список действительно составлен по принципу справедливого возмездия, никто во всём королевстве не мог с уверенностью сказать, где именно этот список заканчивается.

### V

Далеко на юге, в скромной комнате постоялого двора "Серый гусь", тот, о чьей судьбе в эти самые часы велись столь напряжённые обсуждения и в королевском дворце, и в родовом замке герцогов Вальдхеер, спал глубоким, лишённым сновидений сном, не подозревая — а быть может, вполне отчётливо предполагая, — что весть о содеянном им в поместье фон Аскель уже разлетелась по всему королевству, порождая волны страха, расчёта и запоздалого раскаяния среди тех, кто прежде считал себя абсолютно неуязвимым перед лицом судьбы.

Наутро, покидая постоялый двор с первыми лучами зимнего солнца, он остановился на мгновение у коновязи, проверяя снаряжение перед дальнейшим путём, и мысленно, методично, как делал это перед началом каждой новой работы, произнёс про себя единственную фразу, определявшую всё его дальнейшее существование в этом чужом, но постепенно становящемся привычным мире:

*Пять осталось.*

*Лизетта фон Керн, ты следующая.*

Пепел, отдохнувший за ночь, нетерпеливо переступил копытами, будто разделяя решимость своего хозяина, и вскоре оба — всадник и конь — вновь растворились в белой, безмолвной пелене зимнего утра, унося с собой имя следующей цели навстречу очередному, неизбежному акту той долгой, беспощадной расплаты, что должна была изменить представление целого королевства о незыблемости силы, дарованной одним лишь случайным правом рождения.

Глава 6

## Глава шестая. Поминальная служба в доме фон Керн

### I

Весть о резне в поместье фон Аскель достигла родового замка баронов фон Керн уже на второй день после случившегося — принесённая перепуганным гонцом, чья лошадь была загнана почти насмерть спешкой, с какой он преодолел разделяющее два поместья расстояние.

Лизетта фон Керн узнала об этом за завтраком — том самом завтраке, за которым обычно обсуждались лишь предстоящие балы, новые фасоны придворных платьев да мелкие сплетни о соперницах из других знатных домов, — и в тот момент, когда управляющий, дрожащим от волнения голосом, зачитал перед всей семьёй краткое, но исчерпывающее в своей жестокости содержание донесения, чашка тонкого фарфора выскользнула из её пальцев, разбившись о каменный пол зала на десятки мелких, острых осколков.

— Рутгер... мёртв? — переспросила она, и голос её, обычно исполненный той холодной, отработанной небрежности, что отличает девушек знатного происхождения, привыкших к абсолютной безнаказанности, теперь дрожал так сильно, что едва можно было разобрать слова. — Как это... кто посмел...

— Убийца-одиночка, миледи, — продолжил управляющий, всё ещё держа в руках дрожащий лист донесения. — Юноша, судя по описаниям очевидцев, вооружённый неким невиданным оружием. Он проник в поместье, уничтожив всю личную охрану, и в обеденном зале расправился с бароном Готфридом, его сыном Рутгером и тремя дальними родственниками. Уцелевшая баронесса утверждает, что убийца перед смертью молодого господина упомянул некоего студента Академии, погибшего этой осенью, — юношу, лишённого дара ауры, которого якобы травили и в итоге утопили некоторые из его сверстников.

В зале воцарилась долгая, гнетущая тишина. Лизетта побледнела так сильно, что даже её отец, барон Освальд фон Керн, до этого момента невозмутимо продолжавший завтрак, отложил приборы, внимательно вглядываясь в лицо дочери.

— Лизетта, — произнёс он тихо, но с той твёрдой, требовательной интонацией, что не терпела уклончивых ответов, — тебе есть что рассказать об этом происшествии осенью? О студенте, лишённом ауры?

Она долго молчала, судорожно подбирая слова, — и впервые за долгие годы холодная, продуманная маска аристократической невозмутимости, которую она носила с той же лёгкостью, с какой носила дорогие украшения, дала трещину, обнажив под собой нечто куда менее приятное: страх. Настоящий, животный, всепоглощающий страх, прорвавшийся сквозь годы тщательно выстроенного самоконтроля.

— Это была всего лишь забава, отец, — прошептала она наконец, и в её голосе прозвучали те же жалкие, запоздалые оправдания, что произносил незадолго до смерти и сам Рутгер. — Мы никогда не хотели, чтобы всё зашло так далеко. Мы просто... он был таким жалким, таким никчёмным, лишённым ауры, что...

— Довольно, — резко оборвал её барон, поднимаясь из-за стола с тем выражением холодного, стремительно нарастающего беспокойства, что не так уж часто появлялось на его обычно бесстрастном лице. — Если этот убийца действительно мстит за смерть того студента и если ты была причастна к произошедшему...

Он не договорил, но невысказанный вывод отчётливо повис в воздухе, отравляя привычную, размеренную атмосферу семейного завтрака: если Рутгер, старший сын одного из сильнейших воинских домов севера, погиб от руки этого мстителя, ничто не помешает тому же убийце явиться и за Лизеттой — быть может, уже очень скоро.

### II

С той минуты прежняя, беспечная жизнь Лизетты фон Керн необратимо переменилась.

Ночи, прежде наполненные лёгким, безмятежным сном избалованной аристократки, теперь превратились в череду изнурительных, повторяющихся кошмаров. Ей снилось озеро — то самое озеро Ирмель, которое она никогда прежде не видела во сне, хотя и была свидетельницей происшествия наяву, — тёмная, беспросветная вода, смыкающаяся над чьей-то головой, и собственный голос, холодный, безразличный, произносящий те самые слова, что она бросила утопающему тогда, на берегу: *"Он и не плачет. Он просто дышит некрасиво. У безаурных вообще всё некрасиво. Даже умирать."*

Она просыпалась среди ночи в холодном поту, сердце колотилось так, что казалось, вот-вот разорвётся, а в темноте спальни ей мерещились неясные, угрожающие тени — то ли отголоски кошмара, то ли предчувствие чего-то куда более реального и неотвратимого.

— Ты выглядишь измученной, дитя моё, — заметила её мать, баронесса Гретхен фон Керн, спустя неделю после известия о гибели Рутгера, во время одного из редких моментов, когда обе женщины остались наедине в личных покоях Лизетты. — Тебе нужно отдохнуть. Перестать думать об этом кошмаре.

— Как я могу перестать думать, матушка, — прошептала Лизетта, обхватив себя руками, будто пытаясь защититься от невидимой, но вполне реальной угрозы, — если он уже убил одного из нас? Если список, о котором говорила уцелевшая баронесса, ещё не закрыт? Что, если следующей буду я?

Баронесса долго молчала, обдумывая слова дочери с той же холодной, расчётливой практичностью, что определяла все решения знатных семейств севера.

— Твой отец уже принял меры, — произнесла она наконец. — Мы наняли лучших мечников, каких только можно нанять за золото нашего дома. Опытных, закалённых в настоящих сражениях воинов, а не изнеженную дворцовую стражу, погибшую в поместье фон Аскель от одной лишь беспечности и самоуверенности. К тому же наш замок защищён древним магическим барьером — фамильной реликвией дома фон Керн, передающейся из поколения в поколение вот уже три сотни лет.

— Каким барьером? — с надеждой спросила Лизетта, впервые за последние дни ощутив нечто похожее на облегчение.

— Барьер настроен на обнаружение любого проявления ауры, пересекающего границы поместья без соответствующего разрешения, — пояснила баронесса. — Любой воин, любой убийца, обладающий даром ауры и попытавшийся проникнуть в наши владения тайно, будет немедленно обнаружен, вне зависимости от того, насколько искусно он попытается скрыть своё присутствие. Ни один враг прежде не смог обойти эту защиту, дитя моё. Тебе нечего бояться в стенах родового замка.

Лизетта слушала эти слова с жадным, отчаянным облегчением человека, цепляющегося за последнюю надежду, — но где-то в глубине сознания, там, куда не проникал даже самый убедительный материнский голос, продолжало тлеть смутное, необъяснимое беспокойство.

*Барьер, обнаруживающий ауру*, — думала она, лёжа без сна очередной долгой, тревожной ночью. *Но убийца Рутгера, если верить показаниям уцелевшей баронессы, не пользовался аурой вовсе. Он был безаурным — таким же, каким был тот несчастный студент, чьей смертью он теперь мстит.*

*Что, если барьер попросту не заметит его приближения — просто потому, что ему нечего обнаруживать?*

Она отогнала эту мысль как можно дальше, убеждая себя, что мечники, нанятые отцом, и общая, коллективная сила защитников замка окажутся достаточным заслоном вне зависимости от того, сработает ли фамильный барьер как предполагалось. Но глубокий, необъяснимый страх, поселившийся в её душе с того самого злополучного завтрака, так и не покинул её до конца — лишь притаился где-то внутри, ожидая своего часа.

### III

Спустя две недели после гибели Рутгера семья фон Керн, следуя давней аристократической традиции, организовала торжественную поминальную службу в честь погибшего юноши — событие, призванное не только почтить память покойного, но и продемонстрировать всему высшему свету севера незыблемость и сплочённость знатных домов перед лицом внезапной, необъяснимой угрозы.

На поминки съехались представители доброй половины аристократических семейств провинции — облачённые в траурные одеяния, исполненные показной, тщательно отрепетированной скорби, за которой, впрочем, куда чаще скрывался неприкрытый, лихорадочный страх за собственную безопасность.

Лизетта, облачённая в чёрное траурное платье, стояла у алтаря в главном зале замка фон Керн, произнося заранее подготовленную, тщательно выверенную речь о безвременно погибшем друге, чья дружба, по её словам, "озаряла жизнь каждого, кто имел счастье быть с ним знакомым".

— Рутгер фон Аскель был воплощением всего, чем должен обладать истинный аристократ, — произносила она перед собравшимися гостями, и в голосе её звучала безупречно отрепетированная печаль, ни единой фальшивой ноты не выдававшая той истинной, куда менее возвышенной правды, что скрывалась за этими словами. — Его аура была подобна яркому пламени, его благородство, его сила духа...

Она продолжала эту лицемерную речь, тщательно избегая любого упоминания о том, каким именно образом Рутгер проявлял свою "силу духа" по отношению к тем, кто оказался слабее его самого, — и внутренне, где-то глубоко, за холодной, отработанной маской скорбящей подруги, испытывала лишь одно всепоглощающее чувство: страх. Страх того, что где-то там, среди собравшихся на поминки гостей, среди нанятых мечников, патрулирующих периметр замка, среди самой ночи, окружающей укреплённое, защищённое магическим барьером поместье, притаился тот, кто пришёл когда-то и за ней.

Она не знала, насколько близка была к истине.

### IV

Он наблюдал за подготовкой к поминальной службе издалека, с холма, возвышающегося над владениями дома фон Керн, ещё три дня назад, методично изучая распорядок предстоящего события, расположение охраны и — что немаловажно — природу упомянутого чужой памятью магического барьера, о существовании которого он узнал из случайно подслушанного разговора двух торговцев, следовавших по дороге в направлении замка с провизией для предстоящих поминок.

*Барьер, обнаруживающий проявления ауры*, — размышлял он, устроившись в укромном месте среди редкого зимнего леса, откуда открывался обзор на укреплённые стены родового поместья. *Классическая защита, построенная вокруг единственного, известного этому миру принципа опасности. Они настолько привыкли к мысли, что любая угроза непременно должна исходить от воина с аурой, что даже не рассматривают возможность существования иной, принципиально другой опасности.*

*Их барьер попросту не заметит меня. Я для него — пустое место. Отсутствие того единственного признака, который он умеет распознавать.*

Он позволил себе холодную, едва заметную усмешку, наблюдая за суматошными приготовлениями к предстоящей церемонии: слуги, спешно украшающие внутренний двор траурными лентами, повара, готовящие поминальный стол, и, что интереснее всего, — многочисленные отряды наёмных мечников, стягивающиеся к поместью со всех концов провинции, привлечённые щедрым вознаграждением, обещанным бароном фон Керн за обеспечение безопасности предстоящего события.

*Двадцать пять, быть может, тридцать вооружённых людей*, — подсчитал он, наблюдая за прибывающими отрядами. *Куда больше, чем было в поместье фон Аскель. Барон учится на чужих ошибках — похвально, но, боюсь, недостаточно.*

Он продолжал наблюдение ещё два дня, методично, терпеливо изучая каждую деталь предстоящей защиты, — и постепенно в его сознании складывался план, столь же холодный и продуманный, сколь и все предыдущие, но требующий на этот раз куда более радикального, куда более разрушительного подхода, нежели тихая, методичная зачистка охраны, применённая в поместье фон Аскель.

*Слишком много защитников, чтобы устранять их поодиночке без риска поднять тревогу раньше времени*, — заключил он, доставая из седельной сумки несколько тщательно подготовленных заранее свёртков — плоды тех же долгих недель экспериментов в заброшенной пещере близ деревни Хольгрен, что позволили создать порох для его оружия. *Значит, потребуется иной подход. Массовый, разрушительный, способный посеять хаос и панику среди численно превосходящей охраны прежде, чем она успеет организовать скоординированное сопротивление.*

### V

В ночь поминальной службы, когда во внутреннем дворе замка фон Керн собрались десятки скорбящих гостей, а многочисленные отряды наёмных мечников заняли позиции вдоль периметра, бдительно вглядываясь в темноту в поисках малейшего признака ауры, способной сигнализировать о приближении вражеского воина, он неспешно, без всякой спешки приблизился к внешней стене поместья с той стороны, где магический барьер, судя по его наблюдениям, был настроен слабее всего — старая, полуразрушенная временем часть ограды, давно не используемая для парадного въезда и потому реже проверяемая патрулями.

Барьер, как он и предполагал, никак не отреагировал на его приближение — ни вспышкой света, ни тревожным звоном, ни каким-либо иным сигналом, который непременно последовал бы, попытайся преодолеть эту защиту любой воин, обладающий даром ауры. Он просто перелез через невысокую, полуразрушенную часть стены, оставаясь абсолютно незамеченным для магии, созданной три сотни лет назад людьми, никогда не подозревавшими о возможности существования угрозы, лишённой того самого дара, вокруг которого была выстроена вся их цивилизация.

Оказавшись во внутреннем дворе, среди густой тени хозяйственных построек, он методично разложил принесённые с собой заряды — самодельные, грубые, но достаточно мощные связки взрывчатого состава, тщательно упакованные в промасленную ткань, — в тех местах, где скопление наёмных мечников было наиболее плотным: у главных ворот, у казарм временной охраны, вдоль периметра, ближайшего к центральному залу, где в этот самый момент продолжалась торжественная, лицемерная поминальная церемония.

*Пора начинать*, — подумал он, отступая на безопасное расстояние и вынимая заранее подготовленный факел.

### VI

Первый взрыв прогремел у главных ворот замка фон Керн с оглушительной, невиданной прежде в этом мире силой — вспышка яркого, ослепляющего пламени, за которой последовала мощная взрывная волна, разметавшая ближайших к воротам наёмников в стороны, подобно тряпичным куклам, разорванным неведомой, чудовищной силой.

Крики боли и ужаса, смешанные с грохотом обрушивающихся каменных обломков, мгновенно прервали торжественную атмосферу поминальной службы. Второй взрыв, последовавший практически сразу за первым, разнёс временные казармы, где отдыхала часть наёмной охраны, не задействованная в непосредственном патрулировании, — ещё десяток вооружённых людей погиб мгновенно, погребённый под обрушившимися обломками деревянных построек.

Во внутреннем дворе воцарился абсолютный, парализующий хаос. Гости поминальной службы, ещё мгновение назад изображавшие скорбь по погибшему Рутгеру фон Аскелю, теперь в панике метались между горящими постройками, налетая друг на друга в отчаянной попытке найти укрытие от невидимой, необъяснимой угрозы. Уцелевшие наёмники, растерянные и дезориентированные, беспорядочно выхватывали оружие, не понимая, откуда исходит опасность и как ей противостоять, — их годы тренировок с мечом, их отточенная годами координация в сражении против обычных, привычных противников оказались абсолютно бесполезны перед лицом хаоса, порождённого силой, о существовании которой они прежде даже не подозревали.

Он вышел из тени, методично, хладнокровно приступая к завершению начатого — тем же холодным, отработанным до автоматизма стилем, что и в поместье фон Аскель, но теперь, в условиях царящей паники и разрушения, движения его обрели ещё большую, ещё более безжалостную эффективность.

Наёмники, пытавшиеся организовать хоть какое-то подобие сопротивления, гибли один за другим под точными, безошибочными выстрелами — те, кто пытался приблизиться с мечом наголо, падали раньше, чем успевали преодолеть и половину разделяющего их расстояния; те, кто пытался спастись бегством, настигались пулями в спину с той же холодной, лишённой всякого милосердия эффективностью.

*Тридцать вооружённых людей*, — думал он, методично перезаряжая оружие между выстрелами, — *превращаются в хаотичную, беспомощную толпу за считанные минуты, стоит лишить их привычной, упорядоченной картины боя. Именно в этом и заключается истинная сила внезапности: не в численном превосходстве, а в способности разрушить саму логику, на которую полагается противник.*

### VII

Лизетта фон Керн, находившаяся в момент первого взрыва у самого алтаря, посреди торжественной поминальной церемонии, замерла в шоковом, парализующем ужасе, наблюдая, как привычный, безопасный мир вокруг неё в считанные секунды превращается в кровавый, огненный хаос.

Она увидела его — того самого юношу, чей образ преследовал её в кошмарах последние две недели, — выходящего из клубов дыма и пламени с револьвером в руке, методично, безжалостно расправляющегося с последними уцелевшими защитниками поместья. И в тот момент, когда их взгляды впервые за долгие месяцы встретились через объятый хаосом двор, она мгновенно, безошибочно узнала эти глаза — те самые холодные, презрительные глаза, что смотрели на неё когда-то со дна лодки, у озера Ирмель, за секунду до того, как чужие руки швырнули их обладателя в ледяную воду.

— Это он, — прошептала она, чувствуя, как весь мир вокруг неё сужается до одной-единственной, парализующей мысли. — Он пришёл за мной.

Паника, охватившая её в это мгновение, была настолько всепоглощающей, что она даже не успела осознать собственное движение — просто развернулась и бросилась бежать, подхватив тяжёлые складки траурного платья, прочь от алтаря, прочь от горящего двора, в сторону главного здания замка, где, как ей казалось в этот момент абсолютного, животного ужаса, могло найтись хоть какое-то спасение.

Он заметил её бегство сразу же — и, оставив последних оставшихся в живых наёмников на волю паники, которая довершит начатое им дело куда эффективнее любого прямого вмешательства, направился следом, методично, без лишней спешки, тем же неторопливым, но абсолютно неотвратимым шагом, каким преследовал бы жертву в бесчисленных заказах своей прошлой жизни.

На его пути вставали то и дело перепуганные слуги, случайные гости, уцелевшие защитники, пытавшиеся преградить путь загадочному убийце, — и каждый, кто оказывался достаточно неразумен, чтобы попытаться остановить его продвижение, платил за эту попытку собственной жизнью, без малейшего промедления или колебания с его стороны.

*Она бежит в главное здание*, — отмечал он методично, следуя за перепуганной девушкой сквозь дымящиеся, охваченные хаосом коридоры замка. *Разумно, но бесполезно. Каменные стены не остановят пулю так же легко, как не остановили её деревянные двери поместья фон Аскель.*

### VIII

Лизетта неслась по коридорам родового замка с той отчаянной, паникой рождённой скоростью, что превосходит обычные человеческие возможности, — но даже эта отчаянная скорость оказалась недостаточной, чтобы оторваться от неотступного, методичного преследователя.

Выстрел настиг её на повороте одного из коридоров второго этажа — пуля, выпущенная не для того, чтобы убить сразу, а чтобы лишить возможности продолжать бегство, вошла точно в правую ногу, чуть выше колена, и девушка, вскрикнув от острой, обжигающей боли, рухнула на каменный пол, теряя драгоценные секунды, необходимые для продолжения бегства.

— Нет... — прошептала она, из последних сил поднимаясь на ноги, невзирая на пронзающую ногу боль, и захромала дальше, к ближайшей боковой двери, ведущей в одну из гостевых спален замка. — Пожалуйста, нет...

Она ворвалась в комнату, захлопнула за собой тяжёлую деревянную дверь дрожащими, обессиленными от ужаса руками и торопливо, судорожно повернула массивный металлический ключ в замочной скважине — единственная преграда, единственная надежда на спасение, отделяющая её теперь от неотвратимо приближающегося возмездия.

Заперев дверь, она отступила в дальний угол комнаты, забившись за тяжёлый деревянный шкаф, и обхватила раненую ногу дрожащими руками, чувствуя, как тёплая кровь просачивается сквозь ткань платья, а сердце колотится настолько яростно, что, казалось, вот-вот разорвётся от переполняющего её ужаса.

*Пожалуйста*, — думала она, зажимая рот ладонью, чтобы приглушить собственные, судорожные рыдания, — *пожалуйста, пусть он пройдёт мимо, пусть не найдёт эту дверь, пусть...*

Тишина, воцарившаяся за пределами запертой двери, длилась едва ли несколько секунд — но эти секунды растянулись для перепуганной, обессиленной от боли и страха девушки в нечто, казавшееся мучительной, бесконечной вечностью.

А затем раздался выстрел, разнёсший вдребезги хрупкий металлический механизм замка, — и тяжёлая деревянная дверь, содрогнувшись от последовавшего за выстрелом мощного удара ногой, распахнулась настежь, впуская в комнату того, от кого не существовало спасения.

### IX

Он вошёл в комнату медленно, неторопливо, тем самым нагнетающим, лишённым всякой спешки шагом, каким входил бы охотник в логово окончательно загнанной в угол, обессиленной дичи, — и каждый его шаг по каменному полу спальни отдавался в ушах Лизетты гулким, зловещим эхом, приближающим неотвратимый, окончательный конец.

— Пожалуйста... — прошептала она, вжимаясь спиной в холодный угол комнаты, поднимая перед собой дрожащие, окровавленные руки в жалкой, беспомощной попытке защиты. — Пожалуйста, не убивайте меня, я... я сделаю всё, что вы захотите, любые деньги, любые...

— Ты уже произносила эти слова однажды, — тихо перебил он её, останавливаясь в нескольких шагах от съёжившейся, рыдающей фигуры. — Нет, постой — не ты. Он. Тот самый юноша, чью смерть ты сегодня столь искусно, столь лицемерно оплакивала перед собравшимися гостями. Он тоже молил о пощаде — не словами, у него не хватало сил на слова, — но каждым отчаянным движением тонущего в ледяной воде тела. Ты помнишь это, Лизетта? Ты стояла на берегу и смотрела, как он тонет?

— Я не хотела, чтобы он умер, — прорыдала она, слёзы текли по её лицу неудержимым, отчаянным потоком. — Клянусь, я не хотела, это была просто... просто шутка, которая зашла слишком далеко, я никогда не думала...

— "Он и не плачет. Он просто дышит некрасиво," — тихо процитировал он её собственные слова, произнесённые тогда, у озера, тем самым холодным, презрительным тоном, каким она произносила их изначально. — "У безаурных вообще всё некрасиво. Даже умирать." Ты помнишь эти слова, Лизетта? Или предпочла забыть их так же легко, как забыла о существовании самого Эйнара Вальдхеера в тот момент, когда вернулась в тёплые, уютные стены Академии, оставив его умирать в одиночестве?

Она молчала, не в силах вымолвить ни слова сквозь сотрясающие её всё тело рыдания, и в этом молчании было красноречивое, невольное признание собственной вины — вины, от которой невозможно было укрыться ни за плотно запертой дверью, ни за жалкими, отчаянными мольбами о пощаде.

### X

Он присел на корточки напротив неё, оказавшись почти на одном уровне с её склонённой, дрожащей от рыданий головой, и заговорил тем самым тихим, ровным, лишённым всякого пафоса голосом, каким произносил все самые важные слова своей долгой, наполненной смертями жизни.

— Знаешь, Лизетта, что самое поразительное в человеческой природе? — начал он, и в его голосе не было ни гнева, ни ярости — лишь та же холодная, философская отстранённость, с какой он размышлял обо всём, что видел в этом и в прошлом мире. — Не жестокость сама по себе — жестокость свойственна каждому живому существу, это часть той древней, животной природы, что досталась нам от предков, боровшихся за выживание задолго до появления понятий чести и морали. Поразительна лёгкость, с какой человек способен убедить самого себя, что его собственная жестокость не считается жестокостью, если направлена против того, кого он счёл достаточно ничтожным, недостойным сострадания.

Он выдержал паузу, глядя в её заплаканные, полные животного ужаса глаза.

— Ты не считала себя убийцей, стоя тогда на берегу озера, верно? — продолжил он тихо. — Ты считала себя всего лишь участницей забавы. Игры, в которой Эйнар Вальдхеер был не человеком, а лишь мишенью, лишённой права на боль, на страх, на элементарное, базовое сострадание, положенное каждому живому существу. Ты забыла — а быть может, никогда по-настоящему не понимала, — что отсутствие ауры не делает человека менее человеком. Оно лишь делает его более уязвимым перед жестокостью тех, кто ошибочно принимает силу за право распоряжаться чужой жизнью.

— Мне жаль, — прошептала она сквозь рыдания, — мне действительно жаль, если бы я могла всё исправить...

— Ты не можешь, — оборвал он её тихо, но неумолимо. — Ни ты, ни я, ни кто-либо ещё во всём этом бескрайнем мире не в силах вернуть то, что было отнято у него тогда, в холодной воде озера Ирмель. Сожаление, прозвучавшее из твоих уст сегодня, под дулом моего оружия, стоит меньше, чем последний вздох, который он потратил, тщетно пытаясь удержаться на плаву, пока ты и твои друзья равнодушно наблюдали за этим с берега.

Он поднялся, медленно, без спешки, вынимая револьвер и взводя курок с тем же тихим, отчётливым щелчком, что предшествовал смерти Рутгера фон Аскеля.

— Я не испытываю к тебе ненависти, Лизетта, — произнёс он тихо, тем же ровным, лишённым эмоций голосом. — Ненависть требует куда больше эмоционального вложения, чем у меня осталось после всех прожитых мною лет — и в этом мире, и в том, что остался позади навсегда. То, что я делаю сегодня, — не месть в привычном, страстном смысле этого слова. Это баланс. Восстановление того хрупкого, но необходимого равновесия, которое ты и твои друзья нарушили в тот осенний день, решив, что чужая жизнь, лишённая дара ауры, не стоит даже мимолётного сожаления.

Он навёл оружие, глядя в её широко распахнутые, полные первобытного ужаса глаза.

— Прощай, Лизетта фон Керн, — произнёс он тихо напоследок. — Пусть там, куда ты сейчас отправишься, ты наконец научишься тому состраданию, которого так фатально не хватало тебе здесь, среди живых.

Выстрел, прогремевший мгновение спустя, оборвал жизнь Лизетты фон Керн мгновенно, милосерднее, чем заслуживала девушка, чьё равнодушие и жестокость стали одной из причин смерти беззащитного, затравленного юноши. Тело её безвольно осело в углу комнаты, среди обломков разбитой двери и той роскошной, но теперь абсолютно бесполезной обстановки, что некогда составляла привычный, безопасный мир баронской дочери.

### XI

Он методично перезарядил оружие, окинул комнату последним, внимательным взглядом и, не оборачиваясь, покинул опустевшую спальню, направляясь прочь сквозь дымящиеся, объятые хаосом коридоры родового замка фон Керн — туда, где среди пылающих обломков поминальной церемонии царил абсолютный, неконтролируемый хаос, порождённый его собственными руками этой ночью.

Уцелевшие гости и слуги в панике разбегались во все стороны, не пытаясь оказать хоть какое-то сопротивление или преследование, — весть о случившемся уже разнеслась достаточно широко, чтобы каждый, кто дорожил собственной жизнью, предпочёл спасаться бегством, а не вставать на пути того, кто в считанные минуты обратил укреплённое, защищённое магическим барьером поместье в пылающие руины.

Он вышел за пределы разрушенных ворот, туда, где в тени зимнего леса терпеливо дожидался Пепел, невозмутимый даже среди царящего вокруг хаоса и разрушения, — и, не оборачиваясь на пылающий позади силуэт родового замка баронов фон Керн, вскочил в седло, направляя коня прочь, в темноту зимней ночи.

*Двое закрыты*, — подумал он, чувствуя ту же холодную, методичную констатацию факта, что сопровождала завершение каждого предыдущего дела. *Четверо осталось.*

Список, начатый в тёмной, безмолвной глубине озера Ирмель, продолжал неумолимо сокращаться, и весть о втором, куда более разрушительном акте возмездия — весть о человеке, способном обратить в пепел укреплённое магией родовое поместье, вооружённом силой, против которой не существовало ни защиты, ни спасения, — уже начинала распространяться по всему королевству, порождая волны первобытного, неконтролируемого ужаса среди тех, кто ещё вчера считал себя абсолютно неприкасаемым перед лицом судьбы.

Глава 7

## Глава седьмая. Страх — это тоже язык

### I

Новость о резне в замке фон Керн разлетелась по северным провинциям королевства Аврелин с той стремительностью, что свойственна исключительно дурным вестям, — быстрее курьерских лошадей, быстрее официальных донесений короны, быстрее любой попытки власти взять под контроль распространение информации, способной посеять панику среди знатного сословия.

Торговцы, следовавшие через баронские владения по традиционным зимним маршрутам, рассказывали о пылающих руинах поместья и почерневших от копоти стенах, видных за несколько миль. Слуги, бежавшие из замка в ночь трагедии, несли в соседние городки истории, которые с каждым пересказом обрастали новыми подробностями, всё более чудовищными и всё менее правдоподобными — но страшными именно тем, что любой, самый невероятный слух неизменно сводился к одной и той же, абсолютно правдивой сердцевине: магический барьер, три века охранявший родовое поместье дома фон Керн, не сработал. Тридцать с лишним вооружённых наёмников погибли за считанные минуты. И снова — никакой ауры, никакого привычного, понятного оружия, только невиданный гром, пламя и холодная, методичная смерть, которую невозможно ни предсказать, ни остановить.

К исходу третьего дня после гибели Лизетты фон Керн в каждом аристократическом поместье севера, в каждой гостиной и каждой зале, где собиралась знать, звучало одно и то же имя — точнее, его отсутствие, что пугало куда сильнее, чем любое конкретное имя. Безымянный убийца. Безаурный мститель. Тот, кого не может обнаружить ни одна из существующих магических защит, потому что он лишён самого того, что все эти защиты умеют распознавать.

И в каждом из этих разговоров, за каждым тщательно сохраняемым фасадом аристократической невозмутимости, скрывался один и тот же, простой и всепоглощающий вопрос, который никто не решался произнести вслух, но который неотступно преследовал каждого, кто имел хоть малейшее отношение к тому, что произошло осенью у озера Ирмель:

*Кто следующий?*

### II

Лорд Карел Брауэр узнал о гибели Лизетты фон Керн за ужином — и в тот же вечер, не дожидаясь рассвета, отдал слугам приказ готовить дорожный экипаж.

— Куда изволите следовать, милорд? — осторожно осведомился дворецкий, едва скрывая удивление: лорд Карел слыл человеком, никогда не меняющим привычек без веских причин, а его внезапный отъезд средь зимы, в самый разгар праздничного сезона, когда всякий уважающий себя аристократ наслаждается безопасностью собственного родового гнезда, был беспрецедентным нарушением устоявшегося порядка.

— В столицу, — коротко бросил Брауэр, не глядя на слугу, и в голосе его прозвучала та неприкрытая, судорожная поспешность, которую он, при иных обстоятельствах, счёл бы постыдным проявлением слабости. — Сегодня ночью. Возьмите охрану — всю, что есть в поместье.

Дворецкий удалился исполнять приказ, а лорд Карел, оставшись наедине с собой в тёплой, освещённой свечами гостиной, рухнул в кресло с тем видом человека, которого только что настигло нечто неотвратимое, давно предчувствуемое, но оттого не менее страшное.

Он помнил озеро Ирмель так же хорошо, как Рутгер и Лизетта. Помнил, стоял там, у деревянного причала, и смотрел, как тонет безаурный мальчишка, имя которого он с трудом удержал бы в памяти, если бы не эти последние недели, превратившие забытое имя в нечто похожее на незаживающую занозу в сознании. Помнил, как отвернулся первым — не из жестокости, как сделали бы Рутгер или Лизетта, а из того привычного, удобного равнодушия, что позволяет богатому и уверенному в собственной безнаказанности человеку не замечать чужого страдания, если оно не касается его непосредственных интересов.

*Равнодушие*, — думал он теперь, глядя в пляшущий огонь камина, — *оказывается, тоже имеет цену. Кто знал.*

К утру экипаж лорда Брауэра, окружённый двадцатью вооружёнными всадниками с обнажёнными клинками, покинул поместье, торопливо унося своего хозяина подальше от северных провинций, подальше от той части королевства, где безымянный мститель, словно чума, уже уничтожил двух его бывших товарищей по Академии.

### III

Виктор фон Хальм, третий из тех, кто стоял в тот осенний вечер на причале, избрал иную стратегию.

Он не бежал. Бегство казалось ему не только унизительным, но и практически бессмысленным — человек, способный отследить Рутгера в его собственном поместье, способный обратить в пепел укреплённый магическим барьером замок фон Керн, едва ли не сможет найти экипаж с родовым гербом на большой дороге.

Вместо этого Виктор превратил своё родовое поместье в нечто, напоминавшее осаждённую крепость.

К началу второй недели после известия о гибели Лизетты у него было сорок наёмных мечников, дюжина боевых псов, натренированных распознавать чужаков по запаху, и трое молодых, голодных до денег магов-целителей, срочно нанятых под предлогом "медицинской необходимости", но в действительности — в расчёте на то, что их навыки работы с энергией ауры позволят усилить защитные барьеры поместья до уровня, превосходящего возможности тех, что не спасли ни Рутгера, ни Лизетту.

— Никаких гостей, — приказал он дворецкому. — Никаких торговцев, никаких странников, просящих ночлега. Любой незнакомец, приближающийся к воротам, должен быть немедленно задержан и доставлен ко мне лично. Немедленно.

— Слушаюсь, милорд, — ответил дворецкий, с трудом скрывая тревогу, порождённую неожиданной, болезненной переменой в характере хозяина. — Однако позвольте напомнить, что через три дня — приём, на который приглашены соседние лорды. Прикажете отменить?

Виктор посмотрел на дворецкого долгим, напряжённым взглядом, обдумывая ответ — и за этим взглядом скрывались мысли, о которых он предпочёл бы не рассказывать никому: что скопление гостей, съехавшихся под его кровом по личному приглашению, превращает поместье из осаждённой крепости в нечто куда более уязвимое, ибо любой из приглашённых, любой слуга, любой кучер может оказаться тем, кого он так боится.

— Отменить, — бросил он наконец, и в этих двух слогах прозвучала та же острая, судорожная поспешность, что заставила лорда Брауэра бросить всё и спасаться бегством в столицу. — И ворота закрыть. На засов. Впредь — никаких исключений.

Дворецкий поклонился и исчез, оставив Виктора фон Хальма наедине с его страхом, который с каждым днём становился всё более тяжёлым, всё более изнурительным, постепенно выжигая изнутри всё то лощёное, самодовольное превосходство, что некогда составляло основу его личности.

*Он придёт*, — думал Виктор, расхаживая по кабинету взад-вперёд, не в силах усидеть на месте. — *Я не знаю когда, не знаю как, не знаю откуда — но он придёт. И ни сорок мечников, ни магические барьеры, ни запертые на семь засовов ворота не остановят его, раз уж не остановило ничто из этого до сих пор.*

*Барьер не чувствует безаурного. Самая очевидная, самая фундаментальная истина в этом мире — что угроза всегда исходит от того, кто обладает аурой, — оказалась ложью. Он пользуется нашей уверенностью в незыблемости этой истины как оружием. И мы ничего не можем с этим сделать, пока не поймём, как именно он убивает, как именно движется, как именно планирует.*

*А пока не поймём — мы все беспомощны, как дети, которым сказали, что бояться нужно тёмных углов, но не сказали, что самый страшный зверь прячется прямо под кроватью, на самом виду.*

### IV

Двое из оставшихся четырёх — Эмма фон Тассель и Леопольд Гравер, единственная девушка и единственный незнатный студент в той злополучной компании, принятый в круг Рутгера благодаря редкому, исключительному аурному потенциалу, — приняли, вероятно, самое разумное из доступных им решений: объединились.

Эмма фон Тассель, чьё семейство владело скромным, но добротным поместьем в четырёх днях пути от земель фон Керн, перебралась к Леопольду в родительский дом, срочно вызванная туда тревожным письмом, которое он отправил ей сразу после получения вести о гибели Лизетты. Вместе они наняли охрану, вместе продумали план действий, вместе составили письмо в королевский дворец, умоляя о личной защите и требуя немедленного расследования.

Но даже вместе, даже за толстыми стенами поместья Гравер, окружённые дюжиной телохранителей и несколькими магами, специализирующимися на защитных заклинаниях, — даже здесь они не чувствовали себя в безопасности. Потому что знали, лучше, чем кто-либо другой, что магические барьеры, стоившие баронессе фон Керн трёх столетий фамильной традиции, не остановили того, кто двигался вне досягаемости любого известного детектирующего заклинания.

По вечерам, когда за окнами поместья Гравер сгущались зимние сумерки, они запирались в одной комнате, не решаясь оставаться в одиночестве даже на несколько минут, и разговаривали — долго, надрывно, перебирая снова и снова события той осенней ночи у озера, пытаясь найти в прошлом хоть что-то, что объяснило бы нынешний кошмар.

— Может, нам нужно написать Вальдхеерам? — предложила Эмма однажды вечером, сжимая горячую чашку с чаем обеими руками — не потому что мёрзла, а потому что нуждалась в чём-то конкретном, материальном, за что можно держаться. — Если это действительно Эйнар каким-то образом выжил, его семья... возможно, она сможет поговорить с ним. Остановить его.

Леопольд долго молчал, глядя в огонь камина.

— Его семья, — произнёс он наконец с горькой, усталой иронией, — два года игнорировала само его существование. Позволила Академии списать его смерть в несчастный случай, ни разу не потребовав расследования. Я не уверен, что у них осталось достаточно морального авторитета, чтобы обратиться к нему с просьбой о пощаде.

— Тогда что? — тихо спросила Эмма.

Леопольд не ответил. У него не было ответа — только страх, такой же тяжёлый и всепоглощающий, как у всех остальных.

### V

В Королевской Академии Ауры, в кабинете ректора Освальда Тернмарка, в тот же день, когда столичный двор официально получил донесение о гибели Лизетты фон Керн и масштабах разрушения её родового замка, появились двое королевских следователей.

Тернмарк принял их с показной, тщательно выстроенной невозмутимостью человека, чья совесть, по его собственному глубочайшему убеждению, была абсолютно чиста — ведь именно так выглядит совесть у тех, кто давно привык классифицировать чужие страдания как "естественный порядок вещей", не имеющий к нему лично никакого отношения.

Следователи — оба опытные, немолодые, с тем особым, въевшимся в саму их натуру профессиональным скептицизмом, что свойственен людям, посвятившим жизнь тому, чтобы находить несоответствия между официальными докладами и реальными событиями, — разложили перед ним бумаги на рабочем столе и, без предисловий, приступили к делу.

— Ректор Тернмарк, — начал старший из двух, худощавый мужчина с пронзительными серыми глазами, который, очевидно, с самого начала не собирался давать собеседнику времени на дипломатические манёвры, — нам нужны все документы, связанные со студентом по имени Эйнар Вальдхеер. Обстоятельства его исчезновения в прошлом семестре, имена студентов, имевших с ним конфликты, личные дела всех причастных лиц и, отдельно, подробный отчёт о расследовании, проводившемся после его исчезновения.

Тернмарк мысленно выругался, сохраняя на лице выражение вежливого, профессионального внимания.

— Дело Вальдхеера было закрыто по решению учебного совета, — произнёс он, тщательно взвешивая каждое слово. — Студент пропал без вести, предположительно утонул во время самовольной прогулки у озера. Официальная классификация — несчастный случай. Тело, к сожалению, найдено не было.

— Расследование по факту возможного насилия со стороны других студентов проводилось? — спросил второй следователь, не отрываясь от записной книжки, в которую методично вносил каждое слово ректора.

— Прямых доказательств насилия обнаружено не было, — ответил Тернмарк, и в его голосе почти незаметно, но всё же прозвучала та характерная интонация человека, произносящего тщательно сформулированную полуправду. — Имелись некоторые слухи относительно конфликтов в студенческой среде, но ничего, что могло бы служить основанием для официального расследования.

Старший следователь поднял на него взгляд — медленно, выразительно, с тем профессиональным, многоопытным выражением, что красноречиво говорило: он прекрасно слышит то, что не произносится вслух, и умеет извлекать смысл из пространства между словами.

— "Некоторые слухи", — повторил он, — о систематической травле студента, лишённого ауры, со стороны группы однокурсников из семей фон Аскель, фон Керн, фон Хальм, Гравер и фон Тассель. Это те "слухи", о которых вы говорите, ректор?

Тернмарк выдержал паузу.

— Именно эти имена фигурировали в неофициальных разговорах, — подтвердил он осторожно. — Однако без прямых свидетелей или вещественных доказательств привлечь кого-либо к ответственности...

— Было бы политически неудобно, — закончил за него следователь тем же ровным, лишённым осуждения тоном. — Учитывая, что речь идёт о семьях, чьё влияние при дворе весьма значительно.

Тернмарк промолчал, что само по себе было красноречивее любого ответа.

— Нам понадобятся все материалы, включая "неофициальные", — произнёс следователь, закрывая записную книжку. — К завтрашнему утру, ректор. По личному приказу её высочества принцессы Аврелин, имеющей право требовать от любого учреждения королевства полного содействия в проводимом ею расследовании.

Тернмарк поднялся из кресла, провожая следователей к двери, и в тот момент, когда за ними закрылась дверь его кабинета, долго стоял неподвижно, глядя в пространство перед собой.

*Этот мальчик*, — думал он с тем горьким, запоздалым прозрением, что свойственно людям, осознавшим слишком поздно, что их собственное удобное равнодушие стало частью механизма, приведшего к катастрофе, — *которого я списал как несущественную потерю, потому что за него некому было постоять. Которого я отказался защищать, потому что это было неудобно и рискованно для моей собственной карьеры.*

*Теперь он — или то, что теперь живёт в его теле и его имени — поднимает бурю, которая рискует смести всё, что я строил годами.*

Он вернулся к столу и начал методично перебирать документы в поисках нужных папок, чувствуя за спиной тяжесть решений, принятых когда-то из соображений удобства, — решений, цена которых оказалась куда выше, чем он мог предположить, подписывая тот короткий, формальный отчёт о студенте, "предположительно утонувшем во время самовольной прогулки".

### VI

В кабинете принцессы Аврелин в тот же вечер горели все свечи до единой.

Она стояла посреди комнаты, окружённой картами, донесениями и несколькими личными делами, добытыми агентом Корвином по её приказу ещё до официального направления следователей в Академию, — и в её глазах, тёмных, холодных, всё более обретающих ту острую, ненасытную сосредоточенность охотника, напавшего на след редкой дичи, читалась сложная, неоднозначная смесь тревоги и чего-то, что, при иных обстоятельствах, можно было бы назвать восхищением.

Перед ней на столе лежало личное дело студента Эйнара Вальдхеера — тонкая, ничтожная папка, разительно отличавшаяся скудостью содержимого от объёмистых досье его однокурсников. Несколько страниц формальных учебных записей. Вердикт целителей о полном отсутствии аурального потенциала. Короткая пометка об исчезновении. И всё — ни единого по-настоящему личного документа, ни единой строчки, свидетельствующей о том, что Академия когда-либо воспринимала этого студента как что-то, заслуживающее внимания.

*Это и есть весь Эйнар Вальдхеер*, — думала она, перелистывая скудные страницы. *Несколько строк бюрократических записей, официальный вердикт о никчёмности и короткая пометка об исчезновении. Человек, которого система устранила из списка значимых существ задолго до того, как он физически исчез из мира.*

Она вспомнила снова — в который раз за последние дни — холодные, странные глаза юноши на заснеженной дороге. Взгляд, несовместимый с восемнадцатью годами жизни. Голос, произносящий философские максимы о хрупкости силы с тем усталым, выстраданным спокойствием, что рождается не из книг и не из юношеских размышлений, а из чего-то куда более долгого и куда более тяжёлого.

*Что ты такое на самом деле?* — спрашивала она себя и не находила ответа, удовлетворяющего её обострённое, никогда не знавшее покоя любопытство. *Выживший студент, каким-то чудом избежавший смерти в озере и за несколько месяцев превратившийся в наиболее эффективного убийцу, которого когда-либо видело это королевство? Или нечто иное — нечто, о существовании чего нет ни единой строчки ни в каком учебном пособии, ни в каком трактате о природе ауры и человеческих возможностей?*

Она взяла новый лист бумаги, обмакнула перо в чернила и начала писать — быстро, чётко, не теряя ни секунды на сомнения, — очередной приказ агенту Корвину: разослать своих людей во все крупные города севера, собрать любые сведения о появлении в тех краях молодого человека, соответствующего описанию, особое внимание — любым упоминаниям невиданного прежде оружия.

*Ты идёшь по своему списку*, — думала она, запечатывая письмо. *Четверо осталось — если баронесса фон Аскель правильно подсчитала. А значит, у меня ещё есть время, чтобы выяснить достаточно — прежде чем ты закроешь его полностью и исчезнешь, растворившись в той же безымянной тени, из которой пришёл.*

### VII

Постоялый двор на окраине городка Вирс был чуть лучше "Серого гуся", но едва ли намного — те же грубые, непокрашенные стены, тот же скрипучий деревянный пол, та же дымящая, не слишком эффективная печь, создающая скорее иллюзию тепла, нежели сам тепло.

Он сидел у маленького стола у окна, держа в руках кружку с горячим отваром — дешёвым, горьким, не имеющим ничего общего с тем кофе, которого он не пил уже, пожалуй, больше семидесяти лет и который всё же иногда вспоминал с тем тупым, ненавязчивым сожалением, что возникает при мысли о небольших удовольствиях, навсегда оставшихся в прошлой жизни. Он смотрел в окно на заснеженную улицу, где редкие прохожие торопливо шли по своим делам, не поднимая глаз от наледи под ногами.

Снаружи, в конюшне при постоялом дворе, отдыхал Пепел.

Внутри, в этой маленькой, тихой, никому не нужной комнате, всё было так же, как в десятках других маленьких, тихих, никому не нужных комнат, которые он занимал за долгую, бесконечную жизнь: пусто, безопасно и совершенно лишено чего бы то ни было, способного напомнить о том, что он когда-то принадлежал к числу живых людей, а не к числу тех, кто лишь движется среди них, не оставляя следов.

*Карел Брауэр*, — думал он, согревая ладони о горячую кружку. *Третий из шести. Уехал в столицу — это мне известно, слухи разносятся быстро, и люди в трактирах говорят о многом, когда думают, что их никто не слушает. Прячется за стенами королевского города, рассчитывая, что присутствие короны обеспечит ему защиту, которую не смогли обеспечить ни магические барьеры, ни тридцать наёмников.*

*Логично. Почти разумно.*

*Почти.*

Он медленно отпил из кружки, не отрываясь от созерцания заснеженной улицы, где очередной прохожий, скользнув ногами на обледеневшем тротуаре, с трудом удержал равновесие и торопливо оглянулся вокруг, проверяя, не видел ли кто его конфуза.

*Столица*, — продолжал он размышлять, методично, хладнокровно, как всегда, раскладывая по полочкам логику предстоящего дела. *Это усложняет задачу, но не делает её невозможной. Дворцовая охрана, городская стража, повышенная концентрация людей с аурой — всё это создаёт ограничения, которых не было при работе в провинциальных поместьях. Но все эти ограничения рассчитаны на угрозу определённого рода, которой я заведомо не являюсь.*

*В столице больше свидетелей. Больше глаз. Больше тех, кто меня ищет — а принцесса Аврелин ищет, в этом я не сомневаюсь, слишком умна и слишком заинтересована, чтобы ограничиться формальными расследованиями.*

*Значит, Брауэра придётся оставить на потом. Не потому, что я боюсь столицы, — страх давно перестал быть частью моего рабочего инвентаря. А потому, что разумная последовательность требует сначала закрыть те позиции списка, что находятся на более доступном расстоянии и не требуют проникновения в самое сердце королевской власти.*

*Виктор фон Хальм. Сорок наёмников, три мага, запертые ворота и паника, которая с каждым днём выедает изнутри его самоуверенность быстрее, чем любое прямое нападение.*

*Страх, — думал он с тем холодным, философским спокойствием, с каким размышлял обо всех аспектах своего ремесла, — тоже является инструментом. Быть может, одним из наиболее эффективных, поскольку, в отличие от пули, он начинает работу задолго до того, как я появляюсь на пороге. Человек, ожидающий неизбежного, нередко оказывается куда более уязвим в момент, когда оно наконец приходит, чем тот, кто столкнулся с ним совершенно неожиданно.*

*Рутгер не боялся до самого конца — он был слишком уверен в собственном превосходстве, чтобы позволить себе такую слабость, как страх. Лизетта боялась — и боялась достаточно долго, чтобы понять: страх не делает человека сильнее. Он лишь обнажает то, что всегда было внутри.*

*Интересно, что обнаружится внутри Виктора фон Хальма, если дать ему ещё неделю-другую.*

Он отставил кружку в сторону, медленно поднялся из-за стола и подошёл к окну вплотную, глядя на заснеженный городок, живущий своей тихой, совершенно безразличной к его существованию жизнью.

*Есть в этом что-то странно успокаивающее*, — думал он, наблюдая за прохожими внизу, — *в том, что мир продолжает существовать по собственным, ни от кого не зависящим законам, вне зависимости от того, что происходит в родовых поместьях знатных фамилий или на заседаниях королевского совета. Торговцы продают, покупатели торгуются, дети скользят по льду и падают, и никому из них нет ни малейшего дела до того, что где-то там, в этом непримечательном постоялом дворе на окраине, сидит у окна нечто, не принадлежащее ни этому миру, ни прежнему, и обдумывает следующий шаг в работе, которая по всем законам здравого смысла давно должна была закончиться либо его поимкой, либо его гибелью.*

*Не закончилась.*

*И не закончится, пока список не будет исчерпан до последнего имени.*

Он отошёл от окна, надел плащ, проверил оружие, перекинул через плечо седельную сумку и бросил на стол несколько монет — плату за комнату и горький отвар — с тем же автоматическим, лишённым каких-либо эмоций жестом, каким делал всё остальное в своей жизни.

В дверях комнаты он остановился на секунду, окинув последним взглядом маленькое, безликое пространство, которое провёл последние два дня, — и вновь не почувствовал ничего особенного. Никакой привязанности, никакого сожаления об уходящем временном пристанище. Только следующий пункт маршрута, следующая работа, следующий шаг в направлении того единственного, что ещё придавало его существованию хоть какой-то, пусть и невеликий, пусть и последний в долгой жизни смысл.

*Виктор фон Хальм*, — произнёс он мысленно, спускаясь по скрипучей лестнице постоялого двора в сторону конюшни, где ждал Пепел. *Ты дал себе неделю на подготовку. Это было разумно.*

*Но недостаточно.*

Снаружи ждала зимняя дорога — длинная, заснеженная, безмолвная, ведущая в сторону следующего поместья и следующего имени в списке, который продолжал сокращаться с той же холодной, методичной неотвратимостью, что определяла каждый шаг его обладателя.

Глава 8

## Глава восьмая. Сорок щитов и один крюк

### I

Поместье Виктора фон Хальма за минувшую неделю преобразилось настолько разительно, что, глядя на него со своего обычного наблюдательного поста в редколесье, он поначалу даже слегка задумался, не перепутал ли адрес.

Перепутать было невозможно. Но преображение — оно того стоило.

Там, где прежде вдоль периметра стены неспешно прохаживались двое-трое ленивых сторожей, теперь патрулировали вооружённые группы — четвёрки, плотные, дисциплинированные, с перекрывающимися секторами обзора, настолько очевидно организованные опытной рукой, что уже одна их выправка говорила о принадлежности к чему-то большему, чем провинциальная наёмная охрана. Башенки по углам стен, прежде пустовавшие, теперь несли по одному лучнику каждая.

У главных ворот — двое с алебардами и одна, совершенно явственная, почти осязаемая на расстоянии пульсация магической энергии, исходящая от большого, неприятно поблёскивающего кристалла, закреплённого над аркой въезда: новый барьер, поставленный второпях, грубоватый по исполнению, но куда более широкий по спектру обнаружения, чем тот, что не уберёг Лизетту фон Керн.

*Трое магов, — отметил он, — стараются. Барьер перенастроен. Интересно.*

Он достал небольшую подзорную трубу — единственный предмет оптики, который сумел собственноручно изготовить здесь, используя линзы от разобранного медицинского инструмента, купленного у странствующего лекаря, — и методично осмотрел всё, что можно было осмотреть с этой позиции: здание главного особняка, два крыла пристроек, галерею второго этажа с колоннадой в старом южном стиле, явно оставшейся от более раннего строения, поглощённого нынешним поместьем, и — что особенно ценно — ряд массивных декоративных колонн, поддерживающих парадный портик.

*Любопытная архитектура*, — думал он, не отрываясь от трубы. *Южная колоннада, поставленная сотню лет назад, — камень хорошего качества, но соединения сделаны сухой кладкой без глубокого армирования. Нынешние хозяева, судя по всему, не задумывались об этом, когда нанимали наёмников и магов. Они думали о людях с аурой, которые могут перемахнуть через стену. Не думали о том, что само здание — тоже часть уравнения.*

Он опустил трубу.

*Хорошо*, — решил он. *Тогда поговорим о здании.*

### II

Три ночи после рекогносцировки он потратил на подготовку.

Первая ночь — отбор зарядов. Он разложил перед собой в заброшенном сарае у дороги то, что оставалось от запасов, пополненных золотом с тела главаря налётчиков, перебитых у конвоя принцессы. Несколько набитых порохом цилиндров, плотно замотанных в пропитанную маслом ткань с фитилями разной длины. Для поместья фон Керн было достаточно рассеянного хаоса — разбросать заряды по двору, ударить по живой силе, войти в панику. Здесь требовалось иначе: сосредоточенное, направленное разрушение в конкретных точках. Колонны портика. Несущие опоры правого крыла, где располагались, судя по наблюдениям, временные казармы наёмников.

Вторая ночь — крюк.

Он выковал его сам в кузне, которую арендовал у одного из местных крестьян за несколько монет, объяснив это необходимостью починить упряжь. Крюк получился грубым на вид — без той выверенной элегантности оружейников его прошлого мира, умевших из металла делать произведения искусства, — но функциональным с избытком: кованое железо, тройной захват, верёвка из бычьей кожи в пятнадцать футов, намотанная на деревянную рукоять с выточенным пазом для точного броска.

*Низкая стена с северо-восточной стороны*, — обдумывал он, испытывая изделие у той же заброшенной балки в сарае. *Патрульная четвёрка появляется там раз в восемь минут. Восемь минут — достаточно, чтобы перемахнуть, уйти в тень и добраться до первой точки закладки без обнаружения.*

*Восемь минут. Двадцать лет назад, в прежней жизни, это было бы легко. Сейчас — в этом теле, которое уже заметно окрепло, но ещё не достигло той экономной, отточенной эффективности, к которой привыкли мои пальцы, — придётся поторопиться.*

*Ничего. Поторопимся.*

Третья ночь — план отступления. Пепел, отведённый к ложбине в полумиле от поместья, привязан к дереву с тем расчётом, чтобы уйти в любом из четырёх направлений в зависимости от того, каким выходом придётся воспользоваться. Дороги изучены. Маршрут к ближайшей переправе — на случай, если придётся оторваться от преследования водой.

*Профессиональный инстинкт*, — думал он, укладываясь спать в сарае на охапке соломы, прежде чем на следующую ночь начать работу. *Планируй отступление с той же тщательностью, что и нападение. Потому что отступление — это то, о чём любители никогда не думают, считая победу гарантированной, и за это платят жизнью.*

*А я не любитель. Никогда им не был.*

### III

В ночь, когда поместье фон Хальм должно было пасть, небо затянуло плотной пеленой облаков — ни луны, ни звёзд, только ровная, беспросветная, абсолютная темнота, делающая любое движение вне освещённых факелами участков невидимым даже для опытных часовых.

*Подарок*, — отметил он коротко, выбираясь из укрытия в кустарнике у северо-восточной стороны стены. *Редкость. Не рассчитывал, но приятно.*

Крюк лёг точно на гребень стены с первого броска — почти бесшумно, лишь короткий металлический щелчок, поглощённый свистом зимнего ветра, — и он взлетел наверх с тем усилием, что уже не требовало сознательного контроля, вошедшим в автоматизм за три ночи тренировок в сарае. Перекатился через гребень. Отпустил крюк, придерживая верёвку, чтобы не звякнула. Скользнул в тень у самого основания внутренней стены.

Замер. Считал.

Семь. Восемь. Патруль прошёл по верхней галерее в пятнадцати шагах, не останавливаясь, не оглядываясь — четверо, как и рассчитывалось, в плотном строю, с факелами, дающими ровно столько света, сколько нужно, чтобы не видеть собственного слепого пятна.

Он выдохнул.

*Первая точка*.

### IV

Наёмники в казармах правого крыла спали — кто полностью, кто вполглаза, кто вовсе не спал, сидя в углу с бокалом дешёвого эля и стараясь не думать о том, что именно заставило богатого молодого лорда платить им вдвойне против обычной ставки и требовать держать оружие при себе даже в постели. В подобных ситуациях неведение всегда было привилегией — знать лишнего значило начинать задавать лишние вопросы, а вопросы мешали спать, а сон был тем немногим, что наёмник мог позволить себе в промежутке между одним заданием и следующим.

Заряд лёг у основания несущей опоры правого крыла точно там, где он наметил три дня назад, — в мёртвой зоне между двумя смотровыми окнами, куда не падал свет ни одного из внутренних факелов. Фитиль отмерен заранее: полторы минуты до взрыва. Достаточно, чтобы отойти ко второй точке у колоннады портика и поджечь второй заряд.

Достаточно, чтобы потом отойти ещё раз — в укрытие.

*Терпение*, — напомнил он себе, двигаясь вдоль тени стены к портику. *Поспешность убивает исполнителя. Это правило действует в любом мире.*

Второй заряд — у средней из пяти колонн южной галереи, той самой, что принимала на себя наибольшую часть нагрузки всего портика, — лёг через минуту после первого. Фитиль покороче: секунд сорок, пока занялось пламя от поднесённого огня.

Он отошёл за угол кузни. Сел на корточки, спиной к стене.

*Спокойно.*

*Три. Два. Один.*

### V

Первый взрыв разорвал ночную тишину поместья фон Хальм без единого предупреждения — вспышка, звук, ощутимый удар воздуха даже за углом, и затем, секунды через две, тяжёлый, влажный грохот рушащегося перекрытия, который ни с чем невозможно спутать: так падают не деревянные конструкции, так падает камень.

Правое крыло обрушилось вовнутрь, словно огромная рука надавила на него сверху. Дерево, известняк и черепица полетели в разные стороны, и вместе с ними — крики, резкие, захлёбывающиеся, быстро смолкающие под многотонным весом того, что ещё недавно было казармой.

Второй взрыв — у портика — последовал через сорок секунд, и этого было достаточно, чтобы паника, только что поднявшаяся во дворе после первого, не успела принять никакой организованной формы. Средняя колонна лопнула у основания с пушечным звуком, дала трещину по диагонали вверх, и в следующий момент вся галерея поехала набок — неторопливо, как будто нехотя, почти торжественно, — прежде чем рухнуть с грохотом, поднявшим в воздух облако пыли, которое на мгновение скрыло всё вокруг, превратив освещённый факелами двор в нечитаемое, хаотичное, оглушительное месиво звуков и движений.

Он вышел из-за угла кузни прежде, чем пыль успела чуть осесть.

*Теперь*.

### VI

Оставшиеся наёмники — те, кто не был в казармах в момент взрыва, кто патрулировал двор или нёс вахту у ворот, — вели себя именно так, как он и предполагал: метались, кричали, пытались найти организующий приказ в ситуации, для которой не существовало ни инструкции, ни прецедента в их профессиональном опыте. Атака невидимым оружием, одновременно в двух точках, без видимого нападающего — это выбивало почву из-под ног даже у самых закалённых ветеранов.

Он работал быстро, экономно, переходя от цели к цели с той машинальной точностью, что рождается не из молодости и не из ловкости, а из тысяч часов работы, когда каждое движение давно отшлифовано до совершенства и перестаёт требовать сознательного участия разума.

Ближний к нему наёмник — крупный, опытный, с отличной аурой, судя по стойке, — развернулся на звук шагов и попытался уйти в боковой шаг, одновременно выхватывая клинок. Выстрел остановил его раньше, чем клинок вышел из ножен. Следующий — лучник с башенки, сообразивший наконец, где именно находится угроза, — успел натянуть тетиву до половины; пуля разбила лук вместе с рукой, держащей его. Третий, четвёртый, пятый — каждый получал ровно столько, сколько требовалось: не больше, не меньше, ни единого лишнего выстрела, ни одной пули, потраченной впустую.

*Расчёт*, — думал он, перезаряжаясь в движении. *Патроны небесконечны. Каждый выстрел — только туда, куда нужно, только тогда, когда нужно.*

Двое выживших наёмников — те, кому хватило трезвости бросить оружие и броситься к воротам ещё в первые секунды хаоса, — он позволил уйти. Профессиональное решение, ничего личного: бегущий противник, занятый собственным спасением, не представляет угрозы, а преследование его потребовало бы времени и ресурсов, которые куда нужнее для того, что осталось.

Один из магов успел поднять щит — хорошую, плотную ауральную конструкцию, способную остановить клинок или магический разряд. Пуля прошла сквозь него без малейшего сопротивления, как проходит сквозь воду. Маг посмотрел на рану в собственной груди с таким выражением, в котором удивление преобладало над болью, — и медленно осел на колени среди каменных обломков.

Двор опустел. Не совсем — несколько тел, обломки кладки, факелы, выроненные в панике и погасшие в лужах растаявшего снега. Но живых, способных сопротивляться, — никого.

Он перезарядил оба револьвера, взвёл курки и двинулся к главному зданию.

### VII

Главный особняк держался — пока.

Взрывы не затронули его несущих конструкций, только выбили несколько окон в правом крыле и осыпали фасад каменным крошевом. Но внутри, судя по звукам, царила та же паника, что и снаружи: топот ног, лязг засовов, чьи-то приглушённые, торопливые команды, рождённые отчаянием, а не планом.

Он вошёл через выбитое боковое окно первого этажа — просто, без лишних сложностей, — и несколько минут провёл в полной темноте разгромленного коридора, давая глазам привыкнуть, ушам — откалибровать пространство.

*Третий этаж*, — решил он. *Если я Виктор фон Хальм и у меня есть хоть капля тактического мышления, я сейчас наверху, в комнате с одним входом, с оружием и с единственной надеждой — что всё закончится само по себе.*

Два наёмника, оставленные охранять лестницу, погибли раньше, чем увидели его — один от выстрела, второй от скользнувшего в полутьме ножа, потому что стрелять было бы лишним шумом, а тишина на этом этапе стоила дороже экономии лезвий.

Первый этаж. Второй. Лестница поворачивала, открывая перед ним длинный коридор с несколькими дверями — все закрыты, все одинаковы, все молчат.

*Не все*, — поправил он себя, останавливаясь и прислушиваясь к тишине с той натренированной десятилетиями точностью, что умеет различать звуки, которых не слышит обычный человек. *Дыхание. Третья дверь справа. Частое, срывающееся. Не спокойствие ожидания — паника, плохо замаскированная под контроль.*

Он остановился у третьей двери и произнёс тихо, без повышения голоса:

— Виктор.

За дверью — пауза. Потом:

— Уходи. У меня арбалет.

— Знаю, — ответил он так же ровно.

— Я выстрелю. Клянусь, я выстрелю первым, не дожидаясь, пока ты войдёшь.

Секунда молчания. Потом:

— Тогда стреляй.

### VIII

Дверь он выбил плечом — резко, сильно, с той техникой, которой обучают не в академиях фехтования, а в переулках и дворах, где правила одни: либо ты, либо тебя.

Арбалетный болт прошил левое плечо в тот же момент, когда дверь слетела с петель, — Виктор, как и обещал, не стал дожидаться. Надо отдать ему должное: он действительно стрелял первым. Он действительно попал.

Удар был болезненным — настоящим, жгучим, тянущим болью вглубь мышцы, — но не останавливающим. За годы прошлой жизни он получал куда худшее и продолжал работать. Боль — это информация, не препятствие. Информация говорила: болт вошёл неглубоко, кость не задета, кровопотеря умеренная, подвижность руки сохранена.

*Терпимо.*

Он вошёл в комнату.

Виктор фон Хальм стоял у дальней стены — там, где окно выходило на внутренний двор, засыпанный обломками его собственного поместья. Молодой мужчина, едва перешагнувший двадцатилетие, — красивый, как большинство детей аристократических домов, с той точёной, симметричной красотой, что в этом мире традиционно считалась внешним признаком сильного аурального потенциала. Арбалет он уже отбросил — перезарядить не успел, — и теперь стоял с обнажённым клинком в руке, но клинок дрожал, потому что дрожала рука, и оба они прекрасно это знали.

— Ты не умер, — произнёс Виктор, и в его голосе была странная смесь отчаяния и того особого, болезненного удивления, что рождается, когда реальность окончательно перестаёт совпадать с тем, во что человек привык верить. — Я попал. Я видел.

— Да, — согласился он, входя в комнату и закрывая за собой разбитую дверь с той спокойной, почти бытовой методичностью, что выглядела бы нелепо при иных обстоятельствах. — Попал. Это было хорошим выстрелом, Виктор. Пожалуй, лучшим решением за весь этот вечер.

Он остановился в центре комнаты и тяжело перевёл дыхание — не от усталости, а от того тупого, нарастающего жара, что расходился из раненого плеча по всему левому боку, требуя внимания, которого пока нельзя было себе позволить.

— Ты в любом случае умрёшь, — прошептал Виктор. Клинок в его руке поднялся выше, но движение это больше походило на попытку удержаться за последнюю иллюзию контроля, чем на реальную готовность атаковать. — Ты потерял кровь. Ты один. Если я задержу тебя достаточно долго...

— Достаточно долго — для чего? — тихо перебил он. — Помощь не придёт, Виктор. Те, кто мог прийти, уже не смогут. Ты знаешь это так же хорошо, как знаю я.

За окном, в разгромленном дворе, царила тишина — та особенная тишина, что воцаряется после катастрофы, когда звуки боли и паники уже иссякли, а звуки жизни ещё не вернулись. Только ветер гнал по каменным обломкам поземку.

— Чего ты хочешь? — выдохнул Виктор. — Чего тебе нужно? Ты уже убил Рутгера, убил Лизетту, разгромил всё это... — он коротким, отчаянным жестом обвёл разбитое окно, за которым открывался вид на то, что осталось от его родового поместья, — ради чего?! Ради мальчишки, который даже ауры не имел?! Ради никому не нужного, жалкого...

— Осторожно, — произнёс он тихо, и в голосе его прозвучало нечто такое, что заставило Виктора замолчать на полуслове, — с тем, что ты собираешься сказать дальше. Не потому что меня это задевает. А потому что твои последние слова в этом мире заслуживают чуть большего, чем ещё одно повторение той лжи, которой ты оправдывал свою жестокость всю свою короткую жизнь.

### IX

Молчание, воцарившееся в комнате, было тяжёлым, плотным, наполненным тем самым предчувствием неотвратимого, что невозможно ни прогнать, ни притупить.

Виктор смотрел на него — на болт, торчащий из левого плеча, на кровь, медленно темнеющую на ткани, на лицо, которое не выражало ни боли, ни злобы, ни торжества, а лишь ту холодную, абсолютную сосредоточенность человека, выполняющего работу, которую давно считает нужным завершить, — и медленно, почти незаметно, опускал клинок. Не потому что принял решение сдаться. А потому что что-то внутри него — то последнее, честное, что остаётся в человеке, когда все иллюзии обрушились вместе с несущими колоннами его поместья, — наконец признало правду.

Он не мог его остановить. Никто не мог.

— Ты думал об этом когда-нибудь? — заговорил он тихо, присаживаясь на подлокотник разгромленного кресла у стены, — единственная уступка усталости, которую он себе позволил. — О том, что между жестокостью и равнодушием нет принципиальной разницы? Что человек, который стоит и смотрит, пока другой умирает, несёт ровно ту же ответственность, что и тот, кто нанёс удар?

Виктор молчал.

— Ты ведь не был первым, кто бил его, — продолжил он с той же ровной, лишённой всякого пафоса интонацией. — Ты даже, если разобраться, не был самым жестоким из вас шестерых. Рутгер был инициатором, Лизетта — исполнителем с наиболее изощрённым садизмом. Ты просто... присутствовал. Наблюдал. Смеялся, когда смеялись остальные, и молчал, когда нужно было говорить. Стоял на причале, когда нужно было прыгнуть в воду.

— Я бы сам утонул, — тихо, почти неслышно произнёс Виктор. — Озеро было...

— Глубоким? Холодным? — перебил он. — Да. Именно это и делало его таким страшным местом, чтобы умирать. Именно поэтому один человек там умирал, а шестеро других наблюдали с берега. Именно поэтому мы сегодня здесь.

Он встал. Медленно, спокойно поднял левую руку, перехватил рукой правой болт, торчащий из плеча, и, без единого изменения в выражении лица, без малейшего звука, говорящего о боли, вытянул его ровным, сильным усилием, — рывок чистый, профессиональный, отточенный знанием того, как именно движется металл в мышечной ткани, если угол извлечения выверен правильно.

Виктор побледнел, наблюдая за этим.

— Знаешь, что самое странное в жизни? — произнёс он, держа окровавленный болт в пальцах правой руки, глядя на него с тем холодным, философским вниманием, с каким рассматривают предмет, внезапно обретший новую функцию. — Не смерть. Смерть — это просто состояние, переход из одного существования в другое, я имел случай убедиться в этом лично. Странное — это то, что большинство людей проживают всю свою жизнь, так и не успев понять одной простой вещи: что каждый их выбор, каждый момент, когда они решали действовать или молчать, был необратимым. Что равнодушие, избранное из удобства, так же необратимо, как удар.

Он сделал шаг вперёд.

— Тебе было восемнадцать лет, Виктор. Ему тоже было восемнадцать. Вы были ровесниками, и единственное, что стояло между вами, — это случайность рождения, решившая, кому достанется аура, а кому — нет. Ты стоял на той стороне и думал, что это навсегда. Что порядок вещей неизменен. Что сильные всегда будут сильными, а слабые — слабыми. Что мир устроен именно так и иначе быть не может.

Ещё один шаг.

— Ты ошибался, — произнёс он тихо. — Мир не устроен никак. У него нет ни цели, ни порядка, ни справедливости, встроенной в саму его ткань. Всё, что в нём есть, — это то, что люди делают с другими людьми. Иногда из жестокости. Иногда из страха. Иногда из того удобного, трусливого равнодушия, которое ты называл нейтралитетом и которое на самом деле было выбором. Просто выбором, который ты предпочитал не замечать.

Он был уже в двух шагах. Клинок в руке Виктора не поднимался — рука его больше не дрожала, потому что дрожать было уже незачем. Не потому что он принял смерть с достоинством. А потому что силы удерживать иллюзию контроля наконец иссякли.

— Я сожалею, — произнёс Виктор, и в этих двух словах, произнесённых голосом, неожиданно лишённым всяких попыток самооправдания, прозвучало нечто, чего не было в последних словах ни Рутгера, ни Лизетты: что-то похожее на настоящее, незащищённое, запоздалое человеческое признание.

— Знаю, — ответил он просто.

Пауза. Последняя.

— Это не меняет ничего?

— Ничего не меняет того, что уже произошло, — ответил он тихо. — Сожаление — это разговор с прошлым, которое не умеет слышать. Ценно то, что ты сделал бы иначе. Но у тебя больше нет возможности сделать что-либо иначе. У него тоже не было.

Он поднял руку с болтом — медленно, без спешки, с той холодной, методичной точностью, что определяла каждое его действие в эту ночь, — и Виктор фон Хальм, последний, кто видел Эйнара Вальдхеера живым, не отвёл глаз.

### X

Он покинул поместье фон Хальм тем же путём, каким пришёл, — через пробоину в северо-восточной стене, куда уже успел намести первый осенний снег, заметая следы с методичностью, которой он сам мог бы позавидовать.

Плечо болело — тупо, настойчиво, уже начиная пульсировать в такт шагам, и он прекрасно знал, что за следующие несколько часов эта боль станет куда более настойчивой, требующей внимания, которого ещё сегодня ночью уделить ей не получится. Рана чистая — он убедился в этом при извлечении болта, — но требует обработки прежде, чем начнётся воспаление.

*Ближайший городок с лекарем*, — начал он методично составлять следующий план, двигаясь по скрипящему снегу к ложбине, где ждал Пепел. *Не городок при поместье — там уже наверняка начнётся суматоха, когда уцелевшие наёмники доберутся и начнут рассказывать. Следующий, в двух часах езды к востоку. Лекарь, ночь отдыха, перевязка.*

*Потом — дальше.*

Пепел почуял его ещё издали, фыркнул, переступил с ноги на ногу — то ли от нетерпения, то ли от запаха крови, к которому давно привык, но который всегда заставлял его проявлять это особое, сдержанное беспокойство.

— Всё хорошо, — произнёс он тихо, подходя к коню и кладя руку ему на шею — жест, который он никогда не делал с людьми, но с этим животным как-то само собой вошедший в привычку ещё в Хольгрене. — Просто царапина.

Пепел фыркнул — скептически, как ему показалось.

— Три осталось, — добавил он, вскидываясь в седло одной рукой, правой, экономя левую. — Потерпи ещё немного.

Конь тронулся сам, без команды, привычно выбирая дорогу в темноте, — и он позволил ему идти своим темпом, сидя прямо, несмотря на нарастающую боль в плече, глядя прямо перед собой на белую, безмолвную дорогу, исчезающую в ночи.

*Три*, — думал он.

*Брауэр прячется в столице. Эмма фон Тассель и Леопольд Гравер — вместе, в поместье Гравер, наняли охрану и магов, судя по последним слухам, которые ему удалось собрать ещё до этой ночи.*

*Трое оставшихся — самые сложные. Брауэр за стенами королевского города, двое других — в укреплённом поместье и явно ждут его, зная, что он придёт.*

*Ожидание*, — думал он, чувствуя, как холодный ночной воздух медленно, неотвратимо остужает горячую боль в плече до терпимого, рабочего уровня. *Они ждут меня, и это, в конечном счёте, — их слабость, а не сила. Человек, который знает, что враг придёт, но не знает когда и как, живёт в состоянии постоянного, изнуряющего страха, который со временем разрушает любую защиту изнутри куда эффективнее, чем самый точный удар снаружи.*

*Пусть ждут. У меня есть время.*

*Рана заживёт.*

*А список никуда не денется.*

Пепел нёс его через ночь размеренным, терпеливым шагом, и позади таял в темноте дымящийся силуэт поместья фон Хальм, третьей из шести остановок на пути, чей конец был неизбежен с той самой минуты, когда холодная, тёмная вода озера Ирмель закрылась над головой юноши по имени Эйнар Вальдхеер.

Глава 9

## Глава девятая. Туман и два последних имени

### I

Рана не давала покоя три дня.

Не в том смысле, что мешала двигаться или думать — боль он умел выключать из уравнения с той же методичностью, с какой выключал сострадание к тем, кого убивал, и страх перед теми, кто пытался убить его. Рана не давала покоя в другом, более практичном смысле: она требовала времени, которого у него не было в избытке, и ресурсов, которые приходилось добывать в маленьких городках, не вызывая лишнего внимания.

Лекарь в Восточном Вирсе — пожилой, молчаливый, с профессиональным равнодушием человека, повидавшего за годы практики достаточно ранений, чтобы не задавать лишних вопросов о их происхождении, — промыл и зашил плечо, порекомендовал покой на неделю и был немало удивлён, когда его пациент на следующее утро оказался уже в седле.

— Вы понимаете, что рискуете разойтись швам? — сказал лекарь, провожая его к воротам.

— Понимаю, — ответил он ровно.

— И всё равно едете?

— У меня есть дело.

Лекарь долго смотрел на удаляющуюся фигуру всадника — молодого, прямо сидящего в седле, с той неподвижной, ничего не говорящей спиной, которая бывает у людей, давно решивших для себя нечто, что делает любые доводы здравого смысла несущественными, — и потом долго стоял у ворот, глядя в пустую дорогу.

*Таких не переубедишь*, — подумал он. *Такие не возвращаются.*

---

К поместью Гравер он подъехал на четвёртые сутки после гибели Виктора фон Хальма. Поздней ночью, в метель, которая, пожалуй, была единственным союзником, которого он в этой работе не планировал, но охотно принял.

Поместье было меньше, чем он ожидал. Не родовой замок с вековой историей, а добротный, крепкий, богатый дом провинциального дворянина в первом поколении — отец Леопольда заработал состояние торговлей и откупил дворянский патент два десятилетия назад, а потому у дома не было ни громкого имени, ни трёхсотлетних магических барьеров, ни многовековой цепи предков, чьи аурные достижения могли бы послужить основой для фамильной защиты.

Зато охраны было много.

Он остановил Пепла в четверти мили от ворот, привязал к стволу старого дуба и несколько минут стоял неподвижно, прислушиваясь к ночи. Метель гасила звуки, но не все — металлический лязг снаряжения, скрип подмороженного снега под тяжёлыми сапогами, редкие приглушённые переговоры патрулей. Двойное кольцо охраны, внешнее и внутреннее, причём внешнее явно выставлено дальше, чем обычно принято у провинциальных поместий, — на расстоянии, с которого лучники могли простреливать подходы задолго до того, как любой нападающий доберётся до стены.

*Учатся*, — отметил он без удовольствия, но и без особого беспокойства. — *Посмотрели, как погиб Рутгер, Лизетта, Виктор, и сделали выводы. Усилили периметр. Вынесли охрану наружу. Сейчас в моей темноте находятся, вероятно, человек тридцать-сорок.*

*Но.*

Он опустил взгляд на то, что обнаружил в двух милях отсюда, у брошенной у дороги телеги с перевёрнутым грузом, — несколько тяжёлых металлических бочонков, у которых слетела крышка при падении. Содержимое — густое, маслянистое, с резким запахом перегонки — вылилось в снег и не замёрзло, чего снег при нормальных обстоятельствах не позволяет простому жиру. Он понюхал, провёл по поверхности пальцем, поднёс к огню.

Вспыхнуло чисто, жарко и немедленно.

*Технический нефтяной дистиллят*, — определил он, и в этой мысли прозвучало нечто отдалённо похожее на холодное, профессиональное удовлетворение. — *В моём прошлом мире это называлось по-другому, но принцип одинаков. Горит горячо, прилипает к поверхности, не гасится водой.*

*Леопольд, ты сам не знаешь, что подбросил мне судьба перед воротами твоего дома.*

Он забрал три бочонка, привязав их поперёк седла, — и Пепел покосился на него тем особенным взглядом, каким смотрит умное животное на человека, который явно затевает нечто, вызывающее обоснованные сомнения.

— Всё хорошо, — сказал он коню.

Пепел не выглядел убеждённым.

### II

Внешняя охрана умирала тихо.

Метель заглушала шаги. Темнота скрывала движение. А отсутствие ауры делало его невидимым для любых магических детекторов, которые, по всей видимости, имелись у одного из двух нанятых Гравером магов, потому что он видел их периодические всполохи — аккуратные, регулярные, сканирующие пространство вокруг поместья в поисках именно того, что сканирование ауры способно обнаружить.

Его — не видели.

Первых троих он снял тихо, без оружия — старая работа, с которой начинал ещё в той, прошлой жизни, когда патрон был роскошью, а не стандартным расходным материалом, и каждое столкновение следовало завершать без шума, без следов. Четвёртый патрульный почуял что-то в последний момент — инстинкт, выработанный годами службы, а не сознательное восприятие, — и успел раскрыть рот для крика, но выстрел с глушителем оборвал его раньше.

*Минус четыре снаружи. Внутри — неизвестно сколько.*

Бочонки он расставил методично, вдоль трёх сторон здания — не у стен, а у точек скопления охраны, у дверей казарм и у дровяного склада, чьё соседство со стеной обещало живописное продолжение пожара в случае, если обычного огня не хватит.

Фитили — разной длины, выверенной заранее.

*Три минуты*, — решил он, поджигая первый. — *Этого времени хватит.*

### III

Нефть горела иначе, чем порох.

Порох взрывается — резко, мгновенно, оглушительно; это удар, это шок, это паника от внезапности. Нефть горит. Разливается, прилипает, расползается по поверхности живым, оранжевым, неостановимым огнём, который не взрывает, а охватывает — и именно это качество, это медленное, неотвратимое распространение, делало его куда более страшным в замкнутом, ограниченном пространстве поместного двора, чем всё, что он применял прежде.

Первый бочонок занялся у восточной казармы — пламя выплеснулось по стене с той жадной, немедленной готовностью, что свойственна хорошо просушенному дереву в морозный, сухой зимний вечер. Второй — у ворот, отрезая самый очевидный путь отступления. Третий — у главного входа в особняк, где столпились несколько растерянных охранников, выбежавших на шум от первых двух.

Крики поднялись мгновенно. Паника — та самая, животная, первобытная паника перед неуправляемым огнём, которая снимает с людей все наслоения дисциплины и тренировки, возвращая их к самому простому и самому мощному инстинкту: бежать, — охватила двор с той скоростью, с какой само пламя охватывало стены.

Он вошёл во двор сквозь боковую калитку, которую намеренно оставил незапертой двадцать минут назад, пройдясь вдоль западной стены, — и работал методично, без спешки, добивая тех, кого огонь не добил сам.

Маг поставил щит — широкий, сильный, дорого стоивший тому, кто его создал, — и этот щит остановил бы любой клинок, любой магический разряд, любое оружие, известное в этом мире. Пуля не заметила его существования.

Охранники с аурой — трое, настоящие, опытные, из тех, что нанимают дорого и за дело, — попытались объединиться для контратаки, организовать то плотное, слаженное противостояние, которому учат на дорогостоящих курсах боевого применения ауры. Он позволил им выстроиться, перезарядил оружие, не торопясь, наблюдая за их перемещением, — а потом поочерёдно, с интервалом в полторы секунды, аккуратно разобрал весь строй.

*Количество не имеет значения*, — думал он, шагая через пылающий двор к двери главного особняка. — *Имеет значение только скорость решения и точность исполнения. Десять человек, которые не успевают среагировать, не опаснее одного, который успевает.*

Раненое плечо тянуло — шов, судя по ощущению, всё же разошёлся на одном-двух стежках, как и предупреждал лекарь. Он проигнорировал это с той холодной, механической сосредоточенностью, что определяла все его действия этой ночью.

*После*.

### IV

Леопольда Гравера он нашёл не там, где ожидал.

Не в запертой комнате на верхнем этаже, не в окружении последних уцелевших телохранителей, не прячущимся за магическим щитом последнего оставшегося мага — а в коридоре первого этажа, прямо за лестницей, ведущей вниз, где он стоял, прижавшись спиной к стене, в той позе, что красноречивее любых слов говорит о состоянии человека, дошедшего до конца собственных возможностей.

Леопольд Гравер был сломлен. Не испуган — испуг предполагает какую-то сохранившуюся способность к действию, к бегству, к сопротивлению. Он был именно сломлен — тихо, безвозвратно, как ломается что-то внутреннее, без видимых следов снаружи, но ощущаемое в каждом жесте, в каждом дыхании. Недели страха, бессонных ночей, ожидания неотвратимого — всё это оказалось, пожалуй, более разрушительным, чем любой прямой удар.

Он не держал оружия. Руки висели вдоль тела.

— Я знал, что ты придёшь, — произнёс Леопольд тихо, когда увидел его. В голосе не было ни гнева, ни мольбы — только та пустая, выжженная усталость, что остаётся от человека, когда страх прожигает его насквозь и исчезает, оставив позади только тишину. — Знал с самого начала. Как только узнал про Рутгера.

— Я знаю, что ты знал, — ответил он.

— Почему так долго? — спросил Леопольд, и в этом вопросе, при всей его абсурдности, прозвучало нечто подлинное — не попытка выиграть время, а искренняя, болезненная попытка понять.

— Порядок, — коротко сказал он. — Ты третий.

Леопольд медленно кивнул, будто это объяснение имело для него какой-то глубокий, важный смысл.

— Я хочу сказать... — начал он, и запнулся, и снова начал: — Тогда, у озера. Я мог остановить их. Мог сказать Рутгеру, что это зашло слишком далеко. Я... думал об этом. Буквально думал — стоял и думал, что надо что-то сказать. И не сказал. Потому что испугался. Не того, что с ним случится. Испугался, что если я заступлюсь, они начнут смотреть на меня так же. Я был незнатным. Я держался в их компании из... из малодушия.

Он слушал молча.

— Это тебя не останавливает? — тихо спросил Леопольд. — Что я признаю это?

— Нет, — ответил он просто.

— Но я... я честен. Я признаю свою вину. Разве это не...

— Это важно, — сказал он. — Для тебя. Для понимания самого себя. Но честность перед смертью не отменяет самой смерти, Леопольд. Она лишь меняет то, с чем ты уходишь. Рутгер ушёл, оправдывая себя. Ты уйдёшь, понимая. Это лучше, чем ничего.

Леопольд закрыл глаза.

— Тогда сделай это быстро, — попросил он тихо.

Он выполнил просьбу. Быстро, чисто, без лишних слов — одним точным движением, от которого Леопольд Гравер обмяк и осел вдоль стены прежде, чем успел понять, что всё уже закончилось.

*Это*, — подумал он, поднимаясь, — *было достойнее всего, что я видел до сих пор. Не храбрость. Просто честность. Жаль, что она пришла так поздно.*

Он двинулся дальше — туда, где, по всем его расчётам, должна была прятаться последняя.

### V

Эмму фон Тассель он нашёл в библиотеке — она не пряталась, не пыталась бежать, не держала оружия. Сидела на полу у большого кресла, подтянув колени к груди, обхватив себя руками, и когда он вошёл, она не вскрикнула и не попыталась встать, — только посмотрела на него долгим, прямым взглядом, в котором страх и что-то другое, менее простое, мешались в пропорции, которую трудно было разобрать с первого взгляда.

А потом произнесла тихо, едва слышно:

— Эйнар.

Не вопрос. Утверждение.

Он остановился.

— Ты его помнишь, — произнёс он. Не вопрос тоже.

— Я всегда его помнила, — тихо ответила Эмма, и в её голосе прозвучало нечто такое, что он не ожидал услышать здесь и сейчас, — нечто искреннее, болезненное, лишённое той отполированной аристократической уверенности, с которой она и все остальные привыкли говорить о тех, кого считали ниже себя. — Это Рутгер называл его никчёмным. Это Лизетта смеялась. Я... я смеялась вместе с ними, потому что иначе боялась оказаться на его месте. Но я его помнила. Всегда.

Она медленно опустилась на колени, и в этом движении не было ни расчёта, ни театра — только та же усталая, нагая честность, что несколькими минутами раньше звучала в голосе Леопольда.

— Пожалуйста, — прошептала она, и слёзы текли по её лицу беспорядочно, без попытки их скрыть. — Пожалуйста, Эйнар. Я знаю, кто ты. Я знаю, что ты сын герцога Вальдхеера. Я видела твой портрет в Академии. Ты жив, ты... я не понимаю, как, но ты жив, и это... это значит, что можно исправить. Не то, что было тогда — это нельзя исправить, я знаю, — но можно остановиться. Можно жить. Можно...

— Остановиться, — повторил он тихо, и в его голосе не было ни жестокости, ни издевки, только та же ровная, лишённая украшений тяжесть, с которой он произносил всё важное в этой жизни. — Ты просишь меня остановиться так, как он мог попросить вас остановиться там, на берегу. С той же интонацией. С теми же слезами.

Эмма закрыла глаза.

— Я знаю, — прошептала она.

— И что произошло тогда, когда он просил?

Молчание. Долгое, страшное, наполненное ответом, который не нужно было произносить вслух.

Он открыл рот, чтобы сказать то, что говорил всем остальным — холодную, точную, выстраданную правду о том, что такое выбор и что такое цена молчания, — и в этот момент стены библиотеки содрогнулись от тяжёлого, гулкого удара: снаружи, у разбитых ворот поместья Гравер, с грохотом, несовместимым с метелью и ночью, появилось нечто, что он не закладывал ни в один из своих планов.

### VI

— БРОСИТЬ ОРУЖИЕ! ИМЕНЕМ КОРОНЫ — БРОСИТЬ ОРУЖИЕ И НЕ ДВИГАТЬСЯ!

Голоса были чёткими, поставленными, привыкшими к тому, чтобы их слушались немедленно, — голоса людей, которым редко приходилось повторять команды дважды. Топот коней, звон металла, факелы, заливавшие двор оранжевым светом поверх уже горящего пламени нефтяного пожара.

Королевская гвардия. Не меньше тридцати человек, судя по звуку.

*Быстро*, — подумал он с тем холодным, лишённым удивления профессиональным признанием, что отдаёт должное хорошо сработавшему противнику. — *Очень быстро. Кто-то дал знать заранее.*

*Или следили за поместьем.*

*Или за мной.*

Эмма фон Тассель открыла глаза, и в них, среди слёз и ужаса, промелькнуло нечто похожее на острую, судорожную надежду.

— Они за тобой, — произнесла она тихо. — Это конец, Эйнар. Сдайся им. Ты жив, ты можешь объяснить... твоя семья, герцогский титул...

Он не ответил.

Вместо этого он подошёл к окну и осторожно, не открывая ставень, глянул в щель на то, что происходило снаружи.

Тридцать два человека. Все в полном королевском снаряжении, с обнажёнными клинками, у нескольких — луки с наложенными стрелами. И впереди — она.

Принцесса Аврелин.

Всё та же холодная, точёная собранность, всё та же стремительная оценка ситуации во взгляде — даже здесь, в свете факелов на фоне горящего поместья, в ночной метели, она умудрялась выглядеть так, словно это она созвала всех присутствующих, а не обнаружила их здесь по прибытии.

*Значит, всё-таки нашла*, — подумал он без удивления. — *Быстрее, чем я рассчитывал. Значит, умна. Очень умна.*

*Это усложняет уравнение.*

— ЭЙНАР ВАЛЬДХЕЕР, — произнесла принцесса, и голос её, усиленный тренированным дыханием и тишиной ночи, разнёсся по двору с той отчётливостью, что не оставляет сомнений в серьёзности произносимого. — Я знаю, что ты там. Выйди. Никто не сделает тебе вреда без моего приказа, а моего приказа не будет. Выйди и поговори со мной.

### VII

Он оставался у окна ещё несколько секунд — считал, оценивал, просчитывал.

*Тридцать два человека снаружи. Все — с аурой, судя по той характерной, едва ощутимой на расстоянии концентрированной энергии, что исходит от воинов, готовых к бою. Лучники готовы — стрелы наложены. Выходы из поместья перекрыты — он это видел уже по расстановке.*

*Если выйти с оружием — открытое противостояние. Тридцать два против одного, с ранением в плечо и неполным запасом патронов.*

*Нехорошие шансы.*

*Если не выйти совсем — они войдут. И в пространстве, которое они контролируют, шансы ещё хуже.*

*А значит...*

Он открыл ставень и шагнул к двери библиотеки.

— Не уходи, — тихо, отчаянно попросила Эмма за его спиной.

— Я никуда не ухожу, — сказал он, не оборачиваясь. — Пока.

---

Он появился на крыльце главного входа — медленно, с пустыми руками, хорошо видимый в свете факелов, — и тридцать два человека королевской гвардии немедленно подобрались, как натянутые струны, каждый нацеленный на него с той профессиональной готовностью, что требует только одного слова, чтобы обратиться в действие.

Принцесса сделала шаг вперёд, выйдя из-за первого ряда гвардейцев — жест смелый или расчётливый, а скорее всего, одновременно и то, и другое, как это обычно бывает у людей, умеющих пользоваться собственным символическим весом.

— Эйнар Вальдхеер, — произнесла она тише, уже не для двора, а для него лично. — Сын герцога Альдвина. Студент Академии, числящийся пропавшим без вести с прошлой осени.

Он стоял молча, глядя на неё.

— Я знаю, что с тобой сделали, — продолжила принцесса, и в её голосе прозвучало нечто, чего он там не ожидал: не политическое давление, не хитрость опытного переговорщика, а что-то куда более простое и потому куда более опасное — искренность. — Я читала материалы дела. Я знаю, что Академия предпочла закрыть глаза. Знаю, что семья не защитила тебя. Знаю, что четыре человека несут прямую ответственность за то, что случилось у озера. И я понимаю, почему ты здесь.

Она сделала ещё полшага вперёд.

— Но это должно остановиться. Ты уже взял троих, Эйнар. Ты сделал то, что системы правосудия этого королевства не сделали и, вероятно, никогда бы не сделали. Ты показал всем, кто готов был смотреть, что сила определяется не происхождением. Этого достаточно. Оставь Эмму фон Тассель. Выйди со мной. У меня есть полномочия короны, чтобы обеспечить тебе справедливый процесс...

— Справедливый процесс, — повторил он тихо.

Принцесса умолкла, ожидая продолжения.

Он медленно, без спешки, опустил руки — жест, который гвардейцы на мгновение приняли за капитуляцию, потому что привыкли именно так интерпретировать опущенные руки, — и заговорил тем самым голосом, низким, хриплым, лишённым театральности, которым всегда говорил о вещах, в которые верил по-настоящему.

### VIII

— Вы говорите о справедливом процессе, ваше высочество. Это красивые слова. Я их слышал много раз в разных формах, в разных мирах, из уст людей, каждый из которых был искренне убеждён в их значении. И каждый раз за этими словами скрывалась одна и та же простая истина, которую никто из них не хотел произносить вслух: справедливый процесс возможен только тогда, когда у системы, проводящей этот процесс, нет мотива его искажать.

Принцесса молчала, слушая.

— У вашей системы, — продолжил он ровно, — такой мотив есть. Он был там с самого начала — в тот момент, когда ректор Тернмарк подписал формальный отчёт о несчастном случае, не желая ссориться с влиятельными семьями. В тот момент, когда семья, чьё имя я носил, получила официальное уведомление о смерти сына и дала указание организовать "скромные поминки". В тот момент, когда всё королевство молча согласилось с тем, что жизнь без ауры стоит меньше, чем неудобство, которое создаст расследование её потери.

Факелы гвардейцев горели ровно, отбрасывая длинные, подвижные тени по снегу.

— Я не пришёл в этот мир за справедливостью, ваше высочество. Справедливость — это то, во что верят те, кто ещё не видел достаточно, чтобы перестать верить. Я пришёл за балансом. За закрытием долга, который система предпочла не замечать. И этот долг не закрывается судебным заседанием, потому что долг этот — не юридической природы.

Он видел, как принцесса напряглась — не от страха, не от гнева, а от того острого, неудобного узнавания, что бывает, когда слышишь слова, с которыми невозможно не согласиться по существу, но которые ведут к выводу, с которым невозможно согласиться по последствиям.

— Вы умны, Эйнар, — произнесла она тихо. — Умнее, чем позволяет предположить ваш возраст. Но вы ошибаетесь в одном: система меняется только тогда, когда кто-то внутри неё решает её изменить. Вы показали, что её основания шатки. Это важно. Но то, что вы сделаете дальше, определит, будет ли это уроком — или просто трагедией, о которой перестанут говорить через год.

Он смотрел на неё долго — дольше, чем смотрел на любого другого человека в этом мире, — и в этом взгляде было нечто, чего он и сам не смог бы назвать точно: не симпатия, не доверие, но что-то похожее на признание. Признание равного по остроте ума, если не по методам.

*Она искренна*, — отметил он. — *Это редкость, которую стоит уважать.*

*Но уважение не меняет уравнения.*

— Вы правы в одном, ваше высочество, — произнёс он тихо. — Это урок. Я просто не тот человек, который должен его преподавать дальше чем до конца этого списка.

И достал из кармана небольшой, плотный свёрток.

### IX

Принцесса первой поняла, что происходит, — но даже она не успела.

Свёрток ударился о каменные плиты между ней и первым рядом гвардейцев и в ту же секунду выпустил плотный, непрозрачный столб дыма — не чёрного, не белого, а того особенного, серого, оседающего у земли и поднимающегося вверх одновременно, что в его прошлой жизни называлось дымовой завесой и служило стандартным инструментом тех, кому нужно было исчезнуть быстро, чисто и без лишних объяснений.

— ДЕРЖАТЬ ПОЗИЦИИ! — успела крикнуть принцесса прежде, чем дым накрыл первые три ряда гвардейцев плотной, непрозрачной волной. — НЕ СТРЕЛЯТЬ! ОН МОЖЕТ ВЗЯТЬ ЗАЛОЖНИКА!

Команда была правильной. Это была единственная команда, которая могла бы остановить случайный залп — и она спасла несколько человеческих жизней этой ночью, потому что выстрелы наугад в плотный дым с вероятностью большей, чем он был готов допустить, могли настичь его прежде, чем он добрался бы до нужной точки.

Гвардейцы держали позиции.

Дым расползался.

В библиотеке за закрытым окном Эмма фон Тассель ещё не знала, что происходит снаружи, — она слышала крики, слышала команды, слышала тишину, пришедшую за ними, и эта тишина наполнялась надеждой с каждой секундой, потому что тишина казалась ей спасением.

Она не слышала его шагов — он двигался тихо, всегда тихо, этому не нужно было учиться заново, это было частью того, чем он являлся задолго до того, как оказался в этом теле и в этом мире.

Она обернулась, только когда он уже стоял за её спиной.

— Нет, — прошептала она. — Нет, подожди, они там, они слышат, они...

— Они не услышат, — произнёс он тихо. — Дым гасит звук хуже, чем метель. Но достаточно.

— Ты обещал... нет, ты не обещал. Ты ничего не обещал. Но принцесса... она говорила о справедливости...

— Она говорила честно, — согласился он. — Это редкость. Я её уважаю.

— Тогда...

— Но у меня осталось одно дело.

Эмма фон Тассель посмотрела на него в последний раз — и в её взгляде, за всем страхом и за всем отчаянием, мелькнуло нечто, что, в других обстоятельствах, могло бы стать настоящим раскаянием. Слишком поздним, слишком бесполезным — но настоящим.

— Прости, — сказала она тихо. Не ему. Скорее — воздуху, ночи, тому самому юноше, чьё лицо он теперь носил.

— Он слышит, — произнёс он просто, поднимая оружие.

Выстрел был один. Точный, чистый, без колебаний.

### X

Он вышел через боковую дверь, которую присмотрел ещё при первом обходе поместья, — в сад, полностью скрытый дымом, достаточно плотным, чтобы гвардейцы у ворот не видели ничего за пять шагов от собственного факела.

Пепел ждал в четверти мили, там, где он оставил его перед началом — у дуба, достаточно далеко от поместья, чтобы конвой принцессы не задержал его при прибытии, и достаточно близко, чтобы добраться до него быстро.

Он шёл через ночь, через метель, через дым, постепенно редеющий за его спиной, — и думал о том, что сказала принцесса.

*Система меняется только тогда, когда кто-то внутри неё решает её изменить.*

*Умно. Почти убедительно.*

*Но она не понимает, или не хочет понимать, одной вещи: системы не меняются от слов. Они меняются от страха. От понимания, что то, что считалось незыблемым, в один день может оказаться прахом под ногами человека, у которого нет ауры, но есть воля и знание, которое эта система никогда не потрудилась приобрести.*

*Это и есть урок. Не тот, который она имела в виду. Но единственный, который имеет значение.*

Пепел фыркнул, почуяв его ещё издали, переступил нетерпеливо.

Он отвязал поводья, провёл рукой по гриве — правой, экономя левую, где разошедшийся шов снова давал о себе знать тупой, настойчивой болью.

— Один остался, — произнёс он тихо, обращаясь то ли к коню, то ли к ночи, то ли к тому внутреннему, методичному голосу, что вёл счёт этой работе с самого начала. — Брауэр в столице. Самый осторожный. Самый защищённый. Самый живой из всех.

*Пока.*

Он вскочил в седло и направил Пепла прочь от горящего поместья Гравер, прочь от тридцати двух гвардейцев и одной принцессы, которая, он не сомневался, уже разворачивала своих людей по всем возможным направлениям с приказом взять его живым — если получится.

*Не получится*, — подумал он без бравады, просто констатируя факт.

Позади него, в плотном дыму над разгромленным двором, принцесса Аврелин стояла неподвижно, глядя в ту сторону, куда он ушёл, — и её лицо, отражающее свет факелов, выражало то сложное, неоднозначное, глубоко личное чувство, которое бывает, когда наблюдаешь за человеком, совершающим нечто, с чем невозможно согласиться, — и при этом понимаешь его лучше, чем хотелось бы.

*Один*, — думала она, медленно поворачиваясь к своим людям. — *Брауэр. Ты его следующий.*

*И ты придёшь в столицу.*

*Что значит: мы встретимся снова.*

Глава 10

## Глава десятая. Последний адрес

### I

Принцесса Аврелин вернулась в столицу на третий день после поместья Гравер.

Не потому что задержалась — она покинула разгромленное место сразу, как только убедилась, что все жертвы этой ночи действительно мертвы, и распорядилась о первоначальном осмотре и охране периметра. Задержка произошла по иной причине: первые сутки после ночи у Гравер принцесса просто ехала молча, без обычного потока распоряжений и записей, с тем выражением холодной, напряжённой сосредоточенности, которое её приближённые за годы службы научились распознавать безошибочно — это было лицо человека, обдумывающего не следующий ход, а саму доску, на которой играет.

Корвин, её главный агент, сопровождавший отряд от самых ворот Гравер, выдержал почти сутки молчания — что само по себе было признаком незаурядной выдержки для человека, привыкшего работать с информацией и чувствующего, как каждый час промедления даёт преследуемому дополнительные мили преимущества, — а потом всё же не выдержал.

— Ваше высочество, — произнёс он осторожно, поравнявшись с её конём на открытом участке дороги. — Если мы сейчас разошлём быстрых курьеров на все заставы по трактам, ведущим к столице, у нас есть шанс...

— Нет, — сказала принцесса.

— Но...

— Я сказала нет, Корвин.

Пауза.

— Простите, ваше высочество, но я не понимаю логики этого решения. Он едет в столицу. Брауэр там. Если мы не перекроем подходы...

— Он уже едет, — оборвала его принцесса всё тем же ровным, лишённым раздражения тоном, что, как знал Корвин по опыту, означало куда более высокую степень внутреннего напряжения, чем любая вспышка гнева. — И если мы разошлём курьеров на заставы, он увидит это прежде, чем доберётся до них. Он умеет смотреть и слышать — мы убедились в этом трижды за последние недели. Человек, способный незамеченным проникнуть в поместье с магическим барьером и тридцатью охранниками, прекрасно умеет читать дорогу на предмет организованных кордонов. Мы не поймаем его на заставе. Мы лишь дадим ему информацию о том, как мы думаем.

— Тогда что? — спросил Корвин после паузы.

— Брауэр, — сказала она. — Нам нужно убедить Брауэра покинуть столицу или сделать его настолько хорошо защищённым, что подступиться к нему станет невозможным. И параллельно — выяснить наконец, кто это на самом деле. Не кем он был. Кем он является сейчас.

Корвин помолчал.

— Вы не верите, что он — Эйнар Вальдхеер, — произнёс он наконец. — Не полностью.

Принцесса не ответила сразу. Смотрела на дорогу перед собой долгим, задумчивым взглядом.

— Эйнар Вальдхеер, — сказала она наконец медленно, — был восемнадцатилетним юношей без ауры, без боевой подготовки, без какого-либо опыта, который позволил бы ему за несколько месяцев превратиться в то, что мы видели в трёх поместьях подряд. Я читала его личное дело. Там нет ничего, что объясняло бы это преображение.

— Люди меняются под давлением обстоятельств, — осторожно возразил Корвин.

— Не настолько, — коротко ответила она. — И не так. То, что делает этот человек, — это не результат обучения за несколько месяцев. Это годы опыта. Десятилетия, если быть точной. Я чувствую это в каждом его движении, в каждом слове. Это не юноша, которого довели до предела и который взорвался яростью, — это профессионал, спокойный и методичный до жути, с философией, выстраданной за куда больший срок, чем восемнадцать лет.

*Кем бы ты ни был*, — думала она, глядя на зимнюю дорогу, уходящую к горизонту, — *ты не то, за что себя выдаёшь. И ты прекрасно это знаешь. И ты прекрасно знаешь, что я это знаю.*

*Именно поэтому ты не стал развеивать иллюзию у Гравер. Ты позволил мне думать, что говоришь с Эйнаром Вальдхеером, — потому что, пока я думаю именно так, ты в относительной безопасности.*

*Умно.*

*Очень умно.*

### II

Карел Брауэр узнал о гибели Леопольда и Эммы в тот же вечер — от человека, которого специально держал при поместье Гравер с единственным заданием: немедленно сообщить о любом происшествии, отправив гонца к столичному адресу, известному только ему.

Он принял это известие в своей комнате в одной из лучших гостиниц столицы — дорогой, дискретной, хорошо охраняемой заведение для знати, предпочитающей максимальный комфорт при минимальной заметности, — и несколько минут после этого просто сидел у окна, глядя на ночные огни столицы без малейшего выражения на лице.

Четверо мертвы.

Он один остался.

*Один*, — повторил он про себя это слово несколько раз, пробуя его на вкус, как пробуют нечто незнакомое, природу которого пытаются определить через физическое ощущение. — *Один из шести. Единственный выживший. Тот, кто спрятался в столице раньше всех, тот, кто принял самые разумные меры предосторожности, кто выбрал стены королевского города вместо иллюзорной безопасности провинциального поместья.*

*И всё равно один.*

Он потянулся к бокалу с вином, обнаружил, что бокал пуст, и несколько секунд смотрел на него, прежде чем поставить обратно на стол, так и не налив.

*Он придёт сюда*, — думал Брауэр, и это была не паника, не истерика — просто тихое, оцепенелое понимание, которое бывает, когда страх длится достаточно долго, чтобы из острого превратиться в хроническое, фоновое состояние бытия. — *Рутгер думал, что в поместье безопасно. Лизетта думала, что магический барьер остановит его. Виктор думал, что сорок мечников достаточно. Леопольд и Эмма думали, что вдвоём, с магами, в укреплённом доме...*

*Никто из них не ошибся в своей логике. Они просто не учли, что их логика выстроена вокруг принципов, которые к нему неприменимы.*

*Тогда какая логика применима?*

Он поднялся, подошёл к письменному столу и начал писать — быстро, чётко, без помарок, — три одинаковых письма трём разным адресатам: начальнику королевской городской стражи, личному советнику короля по безопасности и — что было в его положении шагом отчаянным, почти унизительным — непосредственно принцессе Аврелин, чьё расследование деятельности загадочного убийцы уже несколько недель было известно всей аристократии севера.

В каждом письме было одно и то же: признание, краткое и по существу, собственной причастности к инциденту у озера Ирмель, и просьба о защите в обмен на полное содействие следствию по делу об убийствах в поместьях фон Аскель, фон Керн и фон Хальм.

*Я торгую*, — думал он, запечатывая письма. — *Торгую тем, что у меня есть: именем, свидетельством, признанием. Ибо это всё, что осталось.*

*Но это лучше, чем ничего.*

*Значительно лучше, чем быть шестым в списке из шести.*

### III

Принцесса получила письмо Брауэра на следующий день после возвращения в столицу — и прочитала его дважды, медленно, внимательно, с тем выражением острого, холодного интереса, что появлялось на её лице при столкновении с задачей, имеющей несколько решений, каждое из которых несёт собственный набор последствий.

— Он сам пришёл, — заметил Корвин, когда она отложила письмо. — Это упрощает ситуацию.

— Или усложняет, — возразила она. — Если мы обеспечиваем Брауэру официальную защиту в обмен на свидетельство против убийцы, мы тем самым публично признаём, что убийца преследовал реальных виновных. Что случай у озера Ирмель был именно тем, чем являлся: убийством, а не несчастным случаем. Что Академия солгала, а несколько аристократических семей покрыли это.

— Разве это не правда? — осторожно спросил Корвин.

— Правда, — коротко согласилась принцесса. — Но правда, произнесённая в определённый момент определённым образом, становится политическим оружием — и необязательно в тех руках, в которых хотелось бы её видеть.

Она ещё раз перечитала письмо, постукивая пальцем по столу в том ровном, задумчивом ритме, который всегда сопровождал у неё принятие решений, требующих взвешивания нескольких разнородных факторов одновременно.

— Защиту дадим, — решила она наконец. — Но не ту, которую он просит.

— Какую же?

— Настоящую. — Она подняла взгляд. — Не парадную охрану, которую он видит и за которой прячется, убеждая себя, что в безопасности, пока жмётся к стенам. А ту, которую не видит никто, включая самого Брауэра, — потому что настоящая защита работает на опережение, а не по факту.

Корвин понял.

— Вы хотите использовать его как приманку.

— Я хочу знать, где и когда произойдёт последняя встреча, — ответила принцесса. — И быть там первой.

### IV

За неделю, пока принцесса разворачивала вокруг последнего оставшегося имени из списка ту невидимую, тщательно выверенную сеть, что должна была стать либо ловушкой для убийцы, либо хотя бы точкой перехвата, столица жила в состоянии того особого, лихорадочного напряжения, что свойственно городу, знающему об угрозе, но не знающему, откуда именно она придёт и когда.

Слухи, которые прежде циркулировали преимущественно среди аристократических домов севера, теперь проникли в столицу со всей той неотвратимостью, с какой вода просачивается сквозь самую плотную кладку. Торговцы пересказывали их в лавках, служанки — в кухнях, гвардейцы — в казармах: безымянный убийца без ауры, который обходит магические барьеры, как будто их не существует, и убивает с расстояния невидимым оружием, которое не может остановить ни щит, ни доспехи, ни даже самая мощная аура сильнейших воинов.

Некоторые рассказчики добавляли подробности от себя — обрастающие с каждым пересказом новыми деталями: будто убийца вовсе не человек, а нечто иное; будто оружие его создано из тёмной магии, которой нет в известных канонах; будто его нельзя убить, потому что он уже мёртв и просто не знает об этом.

Академия Ауры закрыла ворота на неопределённый срок под предлогом "зимней профилактики" — формулировка, не обманывавшая никого из тех, кто читал её в официальном объявлении.

Несколько аристократических семей среднего достатка спешно покинули столичные особняки, сославшись на срочные дела в провинции, — хотя у большинства из них не было никаких очевидных связей ни с озером Ирмель, ни с покойными студентами. Страх, как обычно, не умел ограничиваться теми, кто его заслуживал, — он расплёскивался на всех, кто оказывался достаточно близко.

Карел Брауэр перебрался из гостиницы в официально выделенные ему апартаменты в одном из дворцовых флигелей — под предлогом того, что принцесса пожелала лично контролировать ход расследования, для которого его свидетельство было необходимо. На самом деле это был шаг, которого требовала принцесса: Брауэр под крышей дворца означал Брауэра на виду, в контролируемом пространстве, где каждый вход и выход известен, учтён и охраняем.

Но принцесса не была наивна. Она не рассчитывала, что дворцовые стены сами по себе станут достаточным барьером для человека, доказавшего способность игнорировать любые стены, считавшиеся непреодолимыми.

Именно поэтому настоящая защита располагалась не внутри стен, а снаружи.

### V

Корвин лично отобрал двенадцать человек — не гвардейцев в парадном снаряжении, не аурных воинов с громкими репутациями, а людей другого рода: тех, кто привык работать в тени, кто знал город на уровне его подвалов и крыш, кто умел неделями наблюдать за одной точкой, не обнаруживая своего присутствия ни единым лишним движением.

— Его не найти по ауре, — объяснил он им на закрытом инструктаже в подвале одной из дворцовых служб. — Его не найти по привычным признакам угрозы. Ищите другое: человека, который изучает. Который стоит там, где незачем стоять, смотрит туда, куда нет смысла смотреть. Который задаёт вопросы, кажущиеся невинными, но складывающиеся в карту. Который появляется в одном месте несколько раз за несколько дней, не имея для этого очевидной причины.

— А оружие? — спросил один из агентов.

— Оружие вы не увидите, пока оно не понадобится. Не ищите оружие. Ищите человека.

— Как он выглядит?

Корвин описал — молодой, светловолосый, среднего роста, без особых примет. Описание, которое в городе размером со столицу подходило к нескольким тысячам молодых людей. Корвин знал это, агенты знали это, и именно это делало задачу не невозможной, но предельно трудной.

— Главное отличие, — добавил Корвин после паузы. — Глаза. Если вы увидите молодого человека с такими глазами — немедленно шлите сигнал. Не пытайтесь задержать самостоятельно, не пытайтесь вступить в контакт. Просто сигнал.

— Что за глаза?

Корвин немного помолчал, подбирая слова.

— Такие, — сказал он наконец, — каких не бывает у молодых людей. Точка.

### VI

Параллельно с невидимой сетью агентов Корвина принцесса Аврелин занималась тем, что в её положении требовало одновременно наибольшей осторожности и наибольшей решимости: выясняла правду.

Следователи, направленные в Академию, вернулись с папками документов, большинство из которых подтверждало то, о чём она давно догадывалась, — а несколько страниц, извлечённых Корвином из неофициальных архивов надзирателя, бывшего очевидцем значительно большего, чем отражали официальные протоколы, подтверждали это окончательно.

Эйнар Вальдхеер подвергался систематической травле не меньше полугода. Несколько преподавателей знали. Несколько старших студентов видели. Ни один из них не вмешался — кто из безразличия, кто из опасения испортить отношения с влиятельными семьями, кто просто потому, что происходящее укладывалось в настолько привычную, настолько освящённую традицией картину "естественного порядка вещей", что само это определение мешало распознать в нём то, чем оно являлось: жестокостью, умноженной на безнаказанность.

Ректор Тернмарк был вызван в столицу на официальный допрос. Семья Вальдхеер получила официальное уведомление о начале расследования обстоятельств гибели их сына — с формулировкой, достаточно недвусмысленной, чтобы герцог Альдвин понял: на этот раз неловким молчанием дело не ограничится.

— Когда это станет публичным? — спросил один из советников на закрытом заседании.

— Когда я решу, что это даст больше, чем заберёт, — ответила принцесса.

— А если он успеет раньше?

Она посмотрела на советника долгим, серьёзным взглядом.

— Тогда он напишет эту историю сам, — сказала она. — И ни один из нас не сможет изменить ни слова.

### VII

Апартаменты во дворцовом флигеле, в которые поместили Карела Брауэра, были просторны, тепло натоплены и окружены снаружи тройным кольцом охраны, о существовании каждого слоя которого Брауэр знал в разной степени: о явной гвардии — полностью, о скрытых агентах Корвина — частично, о третьем слое, который принцесса организовала лично и о котором не ставила в известность никого, кроме двух самых доверенных людей, — не знал вовсе.

За неделю пребывания в этих апартаментах Брауэр изменился так, как меняются люди, когда страх длится достаточно долго, чтобы перестать быть острым и стать частью фундамента, на котором стоит всё остальное. Он почти перестал есть — не потому что не было аппетита, а потому что каждый поднесённый ко рту кусок пища требовал секундного усилия, которого у него уже не оставалось для подобных мелочей. Он почти перестал спать — просто лежал с открытыми глазами в темноте, прислушиваясь к звукам дворца и считая шаги охраны по коридору.

*Он придёт*, — думал Брауэр в те ночные часы, когда мысли становились наиболее отчётливыми и наиболее невыносимыми. — *Принцесса говорит, что защитит меня. Говорит, что сеть расставлена. Говорит, что никто не проникнет незамеченным в этот флигель, пока на каждом входе стоит охрана с ауральными детекторами.*

*Но ауральные детекторы его не чувствуют. Это уже доказано.*

*А принцесса... принцесса умна, искренна и по-настоящему намерена меня защитить. Но она работает с инструментами мира, который он раз за разом доказывает бесполезными против себя.*

*Будет ли в этот раз иначе?*

Он не знал ответа. Он просто лежал в темноте и считал шаги, и ждал, как умеет ждать только тот, кто понимает, что конец неотвратим — и единственный открытый вопрос — только вопрос времени.

---

В ту же ночь, в трёх улицах от дворцового флигеля, в маленьком, совершенно незаметном доме, снятом на неделю за наличные у торговца, который счёл это вполне обычной сделкой, — он сидел у окна, держа в руках кружку горячего отвара, и методично, хладнокровно, в последний раз изучал схему прилегающих кварталов.

Раненое плечо зажило почти полностью — молодое тело, с его проклятым и благословенным одновременно даром регенерации, справилось с разошедшимся швом за четыре дня, которые он позволил себе на дороге перед столицей.

Пепел был пристроен на недорогую конюшню в восточном квартале — под чужим именем, без особых примет, которые выделили бы его среди других постояльцев.

Снаряжение было готово.

*Карел Брауэр*, — думал он, глядя на схему улиц. — *Шестой и последний. Самый осторожный из всех. Единственный, кто понял с самого начала, что единственный способ выжить в этой ситуации — это не прятаться в собственном поместье, а искать защиту у силы, превосходящей его. Он выбрал корону. Принцессу. Дворцовые стены.*

*Разумно.*

*Но принцесса, при всей её проницательности, выстраивает защиту по тем же принципам, что и все остальные, — потому что живёт в этом мире и знает только его инструменты. Ауральные детекторы. Агенты в толпе. Тройное кольцо охраны.*

*Она ищет меня с аурой. И она меня не найдёт — пока я сам не появлюсь там, где мне нужно быть.*

Он отставил кружку, аккуратно сложил схему улиц и спрятал её.

*Завтра ночью*, — решил он. — *Последний раз. И тогда — конец работе.*

*Что будет после, я не знаю. Быть может, ничего. Быть может, что-то ещё, о чём я не подозреваю — так же, как не подозревал о том, что окажусь здесь. Но это — после. Сейчас есть только одно дело.*

*Одно имя.*

*Одна ночь.*

Он закрыл глаза и позволил себе несколько минут полной тишины — той особой тишины, что бывает перед последним актом чего-то длинного и тяжёлого, когда всё уже решено, всё уже взвешено, и остаётся только исполнить.

За окном столица жила своей ночной жизнью — огни, редкие шаги прохожих, далёкий звон колоколов отсчитывающие полночь.

Он не слышал ничего из этого.

*Брауэр*, — думал он тихо, и в этой единственной мысли не было ни ненависти, ни торжества, ни сожаления. Только та последняя, холодная, абсолютная ясность человека, добравшегося до конца работы, которую давно пора было закончить.*

*Я иду.*

Глава 11

## Глава одиннадцать. Список, исчерпанный до последнего имени

### I

Дворцовый флигель, где содержали Карела Брауэра, находился в хорошо охраняемом, хорошо видимом из главного здания месте — не зашифрованно, но и не совсем открыто, как требовалось для такой деликатной комбинации: нужно было дать понять преследователю, что целью охраняют, но не так очевидно, чтобы попытка выглядела абсолютно безнадёжной.

Периметр был идеален для наблюдения.

Он стоял на крыше дома напротив — того самого здания, в подвале которого Корвин проводил инструктаж с двенадцатью агентами, спрятанными теперь по всему кварталу. Видел трёх часовых у главного входа флигеля. Видел четвёрку охранников, патрулирующих восточную сторону. Видел ауральные датчики, мерцавшие в темноте почти невидимыми, но всё же различимыми для того, кто знал, что ищет.

И видел принцессу.

Она стояла за оконным проёмом южного флангеля — разговаривала с кем-то, чьё отражение в стекле было почти видимым, но не совсем. Мужчина, молодой, с осанкой человека, привыкшего отдавать приказы. Брат.

Принцесса Аврелин и её брат, принц Герберт.

Даже с этого расстояния, даже в темноте, было видно: они ссорились.

Он поднял подзорную трубу.

### II

Принц Герберт был красивым, как красивы обычно те мужчины, которые всю жизнь видели в собственном отражении только восхищение. Волосы цвета спелой пшеницы, черты лица идеальной правильности, осанка монарха — всё то, что полагалось иметь наследнику престола, коим он и являлся, пока его единственная сестра не начала заниматься расследованиями, способными поменять представление королевства о справедливости и ответственности.

— Ты играешь в опасную игру, сестра, — услышал он её слова даже через стекло и расстояние, потому что принц позаботился о том, чтобы его голос звучал достаточно громко, достаточно вызывающе для роли, которую он в этот момент играл. — Расшатываешь устои, на которых держится всё королевство.

— Я расследую убийства, — холодно ответила Аврелин. — И всё, что они открывают.

— Убийства, которые ты поощряешь собственным молчанием, — резко произнёс Герберт. — Убийца находится где-то в этом городе. Вместо того чтобы усилить охрану в опасных местах, вместо того чтобы закрыть границы и объявить о каждом его появлении, ты играешь в детектива. Какой-то студент, лишённый ауры — и вот королевство трясётся в страхе.

— Это не просто студент. Это учитель. Преподаватель урока тем, кто считает, что сила определяет право.

— Смешно. — Герберт сделал шаг вперёд. — Он убил шестерых. Шестерых! И каждое убийство — это знак для каждого, кто захочет взять в руки оружие и решить, что он — судья и палач. Ты готовишься к революции, сестра. И всё под видом справедливости.

Аврелин молчала, и это молчание было красноречивее любых слов.

— Отец начинает понимать, — произнёс Герберт тихо, но с той особой резкостью, с какой произносят окончательный удар. — Он говорил мне на днях: дочь моя пошла слишком далеко. Дочь моя угрожает самой основе власти. И он готов действовать.

— Действовать как? — спросила Аврелин, и в её голосе впервые прозвучала настоящая, не политическая тревога.

— Как подобает королю, — ответил Герберт, и улыбка, появившаяся на его лице, была той улыбкой, которой люди бывают способны улыбаться только в те моменты, когда стоят достаточно близко к краю, чтобы это действительно забавлять. — Как подобает отцу, который видит в своем наследнике угрозу.

Аврелин повернулась к окну, и он видел её профиль — видел, как она осознала в тот момент, что произошло, что её собственное семейство было вовлечено в события куда более глубоко, чем она позволяла себе допускать.

— Это был ты, — произнесла она тихо. — Покушение на мой конвой. Ты нанял тех наёмников.

— Я нанял людей, которые позаботились бы о проблеме, — ответил Герберт. — Молодая женщина, полная идей о справедливости, может оказаться опасной для королевства, сестра. Ещё опаснее, чем какой-то безаурный убийца с пушечным огнём вместо благородного меча.

— Отец об этом знает?

Герберт не ответил. Это было лучше любого ответа.

Аврелин развернулась и направилась к двери флигеля — и в этот момент он понял, что требуется делать.

Периметр был безупречен. Охрана была распределена идеально. И сейчас, когда принцесса и её брат вышли из здания, направляясь к главному дворцу, намеревающиеся разрешить семейный конфликт перед лицом монарха, — периметр стал максимально беззащитным.

Потому что все охранники знали: что убийца приедет только за целью.

### III

Выстрел прогремел в тишине дворцового парка с той отчётливостью, что не позволяла никаких сомнений в его природе.

Принц Герберт развернулся, будто подхватило ветром, упал на спину на заснеженное газон, и красный цвет, расплывающийся по его золотому кафтану, красиво контрастировал с белизной снега и чёрнотой звёздного неба.

Принцесса Аврелин остановилась так резко, будто наткнулась на невидимую стену. Повернулась назад, глядя на лежащего брата, потом в сторону, откуда раздался выстрел, потом снова на брата.

Слышал её первый, непроизвольный звук — не крик, не голос, а то самое первичное выражение шока, что не поддаётся контролю в первую секунду, прежде чем разум успевает вернуть власть над голосовыми связками.

Охрана поднялась по тревоге со всех концов дворца одновременно — голоса, бегущие ноги, звон оружия, суетливые, паникующие команды начальства, не знающего, откуда ударить и как защитить.

Он перепрыгнул с крыши в переулок прежде, чем первые гвардейцы вообще начали ориентироваться в происходящем. Приземлился мягко, профессионально, не теряя равновесия, и двигался — не прочь от дворца, как ожидали бы его преследователи, а прямо к нему, в беспорядок, в панику, в хаос, который сам же только что создал.

Принцессу он встретил в коридоре флигеля, где она спешила обратно в попытке предупредить кого-то (Брауэра? Отца? саму себя?) о том, что произойдёт дальше.

— Не кричи, — произнёс он, и револьвер в его руке был достаточным аргументом против любых попыток неповиновения. — Мне нужна твоя помощь.

Глаза принцессы расширились от того понимания, которое приходит, когда ты наконец видишь то, что пыталась разглядеть через завесу политических манипуляций и логических построений, — когда ты наконец видишь убийцу лицом к лицу.

— Ты, — произнесла она. — Это был ты. Брат... Герберт...

— Двое проблем за раз, — ответил он просто. — Твой брат был для меня неправильной мишенью. Но он оказался полезен. Именно он выдал себя, рассказав тебе про покушение на твой конвой, про то, что король начинает рассчитывать на своего наследника больше, чем на дочь.

— Что ты хочешь? — спросила она, и в её голосе не было паники, которую он ожидал услышать. Была холодная, расчётливая оценка ситуации человека, чей ум не отключается даже в лицо угрозе.

— Заложника, — ответил он. — Идём.

### IV

Прохожий, которого он поймал в переулке неподалёку, был человеком среднего достатка — ремесленник какого-то рода, судя по запылённым рукам и затвёртым на спину инструментам. Кричал, когда его хватали, но перестал, когда понял, что в ставке не его жизнь.

— Слушай внимательно, — сказал ему он, диктуя текст ультиматума. — Ты отнесёшь это письмо в королевскую охрану. Дословно прочитаешь перед свидетелями. И повторишь, если потребуют.

Письмо было кратким:

*Карел Брауэр подлежит безоговорочной выдаче. Если он окажется мне в руках в течение часа, принцесса Аврелин будет отпущена невредимой. Если нет — её жизнь не стоит больше, чем жизнь каждого, кого я убил перед ней. У вас есть час. Начиная с этого момента.*

Ремесленник кивал, страшась лишний раз открыть рот.

Аврелин слушала всё это с выражением холодного, саркастического интереса.

— Король не ведётся на такие манипуляции, — произнесла она тихо, когда ремесленник уже уходил. — Уступить для него — это потерять лицо перед королевством. Даже если я сейчас единственная наследница. Может быть, тем более.

Он повернулся к ней.

— Я знаю, — ответил он просто. — И он тоже знает. Как и я знаю, что ты знаешь.

— Тогда зачем? — спросила она.

— Потому что хаос, — ответил он, ведя её вглубь города, в те узкие переулки, где её охрана не осмелилась бы следовать открыто, боясь совпасть с убийцей в закрытом пространстве. — Потому что сейчас, пока все ищут тебя, пока король находится в ярости, пока охрана разделена между двумя приказами — защитить столицу и одновременно найти свою принцессу, — пока это происходит, Брауэр — последний оставшийся оговорённый пункт в списке.

Она смотрела на него долгим, оценивающим взглядом.

— Ты воспользовался мной, — произнесла она.

— Кто тебя спас, — ответил он. — На дороге, когда налётчики напали на твой конвой. Я отплачиваю твой долг тем, что даю тебе возможность помочь мне сейчас. Это справедливый обмен в мире, где справедливость понимается правильно.

— Это низко, — сказала она тихо.

Он остановился на мгновение, посмотрел на неё долгим, острым взглядом, и затем заговорил тем голосом, что становился ниже, древнее и серьёзнее с каждым словом:

— Ты говоришь о низости, ваше высочество, как о чём-то, что можно измерить стандартной меркой. Но низость — это только вопрос перспективы. Тот, кого убили, не измеряет низость слов того, кто произносит над его телом красивые речи о справедливости. Он измеряет её результатом. Он измеряет её ценой, которую заплатили те, кто его убил. Я оказал помощь тогда, потому что ты была права: в тот момент мы были на одной стороне против общей угрозы. Теперь я принимаю твою помощь, потому что она помогает мне завершить то, что требует завершения. И если это низость в твоих глазах — то это попросту означает, что твои глаза научены видеть лишь один вид низости: вид, совершаемый теми, кого ты не уважаешь. Когда же низость совершает тот, кого ты уважаешь — или кого ты должна уважать, потому что это требует система, в которой ты живёшь, — вы находите для неё иные названия. Стратегия. Необходимость. Дипломатия.

Он ждал ответа.

Аврелин молчала долгие секунды. Потом произнесла:

— отец кажется достаточно умным человеком, чтобы не вестись на эту уловку. Он знает, что я не нужна ему живой, чтобы увеличить мою ценность перед королевством.

— Твой отец, — согласился он, — не станет торговать. Но охрана будет паниковать. Гвардейцы начнут бегать по городу в поиске, вместо того чтобы охранять флигель. И именно этого мне и нужно.

И это было правдой. Но не только правдой.

### V

Хаос, поднявшийся в столице после того, как весть о похищении принцессы распространилась за стены дворца, был именно таким, каким он и предполагал: абсолютным, всепоглощающим, выводящим из строя все системы, построенные на предположении, что дворец — это место, где возможны лишь калькулируемые угрозы.

Охрана флигеля Брауэра была отозвана в течение трёх минут. Магические датчики отключены — их требовалось перенастраивать на поиск, а не на охрану. Дворец впервые за столетия стоял на грани полного отсутствия внутренней защиты из-за перераспределения всех сил на внешнее противодействие.

Он оставил принцессу в доме у края благородного квартала — дом, снятый заранее, обставленный достаточно удобно, чтобы она не могла пожаловаться на условия, но с достаточной безопасностью, чтобы она не смогла сбежать. Двое кровельщиков, на которых он имел компромат и договорённость из его наблюдения, оставленных здесь днями, следили за всеми входами.

— Когда это закончится, ты будешь свободна, — сказал он ей напоследок, и она, сидя на краю кровати, посмотрела на него тем взглядом, который говорил: она понимает, что это не обещание, а просто констатация факта.

— Я верю тебе, — произнесла она. — Именно это в тебе и страшно больше всего.

Он не стал отвечать на это. Просто вышел, оставляя её в мягком, золотистом свете масляных ламп, одну со своими мыслями и с тем холодным, растущим пониманием, что история, которую она записывала в течение недель, только что вышла из под её контроля и теперь писалась чернилами и кровью без её редакции.

### VI

Флигель был пуст.

Не просто пуст от охраны — полностью пуст от какого-либо ощущения присутствия. Даже слуги разбежались, оставив позади только открытые двери и потушенные свечи.

Брауэр находился в верхней комнате, третий этаж, юго-западное крыло. Он это знал, потому что агенты Корвина, недавно развёрнутые по всему городу в поиске принцессы, неожиданно оказались бесполезны в качестве охраны — их внимание было приковано к поискам, а не к защите.

Забавно, как часто системы, работающие идеально для мирного времени, рушатся в той самой секунде, когда их требуется приспособить к чему-то непредвиденному.

Стражники, оставленные в здании, пытались оказать сопротивление. Их было четверо. Они были обучены, опытны, с хорошей аурой. Они были мертвы за четыре выстрела.

Третий этаж. Лестница. Коридор, пахнущий дорогим воском свечей и страхом.

Его последние патроны. Он считал их — тридцать две выстрела назад, когда выехал из города в направлении поместья Гравер. Потом добавил новых, перезарядив резервный магазин в доме у края благородного квартала. Но охрана, и принц, и гвардейцы в коридорах дворца... долго.

Последний магазин. Последние выстрелы.

Карел Брауэр ждал его в комнате, которая смотрела на дворцовые сады, — и ждал не прячась. Стоял у окна с обнажённым клинком в руке, с той невозмутимостью, которая приходит только к человеку, уже принявшему неизбежное.

— Эйнар, — произнёс он просто.

— Карел, — ответил он, переступив порог комнаты.

Дальше шло по тексту, как в пьесе, где каждый персонаж давно выучил свои слова и просто исполняет уже написанное кем-то куда раньше, может быть, ещё до рождения обоих.

### VII

Выстрелы кончились на пятом по счёту, когда он понял, что Брауэр слишком быстр — уровень ауры действительно был высокий, судя по той, почти неправдоподобной скорости, с какой клинок уходил от траектории пули, направляясь сквозь воздух вперёд.

Он выбросил пустой револьвер, выхватил второй, пока тот уже был в движении, но четвёртый выстрел настиг только воздух — Брауэр уже был в трёх шагах, клинок поднялся для первого удара.

Третий выстрел нашёл плоть? Нет. Брауэр дёрнулся, но ударил, и он был вынужден выбросить второй револьвер и перейти к ножу, потому что слишком поздно было переделывать технику уже начатого движения.

Клинок опустился с той скоростью, которая подтверждала описания, виденные им в материалах: Брауэр был не просто человеком с сильной аурой, это был боец, действительно владевший навыками.

Но навыки — это одно. Опыт — совсем другое.

Он отклонился от первого удара не потому, что был быстрее, — быстрее он не был, не мог быть, молодое тело помогало, но не настолько, чтобы компенсировать преимущество ауры, — а потому, что знал, как именно будет направлен удар. Видел предварительное движение плеча, проставку ног, распределение веса. Семьдесят лет боёв научили его читать противников как книги.

Второй удар. Отклонился, нырнул вбок, левое плечо волслед за этим приняло на себя боль, когда клинок рассёк ткань. Кровь. Его кровь. Несужественно.

Третий удар.

Четвёртый.

Он не атаковал — только защищался, отступал, позволяя Брауэру тратить энергию на раны, которые никогда не достанут его в полной мере, потому что агрессор всегда тратит больше, чем защитник, это основной принцип, который кто-то когда-то выучил и передал дальше через века боёв и кровопролития.

К пятому удару Брауэр уже дышал тяжелее. Движения его были всё ещё быстрыми, но уже не той невозмутимостью отточенного мастера, а начинающимся отчаянием человека, который понимает, что противник не просто защищается — он готовится.

Шестой удар. Слишком широкий, оставляющий зазор.

Вход.

Он двинулся вперёд, позволяя мощности удара перебросить себя через собственную линию защиты, и его левая рука — та самая, что только час назад снимала целевой визор, которого он больше не держал, потому что больше не было необходимости в целеуказании, когда враг находится в трёх шагах, — левая рука обвила руку Брауэра так же, как бы обвивала столько других рук, столько других клинков за те семьдесят лет.

Брауэр попытался вырваться. Мощный, молодой, аурально одарённый — но переполненный адреналином и начинающимся ужасом, потому что опыт, каким бы позорным он ни казался тем, кто верит в честное противостояние, работал неумолимо.

Они упали.

Брауэр снизу, с клинком, которым он пытался ударить вверх, пока они падали, но левая рука держала крепко, и клинок прошёлся только по воздуху мимо.

И тогда он поднял правую руку, вторую, в кулаке которой была не рука боца, не оружие воина — просто человеческие пальцы, жилистые, в крови, в грязи, но от этого не менее эффективные.

Палец в глаз.

Один движение.

Решительное, окончательное, без малейшего колебания.

Брауэр закричал, но это уже не имело значения, потому что его глаз был просто мягкой тканью в конце концов, и ткань не была препятствием для пальца, который знал, как проходить сквозь неё, как идти дальше, всё дальше, к мягким структурам позади глаза.

Считанные секунды.

Брауэр не кричал больше. Брауэр вообще не издавал звуков. Брауэр был просто неподвижной фигурой под ним, с одним открытым глазом и одним очень мертвым, с кровью, текущей по виску, и той окончательной пустотой в чертах лица, что приходит только с эффективно завершённой смертью.

### VIII

Он поднялся кое-как.

Левая рука была бесполезна — рваная, поточённая когтями Брауэра, когда тот отчаянно пытался вырваться, сухожилия в нескольких местах были повреждены настолько, что рука висела как тряпочка, годная разве что для груза. Кровь просачивалась сквозь множество мелких ран, накопившихся за последний час боя.

Плечо болело тупо, неумолимо, напоминая о пуле, полученной неделю назад, и о том, что он никогда полностью не заживал.

Грудь тяжело поднималась и опускалась.

Он стоял над телом Брауэра и смотрел на него с выражением, которое можно было бы назвать завершённостью, если бы вообще что-то в его лице выражало что-либо сейчас. Просто стоял, дыша, считая удары сердца, которое колотилось в груди с той фальшивой энергией, которая приходит, когда организм понимает, что работа закончена, но разум всё ещё ждёт начала.

*Список исчерпан*, — подумал он механически. — *Шесть имён. Рутгер. Лизетта. Виктор. Леопольд. Эмма. Брауэр. Все закрыты. Все завершены. Все лежат в могилах, которые они сами себе вырыли, когда решили, что жизнь человека без ауры стоит меньше, чем минута их развлечения.*

*Закончилось.*

*Это закончилось.*

Он повернулся к выходу. Сделал первый шаг. Второй.

На третьем шаге понял, что начинает теряться.

Не в смысле сознания — сознание было ещё там, было вполне ясно, находило тысячу способов анализировать своё состояние, свои раны, свои возможности. Но что-то другое уходило. Что-то, что держало его на ногах, держало его движущимся, держало его живым.

*Кровопотеря*, — подумал он еще до того, как упал. — *Слишком много. Плечо. Рука. Мелкие раны. Совокупный эффект.*

*Странно. Я думал, что будет по-другому. Когда список закроется. Думал... думал, что что-то изменится.*

*Но ничего не изменилось.*

Пол прошился в его память прежде, чем он успел понять, что это означает: он упал.

*Оставить сообщение? Написать письмо принцессе?* — подумал он в те последние, перед обмороком секунды, когда разум ещё работал, но тело уже перестало подчиняться. — *Нет. Нет писем. Нет объяснений. Всё, что нужно было сказать, я сказал. Всё, что нужно было сделать, я сделал.*

*Была ли цена слишком высока?*

Он не знал ответа. Не имел возможности узнать, потому что в этот момент темнота закрыла его полностью, окончательно, и последняя из его мыслей, прежде чем сознание отключилось, была странно лишённой значения:

*Быть может, ответ я узнаю после.*

### IX

Он очнулся в боли.

Не переходящей в сознание боли, не той, что уходит на вторый план, когда мозг включается полностью. Боли острой, жгучей, сосредоточенной в левой руке и разливающейся по всему телу волнами, каждая из которых казалась новой и каждая из которых была пиком того, насколько плохо тело может переживать само себя.

Он попытался что-то сказать, но из горла вышел только хрип.

— Не двигайся, — произнёс над ним чей-то голос — женский, знакомый, с той холодной точностью, что свойственна людям, знающим, как говорить с людьми, находящимися на грани, — это была целительница. — Ты потерял сознание в момент завершения боя. Три дня назад. Мы еле успели остановить кровотечение.

Три дня.

Он закрыл глаза, пробуя встроить это в какую-то, понимаемую им последовательность событий.

— Моя рука, — прохрипел он.

— Спасена, — ответила целительница. — Благодаря тому, что раны относительно свежие и получены мощным противником, аура которого оставила после себя чистые срезы вместо рваных ран, целебная магия смогла восстановить сухожилия. У тебя будут шрамы. Полная чувствительность вернётся не скоро, может быть, никогда. Но рука будет работать.

Не совсем правда — целительница что-то упускала, некоторый скепсис прозвучал в её словах при слове "работать", но он был слишком исчерпан, чтобы настаивать на уточнениях.

— Где я?

— В королевской тюрьме, — сказала целительница просто. — Под охраной гвардейцев и магов. Король приказал содержать тебя живым до суда. Принцесса Аврелин дала показания в твою пользу, насколько это возможно, но суд в любом случае состоится.

Суд.

Он лежал в полутьме каменной камеры, с болью в теле и с полностью неясными перспективами, и просто лежал, не пытаясь двигаться, не пытаясь что-либо менять, просто находясь в состоянии того, что можно было назвать завершением, если бы завершение означало не конец, а просто новую главу той же самой, бесконечной повести, которая называлась его жизнью.

*Список закрыт*, — повторил он мысленно то, что помнил из последнего дня сознания. — *Все шесть. Все завершены. Работа закончена. И теперь... что теперь?*

*Суд.*

*Справедливость, которую осуществляет система, построенная на том же фундаменте, что и система, которую я пытался подорвать.*

*Интересно. Весьма интересно.*

Целительница уходила, оставляя его один со своими мыслями в полутьме камеры, где единственным источником света было небольшое окно высоко в стене, сквозь которое проникал серый, зимний свет столичного неба.

Он закрыл глаза и позволил себе нечто, что не позволял себе слишком часто: отдых.

Настоящий, глубокий, без опасения, что что-то может случиться, пока спишь.

Потому что случаться больше было нечему.

Список исчерпан.

Работа — закончена.

Глава 12

Суд длился две недели.

Две недели пыли, слов, допросов и лиц, которые он не запоминал. Он сидел в железной клетке — буквально клетке, выставленной в центре зала, как зверь, которого боятся убить, но не хотят оставлять без присмотра.

Шесть целей. Это прозвучало на первом же заседании — судья зачитал список. Шесть имён. Шесть тел, которые он оставил в поместьях чужих домов.

И ещё одно имя, которое не вписалось в список.

Наследник престола.

Он убил его у стены резиденции, вне периметра, когда тот спорил с сестрой. Убил не потому что тот был целью, а потому что так было нужно. Потому что его смерть запустила хаос. Потому что его смерть заставила охрану броситься прочь от стен.

Суд так и не решил, как это квалифицировать. Убийство члена королевской семьи? Государственная измена? Терроризм? Или просто ещё одна строчка в длинном списке того, что этот человек сделал, не испросив ни у кого разрешения.

В итоге это оставили за скобками. Не потому что простили. А потому что боялись, что если начать разбирать это убийство, то придётся разбирать и то, почему наследник вообще оказался снаружи периметра, вдали от охраны, наедине с сестрой.

Принцесса на суде не сказала ни слова об этом.

А он не стал объяснять.

II

Сопутствующих жертв не считал никто.

Охрана в поместьях. Гвардейцы, вставшие на пути. Наёмники, взятые для защиты. Солдаты у ворот. Слуги, не успевшие уйти с дороги. Все они слились в одну мутную цифру, которую не произносили вслух — потому что произнести её значило признать: перед ними сидит не мститель, а стихия.

Не человек, выбравший цель.

Сила, которая прошла сквозь королевство, не разбирая, кто перед ней.

Он помнил их хуже, чем шестерых. Но помнил главное: он не замедлился ни разу. Не остановился. Не оглянулся. Потому что для него уже не существовало разницы между теми, кто виноват, и теми, кто просто оказался рядом с виноватыми.

Суд этого не касался.

Или не хотел касаться.

Или просто боялся, что если начать считать всех, то приговор будет только один.

III

Его спросили в последний день, есть ли ему что сказать.

Он встал — медленно, левая рука висела плетью, но он не опирался на стены, не показывал боли. Посмотрел на судей, на короля, на принцессу, на толпу. Тишина была полная, звенящая, как перед грозой.

— Я убил, кто мне задолжал, шестерых должников, — сказал он. — Это не предмет спора. Я пришёл за ними и я их забрал. Всё остальное, что вы называете моими преступлениями, было лишь издержками движения.

Гул по залу.

— Вам нужен приговор. Вы его вынесете. Но поймите: этот процесс — не суд. Это попытка залатать дыру в системе, которую я показал. Вы не судите меня. Вы судите то, что сами допустили.

Судья ударил молотком.

— Подсудимый, вы раскаиваетесь?

Он поднял глаза. Старые глаза в молодом лице.

— Нет.

Пауза.

— Раскаяние требует от меня признания, что был возможен другой путь. Что была вероятность, при которой выжившие остались бы живы, а я остался бы... человеком. — Он обвёл взглядом зал. — Пути не было. Я сделал то, что сделал. И если бы мне пришлось пройти это снова, я сделал бы то же самое. Не потому что это было правильно. А потому что это было моё.

Тишина стала глубже.

— О чём я сожалею, — произнёс он медленнее, — так это не о мёртвых. О живых, которых я не хотел убивать. О тех, кто встал на пути. Их было слишком много.

Он сел.

Больше он на суде не говорил.

IV

Его не казнили.

Не потому что пожалели. Не потому что поверили в его слова о справедливости или увидели в нём жертву обстоятельств. Судьи были людьми практичными, и за время процесса они успели понять то, что он сам понял задолго до них: казнь создаст мученика.

Мёртвый мститель, поднятый на эшафот, стал бы символом. Его последний взгляд, его спокойное лицо, его слова, брошенные в толпу, — всё это превратилось бы в искру, от которой мог вспыхнуть пожар. Уже сейчас, пока длился суд, в городе появлялись люди, которые шептались о нём как о голосе безгласных. Пока он был жив, с ним можно было спорить, его можно было судить, его можно было запереть. Мёртвый, он стал бы неуправляемым.

Король понимал это лучше всех.

Поэтому приговор был иной: пожизненное заключение. Подземелье под королевским дворцом. Изоляция. Охрана — лучшие мечники столицы, дежурящие посменно. Камера, из которой не выйти.

Не смерть, а забвение.

Не мученик, а узник.

Так думали они.

Он не спорил.

V

Сбежал он через два месяца.

Никто до конца не понял, как. Один из охранников был найден без сознания. Замок цел. Решётка не тронута. Но камера — пуста. Единственное окно, через которое проходило немного света, было выбито изнутри, выщерблено камешком, который он месяцами затачивал, пока его считали сломленным.

Он ушёл ночью, во время грозы, когда гром заглушал шаги, а молнии слепили стражу на стенах.

Он вывел коня из королевской конюшни — чужого, но подходящего, чёрного, норовистого. Никто не заметил, как через восточные ворота проехал всадник, закутанный в плащ, с капюшоном, низко надвинутым на лицо.

А к утру в городе шептались уже не о справедливом мстителе, а о духе, который не удержать цепями.

VI

Он ехал на север.

Сначала галопом, пока город не исчез за холмами. Потом шагом, давая коню перевести дух. Потом снова рысью, без цели, просто вперёд, в темноту, где не было ни судов, ни камер, ни лиц, требующих от него то ли раскаяния, то ли смерти.

Он не знал, куда едет.

И не хотел знать.

Стояла поздняя осень. Ветер был холодным, пахло дождём и палой листвой. Дорога уходила вперёд, пустая, как его будущее.

Он думал о тех, кого убил.

Не о шестерых — о них он не думал вообще, они были выполнены, завершены, закрыты, как дела, подшитые в архив. И не о принце — тот был не целью, а средством, и значил для него не больше, чем ворота, которые он открыл его смертью.

Он думал о других. О тех, кто просто не успел отойти. О тех, кто честно попытался защитить своих господ. О тех, кто взял золото за работу, даже не зная, против кого встанут.

Был ли смысл?

Вопрос пришёл не как укор, а как холодное любопытство. Не «правильно ли я поступил?» — нет. Он давно не мерил поступки этой меркой. Правильность — это для живых. Для тех, кто ещё верит, что у поступков есть вес на невидимых весах.

Он спрашивал иначе.

Был ли смысл в самих этих смертях? Или они были просто шумом, как пыль из-под копыт, как грязь, отлетающая от колёс?

Он не знал.

И чем дальше уходила дорога, тем меньше ему хотелось знать ответ.

VII

Рассвет застал его на возвышенности, откуда был виден край королевства: тёмные леса, серые поля, цепь гор на горизонте. Мир, в который он не просился и из которого не мог уйти.

Он остановил коня.

Впервые за долгое время он был один — по-настоящему один, без целей, без обязательств, без чужой памяти, тянущей его вперёд. Месть ушла, осела на дно, как ил. Осталось только пространство. Пустое. Тихое. Равнодушное.

Он не чувствовал ни торжества, ни облегчения, ни тоски.

Только пустоту, которая стала вдруг глубже и спокойнее, чем раньше.

Конь всхрапнул.

Он тронул поводья.

И поскакал вперёд — вдаль, в неизвестность, в бесконечную дорогу, у которой не было конца.

Потому что покой не был ему обещан.

А если и был — он ещё не заслужил его.

---

Конец.