Последние маги Земли

Русалочья заводь

Розовые переливы вечернего неба отражались в чёрной воде. Временами по ней пробегала мелкая рябь, и золотистые искры вспыхивали в тени растущих кувшинок.

В сумерках здесь слышался тихий шёпот и смех. В лунном свете серебристо мерцала рыбья чешуя, а в тени плакучих ив слышался лёгкий всплеск несуществующей волны.

В деревне ходили разные слухи, и ни одна девушка не пошла бы к заводи после заката солнца. Парни же посмеивались, но тоже обходили место стороной.

Пастушок Миколка слышал, как по углам шептались об этой заводи, но всё это больше походило на старую, немножко страшноватую байку, какой зимними вечерами малых детей пугают.

А нынче вечером пришёл Миколка на берег русалочьей заводи не ради забавы. Пеструшка, бодливая корова старосты отбилась от стада.

Идёт Миколка и слышит вдруг, плачет кто-то под ивами. Да жалобно так. Подошёл паренёк поближе и видит — сидит у воды красивая, совсем юная, девушка. Длинные волосы разметала. Сидит и плачет. Слёзы из глаз катятся и тут же в скатный жемчуг оборачиваются.

Смекнул тут Миколка — не девушка это, вуташ, русалка. А боязни нет. Присел рядом у самой кромки воды.

— Не плачь, говорит. — Кто обидел тебя?

— Никто, — отвечает, а сама всё плачет. Голосок же, что ручей, звенит, переливается. — Окунь с ершом встретились. Да и подрались.

Так-то сказала и опять в слёзы.

— Велика ль беда. Поссорились — помирятся. Не стоит из-за этого слёзы лить. Хочешь, я тебе на свирели сыграю?

Не дожидаясь ответа, достал он свою неразлучную подругу-свирель и заиграл. Одну песню сыграл. Вторую. Третью. Уж стемнело совсем. Звёзды на небе высыпали. А Миколка всё играет. Про Пеструшку забыл. Перестала плакать русалка. Слёзы узкой ладошкой утёрла, слушает, глаз с него не сводит. Заиграл Миколка последнюю песню. Самую весёлую. Вот и закончилась песня. Смолкла свирель.

Молвила тут русалка:

— Спасибо тебе. Утешил ты меня. Грусть-тоску мою прогнал. Любы мне твои песни. Хочешь стать моим названным братцем? А я сестрицей тебе доброй стану. Недолго думал Миколка. Согласился. Никогда у него не было ни сестрицы, ни брата. А после смерти родителей так и вовсе один-одинёшенек остался он на этом свете.

Вот с той поры и повелось. Как вечер, пригонит Миколка коров в деревню, а сам спешит к русалочьей заводи сестрицу названную повидать. Часто можно было услышать звуки свирели у заводи.

Но случилось раз, печальный пришел Миколка к заводи.

Накануне отбилась от стада тёлка рыжая. Сгинула в чаше лесной. Хозяин за пропавшую тёлку плату требовал. Грозился даже со двора родного прогнать, а дом в уплату забрать. Вот потому-то и печален был Миколка. И подруга-свирель молчала в этот вечер.

Заметила печаль на лице названного братца вуташ.

— Братец милый, Миколушка, — говорит. — Что за грусть-кручина тебя гнетёт, к земле пригибает? Поделись. Али не сестра тебе?

Вздохнул Миколка, слезу украдкой утёр и поведал печаль-беду свою.

Рассмеялась речная красавица. Словно серебристый колокольчик прозвенел.

— Только и всего? — молвила. — Не кручинься, твою беду легко поправить.

Нырнула — только круги по воде разошлись. И минуты не прошло, как вновь вынырнула.

— Прими от сестрицы своей подарок.

Смотрит Миколка, а на ладошке у неё нежно переливается большая жемчужина. Не то что телку, целое стадо купить можно за неё.

— Бери, али оробел?

Взял Миколка жемчужину.

— Спасибо, сестрица, — молвил. — Даже не знаю, как отблагодарить тебя.

— Сыграй мне.

Достал паренёк свою неразлучную свирель. Поднёс к губам. И полилась музыка светлая, чистая.

Расплатился Миколка с хозяином рыжей тёлки. Ещё и осталось, чтобы свой старый дом подправить.

Да недолго радоваться пришлось ему. Как-то ночью, когда Миколка возвращался домой, подкараулили его два брата живущие по соседству. Не давало им покоя неожиданное богатство, пришедшее к пастушку. Вот и выследили они его. Выследили и схватили.

— Ты, — говорят. — С нечистой силой знаешься. И богатство твоё оттуда. Может и сам ты колдун, кто знает.

Притащили братья парнишку к русалочьей заводи. Подступили с двух сторон. Стали грозить ему огнем, да колом.

— Отвечай, — говорят. — Где богатство взял?

Грозят, да не видят, что забурлила вода в заводи. Заволновались гибкие ивы на берегу, камыш зашептался. Выплыла на поверхность вуташ, да не простая — сама речная царевна пожаловала, и молвила:

— Отпустите брата моего названного. Если отпустите — по-царски заплачу вам. Струсили братья. Бежать бы им без оглядки. Да жадность удержала. Богатства дармового захотелось.

— Плати, — говорят. — Да не скупись, а то сожжём его как колдуна проклятого. А тебя нечисть поганую сетью выловим, да в колодец посадим на потеху всей деревне.

Нахмурилась вуташ, но ничего не сказала. Взмахнула рукой, и вынесла волна на берег ларец. Бросились наперегонки братья к ларцу, открыли. Полон скатного жемчуга ларец тот оказался. О Миколке в тот же миг забыли они. Ничего вокруг не видят больше братья. Набирают в ладони жемчуга, любуются им.

Но что это?

Испуганно вскрикнул один из братьев. Второй в сторону отпрянул. Но поздно. Слишком поздно.

Исчез жемчуг. В ядовитых пауков и змей превратился. Попытались спастись братья, да не тут-то было.

Наказала их вуташ за жадность.

А Миколка исчез. Забрала названного братца речная царевна к себе. Но время от времени слышат люди вечерами в камышовых зарослях тихое пение свирели. Старики говорят: «Миколка играет».

Хозяин леса

Тихая звездная ночь. Тихая, как песня, которую мать поет своему ребенку в колыбели, как шёпот во сне, вздох двух сердец бьющихся вместе. Даже ветер угомонился и лишь осторожно перебирает своими прозрачными тонкими пальцами листву дерев. Так музыкант перебирает струны своего инструмента, наслаждаясь каждым прикосновением к ним, каждым звуком, извлекаемым из них. Тишина. Лишь стрекотание кузнечиков нарушает её, да ещё лёгкий всплеск воды, доносящийся с реки. Ярко-оранжевая полная Луна повисла в небе и её рисунок сам собой складывается в черты мудрого женского лица. Ночь полнолуния!

-Олисава. Олисава-а, — лёгкий, словно призрачный,голос донесся издалека.

Под окном заворчал пес.

Тише, Черныш, тише. Не ворчи. Сам знаешь. Чуешь своей мохнатой, усеянной репьями, шкурой. Необычная сегодня ночь. Ой, не обычная.

-Олисава, Олисавушка. Где же ты? Не закладывай засовом двери-то. Распахни окна. Ночка-то, ночка какая. Наша с тобой ночка, — голос ласковый, нежный, словно ветерок лесной, нашептывает так-то. А сам кажись то ближе, то дальше. Не поймёшь.

Вдруг на крылечке послышалось топ-топ-топ, а чуть позже уже в дверь — тук-тук-тук. Тихо так, осторожно, словно разбудить боится. А ведь знает, не сплю, только и жду-поджидаю ночку-то эту, ночь заветную. Мечту волшебную.

Дверь отворяю — не скрипнет милая, молчит родимая. А на пороге стоит, поджидает олень-красавец. Рога ветвистые в небо упираются, звёзд касаются, в глазах огонь пылает, грудь в лунном свете серебрится. Стоит олень, не шелохнётся.

-Олисавушка, пойдём скорей. Ночь коротка. Аль раздумала, аль сон одолевать стал?

-Иду, иду, олешка. Лишь пояском подпояшусь, да косу расплету. Расплету косу свою русую, пусть ветерок лесной играет волосами моими. Волосы-косы мои, сила моя, сила-силушка. Мать родна дала, земля-матушка дала. Соком трав медвяных да водой ключевой напоила, взрастила, силушку вложила.

Молчит олешка, молчит. Копытом землицу у крыльца роет. Молчит, лишь глазом косит. Взгляд-то у тебя какой, олешенька, оленек, олень мой. Человеческий. Смотришь — в душу заглядываешь, сердца касаешься. Сердце моё тихонько бьется, да не очень. Слышишь? Громче и громче. Осторожней касайся, не буди его, пусть бьётся, как билось.

Шерсть у олешки гладкая, шея упругая. Застучали, зацокали копыта по двору, по дороге — всё дальше и дальше, в лес. Трава под копыта ковром зелёным стелется, деревья корни свои в землю прячут, кустарник в стороны расступается. Лети, олень, скачи. Не оступись, не упади.

Вот и речка засеребрилась. Камыш зашелестел. Русалочка в заводи плеснула. Остановился олешка. Глядь, русалочка из воды рукой манит. Ладошки сложила лодочкой, протягивает, а в них то ли ракушка, то ли рыбёшка серебрится.

-Смотри, — шепчет. — Красота какая. Твоё это. Мы дети земли, и ты тоже. Возьми же, она добрая, всем дарит.

А сама вся светится. Засмеялась, водой плеснула. Ладошки маленькие, белые, вода сочится сквозь пальцы серебристой струйкой. Набрала русалочка в ладошки воды, вверх подбросила. Засверкали в лунном свете капли, заискрились.

Позади шорох послышался, вздох олений.

-Олисава. Олисавушка.

Оглянулась, ан не олень это вовсе. Молодец. Глаза синие, кудри русые, губы тёплые, лесом пахнущие.

-Олисавушка, ангел мой.

Ох, сердце бьётся, из груди рвется. Что ж ты наделал, олень мой? Зачем сердце отнял? Навсегда с тобой теперь связана. Ночью повенчана. Души наши воедино слились. Не разлить ничем.

А в небе заря разгоралась. Малиновка солнце песней встречала. Ива в речке ветви-руки полоскала.

Лоарг – перистый дракон

Чарующее пение разливалось в золотых отсветах угасающего дня. Оно звенело тысячью колокольцев. Золотистая пыльца медленно опускалась с неба и сверкающей пеленой оседала на цветущие травы, буйно разросшиеся в расщелинах скал. Неподвижный воздух тихо дрожал от мелодичных переливов.

Это было давно, когда алые отблески зари пробудили юный мир от долгого сна. Заря пробудила и Лоарга — маленького тогда ещё, перистого дракона. Он открыл золотистые глаза, окаймленные светлыми, точно подернутыми холодной изморозью, ресницами и сладко потянулся. Серебряная чешуя мелодично зазвенела, а белые перья, венчавшие его длинную узкую голову, замерцали таинственным звёздным светом. В маленьком мирке тёмной пещеры было тесно, и Лоарг выполз наружу. Зеленая листва манила своей свежестью. От родника с песчаным дном и юркими рыбками, снующими меж камней, веяло прохладой. В траве прятались лиловые колокольчики и маленькие голубые цветы, которым он не знал названия. Дракон утолил жажду и расправил крылья. Взмахнув ими, он издал переливчатую трель. Маленькие шишечки на гребне покачивались под лёгкими дуновениями ветерка.

Разноцветные светящиеся нити переплетались в пространстве, и Лоарг видел пульсацию этих живых, невидимых для других нитей. Тёплые лучи солнца рождали в теле какое-то неясное чувство неги. Бледно-голубое небо отливало нежнейшим перламутром. Лоарг блаженно вздохнул и, закрыв глаза, задремал, пригретый и обласканный солнцем.

Когда лунные нити сплелись в ночном узоре, Лоарг встрепенулся. Влекомый каким-то совершенно новым, пока непонятым чувством, он вдохнул полной грудью воздух, напоённый тёплым ароматом пряных трав и, распустив крылья, взлетел в небо. Лунный свет отразился на серебристых перьях. Свежий ветер пьянил ощущением свободы и невиданного прежде простора. Внизу проплывали тёмные пятна зелени и мерцающие зеркала озёр. Чёрные пики гор промелькнули и растаяли в облаке.

Стало совсем свежо. Над головой перемигивались семь звезд небесного ковша. Лоарг поднялся ещё выше и полетел над облаками. Теперь вокруг были только звезды — тихие мерцающие глаза ночи.

Время текло, то медленно и плавно, истаивая, капля за каплей, то стремительно и неуловимо. Лоарг вырос. Он уже не помещался в своей маленькой пещерке.

На крыльях заката спускалась ночь. Которая? Лоарг не вёл им счёт. Оранжево-багровые отблески вечерней зари играли на острых пиках скал.

Дракониха возникла на фоне золотых всполохов и золотом же отливали её прекрасные крылья. Она сделала полных два круга и грациозно спустилась на каменный выступ. Её звали Лона.

Лона жила в маленькой зелёной долине, скрывающейся за дальней цепью гор.

Их лето пролетело, словно лебединая стая. Солнечные дни сменялись звёздными ночами. Лоарг и Лона поднимались высоко в небо и, паря над густой чернотой земной чаши, слушали тихие переливы струн натянутых между звёздами. Чудесные огни ласково подмигивали, и у каждого был свой неповторимый голос. Они сплетались в нежную мелодию, наполненную неземной грустью и... любовью. В одну из ночей Лоарг запел древнюю песню любви. Песня летела к небу, и звёздное эхо разносило её звуки в дальние пределы, а звёздные струны дрожали под невидимыми пальцами.

А лето тогда уже кончалось, и некоторые деревья сменяли свой зелёный наряд на золотой и багряный. Травы клонились к земле и родники по утрам журчали совсем по-иному. Настал день, когда Лона улетела в свою долину и уже не вернулась. Наступала зима — время, когда жизнь замирает. Лоарг попрощался со всем миром и, забравшись в самую глубокую пещеру, погрузился в сон.

Сквозь сон он слышал тихий шорох падающих снежинок и злобное завывание северного ветра, но эти звуки жили где-то наверху и не волновали перистого дракона. Временами наступала тишина не нарушаемая ничем.

Со временем к старым звукам присоединились новые. Игра солнечных лучей на сверкающих гранях сосулек и первый перезвон капели слились с весенним журчанием растаявших снегов.

Лоарг выбрался из своей пещеры и устроился на солнышке. Он ждал Лону. День кончался, но Лона так и не прилетела. Не прилетела она и на следующий день, и через неделю.

Серебристые крылья сияющей молнией разрезали воздух. Лоарг окинул взглядом свою долину в последний раз и полетел на восток, к Лоне.

Синяя цепь гор вырастала на горизонте. Лиловые тени лежали в ущельях. Лоарг пролетел над горами и лёгкой тенью скользнул вниз.

Посреди долины возвышалось каменное строение с множеством остроконечных башенок, огороженное зубчатыми стенами. Там, во внутреннем дворе суетились забавные существа. Лоарг оставил их всех позади и повернул к горам. Белый снег искрился на самых высоких из них, а в самой глубине ущелий угадывалась распустившаяся зелень.

До самого вечера кружил перистый дракон над горами. Он спускался в каждое ущелье и звал Лону снова и снова. Но нигде не сверкало её золотистое оперенье, и нежный голос не окликал его.

На ночь Лоарг приземлился в одном из ущелий. Маленькая пичужка, приютившаяся в узкой расщелине, испуганно пискнула.

— Прости, птичка, за то, что тебя напугал, — шепнул Лоарг.

— Ты такой большой, — птица удивлённо повертела головкой. − Как можно быть таким большим и летать? Впрочем, я знала другую, похожую на тебя. Она тоже умела летать.

− Почему ты говоришь, умела? − Лоарг испугался.

− Да, конечно. Хотя я совершенно не понимаю, как крылья выдерживают таких громадин. У неё было чудесное золотое оперение.

− Скажи, милая птичка, где она сейчас? Что с ней?

− Вначале этой весны пришли Те, что живут в каменном гнезде посреди долины и убили её, а потом унесли в свое гнездо. Стоял большой шум, и они вызвали Великий огонь. Я хотела стащить хотя бы одно перышко на память, но Тех было так много и Великий огонь был так страшен, что я не осмелилась.

− Спасибо тебе маленькая птичка, − прошептал Лоарг и взмыл в синий бархат неба.

Его душили слезы, и из них рождалась, неведомая до той поры, ярость. Они убили её. Милая Лона в золотистом отблеске перьев. Она так ждала весны, а они пришли и убили её. За что?

Звёзды не пели этой ночью своих песен. Их мелодия превратилась в жёсткие удары колокола, призывающие к мести. Всю ночь и следующий день Лоарг носился над горами как безумный, а на исходе дня полетел в долину.

Каменное строение чернело уродливой грудой камней посреди зеленного травяного ковра. По тропинке вьющейся вдоль реки шла девушка. Босая, в лёгком платьице с тугой тёмной косой через плечо − она шла, слегка покачивая ведрами, и напевала. Лоарг стал спускаться. Серебряные когти на ногах сверкнули отточенными лезвиями.

Пронзительный крик разорвал тишину. Девушка увидела дракона и бросилась бежать. Лоарг летел на бреющем полете и наслаждался её страхом. Он не спешил. Когда до замка оставалось совсем немного, он приготовился схватить жертву. И вдруг другое существо бросилось ему навстречу и смело преградило путь.

Лоарг замер в воздухе. Он смотрел на этих двоих и чувствовал, как ярость покидает его.

Юноша заслонил собой девушку, и та испуганно прижалась к нему. Она что-то шепнула своему защитнику. Лоарг не слышал её слов, но яснее всяких слов был взгляд, которым они обменялись.

«Они такие же, как были мы с Лонной. Они точно такие же. Так почему?» − мысль билась и причиняла боль.

«Они − такие же. Я не смогу их убить».

Лоарг круто взмыл в небо. Он не видел удивлённых растерянных взглядов тех двоих. Его глаза застилали слезы.

«Прощай, прощай, милая Лона. Я даже отомстить за тебя не сумел. Прощай, моя золотистая любовь».

Двое − юноша и девушка стояли и смотрели в розовеющее закатное небо, в котором таял силуэт дракона.

Нежный голос свирели пролился над перелеском и серебрящейся рекой. Солнце садилось за горизонт. Его последние лучи играли на вершинах гор. Неожиданно чарующее пение разлилось в золотистых отсветах угасающего дня. Оно зазвенело тысячью колокольцев. Золотистая пыльца медленно падала с неба и сверкающей пеленой оседала на цветущие травы, буйно разросшиеся в расщелинах скал. Неподвижный воздух тихо дрожал от мелодичных переливов.

Лоарг, перистый дракон, пел древнюю песню любви, родившуюся среди звёзд. Песню, ставшую прощанием.

Чаша Забвения

Легенда

Давно это было. Юным был тогда этот мир. Юным и загадочным. В реках жили прекрасные русалки, а в лесах бродил дивный зверь — единорог. Первозданной магией дышал мир. Это было время, когда рождались легенды и сказки.

Пряный запах трав томил и манил неведомо куда. А в каплях росы отражалось солнце. В тени раскидистого дуба, одиноко стоящего на краю поляны, дева русокосая притомившись, присела отдохнуть. Это был удобный момент. Илиор отвел рукой, оказавшиеся на пути, ветки боярышника и шагнул на поляну. Сладко пахло подмаренником. Золотоволосый и синеглазый, в зелёном одеянии эльфов лесов, Илиор склонился над девушкой. Из душистых луговых цветов золотистый венок надел ей на волосы и заглянул в серые озера глаз.

— Как зовут тебя, чудо человеческое?

— Виринея.

Солнечный луч упал на локон покоящийся на груди. Девушка улыбнулась.

А от аромата томящихся в солнечных лучах трав кружилась голова. И сладкий пьянящий вкус лета был на губах.

Они сидели на лугу, и золотая кашка тихо склоняла свои головки к ним. Полевой вьюнок обвивал их ноги. Мохнатый шмель спустился на цветок клевера.

— Виринея, сможешь полюбить меня?

Девушка удивленно посмотрела на него.

— Ты просишь? Ты, эльф?

— Без магии, без чародейства.

Она покачала головой.

— Не могу. Ты опоздал.

— Я понимаю, — Илиор опустил глаза. — Так бывает. А он... любит тебя?

— Не знаю.

— Как хоть зовут его?

— Святогор.

Тихий вздох сорвался с губ эльфа. Молчание повисло между ними. Да и о чём говорить. Всё сказано было.

Шмель сердито загудел и улетел прочь. В листве дерева пискнула птаха и тут же испуганно замолчала.

— Можно я сделаю тебе подарок? — спросил вдруг эльф.

Виринея растерянно кивнула, удивлённая его просьбой.

В руках Илиора неведомо откуда появился золотой кубок, украшенный тонкой резьбой. Янтарный напиток искрился под лучами летнего солнца.

— Испей.

— Что это? — Виринея осторожно приняла кубок из протянутых рук.

— Не бойся. Я не стал бы тебя зачаровывать даже за все сокровища земли. Ты нужна мне такая как есть, со свободной душой.

Даже если твоё сердце уже занято. Это нектар — радуга цветов.

— Похоже на мед.

— Испей же его.

Она поднесла кубок к губам и посмотрела поверх него на Илиора. Чёрные ресницы — крылья бабочки сделали взмах. Медвяный напиток коснулся губ, и Виринея сделала один осторожный глоток.

— Как странно и как вкусно! — Она осушила кубок. — Какой чудный напиток.

Виринея провела ладонью по глазам, словно прогоняя налетевшую тень сна.

— Оглянись вокруг, Виринея, — тихо попросил эльф. — Оглянись. Что ты видишь?

Девушка огляделась по сторонам. Золотистые метёлки подмаренника покачивались от лёгкого ветерка и что-то напевали. На опушке тихо позванивали лиловые колокольчики. Старый дуб качнул ветвями. Виринея приложила ладонь к шершавой коре и почувствовала, как внутри тихо бьётся сердце.

— Ты видишь, чувствуешь? Они живые. Они такие же, как я и ты.

Тихий голос Илиора нарушил очарование открывшейся сказки. — Это и есть мой подарок. Ты узнаешь, каков этот мир на самом деле.

— Это волшебство. Но ты ведь обещал...

— Я обещал не зачаровывать тебя, — заметил Илиор. — Ты и сейчас такая же свободная, как и пять минут назад. Я не применял колдовства, чтобы удержать тебя. Я просто подарил тебе весь этот мир. Прощай.

Эльф поднялся и направился к лесу.

— Илиор, — она подалась чуть ему навстречу. — Я ещё увижу тебя? Мы встретимся?

Он обернулся, и грустная улыбка осветила его лицо.

— Если позовёшь.

***

Пылающее жаром солнце едва коснулось краем горизонта. Деревня жила своей обычной жизнью. На одном из подворьев замычала корова. Залаяла собака. За ней другая. Посреди дороги играла детвора.

Виринея остановилась и прислушалась. Сегодня к привычным звукам примешивались совершенно новые. Тихо шепталась трава на обочине, хихикали ромашки, а чопорные флоксы недовольно ворчали.

— Виринея!

Девушка обернулась.

— Виринея, где ты пропадала весь день?

Милена, лучшая подруга, подбежала запыхавшись.

— Я тебя искала. А тебя нигде нет, — её голос звучал заливисто и быстро. — У меня такая радость. Ах, Виринея, я так счастлива, так счастлива. Ты себе не представляешь, как я счастлива.

Она уловила удивлённый взгляд Виринеи и выпалила:

— Просватали меня. Святогор в жены меня у батюшки просил сегодня.

Она ещё что-то говорила, но Виринея уже ничего не слышала. Кровь в лицо бросилась. День в ночь превратился.

Что ж ты наделала подруженька. Сердце моё разбила — счастье украла. Да нет, не крала. Никогда ничего не обещал Святогор ей, не ласкал нежным взглядом. Поцелуев украдкой не дарил. Не было у них ни лунных вечеров, ни признаний в любви. Ничего не было. На посиделках ровен был он со всеми девушками. Никого особливо не выделял. А вот ведь как вышло — подруженька, темноглазая Милена — брови вразлет оказывается приглянулась.

Ох, и горька неразделённая любовь. Горше не бывает.

Больно изо дня в день видеть желанного да с другой. Больно видеть счастье в глазах подруги, быть поверенной всех её сердечных тайн. Делать вид, что весела как прежде, и радоваться чужому счастью. Больно. Врагу такого не пожелаешь.

Милена и Святогор ничего этого не замечали на крыльях любви летаючи.

Лето между тем на вторую половину перевалило. Уж и яблоки в садах нежным румянцем манить стали, а в лесу первые орехи поспели. Совсем невмоготу Виринее стало. Сердце измаялось, тоска душу источила. Жизнь уж не мила. Стала девушка подолгу в лесу пропадать, по тропкам лесным бродить. Захаживала и на ту поляну, где с Илиором встретилась. Но златокудрый эльф исчез — словно под землю провалился. Даже дар его больше не радовал Виринею. Что толку с того, что она может слышать голоса леса, когда сердце плачет.

Летние ночи полны таинственного очарования и магической силы. Особенно в полнолуние.

Чарующий лунный свет разлился по земле. Лёгкая дымка окутала лес, делая его ещё загадочней. Мудрое лицо Луны ласково и немного печально смотрело вниз.

Виринея вышла из дома. Порыв ветра донёс с другого конца селения весёлый смех.

Тихий перезвон колокольчиков прилетел издалека. Девушка прислушалась.

Их серебристые голоса звучали то ближе, то дальше. Воздух вдруг наполнился тихими шепотками. Шептала береза во дворе, шептала трава под забором, шептал ветер. Перешептывались молоденькие липки. Шептались даже туман и лунный свет.

Сердце защемило от боли ещё сильнее. Она не может больше оставаться здесь. Не может видеть сияющие счастьем глаза Милены и влюблённый взгляд Святогора устремлённый на невесту. Ещё немного и её сердце просто разорвётся на части.

Опять зазвенели колокольчики.

Виринея больше не думала ни о чём. Ей нужно найти Илиора. Он наверняка сможет помочь ей. А если ж нет, то уж лучше в лесу тёмном сгинуть.

Притихший лес встретил настороженно. Вот и та самая поляна. Кряжистый дуб темнеет на краю. Лунный свет высеребрил его листья. Виринея остановилась.

— Илиор.

Трава под ногами перестала шептаться и замерла в немом ожидании.

— Илиор, где же ты? Илиор.

Даже ветер в кронах, казалось, замер и прислушивается к происходящему. В глубине леса послышался стук копыт и лёгкий перезвон колокольчиков. Он становился все ближе и ближе. Деревья расступились, и Виринея увидела Илиора верхом на коне. Лунный свет запутался в упряжи, заставляя драгоценные каменья в ней переливаться всеми цветами радуги.

Эльф увидел девушку и спешился.

— Ты звала меня, Виринея? Что-то случилось?

— Да, — Виринея сделала шаг к нему навстречу, и не выдержав, расплакалась. — Помоги мне, Илиор. Я больше не могу. — И она заплакала еще сильнее.

Илиор привлёк её к себе и обнял.

— Плачь, моя красавица. Боль уходит вместе со слезами, а в твоем голосе я слышу много боли. Плачь, тебе станет легче.

— Нет, — девушка покачала головой. — Нет, Илиор. Мне не станет легче. Я тоже так думала вначале. Но нет.

— Скажи мне, что случилось?

— В тот день, когда я встретила тебя, помнишь?

— Помню ли я? — прошептал эльф.

— В тот день Святогор просил руки Милены. Моей лучшей подруги, — добавила еле слышно Виринея. — Скоро свадьба.

— Я думала всё пройдёт, перемелится-разлюбится. Но мне плохо, Илиор. Очень плохо. Помоги мне.

— Ты хочешь, чтобы я приворожил его к тебе? — Илиор посмотрел прямо в глаза девушки. — Присушил так, что он дня без тебя прожить не смог?

— Нет, — покачала головой Виринея. — Ты и сам ведь не хотел меня зачарованную. А они... Они ведь любят друг друга.

-Тогда чего же ты хочешь от меня?

Виринея вдохнула побольше воздуха и, собравшись с духом, произнесла:

— Дай мне забвение.

Илиор отшатнулся.

— Скажи, в твоих это силах? — глаза девушки блестели от отчаяния и недавних слез. — Можешь ли ты?

— Могу, — Илиор вздохнул. — Но действительно ли ты этого хочешь?

— Я не выдержу больше. Я вижу их вместе, и мне хочется кричать, но я молчу, потому что должна молчать. Моё сердце разрывается от боли. Я устала. Помоги мне, Илиор. Дай мне забвение.

— Потом дороги назад уже не будет.

— Я не пожалею.

— Подумай хорошо. Ты забудешь всё. И хорошее и плохое. Всё и всех. Родных и друзей.

— Я здесь. Или ты отказываешь мне? — Виринея скинула на эльфа свои прекрасные глаза.

Илиор побледнел.

— Да будет так.

Вся поляна, весь мир вокруг был залит мягким лунным светом. Шелестела листва на деревьях, в траве стрекотали кузнечики. Где-то далеко на реке шумел камыш, и сонно перекликались лебеди.

— Ты приняла мой первый подарок. Прими же и второй.

В руках Илиора появилась сверкающая черная чаша.

— Это Чаша Забвения. — Он протянул чашу девушке. — Испей из неё.

Очарование ночи было нарушено. Виринея очнулась.

— Испей, если не передумала, — повторил эльф.

— Не передумала.

Девушка, не колеблясь, протянула руки. Первый глоток показался ей горше муки горькой. Второй был безвкусен. Третий — слаще мёда лесного.

Грустно смотрели на неё глаза Илиора. После третьего глотка выронила Виринея чашу из рук. Покатилась чаша по траве и исчезла. Тогда Илиор наклонился и поцеловал Виринею в губы.

— Спи, моя любовь. Утро будет для тебя светлым и радостным. Обещаю тебе это.

Никто и никогда больше не видел Виринею. Но говорят, что до сих пор в полнолуние на поляне можно услышать звон невидимых колокольцев, а в порывах ветра слышатся голоса Виринеи и Илиора.

В такие ночи, говорят, случаются чудеса.

Кто знает...

Однажды в созвездии Гончих Псов

Чёрной дворняге...

Покрытая серебристой короткой шерстью, лапа сладко потянулась во тьме, разбрасывая вокруг себя оранжевые искры. Последовавший за этим зевок заставил разлететься их на много световых лет вокруг.

— О чём ты задумался, Грр? — жмурясь от удовольствия, спросил Ррр, старший из Псов. Старшим он считался, потому что именно ему досталась самая яркая звезда их созвездия.

— Я думал о том, что мне нужен Хозяин. По моему, мне очень его не хватает.

— А что такое хозяин? — Ррр в недоумении поскрёб лапой ухо. — Что-нибудь вкусное?

— Нет, Ррр, что ты! — Грр с такой силой затряс головой, что стая золотистых искр сорвалась с его мохнатой шубы и унеслась в пространство.

— Тогда что это?

— Не знаю, — смутился Грр.

— Ты даже не знаешь... — разочарованно протянул Пёс. — С чего же ты тогда взял, что он тебе нужен?

— Я видел его во сне, — Грр мечтательно закрыв глаза. — Он добрый, хороший. Он гладил меня по шерсти, чесал за ухом. Это так приятно. Он разговаривал со мной, и хотя я не знал его языка, я все понимал. И он понимал меня. Он был такой, такой...И он улыбался мне.

— Как это «улыбался»? — удивился Ррр.

— Ну, это, так, — Грр раскрыл пасть и даже высунул от усердия язык, пытаясь изобразить улыбку.

Старший Пёс склонил голову набок и скептически наблюдал за его попытками.

— В общем, мы этого не умеем, — сдался, наконец, Грр.

— По-моему мы и так неплохо живем, — заметил Ррр и озабоченно почесал правое ухо. — Вот только блохи...

— Ничего ты не понимаешь, — обиделся Грр и отвернулся.

— И что ты будешь делать? — поинтересовался Ррр чуть погодя.

— Пойду его искать, — ответил младший Пёс и пошёл прочь.

— Ты запутался в моих волосах, — сообщил женский голос откуда-то сверху.

— Простите, я не хотел,- извинился Пёс.

— Ой, больно! Не дергай так. Скорее выпутывайся.

— Я стараюсь, — тихо сказал Грр, барахтаясь в золотистых нитях.

Вот одна лапа, вторая.

— Ну, наконец-то! — женщина облегченно вздохнула.

— Скажите, а вы не знаете, где я могу найти хозяина? — спросил, немного смущаясь, Грр.

— Понятия не имею, — ответила женщина и вновь распустила свои роскошные волосы.

— Извините, — вежливо извинился Грр и отправился дальше искать хозяина, бормоча себе под нос.

«Она, наверное, обиделась. Но откуда я мог знать, что Волосы Вероники так близко и, что в них можно запутаться. Конечно, не знал».

Так, бормоча, он дошёл до Волопаса.

— Здравствуйте, — поздоровался Грр. — Скажите, вы не знаете, где я могу найти хозяина?

— А зачем он тебе? — опросил Волопас. — Хочешь, оставайся со мной. Будешь мне помогать.

— Нет, — Грр мотнул головой, рассыпав при этом целое облако искр. — Я ищу хозяина.

— Не подходи. Укушшшу! — прошипела Змея и изогнулась в прыжке.

— Не укусишь, — Змееносец сжал Змею за горло. — Проходи, Пёс, не бойся. Я её держу.

— Я укушшшу, — предупредила Змея и предостерегающе зашипела.

— Ах, какой милый песик, — Дева протянула руку и погладила Грр по шерсти.

— А ты не знаешь где мне найти хозяина? — он с надеждой посмотрел на девушку.

— Нет, — вздохнула Дева. — Не знаю.

— Может, ты будешь моей хозяйкой? — от возбуждения Грр даже завилял хвостом.

— Я могла бы попробовать, — неуверенно сказала Дева — но, по-моему, тебе нужен человек.

— Человек? — удивился Пёс. — А какой он? И где мне его найти?

— Не знаю. Может быть там... — и Дева махнула рукой в сторону Млечного Пути.

— Спасибо, — поблагодарил Пёс и устремился дальше.

— Карр. Так ты ищешь хозяина? — переспросил его Ворон.

— Да, — кивнул Пёс. — Дева сказала, что он возможно Человек.

— Может быть, может быть, — прокаркал Ворон. — Но тогда тебе надо на Землю.

— На Землю? — удивился Пес.

— Карр. Найдёшь Землю — найдёшь Человека, — ответил Ворон и закрыл глаза.

— Земля, — проворковал Голубь. — Я знаю, где это. Если хочешь, я покажу тебе. — Хотя, не понимаю, что тебя там заинтересовало. Это всего лишь маленький шарик, вращающийся вокруг неприметной жёлтой звёздочки.

Нескончаемым потоком неслись автомобили. По тротуару шли люди. Никто из них не обращал внимания на безродную дворнягу, сидящую в уголке за дверью.

Грр был разочарован. Сколько он не рассматривал снующих мимо него людей, сколько ни принюхивался, пытаясь уловить приснившийся запах, никто из них не походил на его хозяина. В животе у него заурчало и Пёс с удивлением обнаружил, что уже некоторое время думает о косточке. Сахарной. Когда муки голода стали нестерпимыми, Грр, наконец, решился покинуть своё место наблюдения. Проскочив прямо перед одним из прохожих, он устремился на поиски еды.

Из-за угла выбежала собака. Рыжая шерсть свалялась на боках и грязными сосульками свисала с брюха. Но Грр не обратил на это никакого внимания. Главным было то, что собака в зубах держала вожделенную кость.

Грр судорожно сглотнул. «Может если её хорошо по­просить, то она поделится со мной», — подумал он. Но тут же засомневался, чувствуя, что если бы у него была такая замечательная кость, то он вряд ли поделился бы ею с кем-нибудь. Даже с Ррр. Пока он раздумывал, рыжая собака остановилась, заметив Пса. А затем развернулась и поспешила прочь. Грр побежал следом. Теперь рыжая собака улепетывала во все лопатки, не выпуская при этом из пасти кость. Один раз она обернулась и сквозь сжатые зубы прорычала:

— Всё равно не отдам!

— Ах, так! — Грр разозлился и побежал ещё быстрее, стремясь задать трепку жадине.

И вдруг он замер. Рыжая собака с косточкой были забыты. Взгляд Пса заметил одинокую фигуру человека на другой стороне улицы.

Человек чего-то ждал. Время от времени он бросал взгляд на дорогу и тревожно посматривал на часы. И это был, несомненно, он, его Хозяин.

Пес не раздумывая больше не минуты, бросился через дорогу. «Скорее, а то он уйдёт».

Невыносимая боль резанула по лапам. Скрипнули тормоза автомобиля. Но он не остановился, а прошуршав, умчался дальше. Чёрная пелена взметнулась перед глазами Пса. Подброшенное в воздух, тело дворняги перекувыркнулось и упало на дорогу, которую он так и не успел перебежать. Из карего глаза медленно вытекла слеза. «Хозяин», — позвал мысленно Пёс Человека.

— У этого пса перебиты лапы, но он, думаю, выкарабкается, — сказал парень в серой куртке стоящему рядом незнакомцу, ожидавшему, как и он автобус.

— Ты же выкарабкаешься, дружок? — он осторожно погладил Пса за ушами.

— Стоило ли рисковать своей жизнью ради какой-то дворняги? Вас могла сбить машина и это было бы уже посерьёзнее, — осуждающе покачала головой бабуля с хозяйственной сумкой. — Какой пример детям...

— Это моя собака,- тихим голосом возразил парень. — Вторая машина убила бы её.

Лежа на руках своего Хозяина, Грр, Звездный Гончий Пес, благодарно лизнул ему руку и вздохнул.

Однажды в созвездии Гончих Псов одному из них приснился сон...

Драконы здесь не водятся

Тысяча сто девяносто три. Тысяча сто девяносто четыре...

После первого поворота тропа нырнула в густой подлесок. Тропа, лишь по названию. Одно слово — «козья». На каждом шагу приходится перешагивать через сухие сорванные ветром ветви, а то и целые стволы, выступающие из земли корни. Вот один корень разлёгся через всю тропку, узловатый, перекрученный так, словно его испытывал на прочность неведомый великан. И бурелом... Ника уже и забыла, когда в последний раз ей приходилось затрачивать столько усилий на прогулку по лесу. А из окружающих прекрасных видов хаотично растущие стволы деревьев и лоскутки голубого неба в прорехах зелени.

Поезд должен был прибыть в двенадцать двадцать три, но запаздывал. Вероника со вздохом задвинула чемодан глубже под столик и вновь повернулась к окну. Ничего не оставалось, как разглядывать мелькающий с той стороны стекла пейзаж и представлять, как она скоро будет гулять по Пятигорску.

Тропинка резко пошла вверх, и Вероника оказалась перед скальными выступами похожими на ступени. Остановившись и переведя дух, начала подниматься по импровизированным ступенькам. Держись, Ника, романтики захотелось, терренкуры это скучно, теперь держись. Не так уж тут и далеко. Наверное. Ходят же люди. Вон, тропку протоптали даже. А может, это та самая тропа Бернардацци о которой ходят легенды. Она ведь не поинтересовалась даже. Ника покрутила головой по сторонам. Деревья справа и слева. Поваленный ствол торчит наискосок. Чуть в стороне пробиваются между камнями кустики какой-то травы. Ни указателей, ни знаков. Ан нет, вон виднеется отпечаток подошвы на земле, вернее часть отпечатка. Рубчики видно и даже какие-то буковки, вроде «а». Ника приободрилась. Кто-то проходил тут и к тому же не так давно, иначе бы всё смыл последний дождь. Она отогнала мысль, что возможно этот след принадлежит её случайному знакомому незнакомцу из кафе.

В кафе играла тихая музыка. Завораживающий аромат кофейных зерён переплетался с тонкими сливочными нотками. Он и привлёк Веронику как дудочка гаммельнского Крысолова в первый же день пребывания в городе.

— Латте без сахара, пожалуйста. И пончик.

— Попробуйте лучше булочку с вишней. Они здесь очень вкусные. Просто невероятно. А пончик, он везде пончик, — послышался слева незнакомый голос.

Ника повернулась в ту сторону и увидела сидящего у стойки мужчину. Самым примечательным в нём были брови. За ними все остальные черты лица как-то терялись. Густые, чёрные, они нависали прямо над глазами невнятного светлого цвета, который Вероника даже не смогла определить. То они казались серыми, но уже в следующее мгновение в них появлялся зеленоватый оттенок. То бледно, почти бесцветно-голубыми. А иногда в них промелькивал отражением толстовки, жёлтый цвет.

— Спасибо за рекомендацию, но у меня аллергия на вишни.

— Жаль, но тут ничего не поделать.

И тут же без перехода поинтересовался:

— Вы уже поднимались на Машук? Если нет, то не откладывайте. От Поляны Песен есть тропа. А от дома-музея Лермонтова идёт терренкур через Солнечные Ворота. Но, моё мнение, если хотите чего-то более необычного, то лучше выбрать тропу немного выше Провала. Обещаю, вас ждёт незабываемая прогулка.

«Вот уж точно, незабываемая», — подумала Ника, останавливаясь на перекрёстке, — «прямо как в сказке: налево пойдёшь — глаз потеряешь, направо — ногу сломаешь». На то, что случится, если пойти прямо, фантазии у неё уже не хватило. Вот и пошла прямо.

Тропа, словно в насмешку над её выбором, сразу нырнула в лесок. Камней стало меньше, корней больше. Но на удивление, идти теперь было в разы легче. То ли Ника приноровилась, то ли тропа сама неуловимо изменилась. «В одном тот человек из кафе был прав — я люблю приключения, а приключения любят меня», — Ника заправила выбившуюся прядь волос за ухо и поправила бейсболку, заодно смахнув особо наглого комара. С особым чувством посмотрела на треккинговые палки в руках. В конце концов, решение пойти именно по этой тропе было её собственным. Вот, даже снаряжение в пункте проката взяла. Так что вперёд и с песней.

Деревья расступились как-то внезапно, открывая небольшую, почти круглую, поляну с одним большим валуном в дальнем конце. Валун был довольно большой и, по-видимому, настолько тяжёлый, что дождевые потоки не смогли утащить его вниз, только выбелили поверхность.

Добравшись до валуна, Ника прислонилась к нему, переводя дух. «Вернусь домой, надо будет больше уделять времени спортзалу», — мелькнуло у неё в голове, но эта мысль сразу же сменилось новой, — «сначала спущусь с горы и выпью кофе. И съем булочку, с вишней. Выберу место где-нибудь на террасе и буду просто сидеть, и смотреть на проходящих мимо людей».

Она настолько погрузилась в мысли о будущем, что сразу даже не заметила, какая тишина повисла над поляной. Ни ветерка, ни птичьего щебета. И только когда валун за спиной дрогнул и покачнулся, вернулась в реальность.

— Что за...

Ника отскочила в сторону и так и замерла, не в силах оторваться от происходящего. Камень вновь вздрогнул, и от него отвалилась каменная чешуйка. Одна. Но следом за ней на землю полетела вторая, третья. С лёгким шорохом они осыпались вокруг валуна, напоминая собой опавшие лепестки. И Ника заворожено наблюдала за их падением, забыв о том, что уместнее всего было бы бежать отсюда без оглядки, что бы это ни было. И когда камень треснул, распадаясь на несколько неравных осколков, она так же стояла и смотрела. Смотрела, как из остатков того, что совсем недавно было валуном, поднимается в небо лазурно-голубой дракон.

— Ну и что ты опять задумал, Гюрг?

Бариста в кофейне налил свежесваренный кофе и подвинул чашку сидящему за стойкой мужчине. Самым примечательным в его облике были невероятно густые брови, под которыми невозможно было определить цвет глаз. То они казались серыми, то проскальзывала в них зелень, то промелькивали отражением золотистые искры.

— Да ничего нового.

— Разве не ты говорил, что драконы больше здесь не водятся?

— И повторю. Драконы здесь не водятся. Они здесь рождаются. А каждому дракону при рождении нужна своя принцесса.

***

Тропа резко пошла вверх, и Вероника ускорила шаг. В просвете между деревьев открылась вершина горы и смотровая площадка с бродящими по ней туристами. Девушка остановилась на краю тропы и посмотрела на небо, где невидимый всем остальным парил лазоревый дракон.

Кошкина гора

Серая Маська заболела.

Ещё утром она выслеживала воробьёв, нахально слетавших со старой яблони к рассыпанным для кур отрубям и караулила крота на огороде. А ввечеру слегла молчаливой тенью в самом тёмном и дальнем углу чердака, где её и обнаружила Катюшка, забравшаяся туда вопреки запрету бабушки.

Идти к Катюше на руки Маська отказалась. Как и от блюдечка с любимой сметаной.

— Занеможила кошуня, — сказала бабушка в ответ на горестный рассказ внучки. — На Кошкину горку ей надо.

— Зачем Маське на горку? И почему она называется кошкиной?

— Да потому, что кошачьи травки там растут целебные. Сильные травки. Нашу Масю вмиг вылечили бы.

Катюша покосилась на тарелку со стопкой золотистых кружевных блинов, которыми внучку на ужин потчевала бабушка и насупила бровки.

— А папа говорит, что лечат доктора. Бабушка, значит, Масе кошачий доктор нужен.

— Может и нужен. Вот вернутся завтра родители и везите Масю к доктору.

Катюша, успокоенная, потянулась за блином и вдруг замерла.

— А Мася до завтра не умрёт?

— Не умрёт — не умрёт. Ужинай уж, а то остынет всё.

— Бабушка, а где эта горка? Далеко?

— Недалеко. Вон, как от реки подниматься вверх мимо Чивилихинского сада, так на Кошкину гору и попадёшь.

— Для Маси далеко, — вздохнула Катюша. — Бабушка, до завтра это ещё долго ждать. А если Масю отнести на гору сегодня?

— Куда это на ночь глядя? Выдумала, по ночи шастать, а мне перед родителями отвечать. Успокойся. Всё будет хорошо с твоей Масей. Не слыхала что ли, что у кошек девять жизней? Ну-ка, ужинай и спать.

Катюша решила, что спать она не ляжет. Только притворится. Дождётся, когда бабушка уснёт, поднимется на чердак, возьмёт Маську и пойдёт на Кошкину гору. Уж Мася-то знает, какая трава ей нужна.

В июне день длинный, а ночь наступает поздно. Катюша лежала в своей постели и ждала, когда в доме всё стихнет, а с бабушкиной спальни послышится тихое похрапывание. Как же всё сложно, когда тебе шесть лет. С одной стороны, ты уже очень большой: «Катюша, ты уже большая девочка, помоги маме накрыть на стол». Папа подхватывает Катюшу: «Какая же ты у меня большая стала». А с другой стороны, ты ещё очень маленькая. Настолько маленькая, что тебе положено есть манную кашу на завтрак, рано ложиться спать и уж, конечно, нельзя пойти на Кошкину гору ночью. Даже если от этого может быть зависит жизни кошки Маськи.

Наконец, в доме стало тихо. Катюша ещё полежала для верности минут пять, и выскользнула из-под одеяла. Натянула приготовленное с вечера платье, сунула ноги в сандалики. Тихо прокралась из комнаты по коридору. И только хотела повернуть к лестнице, ведущей на чердак, как увидела мелькнувший в дверях хвост с белым кончиком. Точно такой, как у Маськи.

Кошка бесшумно проскользнула во двор, и Катюша последовала за ней.

Катюша очень боялась упустить из виду белый «маячок» на хвосте кошки, так что даже почти не смотрела по сторонам. Вот блеснула в лунном свете водяная гладь реки, кисточки мятлика, коснувшись, пощекотали голую коленку. Слева надвинулась, раскинув корявые ветки, старая груша. Маська шла тяжело, прихрамывая на задние лапы, часто останавливалась. Иногда девочке казалось, что в зарослях в стороне от тропки проскальзывают другие кошачьи тени. Но они тут же растворялись в ночной темноте, а если и оставались там, то бесшумно скользили невидимками.

И вдруг Мася исчезла. Вот только что её белая кисточка хвоста маячила впереди. И пропала. И луна, как нарочно, как раз спряталась за облако. Катюша осталась одна в темноте. Страшно стало. Возвращаться страшно. И Масю одну оставить тут — как её оставишь, больную. И оставаться вот так на месте, тоже страшно. Стоит Катюша и думает, то ли расплакаться, то ли вперёд идти. А куда идти? Вдруг маленький зелёный огонёк поплыл по воздуху. Закружил, затанцевал. И словно по его сигналу в траве зажглись сотни других таких же огоньков-светлячков. А Катюша увидела, что никакой дороги и нет вовсе, а она стоит на поляне сплошь заросшей лиловыми и розовыми цветами кукушкиных слёзок. А вместо Маси на краю поляны сидят две больших кошки. Белая и чёрная. У белой чёрное пятнышко на левой щеке, а у чёрной белая манишка на груди. Глаза ярче светлячков светятся.

Под их взглядами Катюше стало ещё неуютнее. И всё-таки она набралась смелости и громко, как учили её стихи в садике читать, сказала:

— Я с Масей пришла, она заболела. Где моя Мася? Вылечите её, — и добавила уже тише. — Пожалуйста.

Белая кошка моргнула, чёрная прикрыла глаза. А потом обе кошки улеглись у выхода с поляны.

Катюша подумала-подумала и решила тоже сесть. Кукушкины слёзки закачались у самого её лица. В воздухе, там, где она перед этим стояла, закружили в танце светлячки. А потом девочка услышала тихое мурлыканье. Оно словно шло со всех сторон сразу. И было таким ласковым и убаюкивающим.

Катюша и не заметила, как заснула.

***

Катюша открыла глаза. Утренние лучи солнца пробивались сквозь занавески на окне. Солнечный зайчик, проникнув в щель, скакал по одеялу. Девочка шевельнулась, и с подушки рядом раздалось тихое «мурр». Тут уж Катюша проснулась окончательно.

— Мася!

Кошка, сонно потягиваясь, приоткрыла один глаз и замурлыкала.

— Вот и поправилась твоя Маська. Без всяких докторов, а ты беспокоилась, — сказала Катюшке бабушка, когда они завтракали. — Вон, как рыбу трескает. Словно и не лежала на чердаке всю ночь больная, а гульки гуляла.

В ответ Мася повернула голову и пристально посмотрела на Катюшу. И подмигнула.

Загадай желание

В первый раз она её увидела днём.

— Рыбка золота-а-я-я, — пропел сочный баритон почти над ухом.

Катя чуть не подпрыгнула от неожиданности. И тут же расслабилась. Рядом дурачилась парочка. Парень пытался приобнять за плечи свою спутницу. Девушка, заливисто смеясь, уворачивалась.

— Рыбка золота-аа-йя.

Катюша отвернулась.

А вот она и рыбка. В наличии имеется. Одна штука. Чудо-юдо морское чешуйчатое, золотое, как в песне поётся, в сказке говорится. Выплевывающее из губастого рта струю воды. Гранитный шар на спине перекатывается, подчиняясь невидимому закону физики.

На набережной у фонтана почти никого. Только Катя, пара-тройка гуляющих, да та самая парочка. Рыбка пучеглазо пялится на них, вода журчит, шар тихо вздыхает, подставляя под солнечные лучи то один мокрый бок, то другой. Говорят, рыбка исполняет желания. Говорят, что только от чистого сердца оно должно быть. А оно есть, такое желание? Чтобы его стоило загадать золотой рыбке? Катя прислушалась к себе. Ничего в голову не приходит. По правде, она и не собиралась что-то загадывать, когда шла сюда. Желание и так уже исполнилось. Потому что она здесь, в городе, в котором не была с шестилетнего возраста. В воспоминаниях остались солнечные блёстки на воде, двор с детской площадкой у пятиэтажки и ускользающий резковатый запах ветра. Город с тех пор изменился. И в то же время остался тем же. Прежним остался дух города. И река.

Ветер дунул прямо в лицо Кате, шаловливо прошёлся по чёлке, пощекотал упавшей прядкой щеку, принёс с собой запах водорослей. Влажная тень на боку золотой рыбки едва заметно шевельнулась. А может это просто показалось.

Второй раз в этот же день Катя увидела её в сумерках.

Тени разрастались, небо окрасилось в немыслимые оттенки розового и палевого, быстро перетекающего в чернеющую синь. Набережная была пуста. Фонтан с рыбкой едва угадывался в темноте. Катя присела на бортик. Ноги, после долгой прогулки гудели.

— Устала, сердешная?

Девушка от неожиданности вздрогнула и оглянулась.

Никого.

— Оно и верно, тяжело желания всё время выслушивать, — продолжил между тем голос. — Тебе поплавать бы чуток, а там и с новыми силами.

Показалось, или что-то в ответ булькнуло.

— Каменная, говоришь, на дно сразу утянет?

Катя немного подвинулась на звук голоса и, наконец, увидела. В тени бортика, прямо на асфальте сидел мужичок. Худощавый, весь какой-то серенький и невзрачный.

— Ну что же мне с тобой делать? — оказывается, мужичок обращался к золотой рыбке. — Был человеком, так загадал бы желание для тебя. А так... Может хоть речной водичкой на тебя плеснуть? Речная, она ж живая. Не то, что эта, из труб. Погоди, сейчас.

Мужичок стал подниматься на ноги, и в лунном свете Катенька вдруг заметила, что ступни ног у него больше похожи на раздвоенный хвост.

Рыбка опять забулькала. «Как она это делает», — мелькнуло в голове у Кати, мелькнуло и вылетело. Потому что мужичок как раз повернулся и увидел Катеньку.

— Ну вот, — грустно произнёс он. — Увидели. А ты, чешуйчатая, не могла раньше сказать?

На этот раз рыбка промолчала.

Мужичок оглядел Катю с ног до головы.

— Ничего, я сейчас объясню. Объясню, сказал же, — опять обратился он к забулькавшему вновь фонтану и после уже к Катеньке. — Водяной я. Местный.

То ли лунный свет был в этот вечер таким необычным, то ли журчание воды, но почему-то Катя не испугалась и даже немного поверила ему.

— А ты, небось, желание загадать пришла? — заговорил опять водяной. — Так не бойся, загадывай.

— Да нет, я просто, — Катя отчего-то смутилась, — Просто посидеть тут хотела немного.

— Просто посидеть? И так уж совсем без желания? Без заветного? — прищурил один глаз водяной.

— Было желание, исполнилось. Я в город вернуться хотела, прогуляться, посмотреть. С детства не была здесь, — зачем она всё это рассказывает, Катя и сама не знала. — Ну и вот, приехала.

— Ну и как?

— Красиво, — она глубоко вдохнула. Улыбнулась. — Рекой пахнет.

— Наш человек, — водяной одобрительно хмыкнул.

Рыбка в фонтане что-то булькнула.

— Слушай, — спохватился вдруг водяной. — Раз твоё уже исполнилось, то может... ну как бы попроще сказать... Может, загадаешь для неё? — он заговорил скороговоркой. — Пойми, она же день и ночь тут, а поплавать в вольной воде никак. Камень сразу ко дну пойдёт. Сама для себя она наколдовать ни имеет права. Да и загадать желание может только человек, а то я б уже давно сам.

Фонтан совсем разбулькался. И в этом бульканье Кате послышалось возмущение. На кого оно было направлено, она не могла понять, но ей стало неуютно.

— Да я ж для тебя стараюсь! Что б поплавать могла хоть ночью, — воскликнул вдруг водяной и стукнул кулаком по бортику фонтана.

— Если хотите, я загадаю. Мне не сложно, — на всякий случай Катя всё же немного отодвинулась подальше.

— Не хочет она. Говорит, не по правилам всё равно, — водяной как-то сразу сник и даже стал меньше ростом.

Огляделся по сторонам, посмотрел на луну, послюнявил палец, поднял, проверяя направление ветра. Вздохнул.

— Пойду я. Поздно. Малькам обещал в лапту.

Оставляя на асфальте влажные следы, он как-то, боком, двинулся в сторону парапета ограждавшего набережную.

Рыбка в фонтане неуверенно булькнула вслед.

— Да приду-приду, завтра, куда ж я денусь. И-эх, вобла ты позолоченная.

Рыбка опять булькнула. Водяной повернулся к Кате.

— Да, она тебе просила передать всё равно спасибо. И это... если что, желание вне очереди.

Сказка о мармеладе и немного о сладкой магии

В некотором царстве, в некотором государстве. Жили-были... мармеладки. Нет, неправильно. Ведь кроме мармеладок там жили ещё и зефирки. Но всё-таки мармеладок было больше. Так что про зефирок в другой раз.

А сегодня...

... У короля Мармеладуса Пятого Яблочно-Клюквенного неожиданно закончился мармелад. Вот только что, вроде, был. И вдруг закончился. Остался только запах. Чтобы увериться в этом король засунул нос в королевскую кладовку, хорошенько повёл этим самым носом и вдохнул поглубже. Запахло мармеладной грушей. Нос защекотало имбирём, сладко подразнило клубникой. Но и только.

Это было неслыханно. Никогда прежде такого не случалось. Просто не могло случиться.

Окинув грустным взглядом пустые полки, Мармеладус решил, что надо что-то делать. И срочно. Потому что, какой же он получается король Мармеландии без мармелада.

Первым делом Мармеладус велел пригласить самого-самого первого доставщика мармелада Орешика и королевского казначея главной сладости королевства Имбирика. Запыхавшиеся и растерянные оба предстали перед королём.

— Ваше Мармеладное Величество, — воскликнул, круглый, похожий на желейную конфету, Имбирек, — в королевстве исчезает мармелад!

— Ваше Величество, — узкий и тонкий Орешек преклонил колени перед королём, — все кладовки, склады и конфетные банки пустеют. Все мармеладные источники иссякают.

Словно в подтверждение его слов ярко-красная мармеладина-малинка в вазочке на столе с громким хлопком исчезла прямо на глазах.

— Срочно, — король обвел глазами своих придворных, — к фее Сладких Десертов.

Фея Сладких Десертов, или как её все звали, Сладушка, жила на окраине столицы, там, где заканчивалась последняя леденцовая дорожка и начинались бескрайние поля фиалок.

Мармеладус на цыпочках прокрался по крыльцу и заглянул в приоткрытую дверь. Входить он не спешил. Король там или не король, но от Сладушки можно получить и ложкой по лбу, если не вовремя окажешься на кухне и помешаешь заклинанию удачной выпечки.

В доме Сладушки пахло пастилой и засахаренными лепестками. Сама фея, пухленькая, в ситцевом платье и аккуратном клетчатом переднике, готовила тесто для рулетиков. Два мышонка-малышонка натирали на крупной тёрке апельсиновую цедру, а кошечка Баюка вырезала из цукатов звёздочки. В то самое время, когда король заглядывал в дверную щёлку, раздумывая войти или подождать, Сладушка поставила первую порцию сдобных рулетиков румяниться в духовку.

Мармеладус подумал и решил, что сейчас самое время показаться на глаза фее. Он постучался и, откашлявшись, поздоровался:

— Сладкого утра, лёгкого дня...

— Сдобного вечера, — откликнулась Сладушка. — С чем пожаловали, ваше Величество?

— В королевстве исчезает мармелад, — король тяжко вздохнул.

За спиной зашептались, затолкались и засопели носами Орешек с Имбиреком.

— Исчезает, потому что мармеладное волшебство в стране иссякает, — Сладушка взялась лепить вторую порцию сдобы. — А я давно вам говорила, чтобы волшебство сохранялось, его каждый день творить надо. А не только мармелад трескать.

Мармеладус покраснел от смущения. Что и говорить, мармелад он любил очень.

— И что же теперь-то делать?

— Что-что, волшебство возвращать, — Сладушка бросила лепить рогалики и, уперев руки в боки, развернулась к Мармеладусу. — Сам не можешь, ищи того, кто сможет.

— Где искать-то? — король почесал затылок.

— Отправляйся в Стеклянную беседку. Сам отправляйся и этих двух, — фея кивнула на мнущихся за спиной короля Орешека и Имбирека, — можешь взять, чтобы не скучно было. Там посмотри в волшебный калейдоскоп. Смотри в него на четыре стороны света, а на пятой стороне тебе откроется путь в страну сказочную, в которой мармеладная магия не перевелась. Вот там и проси помощи.

О калейдоскопе Мармеладус слышал. Придворные рассказывали. Вот только заглянуть в него королю всё было как-то недосуг. Вроде и недалеко — Стеклянная беседка в городском парке находится, а времени не находилось.

А как красиво оказалось там внутри! Разноцветные стёклышки, словно леденцы-монпасье переливаются, в разные узоры складываются. Посмотрел Мармеладус на все четыре стороны света, а где пятая, не знает. Не стал гадать, развернул наугад где-то между севером и востоком. Тут цветные стёклышки и сложились в тропинку-лабиринт. Заблестели, засверкали. Раз, и Мармеладус не заметил, как оказался внутри на тропинке. Два, и он уже в совершенно незнакомом месте.

Всюду, куда ни кинь взгляд, был мармелад. В разноцветных коробках, коробочках и коробулечках, в стеклянных банках и красивых вазочках. У Мармеладуса от такого количества даже закружилась голова. А может она закружилась от ошеломительно прекрасных запахов. Пахло медовыми грушами и кедровыми орешками, яблоками и чёрной смородиной. И ещё чем-то, что сразу не определишь даже. Мармеладус втянул носом очередной аромат и вдруг, неожиданно для себя самого, чихнул.

— Будь здоров, — раздалось рядом.

— Благодарствую, — ответил Мармеладус, только сейчас заметив стоявшего рядом невысокого человечка в забавном лиловом колпаке.

— Новенький? — поинтересовался человечек. — Я Черничка.

— Мармеладус Пятый Яблочно-Клюквенный, — Мармеладус приосанился.

— Вот это имя! — засмеялся Черничка. — В первый раз вижу мармеладника с таким длинным именем. Ты уж извини за смех, не ожидал.

— Мармеладника? А кто это такие?

— Вот чудак-чудачек. Я мармеладник, ты — мармеладник. Мы те, кто помогает делать мармелад. Чтобы он был вкусным, ароматным и полезным.

— Я король Мармеландии, — Мармеладус пожалел, что оставил корону висеть на гвоздике в спальне. — В моей стране пропал весь мармелад. Фея сказала, нужна магия. А волшебный калейдоскоп указал дорогу сюда.

— Значит ты не новенький? — человечек огорчился. — А я уж подумал, наконец, помощника прислали.

— Я за магией пришёл, которая наш мармелад вернёт.

Черничка почесал затылок.

— Какая ещё магия? Нет у нас магии.

— Как нет? Мармелад есть? Вон его у вас сколько.

— Есть.

— Ну вот.

— Мармелад есть. А магии нету.

Мармеладус растерялся. Не похоже, чтобы Черничка лукавил. Вон как сам озадаченно выглядит.

— И что теперь делать? — вопрос вырвался сам. И повис в воздухе.

— Постой, чтобы решить проблему, надо начать с самого начала. Как вы делаете мармелад? — в руках Чернички появился блокнот и карандаш.

— Никак. Он сам появляется в волшебных источниках. Оттуда его достают добытчики и развозят по стране доставщики.

Мармеладус присел на ближайшую большую банку с мармеладом.

— Только вот волшебство иссякло, — вздохнул он.

— Глупости какие! — возмутился Черничка. — Мармелад не волшебством делать надо, а руками.

— Не умею я так, — Мармеладус вздохнул опять. — Да и никто у нас, наверное, не умеет.

— А ты попробуй, — предложил Черничка. — Мне помощник нужен. Давай ко мне помощником. Попробуешь, научишься. Ещё и понравится. Это вкусно.

— Да, мармелад вкусный, — мечтательно протянул Мармеладус.

Черничка рассмеялся.

— Неправильно говоришь. Не мармелад вкусный, хотя он, конечно, вкусный, мармеладники по другому и не умеют. Но, видишь ли, делать мармелад, придумывать его, это вкусно. Вкуснее вкусного. Попробуй.

И Мармеладус попробовал раз. Попробовал два раза. А потом...

Черничка оказался прав. Делать мармелад самому оказалось очень вкусно. Мармеладус даже придумал собственный новый сорт. Он завёл себе такой же колпак, как у Чернички, только золотистый, королевский. И, честно признать, этот колпак придворные видят теперь на голове своего короля чаще, чем корону.

А ещё, в Мармеландии в источники вернулась магия.

Но Мармеладус больше не надеется только на чистое волшебство. Он открыл академию Мармелада, куда мечтает попасть каждый. Ведь волшебство надо творить, а не ждать когда оно само сотворится.

Пионовый найдёныш или Лукоморья кот учёный

В пятницу, около шести вечера я встретила кота.

В тот день мне захотелось разнообразия, и я свернула с любимой аллеи на дорожку, ведущую мимо детской площадки. Не прошло и пары минут, как мимо меня пронеслось несколько хохочущих ребятишек лет семи-восьми. Я не сразу поняла, что забег совершается не сам по себе, а с целью догнать и осчастливить вниманием. Догоняемым и предполагаемо осчастливляемым был кот. Молодой котейка, почти котёнок, серой, истинно дворовой, масти нырнул в пионовые кусты прямо перед моим носом, оставляя с носом же весёлую компанию и игнорируя великое счастье быть обласканным юными котолюбами. Немного покрутившись возле кустов, компания умчалась дальше. А я, непонятно зачем, полезла в заросли. Понятное ж дело, кота давно след простыл.

Кот сидел под пионами. Уши чутко ловили звуки, доносящиеся с детской площадки, кончик хвоста слегка подрагивал.

— Они ушли, можешь выходить, — сказала я, обращаясь к коту.

— Спасибо, но я ещё немного посижу тут, — ответил кот.

Говорящий кот? Это здорово. Я сморгнула, в надежде, что мне привиделось. Нет, кот не исчез. Он всё так же сидел и смотрел на меня. Тогда... может у меня слуховая галлюцинация? Раз уж зрительная вроде бы отпадает.

— Укрытие, как по мне, не очень, — решила, наконец, заметить я.

Кот фыркнул.

— Далеко не каждый полезет шариться по кустам.

— Дети любят шариться по кустам, — галлюцинация продолжала жить, но мне вдруг стало как-то всё равно. Не каждый же день встречаешь говорящего кота.

Кот чихнул и потёр лапой нос.

— Здесь много детей, — продолжила я. — Всё-таки это сквер.

— Много, — подтвердил кот. — А что делать?

— Но есть ведь места поспокойнее.

— Возможно. Но мне нужен именно этот сквер, — и видя моё непонимание, начал перечислять. — Во-первых, сквер называется Лукоморье, во-вторых, тут дуб. А в-третьих, у меня стажировка.

Если бы было куда сесть, я бы так и села. Но садиться на пионы не хотелось.

— Какая ещё стажировка? — только и смогла я, что задать совершенно глупый вопрос.

— Обыкновенная, на кота учёного. «...Идёт направо — песнь заводит, налево — сказку говорит», — процитировал кот. — А хочешь, сказку расскажу? А то мне тренироваться не на ком.

— А чего тогда от детей удирал? Они бы с удовольствием послушали.

— Да ну, затискали бы скорее, — пробормотал кот. — Так рассказывать?

— Может, тогда всё-таки на скамейку сядем? Если что, я скажу, что ты со мной, и к тебе не будут приставать.

— Думаешь? — с сомнением спросил кот.

— Пусть только попробуют, — пообещала я.

Скамейка нашлась неподалёку. Кот запрыгнул на сидение и, покосившись в сторону детской площадки, придвинулся поближе ко мне.

— Итак, сказка, — провозгласил он.

В одной деревне жили-были муж с женой. Жили не шатко, не валко, да только семеро детишек на лавке, амбар пустой, да огород с лебедой, коза Дереза да курочка Ряба, кот да пёс — Мокрый Нос. Всё ничего, да с пустого амбара детишек не прокормить и самим не наесться, огород не засеять. Затужили муж с женой — что делать? Тут подбегает к ним курочка Ряба, да говорит:

— Не плачь, батюшка, не горюй, матушка. Вот, возьмите лучше этот мешочек. Я за околицей гуляла, семена в мешочек собирала. Засейте огород, поливайте, а что вырастет, собирайте.

Так они и сделали.

Прошло время, зазеленел огород, и взошла репка. А там, и не заметили, как и урожай пришла пора убирать. Выросло на огороде репки видимо, не видимо. Муж с женой собирают, дети собирают, коза Дереза прискакала, собирать помогала. Курочка Ряба репку копала, кот пришёл, мышей привёл — все вместе репку копали. Пёс Мокрый Нос прибежал, репку собирал. Собрали полный амбар, да телегу на базар. А репка круглая, золотистая снаружи, сладкая да белёная внутри. Себе и детям репы напарили, напекли. Жена тесто замесила, каравай поставила в печь. Да такие ароматы пошли, что их учуяли лесные жители. Тоже захотелось им пареной-печёной репки попробовать.

Первым медведь пожаловал, да не с пустыми лапами, а с диким мёдом и туеском малины. За ним бобр пришёл, свежей рыбы ведро притащил. Белка прискакала, связку грибов принесла.

Пригласили их за стол. Всем сладкой репы хватило. И медведю, и бобру, и белке. И козе Дерезе, и курочке Рябе, и мышам. А коту и псу рыбка досталась.

Лишь лиса хотела репкой полакомиться без гостинцев. Прокралась к окошку, хвать репку и бежать. Догнали рыжую, привели назад. А она извиняется, лапкой землю, колупает: «Уж простите-извините, очень ваша репка сладко пахнет, нос дразнит, в рот просится». Посадили лису вместе со всеми, да репы пареной дали с мёдом. А как поели все, то в пляс пустились.

Тут и сказке конец.

— Ну как сказка? — поинтересовался кот.

— Забавная.

— Всего лишь забавная? — взвился кот. — Да я... Ладно, слушай ещё одну.

Сказ не сказ, быль или побасенка, да только говорят, встретились однажды Весна, Лето, Осень и Зима в тереме высоком посреди леса.

Встретились и стали друг перед другом похваляться.

— У меня, — говорит русокосая Весна, — расцветают самые первые цветы. И столько их, что взглядом не охватить и не перечесть. Стойкие подснежники и нежные фиалки, яркие анемоны и скромницы пролески. А чего только стоит белая кипень садов по весне.

— Да, много у тебя цветов, — возражает ей чернобровая Лето, — но у меня их ещё больше. И все самые прекрасные, самые яркие. Пышные розы и гордые георгины, величавые лилии и утонченные колокольчики.

— Да, у вас двоих много цветов, дорогие сестры, — соглашается с ними рыжекудрая Осень. — Да только как уж хороши по осени мои астры, недаром их называют звездами на земле.

И только Зиме белоликой нечем было похвалиться. Были у неё и кружева серебряные, и бархат снежный, ледяными бриллиантами расшитый. Да только цветов не было. Ни одного. Обидно стало Зиме. И тогда задумала она найти того, кто сможет такие цветы создать, которые и в самые морозы будут цвести и глаз радовать.

Тихо выскользнула она из терема, обернулась белой куропаткой и полетела прочь.

Не день и не два искала Зима мастера. Всю землю облетев, не нашла она того, что искала. Не пришлись ей по душе ни сверкающие драгоценными каменьями цветы знаменитых ювелиров, ни сверкающие холодным металлом ажурные цветы кузнецов-виртуозов. Расстроилась Зима. Замела с обиды дороги, разыгралась метелью лютою. Пронеслась на белых крыльях по городам и весям, и умчала в лесной терем.

— Не будет вам тепла, пока цветы зимой цвести не начнут.

Вот день метель метёт, неделю метёт. Зима уже и сама рада бы прекратить это, да на попятный никак.

И вот, в один из дней, когда метель завывала особенно яро, постучался некто в терем к Зиме.

Сделала Зима строгое лицо, брови нахмурила — кто такой посмел к самой Зиме в терем стучать?

Открыла, на пороге парень молодой стоит, дорожную котомку держит.

— Здравствуй, Зимушка. Пришёл вот поблагодарить тебя.

— За что же меня благодарить? — Зима дивится. — Я ж почитай, всю землю выморозила да метелью замела.

— Есть за что, — ответствует юноша. — Землю ты не выморозила, а метелью укутала, спит земля-матушка, благодаря тебе в тепле и уюте, а по весне снег твой её напоит, богатый урожай будет. А ещё спасибо за ночи долгие. Дающие отдых после летних трудов многих. Всё за них успеть можно: и отдохнуть, и помечтать, и любимую обнять крепко. За это всё я подарок принёс тебе, прими, не побрезгуй. От себя, от невесты моей, да от всего нашего рода.

С этими словами открывает он котомку, да достаёт оттуда платок красоты неописуемой. По цветному полю розы с тюльпанами цветут, незабудки с васильками хоровод ведут. Словно живые все.

И как по мановению руки, затихла вьюга. Выглянуло из-за туч солнце, засиял снег. Но ярче снега сияла теперь Зима, любуясь подарком, примеряя его на себя и радуясь.

Так и среди зимы зацвели цветы. И с лёгкой руки мастера по сей день цветут на волшебных платках.

Кот выжидающе посмотрел на меня.

— Хорошая сказка, — сказала я.

— Мяу. А хочешь, расскажу ещё про стеклянный шарик и новый год. Или про старый зонтик, который жил на чердаке. Или...

— Погоди-погоди, так ты меня до вечера сказками кормить будешь. Это такая у тебя стажировка?

— На самом деле, не взяли меня на стажировку, — кот отвернулся от меня. И мне показалось, или на самом деле его глаза подозрительно заблестели.

— А что так? Мастью не вышел?

— Если бы мастью только. Девочек не берут. Кот Баюн и прочее. А я... я столько сказок знаю, — мявкнула сидящая рядом со мной кошечка.

— Так ты... кошка, а не кот? — вырвалось у меня прежде, чем подумалось.

— Бася я. Они и говорят, иди к Бастет, кошачьей богине. Сказано же — кот учёный, а не кошка. А я сказки рассказывать хотела. А у Бастет мумии. Не хочу.

— И что ты теперь будешь дальше делать?

— Не знаю.

Кошечка соскочила со скамейки и села, понурив голову. Маленькая и одинокая.

— А пойдём ко мне? — предложила я. — У меня рыбка есть. И молоко найдётся. Правда, моя квартира совсем не Лукоморье. И вместо дуба на подоконнике всего лишь горшок с кактусом. Но я буду слушать твои сказки. Обещаю.

— У меня много-много сказок, — откликнулась кошечка.

— Значит, нам понадобится много рыбы и молока. И булочек к чаю.

— Тогда пойдём, скорее. Только... можешь взять меня на руки? — кошечка засмущалась. — Чтобы все видели, что я, правда, с тобой.

— Конечно, могу.

Я подняла Басю с земли, и она замерла у меня на руках тёплым клубочком.

— Ну что, пойдём домой?

— Пойдём.

... А сказки у тебя, правда, хорошие.

Живой воды глоток

Марь белая, вероника, живокость полевая...

Названия растений складываются в песню.

Воздух на опушке слегка дрожит от полуденной жары и сладко-сладко пахнет разомлевшим под солнцем подмаренником. Жёлтыми солнышками горят крупные кисти. В зелёной путанице стеблей проглянулся лиловый глазок колокольчика.

Олеся нагнулась, пытаясь рассмотреть цветок. Сходить с тропинки не рискнула, угодить ногой в муравейник, скрытый густым переплетением высоких трав, проще простого.

Тропинка, изогнувшись лёгкой змейкой, свернула в дубовую рощицу. Где-то над головой каркнул ворон. И тут же примолкла со своей трескучей песенкой зеленушка, прервал переливчатую трель дрозд. Схоронились от опасного хищника. В стороне от тропинки высится муравейник. Их тут вообще много. Но в лесу, в отличие от опушек, поросших высокой травой, их уже издали видно.

Пить хочется. Олеся полезла в рюкзачок, достала бутылку. Почти пустая. Не страшно. Скоро родник. Вон уже и тропка стала шире, влилась сначала в хорошо натоптанную дорожку, а после в дорогу выложенную плиткой. Это Олеся без пути-дороги бродит тут по привычке. А так троп и мощёных дорожек в Монастырском лесу хватает. И даже скамейки, вытесанные из цельных половинок стволов, встречаются время от времени. Садись, отдыхай. А в стороне от троп молчаливыми тенями прошлого проглядывают кое-где из-под зелёной весёлой поросли остатки окопов. Бурная история у родного края.

Олеся присела на корточки и сфотографировала яснотку. Сколько этими дорожками-тропками хожено ещё с институтских времен. Сначала экскурсии на практике, а после уже самостоятельно, для дипломной работы. И каждый раз она обязательно сворачивала к источнику с маленькой часовенкой, над которой воздушно, словно реет в воздухе, светлый купол с крестом.

А ещё она помнит время, когда никакого купола, да и самой часовенки не было. Но был источник, к которому и зимой, и летом шли люди. Кто с канистрой, кто с бидончиком, кто с банками трехлитровыми. В их доме, сосед, живший этажом выше, сюда часто ходил. Воду живой называл. Однажды, маленькой девочкой и Олеся здесь побывала с мамой и бабушкой. Давно это было, а видится тот первый раз так, как будто прошло всего ничего. Весна только-только тогда наступила. Да и то календарная скорее. Воздух был холодный, но уже неуловимо пах новизной и сыростью. Ноздреватый, просевший снег не сошёл полностью, но расщелина, по которой тёкла вода, была тёмной от влаги и бесснежья. А чуть выше, там, где между камней и пластов грунта, кто-то встроил для удобства обрезок трубы, сбегала струйка воды. Чтобы набрать, надо было протянуть руку и, подставив банку, держать её навесу. Рука уставала быстро. И от напряжения, и от растущей тяжести набираемой воды. Ледяной и сладкой.

Так получилось, что в следующий раз Олеся оказалась здесь, когда источник уже облагородили и построили над ним часовню. Тогда они возвращались студенческой группой с экскурсии. И даже фотографию в тот день сделали на память. Стоит их небольшая группка, ребята щурятся от солнца, позади самый высокий из одногруппников, Олежка, с зоологическим сачком наперевес. С левого края Маринка, в приветственном жесте подняла руку с зажатым в ней букетиком ромашек.

День был, на сегодняшний похож. И так же пить хотелось, а вода журчала так же призывно и была холодной, и сладкой.

Небольшая площадка среди леса открылась как-то сразу. В просвете блеснул на солнце крест. Олеся, приставив к глазам ладонь козырьком, запрокинула голову. Вроде ничего особенного, но какой же невероятный небесный простор над этим местом. Небом поцелованная земля, иначе не скажешь.

Часовенка встретила как всегда прохладой. Всего несколько ступеней вниз, а ощущение, словно пересёк невидимую границу чего-то, чему и названия нет. Но что так явственно чувствуется каждой клеточкой тела.

Олеся присела на прохладную плиту. Подставила руку под бегущую из раструба струйку. Зубы заломило от холода первого глотка. Усталость отступила и растаяла, словно и не было нескольких часов блуждания по лесным тропам. Безмятежность. Покой. Безвременье. Закрой глаза, и растворишься. Снаружи может быть любая эпоха, возможно вот прямо сейчас там не двадцать первый век, а семнадцатый. Или двадцатый. И нет никакого знойного летнего полдня. Март, самое начало весны, которая пока не очень-то и спешит обосноваться в этих краях. И может прямо сейчас маленькая Олеся с бабушкой спускается по тропинке вниз к роднику. В руках баночка для воды. Пальцы сжимают стеклянные бока так крепко, что немного даже закоченели от сырого мартовского воздуха.

Интересно, можно ли встретить себя вот так? Или помчится сразу время вскачь, отдаляя от себя вчерашнего, чтобы ни в коем случае не нарушить извечные законы бытия.

Олеся открыла глаза. Богоматерь со стены смотрит мудро и всепонимающе.

— Бабушка!

Тишина рушится россыпью хрустальных шариков, а Олеся вздрагивает.

— Бабушка! — детский голосок звенит колокольчиком где-то далеко за кромкой мира и близко, всего несколькими ступеньками выше.

Девочка лет пяти в жёлтом с одуванками комбинезончике и солнечной шляпке топает сандаликами по каменным плиткам. В руках у девчушки бутылочка с закручивающейся крышкой. На стекле остатки этикетки яблочного сока. Голос бабушки за гранью видимости уговаривает расшалившуюся малышку вести себя потише. Но она и сама, оказавшись в тени часовни, притихает.

Забавно, на какое-то мгновение Олесе, и правда, кажется, что она сейчас видит себя. Но нет, девочка совсем другая.

— Подожди, Машенька, тётя выйдет, тогда мы спустимся.

Олеся, очнувшись от мыслей, достаёт из рюкзачка бутылку, наполняет живой родниковой водой. Родник в эти минуты даже как-то радостнее начинает журчать. На душе светло, уютно. Спасибо тебе за благость явленную. Она поднимает голову и долго смотрит на икону на стене. Ниже, на бортике, ещё несколько маленьких иконок, оставленных приходящими. Где-то наверху топчется жёлтыми сандаликами маленькая Маша. Сжимает в ладошках свою бутылочку. Олеся, проходя мимо неё, улыбается. И бабушке её, моложавой женщине с короткой модной стрижкой и в лёгком платье, улыбается. Делает шаг на выложенную плиткой площадку. Прохлада часовенки нехотя отпускает в летний полуденный зной. Но он уже не ощущается таким уж знойным. Выпитая родниковая вода холодит изнутри, и даже, кажется, что течёт по венам. И обратная дорога уже не кажется утомительной.

— Бабушка, водичка сладкая! — звенит за спиной детский голосок.

А Олеся замечает пробившийся в щели между плитками маленький подорожник.

И улыбается.