Последнее прикосновение

Глава 1

Не плачь, если боги посылают тебе несчастье, плачь, если они посылают тебе дар, – так говорили в тех краях, где родилась Ниш. Боги никогда не отдают дар за так. Всегда, всегда есть цена. И хорошо, если наперед знаешь, какая.

Ниш знала.

Ее младенцем нашли у реки, там, где берег переходит в заросли тростника, у последней преграды, не дающей раскаленной пустыне захватить город. Говорили, что мать Ниш родила ее от кого-то из солдат – быстро стало понятно, что девчонка из народа черноголовых, оттого, верно, и оказалась в тростниках. А может, мать и сама была из черноголовых, они на всякое способны. Но так или иначе, родителей ее никто не знал, а потому вместе с другими сиротами она росла при храме Уману – богини двух рек, а не в храме Эну, бога Луны, которого чтил наместник и где воспитывались осиротевшие дети его приближенных.

Черноголовых в городе сторонились – с тех самых пор, как люди эш отмыли от крови главную площадь, похоронили своих мертвых и приучились любить нового наместника. Встали новые городские ворота, вознеслись ввысь стены храма Эну, протянулись каналы, сделав земли плодородными, и ни на один день эш не забывали, чем пришлось за это заплатить.

Но Ниш, как и другие девочки при храме, как и все прочие женщины эш, прятала волосы – аккуратно каждое утро накидывала на голову легкую светлую ткань, заводила за уши, подвязывала концы, прихватывала поверх медным обручем, чтоб не соскользнула случайно. Так что никто не мешал ей воображать, что они не черные, а каштановые, рыжие или вовсе золотые, как у наложницы наместника, прекраснее которой нет никого на свете.

Ниш видела ее несколько раз – как она идет по улице, скрыв лицо под тонкой паутиной вуали, шею – под нитями бус из жемчуга и горного хрусталя, руки – под сверкающими браслетами, тело – под слоями расшитого шелка, и лишь волосы ее золотом сияют в лучах злого солнца.

Позже Ниш узнала, что это были разные женщины. Наложницы наместника часто менялись – он был жесток с ними, пытаясь вырвать из их сердца воспоминания о свободе, присвоить их, как некогда присвоил эти земли. Но пока женщины народа эш живы, они свободны. Он понял это, и мысль эта не давала ему покоя. И в конце концов он убивал каждую свою наложницу, понимая, что лишь так сможет владеть ею до конца. А после он выбирал новую – и вновь золотоволосую.

В тот год, когда Ниш узнала правду о наложницах, богиня Уману, спавшая до того в бескрайнем океане подземных вод, проснулась. Обе реки вышли из берегов, вода подступила к стенам города, и жрицы храма молились день и ночь и жгли травы, от которых у Ниш болела голова и мутилось перед глазами. Но вода заняла улицы и дома, принесла с собой соль с гор и болезни с равнины, и тогда старшая жрица вспомнила о древнем Законе.

Законы исходят от богов, а выполняются руками людей. Потому старшая жрица подозвала к себе именно Ниш. Черноголовую.

– Ступай, – сказала она. На бронзовом лице ее, сморщенном, будто забытый на солнце инжир, не было ни жалости, ни сомнений. – Ступай и напои реку кровью. Может, тогда Уману смилуется над нами и вновь уснет.

Стояло время холодного ветра, но Ниш была босиком, в одной лишь тонкой тунике. Она вышла через крошечную дверь в задней части храма – такую узкую, что ей приходилось протискиваться боком. Солнце скрылось за холмами. Мутная вода плескалась у самых ступеней, речные змеи скользили черными тенями, касаясь ног Ниш своей ледяной чешуей, когда она шла вперед. Дважды мимо нее проплыли утопленники – раздутые, белоглазые, готовые схватить ее и утащить за собой на глубину. Она шла медленно, неловко переступая с ноги на ногу на мелких острых камешках и осколках посуды, и когда вода дошла ей до пояса, течение сбило ее с ног. Ее потащило вдоль городской стены – в сторону храма Эну и высоких ворот, на которых сидели статуи крылатых леопардов, выкрашенные лазурью. Захлебываясь, Ниш наконец уцепилась за камень и замерла, сидя в воде по подбородок и не понимая, что теперь делать.

Вскоре она почувствовала, как чьи-то острые зубы касаются ее смуглой кожи, и зажмурилась. Кто-то – рыбы ли, змеи или, может, люди, что отдали жизнь Уману давным-давно – оставляли на ее руках и ногах маленькие болезненные ранки. Что-то скользкое пробралось под одежду и ворочалось теперь в районе живота. Волна плеснула, окатила ее с головой, Ниш закашлялась, пытаясь втянуть сырой зловонный воздух, а потом наконец поднялась. Уману не понравится жертва, которая от страха скрючилась, словно гусеница шелкопряда, решила Ниш. Она должна видеть, что ей отправили самую лучшую храмовую девушку, смелую, сильную. Достойную богини двух рек.

Она распрямилась, расправила плечи, вытянула вперед израненные руки.

«Теперь Уману заберет меня, – подумала Ниш. – Придет на запах, выпьет мою кровь и уснет. И город будет спасен».

И Уману пришла. Поднялась из воды прямо перед ней, темная тень на фоне ночного неба. Схватив Ниш за руки, она приблизилась, улыбнулась, показывая мелкие острые зубы.

– Что ты здесь делаешь, девочка? – произнесла она, и голос ее был словно песня ручья, над которым склоняются ветви деревьев, окуная листву в прохладную воду. – Почему ты не убегаешь от меня? Почему ты не пытаешься спастись, как другие?

– Я пришла напоить реку своей кровью, – сказала Ниш неуверенно.

Старшая жрица никогда не говорила, что отвечать Уману. Может, и сама не знала. Никто из тех, кто становился жертвой прежде, уже не мог рассказать, разговаривала ли с ними богиня двух рек.

– Что же ты хочешь взамен? – спросила Уману, и голос ее сделался похож на тяжелый рокот волн.

Темные капли падали с рук Ниш в темную воду, в которой дрожали звезды.

– Я хочу… хочу спасти людей в своем городе, – неловко сказала она.

Уману вдруг бросилась вперед, тонким змеиным телом обвилась вокруг Ниш, лицо ее оказалось так близко, что в нос ударил запах водорослей.

– Какая ты смешная, девочка, – расхохоталась она, и голос ее стал как водопад в горах, способный разнести камни в мелкую пыль. – Ты хочешь спасти людей, которые не считают тебя человеком. Ни один из них. Но хорошо. Так и будет, пока ты сама не откажешься. Запомни, девочка, – Уману высунула длинный раздвоенный язык, слизывая кровь с ее рук, – как только откажешь в помощи хоть один раз – умрет твой дар. А вслед за ним и ты.

Наутро Ниш нашли на ступенях храма. Сама она не помнила, как туда попала, но вода отступила, оставив на камнях водоросли, сломанные ветки, мертвую рыбу, обломки лодок, принесенные издалека расписанные черным вазы, цветные тряпки и тела людей.

– Уману не приняла жертву, – шептались в храме, – вернула черноголовую. Даже ей такие не нужны…

Но шепот вскоре стих, ведь река вернулась в свое русло, а значит, Уману вновь уснула в бескрайнем подземном океане. А принесенные водой болезни остались.

Говорили, река размыла кладбище где-то выше по течению, где некогда хоронили умерших от слепой лихорадки, и через день заболели те, в чьи дома проникла речная вода – то есть те, кто жил близ городских стен. Черноголовых, что строили свои дома на холме, болезнь не коснулась – они закрыли двери, пережидая, пока слепая лихорадка унесет тех, за кем она явилась.

Ниш видела, как заболели девочки, вместе с которыми она росла. Веки краснели и опухали, глаза делались черными, слепли и начинали сочиться гноем, а после, как сказала старшая жрица, болезнь выест голову изнутри. Ниш должна была ухаживать за заболевшими – все решили, что раз она ходила к реке и вернулась, то и болезнь принесла она. Поэтому именно Ниш приблизилась к девочкам со смоченной тряпкой, чтобы протереть их лица. И именно Ниш положила одной из заболевших прохладную руку на лоб, чтобы проверить, не унялся ли жар – бывало ведь, что от слепой лихорадки выздоравливали. И именно Ниш первой увидела, как девочка открыла незрячие прежде глаза.

Позже она, не чувствуя усталости, обошла все дома у городских стен, где в крошечных комнатках ютились и взрослые, и дети, и куры и козы, у кого они были.

«Как только ты откажешь в помощи хоть один раз…» – звучал в ее голове голос Уману.

И Ниш шла дальше и дальше. Руки ее немели, кожаные ремешки сандалий впивались в распухшие ноги. Никто не узнал Ниш, никто из тех, чьи глаза были закрыты болезнью, не помнил ее голоса, а оттого не сразу люди поняли, кто такая эта целительница. Все, что о ней могли вспомнить – лицо ее было смуглым, а волосы покрывала светлая ткань, перехваченная простым медным обручем.

И Ниш оставалась в храме, лечила головную боль и распухшие суставы старух, доживавших при храме свои дни, молчала и не поднимала глаз от каменных плит пола. Но однажды, когда старшая жрица отправила ее на рынок, Ниш увидела, как собака бросилась на ребенка. Хозяин – один из стражников дворца – свистнул, подзывая пса, и пошел дальше, и люди расступались перед ним. А Ниш подошла к ребенку, который плакал в объятиях матери, пытавшейся перевязать его руку.

– Позволь мне, – тихо попросила Ниш и прикоснулась к ребенку.

Рана исчезла, словно ее и не было, осталась лишь кривая светлая полоса. А Ниш заторопилась выполнять поручение старшей жрицы.

Но на площадь не пускали – наместник со своими приближенными и стражниками двигался от ворот ко дворцу. Ниш, раскрыв рот, глядела на их сияющие кинжалы и браслеты, на серебряные бляхи на их одежде и сандалиях, а потом какой-то мужчина – рыжеволосый эш – кинулся наместнику в ноги.

– Прошу о справедливости, наместник! – выкрикнул он. – Прошу, рассуди!..

Он не успел договорить. Двое стражников, взяв его за плечи, подняли с колен, а наместник, ухватив рукой за волосы, запрокинул его голову назад. И одним движением перерезал ему горло.

Кровь плеснула на камни, на сандалии в серебряных бляшках, а наместник, оттолкнув мужчину, двинулся дальше.

– Ни один из вас, – громко произнес он, – не смеет вставать на моем пути.

Ниш подалась вперед, но в глазах мужчины уже не было жизни.

Тело убрали лишь тогда, когда последний стражник скрылся из виду. Ниш, дрожа, вернулась в храм и до самого вечера чистила ступени в наказание за то, что не смогла выполнить поручение, пока к дверям не подошла бедно одетая женщина.

– Девочка, – сказала она несмело, – я слышала, будто тут, в храме, есть целительница. Прошу, скажи, что меня не обманули.

– Не обманули, – кивнула Ниш, глядя в светлые глаза незнакомки. – О чем ты хотела ее попросить?

Женщина попросила исцелить ее сына, которого лягнула лошадь, – и Ниш исцелила его. В следующий раз к храму принесли троих мальчишек, которых наместник велел до полусмерти высечь на площади за то, что они украли с поля немного ячменя, – и Ниш залечила их раны. Потом прибежала девочка, сказала, что ее мать, произведя на свет очередного ребенка, впала в забытье – и Ниш поспешила за ней…

Ее стали звать к тем, кто ломал руки, добывая камень для нового дворца, и к тем, кто получал ожоги, работая в кузне, и к тем, кто оступался и падал с высоты возводимых стен, и к тем, кто болел от дурной еды, кто слеп от пыли и солнца, чье тело отказывалось служить ему от усталости, кто попадался на пути подвыпивших стражников.

И единственное, что ее радовало – что женщины эш прячут свои волосы. Никто, никто из тех, кто приходил к ней, не знал, что она из черноголовых.

Ниш понимала, что рано или поздно во дворце узнают о ней, и однажды так и вышло.

Женщина постучала в дверь храма в полдень. Волосы были скрыты, как у женщин эш, но обруч, который удерживал ткань на ее голове, был серебряным, а значит, она пришла из дворца.

– Идем, – прошептала она, едва не плача. – Идем скорее, девочка, прошу.

– Что у тебя случилось? – на ходу спросила Ниш.

Ее сандалии остались стоять у входа в храм, и теперь нагретые солнцем камни обжигали ее ступни, так что она почти бежала, перепрыгивая с ноги на ногу.

– Наша бедная Анааш, – всхлипнула женщина. – Ох, сегодня он был жесток с нею. Я проведу тебя дверью для слуг, девочка, ты только не попадись на глаза стражникам. Он не велел звать для нее лекаря.

И пока женщина вела ее по дворцу, замирая и шарахаясь от каждой тени, Ниш уже знала, кого увидит.

Девушка, чьи волосы были ярче золота, а одежда стоила дороже, чем все, что только было в храме Уману, лежала без движения, и Ниш замерла, боясь прикоснуться к ней.

– Анааш, – позвала женщина шепотом. – Смотри, кого я привела. Это целительница из храма. Она одна из нас, она тебе поможет.

– Да, – хрипло пробормотала Ниш. – Я одна из вас. И я… могу помочь.

Ее руки немели, когда она касалась каждой раны, каждой ссадины, когда она положила руки на ее ребра, чувствуя, как внутри что-то меняется, срастается, встает на место, когда она гладила спутанные волосы наложницы, и наконец та застонала и открыла глаза.

– Лицо… не трогай, – прошептала она, отталкивая ее руку. – Как твое имя?

– Ниш.

– Спасибо тебе, Ниш. Теперь ступай. Нельзя, чтобы я поправилась слишком быстро, не то он поймет, что мне помогли. Беги же.

Всхлипнув, Ниш поднялась и вслед за служанкой кинулась к выходу.

В следующий раз она увидела наложницу в городе – она шла рядом с наместником, гордо вскинув голову, в своих нарядных шелках и золотых украшениях, и взгляд ее скользил поверх голов. На мгновение она встретилась глазами с Ниш – и та поняла, что она ее узнала. Но, конечно, не остановилась и не заговорила.

Служанка пришла вновь через две луны – поздно ночью. Наскоро одевшись, Ниш поспешила за ней и вновь нашла Анааш в синяках и ссадинах, и несколько прядей ее золотых волос лежали на полу, словно мертвая высохшая трава. И Ниш обнимала ее и гладила почти до утра, слушая ее бессвязные слова о семье, которая осталась жить у городских стен, и младших сестрах с такими же волосами, как у нее, а затем снова незамеченной вышла из дворца.

Когда пришло время теплого ветра, оказалось, что земля перестала давать урожай. Соль, которую принесла вода, сделала поля почти бесплодными, и теперь Ниш ничем не могла помочь людям, слабевшим день ото дня. Девушкам в храме тоже не хватало еды, и Ниш порой не могла уснуть, чувствуя в животе голодную боль. Но если ее все же звали на помощь – к тем, кто целыми днями гнул спину, перетаскивая ближе к каналам землю с дальних полей, не затронутых паводком, – и в благодарность давали хлеба, она всегда приносила его в храм и делила на всех.

В одну из таких бессонных ночей за ней пришла служанка из дворца. Ниш не могла бежать – ее сил едва хватало на то, чтобы идти. Среди знакомых стен она вновь увидела Анааш – она лежала без движения, как и всегда, и туника ее была алой, и алым был пол вокруг.

– Откуда столько крови? – прошептала Ниш, замерев.

Анааш открыла глаза и зло улыбнулась:

– Он сказал, ему не нужен ублюдок от эш. Сказал, чтобы я не смела рожать от него детей. Что он этого не позволял прежним и мне не позволит. Велел позвать травницу из города…

Ниш сглотнула и подошла ближе. На глазах Анааш показались слезы, и она прижала руки к животу.

– Не надо больше исцелять меня. Я лишь хочу, чтобы это поскорее закончилось. Просто закончилось и все, понимаешь? И ты, Лереш, больше не зови ее.

Анааш свернулась на своем ложе и заплакала так горько, что Ниш, вопреки ее воле, подошла и обняла ее.

– Как же я завидую тебе, Ниш, – прошептала она. – Как же я завидую девочкам из самых бедных и убогих лачуг, больным, хромым и уродливым, которые проживут свою жизнь вдали от него…

– …и умрут от голода в этом году, – вздохнула Ниш. – А если нет, то от побоев солдат, а если нет, то их казнят на площади за то, что они украли горсть ячменя. Никто из них не проживет счастливую жизнь, Анааш. Мы все недостаточно далеко от него.

– Да, – прошептала Анааш. – Ни ты, ни я. Ни мои сестры.

Кровь перестала течь, на лицо Анааш стал возвращаться румянец.

– Возьми, – сказала она, кивнув на стол, где стояли блюда с хлебом, сыром и фруктами и кувшин с разведенным вином. – Возьми все это и отнеси к себе. Хоть какой толк от меня будет.

Ниш собрала еду в подол своей туники и незамеченной сумела вернуться в храм. Еду она по обыкновению отдала старшей жрице, а та разделила ее между всеми девушками, да еще сумела передать немного хлеба в город, тем, кому приходилось хуже всех.

Ниш думала, что Лереш вскоре вновь придет за ней, ночью постучит в двери храма, но ее все не было. Лишь через много дней она подошла к ней на улице. Голод отступил, на поля вернулась жизнь, на рынок – торговцы, и старшая жрица отправила ее на рынок.

– Здравствуй, Ниш, – услышала она знакомый тихий голос.

Ниш обернулась, но ни одного вопроса задать не успела.

– Я лишь хотела сказать… В другой раз, когда мы встретимся, я позову тебя не к Анааш.

Лереш исчезла в толпе раньше, чем Ниш успела понять, что это значит, а поняв наконец, ни одним взглядом не выдала то, что опустилось на ее сердце.

Она вернулась в храм и делала все, что нужно делать, когда кто-то дорогой тебе уходит в тростниковые поля – жгла травы, пела, бросала лепестки в воду, молилась Уману – и на другой день тоже, и не покидала храм, не выходила на крыльцо, не отзывалась на свое имя, пока поздно вечером старшая жрица не позвала ее к себе.

– Я была нынче в городе. Наместник отравлен, – сказала ей старшая жрица, и Ниш замерла. – Говорят, это сделала последняя наложница. Она зналась с одной женщиной, из тех, что помогают изводить нежеланных детей…

– Это правда?

– Может правда, а может и нет. Сегодня на площади казнили множество дворцовых слуг, а еще всех травников и лекарей, всех, кто хоть как-то связан с ядами и лекарствами, кроме черноголовых, конечно. Но, кто бы это ни сделал, он не сумел смешать такой яд, чтоб убить наместника быстро, а оттого он проживет еще одну или две луны, но как его лечить – никто не знает… Ниш, клянись мне всем, что есть для тебя дорогого, что ты не помогала ей.

Ниш в ужасе замотала головой:

– Я не умею убивать, только лечить.

– И ты не знала о том, что она хочет сделать?

– Нет. Я… много дней не была во дворце.

– Я знаю, – смягчилась старшая жрица. – Теперь иди и молись Уману, чтобы она защитила нас.

Следующие дни тянулись бесконечно. В прохладе храма Ниш бросило то в жар, то в холод. Она принималась плакать, вспоминая Анааш, и улыбалась, думая, что она все же сумела сбежать от наместника и теперь ее лодка скользит по реке в бескрайних небесных тростниковых полях, – и вновь плакала… Пока на закате третьего дня по ступеням храма не поднялись стражники дворца.

– Здесь есть целительница из жриц Уману, – сказал один из них, и голос его эхом разнесся по храму. – Она должна пойти с нами.

Ниш несмело вышла вперед, чувствуя, как остальные девушки расступаются, стараясь держаться от нее подальше.

Никогда еще дорога к дворцу не казалась ей такой долгой. Город погрузился в безмолвие, люди жались по домам, шарахались от окон, завидев стражников. Камни на площади были покрыты бурой потрескавшейся коркой. Распухшие черные тела никто не убрал, на них сидели птицы.

Ниш впервые поднялась по ступеням дворца и вошла через главные ворота, а не крошечную дверь для слуг. Впервые вошла во дворец открыто. Впервые видела наместника так близко – лежащим на постели, словно обычный человек, которому понадобилась целительница.

– Подойди-ка сюда, – велел наместник, и Ниш приблизилась, стараясь не поднимать взгляда.

В уголках его рта запеклась черная кровь, едва заметная в темной кудрявой бороде, которой поросло его лицо, и такие же черные капли пятнали его расшитую алыми узорами тунику. В золотых чашах, стоящих на полу, плавали белые цветы, от золотых курильниц поднимался ароматный дым, и все равно Ниш чувствовала едва заметный запах гнили.

Рука наместника вдруг ухватилась за ее платок и сдернула его на пол. Медный обруч покатился по полу, Ниш невольно вскинула руки, пытаясь прикрыть волосы, а наместник расхохотался, и смех его перешел в тяжелый лающий кашель.

– Так ты черноголовая, – сказал он, отсмеявшись. На груди его прибавилось темных пятен. – Ты одна из нас. Что же ты завернулась в эту тряпку? Я знал, что целительница не могла появиться у этих грязных дикарей. Боги не дали бы такой дар эш.

Ниш переступала с ноги на ногу, не смея поднять покрывало с пола. С выставленными на всеобщее обозрение волосами она чувствовала себя почти голой. Стражники, слуги, приближенные наместника – все они смотрели на нее.

– Значит, ты и правда поможешь мне, – сказал наместник, улыбнувшись, но Ниш смотрела только на его руки.

Эти руки наносили удары Анааш, вырывали ее золотые волосы, убили ее дитя. Кинжал в этих руках перерезал глотки тем, кто осмелился просить о справедливости. Этими руками он ставил печать на каждой из глиняных табличек, утверждавших новый закон.

Его руки убивали, ее – исцеляли. Но Уману сказала, так будет лишь до тех пор, пока она не откажется. Она исцелит его – и сможет исцелять дальше. Женщин, которых он не умеет любить. Мужчин, которых он умеет ненавидеть. А еще – детей, которых иначе убьет голод, сырость и болезни. И тех, кто возвращается с полей едва живым от усталости. И тех, кто надрывается, строя новые дворцы и памятники. И тех, кто в муках рожает детей. Всех тех, кто приходит к храму Уману и просит: «Помоги!»

Отказать сейчас наместнику – все равно что отказать всем этим людям, которые просят ее помощи.

Исцелить его – все равно что самой нанести им новые удары.

Кожа сделалась липкой от пота и взглядов мужчин, стоящих подле наместника. Покрывало так и осталось лежать на полу, среди засохших луж вина и черной крови.

– Да будет так, – сказала Ниш, не поднимая глаз. – Я исцелю тебя. Но лечить наместника – не то же, что лечить простых людей. Мне нужно просить помощи богов, поскольку и наместник подобен богам. Я буду молиться в храме всю ночь и вернусь к тебе на рассвете, когда моих сил будет достаточно.

Наместник смотрел на нее – она чувствовала его взгляд, который обжигал не хуже чем солнце в самый горячий летний полдень, и казалось, вот-вот кожа пойдет ожогами, почернеет под этим взглядом, но Ниш ждала и молчала – так же, как ждала и молчала в храме все эти годы.

– Проводите ее, – бросил наконец наместник, кивнув двум стражникам. – И утром приведите обратно.

Выходя из дворца, Ниш еще слышала его рвущий горло кашель.

Она вернулась к храму, взошла по ступеням, сняла обувь у входа. Стражники остались ждать у двери. Ни одна жрица Уману не вышла бы незамеченной – только та, что знает про дверцу в задней части храма, которая выходит к реке.

Обдирая локти, Ниш протиснулась в нее, обошла храм и нырнула в первый же проулок. Солнце село за холмы, повеяло прохладой – близилось время холодного ветра. Ниш шла по узким улицам, где каждый знал ее, и ветер трепал её черные волосы. Она заходила в каждый дом – в каждом был тот, кого она когда-то исцелила. Она касалась рукой каждого. Дети, женщины, мужчины, старики, козы, собаки, засыхающие оливковые деревья – она касалась их, исцеляя невидимые, никак еще не проявившие себя хвори, отдавая им часть той силы, что подарила ей Уману. Руки ее немели, босые ноги кровоточили, но она шла от дома к дому – и на пути ее распахивались двери, словно теплая волна катилась по улицам впереди нее.

И когда солнце показалось из-за гор, она сделала круг и вернулась к храму, вновь вошла в крошечную дверцу позади и вышла через главные ворота.

– Я готова, – кивнула она сонным стражникам, надевая на сбитые ноги сандалии. – Богиня Уману дала мне сил. Идемте во дворец.

Во второй раз она поднялась по ступеням и вошла в покои наместника. Он лежал в прежней позе, с запекшейся черной кровью на губах. На бледном лице его выступил лихорадочный пот.

– Долго мне еще ждать, целительница? – зло прохрипел он.

– Недолго.

Она опустилась на колени, прижав руки к холодному камню пола.

– Когда я повстречала богиню Уману, я думала, что умру. Я готова была умереть, чтобы спасти город от наводнения. Но она одарила меня способностью исцелять людей. И сказала, что дар будет со мной до тех пор, пока я не откажу в помощи тому, кто о ней просит. Тогда мой дар умрет. И я умру тоже.

– Так исцели меня! – рявкнул наместник. – Если тебе дорога твоя жизнь – давай, шевелись!

Его скрутил кашель, черная зловонная кровь потекла по его лицу. Ниш вскинула голову и впервые посмотрела прямо на него.

– Нет, – твердо сказала она и плотнее прижала ладони к камням, словно пыталась отдать последние крохи дара, еще остававшиеся в ее теле. – Ты отравляешь этот мир хуже слепой лихорадки. А мой дар – исцелять болезни. И теперь, зная, что скоро умру, я не боюсь. Я рада, ведь это значит, что и ты, наместник, умрешь вместе со мной.

Потом говорили разное. Говорили, что она рассыпалась золотыми искрами, которые осели на пол дворца, впитались в сами его камни. Говорили, будто она сумела сбежать, покинула город и, лишившись дара, прожила обычную человеческую жизнь. Говорили также, что ее казнили, и кровь ее текла и смешивалась с водами реки.

Как бы то ни было, никто не мог сказать в точности, куда она пропала.

Но одно все знали точно. После смерти наместника черноголовые покинули город. Один за другим они забирали своих женщин и возвращались в те края, откуда некогда явились, словно какая-то сила гнала их прочь с земель эш, как лекарство гонит из тела болезнь.

Словно кто-то своим прикосновением исцелил город.