Порох

Глава 1

Глава: Крыло Самума (финальная редакция)

Канпур, ноябрь 1857

Бригадир Уилсон был человеком, который верил в порядок.

Он верил, что армия должна наступать линией, что офицер должен быть на коне, а солдат в строю, что война - это дело дисциплины, а не бойни. Он верил в это потому, что иначе не смог бы смотреть в глаза своим людям после того, что они видели в Канпуре.

Колодец был полон. Уилсон стоял у его края и смотрел вниз и то, что он видел, не укладывалось в голове. Тела женщин. Тела детей. Тела, которые пролежали там слишком долго, чтобы их можно было опознать. Запах стоял такой, что солдаты отворачивались, прижимая к лицам платки, пропитанные лавандовой водой. Но лаванда не помогала. Ничто не помогало.

Рядом с Уилсоном стоял человек, которого он не знал.

Человек был одет как торговец: в пыльный европейский сюртук, слишком лёгкий для индийской жары, и держал в руках бумагу с печатью. Бумага была настоящей. Уилсон проверил её трижды.

- Приказ о прикомандировании, - сказал человек. - Отдельный отряд наёмников. Под командованием..,. - он запнулся, словно имя было ему неприятно, - Кровавого Хасана.

- Кровавого Хасана, - повторил Уилсон. - Это имя?

- Это не имя, - сказал торговец. - Это... прозвище. Он полезен. Он делает то, что ваши солдаты делать не будут. Или не смогут.

Уилсон смотрел на него долго.

- Кто вы?

- Джузеппе Страффорелло. Я поставляю... разные товары.

В ту ночь Джузеппе исчез. Уилсон искал его сначала из подозрения, потом из отчаяния. Но торговец словно растворился в воздухе, оставив после себя только бумагу с печатью и запах пряностей, который не выветривался из палатки ещё неделю.

---

I. Запах

Кровавый Хасан появился через три дня.

Он пришёл не один. За ним шли двенадцать человек: не солдат, не сипаев, а чего-то среднего с глазами, которые не отражали свет. Уилсон смотрел на них и чувствовал, как что-то в животе сжимается в тугой узел.

Хасан был высок. Худ. Кожа цвета старой бронзы, глаза, в которых не было ни тепла, ни холода, только пустота. Он не отдал честь. Он просто стоял и смотрел, как смотрят на предмет, который собираются использовать.

Запах пришёл с ними.

Уилсон привык к запаху войны. Порох едкий, серный, с металлическим привкусом. Жир прогорклый, животный, от ружейной смазки и тел, которые слишком долго не мылись. Он привык к этому запаху, как привыкают к боли в старых костях.

Но этот запах был другим.

Он был пряным. Тяжёлым. Сладковатым как гвоздика, которую жуют, чтобы заглушить голод. И он смешивался с порохом и жиром так, что получалось одно отвратительное блюдо как если бы кто-то взял карри и вылил его в чан с кровью.

- Вы командир? - спросил Хасан. Голос был тихим. Слишком тихим для человека, который стоял в центре лагеря.

- Бригадир Уилсон.

- Бригадир, - Хасан произнёс это слово так, как произносят название болезни. - У вас есть карты?

- Есть.

- Покажите.

Уилсон показал. Хасан смотрел на карты долго, водя пальцем по линиям, которые не имели для него никакого смысла или, наоборот, имели слишком много. Потом сказал:

- Завтра. Северный край города. Сипаи там. Я пойду.

- У меня есть план наступления, - сказал Уилсон. - Мы атакуем с двух сторон...

- У вас есть план, - перебил Хасан. - У меня есть Крыло.

Он не объяснил. Он просто ушёл, и его люди ушли за ним, но запах пряностей остался висеть в воздухе как дым.

---

II. Крыло

В ту ночь Уилсон не спал.

Он стоял на стене форта и смотрел в сторону города, где горели костры сипаев. Где-то там были женщины и дети - те, что ещё живы. Где-то там был враг.

И где-то там был Хасан.

Он увидел его в час быка.

Фигура появилась из темноты. Не из лагеря, а изнутри темноты, словно тьма сама раздвинулась, чтобы выпустить её. Хасан был один. В руке он держал саблю - длинную, изогнутую, с рукоятью, обмотанной тканью.

Он вращался.

Уилсон не мог найти другого слова. Хасан не бежал и не шёл, он вращался, как дервиш в трансе, как волчок, который кто-то раскрутил слишком сильно. Сабля описывала круги, широкие, смертоносные и каждый круг заканчивался там, где стоял человек.

Сипаи не успели закричать.

Первый упал, когда клинок прошёл по его горлу. Второй когда клинок вошёл под ребро. Третий попытался выстрелить, но Хасан был уже рядом, и выстрел ушёл в небо, а голова сипая покатилась по земле.

И Хасан говорил.

Слова были арабскими, Уилсон не понимал их, но чувствовал ритм. Это были не команды и не молитвы. Это были стихи. Хасан выкрикивал их при каждом взмахе, и голос его не сбивался, не дрожал. Он читал бейты как читают на площади, как читают перед халифом, как читают перед смертью.

Кто мерил золото чужой бедой...

Клинок описал дугу. Ещё один сипай упал.

...Тот будет мерить воздух под пятой.

Ещё один.

Кровь брызгала во все стороны: на землю, на стены, на лица тех, кто ещё стоял. Но на Хасане не было ни пятнышка. Его одежда цвета пустыни, песочная, почти невидимая в темноте оставалась чистой. Словно кровь не смела коснуться его.

Уилсон смотрел, как он работает, и чувствовал, как что-то внутри, что он считал прочным как скала, начинает трескаться.

Он видел смерть. Он видел её много раз. Он видел, как люди убивают друг друга штыками, пулями, прикладами. Но это было другое.

Это было искусство.

И это было хуже всего.

---

III. Ружьё

К рассвету всё было кончено.

Сипаи бежали. Те, кто не успел, лежали на земле изрубленные, истекающие кровью, мёртвые. Хасан стоял в центре побоища и сабля в его руке была красной от рукояти до острия.

Один из сипаев - молодой, с лицом на котором ещё не было морщин - пытался уползти. Он полз к стене, оставляя за собой тёмный след, и его рука уже касалась камня.

Хасан увидел его.

Он не бросился. Он не побежал. Он посмотрел - так, как смотрят на насекомое, которое ещё не раздавлено.

Рядом с Уилсоном стоял британский солдат с ружьём, которое держал так, словно оно было продолжением руки. Солдат смотрел на Хасана с ужасом, перераставшим в панику.

Хасан шагнул к солдату.

Солдат не успел ничего сделать. Хасан взял ружьё из его рук - не выхватил, не отобрал, а именно взял, как берут книгу с полки. Плавно. Без усилия.

Он вскинул ружьё.

Женщина, пытавшаяся скрыться среди лачуг, и прежде незамеченная Уилсоном, упала лицом вниз. Пуля вошла в спину между лопаток, точно в позвоночник. Она не кричала. Она просто остановилась. А молодой сипай продолжал ползти к стене.

Хасан вернул ружьё солдату. Солдат не взял его. Ружьё упало на землю.

- Я не люблю огнестрельное оружие, - сказал Хасан, обращаясь к Уилсону, словно они обсуждали погоду. - Оно шумное. Оно... нечестное. Но иногда оно удобно.

Уилсон смотрел на женщину. На её спину. На кровь, растекающуюся по земле как чернила по бумаге.

- Вы... - начал он.

- Я сделал то, что вы не смогли бы, - сказал Хасан. - И не стали. В этом разница между нами, бригадир. Вы не можете. Я не хочу. Но я делаю. Потому что кто-то должен.

---

IV. Колодец

Трупы они нашли на второй день.

Сипаи ушли из города, оставив после себя то, что не должно было остаться. Дом где держали пленных. Комнату с полом, липким от крови. И колодец.

Уилсон стоял у колодца и смотрел вниз.

Он видел тела женщин. Он видел тела детей. Он видел тела, которые были изрублены так, что их нельзя было собрать в одно целое. Он видел то, что Хасан и его люди сделали с теми, кто ещё дышал, когда они вошли.

Британские солдаты стояли вокруг. Некоторые отвернулись. Некоторые плакали. Один молодой, с лицом, которое ещё не знало, что такое война, опустился на колени и его вырвало.

Хасан стоял в стороне. Он не смотрел в колодец. Он смотрел на Уилсона.

- Вы хотели, чтобы я остановил их, - сказал Хасан.

- Вы должны были остановить их.

- Почему?

Уилсон не ответил. Он не мог найти слов. Он не мог найти причин, которые звучали бы убедительно рядом с этим колодцем, рядом с этими телами, рядом с этим человеком, который не чувствовал ничего.

- Потому что это не война, - сказал он наконец.

- Это всегда война, - сказал Хасан. - Вы просто не хотите видеть. Вы хотите, чтобы война была чистой. Чтобы были правила. Чтобы были границы. Но границ нет, бригадир. Есть только зверь в каждом из нас. И когда он выходит, он не спрашивает разрешения.

Он повернулся и пошёл прочь. Запах пряностей и пороха остался висеть в воздухе.

---

V. Сабля

Вечером Хасан пришёл к Уилсону в палатку.

Он сел на ящик с патронами не спросив разрешения, не обращая внимания на то, что Уилсон смотрел на него с ненавистью, которой уже не скрывал. Сабля лежала возле его колена. Кровь на ней высохла и стала тёмной как ржавчина.

- Вы хотите знать о сабле, - сказал Хасан. Это был не вопрос.

- Я хочу знать кто вы.

- Вы знаете кто я. Я то, что вы зовёте Кровавым Хасаном. - Он провёл пальцем по лезвию. - Эта сабля называется Джанах ас-Самум. Крыло Самума. Я взял её... давно. В другой жизни.

- От кого вы ее получили, - спросил Уилсон, в глубине души боясь услышать правдивый ответ.

Хасан посмотрел на него. И, будто продолжая разговор с самим собой и одновременно отвечая:

- Человек, который научил меня, что война - это не то, что делают армии. Война - это то, что делает каждый человек с самим собой, когда решает, что другой - не человек. Вы думаете, что воюете за королеву. За империю. За порядок. - Он улыбнулся. Улыбка была тонкой, как лезвие. - Вы воюете, потому что внутри вас есть зверь, и вы боитесь его. Вы боитесь, что если отпустите, он не остановится. Поэтому вы строите правила. Поэтому вы говорите о чести. Поэтому вы смотрите в колодец и плачете. Не потому, что там дети. Потому что вы знаете, что часть вас хотела бы сделать то же самое.

Уилсон встал.

- Вы не знаете меня, - хотелось произнести гордо, но вышло хрипло и как-то жалко.

- Я знаю всех, - твердо сказал Хасан. - Я видел это в Такризе. Я видел это в Венеции. Я видел это в Бостоне. Люди не меняются, бригадир. Они просто находят разные оправдания.

Он поднялся. Сабля вернулась в ножны с тихим, почти нежным звуком.

- Завтра будет новый бой, - сказал он. - Я пойду. Вы отдадите приказ. Я выполню. Так и будет. Потому что война - это не то, что вы думаете. Война - это я.

Он вышел. Уилсон остался стоять в палатке, глядя на пустой ящик с патронами, и чувствуя, как что-то в нём - то, что он называл человеком, - медленно, но верно начинает голодать.

---

VI. Артиллерия

Через неделю Уилсон увидел Хасана на батарее.

Он был одет не в обычный дишдаш, который носят бедуины, а в британский мундир, сидевший на нём как влитой. На секунду Уилсону даже показалось, что перед ним настоящий британский офицер, но Хасан обернулся и иллюзия развеялась. Он стоял возле орудия, рядом лежали пленные сипаи, которых взяли в последнем бою.

Уилсон подошёл.

- Что вы делаете?

Хасан обернулся. В его глазах было что-то, чего Уилсон не видел раньше. Что-то, что было хуже пустоты.

- Я учусь, - сказал он.

- Учитесь?

- У вас. У британцев. У современной войны. - Он похлопал ладонью по стволу орудия. - Это не сабля. Это машина. Она не устаёт. Она не думает. Она просто делает. Я видел как ваши солдаты работают с ней. Как они заряжают. Как целятся. Как не смотрят на то, во что стреляют. - Он улыбнулся. - Я восхищён.

- Вы восхищены?

- Вы научили меня жестокости, бригадир. - Хасан сказал это без иронии. - Не той, что у меня была. Не той, что в сабле. А той, что в порохе. В картечи. В дьявольском ветре. - Он поднёс фитиль к запалу. - Спасибо за урок.

Выстрел.

Уилсон отвернулся. Но он слышал, слышал, как воздух разрывается, как что-то мокрое падает на землю, как Хасан смеётся тихо, почти нежно.

И он слышал, как где-то в глубине его самого, в том месте, где он прятал то, что называл зверем, что-то отозвалось.

- Вы научили меня, - повторил Хасан, когда дым рассеялся. - Ваша война - это не война чести. Это война эффективности. Я это запомню.

---

VII. Исчезновение

Хасан ушёл через месяц.

Он не попрощался. Он просто исчез, как исчез Джузеппе, как исчезали все, кто был связан с этим именем. Уилсон искал его сначала из злости, потом из чего-то, что он не мог назвать. Но Хасана не было.

Была только сабля.

Она лежала на ящике в палатке Уилсона, та самая, Джанах ас-Сумум с рукоятью, обмотанной тканью, и лезвием, которое помнило слишком много крови.

Рядом лежала книга.

Это был томик Омара Хайяма. Английский перевод потрёпанный, с загнутыми уголками страниц. На обложке было написано: «Рубайят». Уилсон открыл его. На форзаце арабским письмом, которого он не понимал, - было что-то написано. А ниже, рукой Хасана, по-английски: «Бригадиру Уилсону - за урок. Читайте. Это не мои слова. Но это - правда».

Уилсон перевернул страницу. Между страницами лежали чётки: не арабские, европейские с маленькими бусинами на каждой из которых был вырезан номер. Номера соответствовали страницам книги.

Он понял, что это закладки. Хасан отметил те стихи, которые считал важными. Объяснявшими то, что сам он не мог объяснить словами.

Уилсон открыл первую отмеченную страницу.

Это было рубаи, одно из тех, что Хайям написал почти тысячу лет назад, но звучавшее так, словно было написано вчера:

В Книге Судеб ни слова нельзя изменить.

Тех, кто вечно страдает, нельзя извинить,

Можешь пить свою желчь до скончания жизни:

Жизнь нельзя сократить и нельзя удлинить.

Уилсон смотрел на строки долго.

Он думал о колодце. О женщинах. О детях. О Хасане, который стоял над телами и говорил: «Это всегда война». Он думал о сабле, помнившей слишком много крови. О запахах пряностей и пороха, смешанных в одном отвратительном блюде.

И он подумал: «Это не бейты. Но это - правда».

Он закрыл книгу. Он положил её рядом с саблей. Он сел на ящик с патронами и закрыл глаза.

Впервые за много месяцев он не чувствовал голода.

---

Бригадир Уилсон погиб 28 ноября 1857 года, ведя свой полк в штыковую атаку на позиции мятежников под Канпуром. Он был смертельно ранен, но успел увидеть, как его солдаты отступают: не от страха, от чего-то, что хуже страха.

В его вещах нашли саблю, которую никто не мог опознать. Она была тусклой, с рукоятью, обмотанной выцветшей тканью, и на лезвии были выгравированы слова, которых никто в лагере не мог прочитать.

Рядом лежала книга, потрепанный том Омара Хайяма, английский перевод. Между страницами - чётки с номерами. На форзаце арабское письмо и английская подпись: «За урок».

Её отправили в Англию. Она хранилась в семейном архиве, пока дом не сгорел в 1941 году.

Но иногда в ночи, когда ветер дует с востока, кто-то в Канпуре слышит запахи пряностей и пороха, смешанные в одно отвратительное блюдо, и голос, читающий бейты на языке, которого здесь больше никто не помнит.

И вместе с ним строки, которые Хасан оставил на странице, так и не открытой Уилсоном:

«Я зверь, что учится творить.

Я человек, что учится не жить.

Пока во мне сосуществуют оба -

В холсте истории я вяжущая нить».

---

Конец седьмой части.