Полудница

Глава 1

Обычно в восьмичасовой электричке по субботам бывала тьма-тьмущая народу. Дачники, грибники, туристы – все не сговариваясь набивались именно в этот поезд, хотя следующий отправлялся в том же направлении всего лишь через какие-нибудь полчаса. И все-таки Белла всякий раз, выбираясь из города, выбирала именно его – даже несмотря на перспективу проехать всю дорогу стоя. Уступать место столь юной особе – а она выглядела куда моложе своих лет – в вагоне, полном пенсионеров, обычно никто не порывался. Впрочем, Белла на такое никогда и не рассчитывала.

На этот раз, однако, всё с самого начала пошло не по правилам. Электричку и подали не к той платформе, и отправилась она на целых пятнадцать минут позже, чем должна была по расписанию. А самое главное – вагон, в который загрузилась Белла, так и остался полупустым: то ли пассажиры, не дождавшись отправления, разбрелись по другим поездам, то ли поверили прогнозу погоды. Поверили, кстати, совершенно напрасно: уж сегодняшний день непременно должен был простоять солнечным до самого заката. Белла знала это точно.

Но так или иначе, а не воспользоваться возможностью ехать в комфорте было бы просто глупо. Высмотрев свободное место, Белла устроилась возле окна. Рядом с собой поставила на скамейку корзину – и чтобы не пачкать ее дно о грязный пол, и чтобы оградиться от непрошеных соседей.

В вагоне пахло жареными семечками, дешевым пивом – и еще чем-то «техническим», присущим именно электричкам. А вот привычного в прежние годы запаха табачного дыма не было. «А люди все-таки меняются, – подумалось вдруг Белле. – Правда, непонятно, к лучшему ли?»

Звонкий музыкальный аккорд прервал ее размышления. Затем хорошо поставленный, слишком правильный, чтобы быть живым, женский голос принялся вещать о том, до какой станции проследует поезд, какие остановки проедет мимо, как полагается вести себя пассажирам и какие наказания полагаются нарушителям правил. Неживая женщина проговаривала слова четко, громко и размеренно – не в пример невнятному бубнению машинистов в былые годы. И всё-таки этот голос Беллу раздражал.

Вагон дернулся, где-то внизу под полом заскрипели-заскрежетали колеса. За спиной Беллы зашелестела газета, потом кто-то с негромким щелчком открыл банку то ли колы, то ли пива. Хлопнула дверь, захныкал ребенок, следом послышался женский голос – не затянул колыбельную, как полагалось бы, а принялся увещевать несмышленыша, словно тот мог устыдиться и замолчать.

Тихо вздохнув, Белла прикрыла глаза и попыталась отрешиться от происходившего вокруг. Ее надежда на спокойную поездку умирала, едва успев родиться.

* * *

– Привет, у тебя тут свободно?

Голос, прорвавшийся в сознание сквозь дремоту, был мужской и очень молодой – уже не ломающийся, но еще не устоявшийся до конца. «Лет шестнадцать, наверное, – помимо воли прикинула Белла. – Везет же мне!»

Нехотя она открыла глаза. Увидела перед собой темно-синие джинсы и бело-голубую клетчатую рубашку. Над воротом виднелись тощая шея, над шеей – острый подбородок, покрытый редкими волосками, еще не знакомыми с бритвой. «Так и есть, – мысленно вздохнула Белла. – Юнец совсем».

– Свободно, – с трудом скрыв досаду, кивнула она. Скамейка напротив была совершенно пустой, но и отказать пареньку выглядело бы слишком нелепо. А привлекать к себе внимание Белле совсем не хотелось.

Парень понял ее согласие по-своему: переставил Беллину корзину на пол, а сам плюхнулся рядом. Потом вытащил из кармана шоколадный батончик, зашелестел бумагой. Вдруг вкусно запахло орехами и ванилью. Белла невольно сглотнула слюну и на всякий случай отвернулась.

– Держи! – Толчок в бок заставил ее повернуть голову. – Хочешь?

Прямо перед глазами Беллы появился обломок батончика: снаружи – блестящий коричневый шоколад, внутри – желтоватые орешки, залитые бурой, похожей на темный засахаренный мед карамелью.

Дожидаться ответа парень не стал – радостно затараторил:

– Меня Денисом зовут. Можно попросту Дэн. Ты до Матвеевской едешь?

Белла вздохнула. Искушение было слишком велико: вкусный запах щекотал ноздри, заставляя рот наполняться слюной, а желудок предательски урчать. Но соглашаться она не могла никак. Слишком памятно было, чем это потом оборачивалось.

– Не хочу. – Через силу она покачала головой. – И тебе не советую... Денис. Потом с кариесом замучаешься.

Сказала она это тем самым стальным, учительским голосом, от которого желание знакомиться обычно пропадало не только у глупых мальчишек, но и у зрелых мужчин. От самых настойчивых этот способ, конечно, не защищал. Но с теми Белла справлялась иначе.

Денис, по счастью, оказался не настойчивым: сник сразу. Сунул себе в карман отвергнутый обломок батончика, отодвинулся. Потом угрюмо уткнулся в телефон, заелозил по нему тонким, явно не знакомым с тяжелым трудом пальцем. Украдкой Белла пару раз бросила на него взгляд и, окончательно успокоившись, облегченно перевела дух.

* * *

Березовка встретила Беллу как всегда – криками станционных галок, пощелкиванием рельсов и острым запахом креозота, смешанным с тонким ароматом соснового леса. Некоторое время она одиноко стояла на перроне, провожая глазами удаляющуюся красно-серую морду электрички. Затем все-таки решилась: подняла с разогретого солнцем бетона корзину и стала неторопливо, словно боясь окончательно расстаться с привычным миром, спускаться по ступеням. Наконец осторожно, словно морской воды на пляже, она коснулась ногой песчаной тропинки.

И сразу все переменилось. В ее мире больше не было ни поездов, ни телефонов, ни бетона, ни постылого, исковерканного городского имени. Здесь она была дома.

– Здравствуй, здравствуй, Беляна! – протрещал ей черный дрозд, очень правдоподобно притворившийся испуганным.

– Бе-ля-на! Бе-ля-на! – звонко пропела на ветке старой березы желтогрудая с черным галстучком синица.

– Заждались мы тебя, заждались, – подхватил закружившийся вокруг ее белокурой головы большой полосатый шмель.

Улыбнувшись, Беляна помахала рукой им всем – и дрозду, и синице, и шмелю тоже. Шмель, правда, понял ее по-своему: решил, что его гонят, и обиженно загудев, унесся прочь. И это было очень досадно. Дрозд и синица, хотя и были ее друзьями, всё-таки принадлежали лесу. А шмель был родной, полевой.

«Ладно, помирюсь с ним потом, – успокоила себя Беляна. – Не сегодня, так в другой раз». О том, что новой встречи с этим шмелем, живущим, как известно, всего один сезон, могло и не случиться, она старалась не думать.

Сначала Беляна шла по песчаной тропинке, потом по разбитому поселковому асфальту, потом по укатанному грейдеру. Двухэтажные кирпичные дома́ сменились деревенскими избами, а те – заброшенными полями без снопов, без колосьев, без синих, как ее глаза, васильков. При виде могучих, раскидистых борщевиков, заполонивших собой бывшие нивы, у Беляны сжималось сердце. И только октябрьское солнце, уже не жаркое, но почти по-летнему яркое, оставалось таким же, как в былые времена.

Уже перед самой опушкой леса на глаза ей попалось одинокое растеньице ячменя. Чахлый злак каким-то чудом вырос прямо на обочине дороги, почти на голом песке, но все-таки сумел выбросить одинокий колос.

«Может, и не идти дальше? – мелькнула у Беляны предательская мысль. – Взять, да и исполнить всё положенное прямо здесь?» Но ячмень не мог заменить собой рожь, а обочина дороги – засеянную ниву. Да и ждали ее там – давно уже.

С тяжелым сердцем Беляна простилась с колоском и продолжила путь. Тот поклонился ей напоследок – выходит, все-таки признал за свою. А дорога, покрывшись серым трещиноватым асфальтом, нырнула под полог по-осеннему золотистого березового леса и повела ее дальше.

Возле одинокой искривленной ели, бог весть откуда взявшейся среди берез, Беляна свернула на обочину. Вытащила из кармана джинсов телефон, посмотрела на экран. До полудня оставалось чуть больше часа. До тайной, одной ей известной поляны – полчаса хода быстрым шагом.

Неприметная лесная тропка повела ее дальше. Осень явно постаралась спрятать тропу от посторонних глаз, где залив темной застоявшейся водой, где укрыв желтыми опавшими листьями. Но Беляна, бывавшая здесь бесчисленное количество раз, помнила каждый ее поворот, каждую развилку, каждый брод через лесной ручей.

А потом наконец открылась поляна. Вернее, превратившийся в лесную поляну край заброшенного поля на окраине бывшей деревни. Сама деревня давно поглотилась лесом, и летом ее следов, пожалуй, не удалось бы разглядеть среди густых березовых зарослей. Но сейчас, в разгар листопада, в глубине березняка уже стали видны почерневшие остатки бревенчатых срубов. И лишь одна маленькая избушка, стоявшая на отшибе, казалась неподвластной времени. Стены ее по-прежнему стояли прямо, крыша не провалилась и не скособочилась, а совершенно целые оконные стекла сверкали под лучами осеннего солнца, создавая иллюзию горящего внутри света.

Дверь, как Беляна и ожидала, оказалась заперта изнутри. А вот то, что на стук никто не отозвался, изрядно ее обеспокоило. Пришлось громко кричать, рискуя привлечь внимание окрестных грибников:

– Отвори, дедушка Модовейко! Я это – Беляна-полудница!

Крик, по счастью, оказался не напрасным. Вскоре Беляна облегченно выдохнула, услышав знакомый частый топоток.

– А, это ты, Белянушка! – послышался из-за двери знакомый старческий, чуть скрипучий голос. – Молочка-то мне принесла?

– Принесла-принесла, дедушка, – поспешно откликнулась Беляна, откидывая тряпицу с корзины и извлекая из-под нее сине-голубую железную банку. – Сладенькое, как ты любишь! Я тебе на порожек поставлю – ты и заберешь!

Модовейко, последний оставшийся в деревне домовой, был духом славным, как и весь его род, но очень нелюдимым. С некоторых пор он избегал показываться на глаза не только крещеному люду, но и потаенному народцу. Однако Беляну все равно привечал. И, как та надеялась, не только за угощение. И все-таки сгущенное молоко – непременно натуральное, без растительных добавок, – она приносила ему при каждом визите.

Услышав про «молочко», Модовейко сразу оживился.

– Сейчас-сейчас, Белянушка! – забормотал он за дверью. – Ты отворотись только – я молочко-то приберу, а вход тебе открытым оставлю. Зайдешь, переоденешься, к обряду приготовишься, заодно и новости расскажешь...

Скрежетнул засов, и дверь стала медленно открываться – внутрь, как и полагалось в деревенском доме. Беляна поспешно поставила банку на порог и повернулась к дому спиной.

– Хорошее молочко, рогачевское, – со знанием дела сообщил Модовейко. И оживленно, радостно продолжил: – Ох и угодила же ты мне, Белянушка! А я-то всё лето рук не покладал, за рожью твоей ухаживал!..

А у Беляны вдруг прилила кровь к щекам. Ох и не дело же это было – домовому полем заниматься! Но кому еще оставалось это делать, если люди деревню уже с четверть века как покинули, а нивы засевать перестали и того раньше?

– Благодарю тебя, дедушка... – с трудом проговорила она. И, всё еще смущаясь, торопливо продолжила: – Так я в избу-то зайти могу уже?

– Заходи-заходи, я уж всё, управился, – глухо, словно из подпола откликнулся Модовейко. Впрочем, с него и в самом деле сталось бы туда забраться, даром что Беляна с чудачествами старого домового считалась и общество свое ему не навязывала.

Дом встретил ее тишиной и неуютной, нежилой чистотой. Несмотря на выскобленный пол и тщательно вымытые подоконники, в нем пахло пылью и плесенью. Печь была холодной, стол – пустым, и даже мыши не шуршали по углам и под половицами. Видно было, что порядок Модовейко в помещении поддерживал, но не более того.

Первым делом Беляна отыскала в сенях косу – старинную, с хитрым косовьем, из цельного елового стволика с сучком вытесанным. Осторожно потрогала пальцем лезвие и, тихонько, чтобы не обидеть старательного Модовейко, вздохнула. Коса оказалась совсем тупой – видать, домовой даже не точил ее, не говоря уж об отбивке. Впрочем, для Беляны это было не так уж важно: не на покос и приехала!

Косу она выставила на улицу, прислонила к стене. Вернувшись в сени, стянула через голову свитер, оставшись в джинсах и нелепой, в «этномагазине» купленной блузке, расшитой обманными узорами, не имеющими ни смысла, ни силы. Но даже эта бестолковая вышивка была здесь уместнее новомодных принтов со странными картинками и глупыми надписями.

Снова сверилась с телефоном. Увидела на черном дисплее два холодных белых числа: двенадцать и тринадцать. Ахнула испуганно. Но вспомнила про декретное время, про поправку на долготу и успокоилась. Укорила себя за то, что совсем избаловалась этой игрушкой, почти потеряв чувство времени. И тут же спохватилась: Модовейко о новостях спрашивал, а она чуть на поле не убежала, так ничего ему и не поведав...

Пришлось задержаться. То и дело поглядывая на дисплей с часами, Беляна скороговоркой протараторила о том, что казалось ей самым важным: о сибирских лесных пожарах, о большом наводнении в таежном городке, о том, что люди наконец спохватились, что климат меняется... Модовейко слушал ее, не перебивая, лишь время от времени сокрушенно вздыхал в подполе. Подал голос домовой лишь под самый конец ее рассказа.

– Не порадовала ты меня, девка, – проворчал он угрюмо. – Дурные это всё знаки, ох дурные! А уж если еще и люди убивать друг друга примутся – не так, как сейчас, а по-настоящему...

О чем именно Модовейко хотел ее предупредить, Беляна так и не узнала. Часы на дисплее показали: до полуденного обряда осталось всего три минуты.

– Ладно, дедушка, пора мне, – поспешно проговорила она. Добавила напоследок: – Не кручинься ты так: мы и хуже времена переживали!

И сама себе не поверила.

* * *

По-хорошему, Беляне перед обрядом следовало бы переодеться в белую рубаху, но она уже не успела и из сеней выбежала как была – в джинсах и блузке. Знакомая ворона, с важным видом прогуливавшаяся перед домом, укоризненно посмотрела на нее, покачала головой, но промолчала.

– Вот и молодец, что молчишь, – сказала вороне Беляна. – А то осуждать-то всякий может!

Мудрая птица согласно кивнула в ответ и, подпрыгнув, тяжело взлетела на ветку ближайшей березы. А Беляна, подхватив со стены косу, стремглав понеслась по заросшей тропке – вдоль упавшей изгороди, мимо заброшенного колодца, мимо вросшей в землю некогда оранжевой конной косилки, перепрыгивая через коряги и наполненные темной торфяной водой бочажины.

Возле высокой куртины пожухлого бурьяна она остановилась. Вскинула косу лезвием вверх, оперлась на косовище. От косы упала на увядшую зелень причудливая, зловещая тень. «Ни дать ни взять Смерть из нынешних фильмов-страшилок!» – подумала вдруг Беляна. Не улыбнулась: сравнение показалось ей слишком точным.

Прокашивать себе дорожку она, конечно, не стала: пощадила последние осенние травы. Осторожно раздвинула высокие, покрытые разрезными листьями стебли полыни. Шепнула заветное слово злой крапиве, чтобы та не кусалась. Держа косу наперевес, на цыпочках сделала три шага среди покорно расступившихся побегов. И, облегченно переведя дух, остановилась перед темно-янтарной полосой спелых, уже вовсю полегавших под осенними дождями колосьев. Не подвел полудницу славный Модовейко, исполнил всё, о чем она просила, сберег яровую рожь для заветного дня!

Наклонившись, Беляна бережно, как ребенка в кроватку, уложила косу на теплую, согретую лучами предполуденного солнца землю. И, устремив глаза в небо, замерла в ожидании.

«Пора!» – гулко пробило сердце у нее в груди.

«Пора!» – совсем по-летнему пропел взвившийся над рожью жаворонок.

«Пора!» – пискнув, подтвердил будильник в телефоне.

– Здравствуй, батюшка Небо! – громко произнесла Беляна. – Здравствуй, матушка Сыра Земля! Я пришла исполнить должное.

«Вот и исполняй! – внезапно прозвучал в ее голове суровый женский голос. – Не опоздала. Но еще пара дней – и всё бы!»

У Беляны похолодело в груди. То, что она услышала, было еще не приговором, но серьезным предупреждением. Угораздило же ее так протянуть время!

– Прости, матушка... – прошептала она непослушными губами. Подумала с тоской: «Ну вот зачем я ушла в этот город? И к людям не пристала, и от своих почти оторвалась!..»

И принялась за дело. Снова взяла косу в руки. Легонько провела лезвием по колосьям. Среза́ть их не полагалось: это было уделом людей, она только благословляла. Рожь отозвалась: и без того полегшие соломинки склонились еще ниже в почтительном поклоне.

Коса в руках Беляны враз сделалась тяжелой-тяжелой, словно хорошо просушенная еловая древесина превратилась в свинец. Привычным, выверенным за века движением Беляна отбросила ее, вонзив в податливую почву острием косовища. И легко, как пушинка, взмыла в воздух.

Раскинув руки, вихрем закружилась Беляна над нивой. Полевой жаворонок завис высоко над ее головой, залился в октябрьский день по-летнему звонкой песней. И древние, даже самой полуднице не ведомые до конца силы хлынули с неба на ржаное поле, напитывая скудный северный подзол плодородием – для следующего года, для нового урожая.

Ржица-матушка,

Народи на лето

Получше этой!

– подхватила песню жаворонка Беляна, как делала это из полдня в полдень, из лета в лето, из века в век. А по краям ржаной полоски проклюнулись из земли и стремительно потянулись к солнцу нежно-зеленые стебельки васильков, вспыхивая на макушках синими огоньками. «В хлеб только не забирайтесь! – велела им Беляна, на миг прервав песню. – Довольно вам и межи!» Васильки дружно закивали ей, закачались, словно под сильным ветром. А она и была сейчас ветром – вихрем горячего воздуха, носящимся над полем.

* * *

Поток лившихся с небес сил иссяк, как всегда, внезапно. На миг Беляна потеряла чувство времени и пространства, а когда опомнилась, то стояла уже на краю своей полоски, рядом с воткнутой в землю косой, в тех же городских джинсах и покрытой бессмысленными узорами блузе. Бесследно исчезли синие лучистые огоньки васильков, замолк заливистый жаворонок, а вместо его радостной песни с неба уже понеслись печальные крики летящих на юг журавлей. На смену короткому мгновению лета, вызванному к жизни Беляниным обрядом, в деревню вновь пришла осень.

С усилием Беляна выдернула косу из глинистой земли, вновь сделавшейся вязкой и тяжелой. Обернулась напоследок. Колосья вдруг зашевелились, потянулись к ней, как котята, доверчиво шевеля усиками остей. «Бедненькие, – вдруг подумалось Беляне. – Так и уйдут под снег несжатые».

– Солнышка вам ласкового, теплого, – шепнула она, понимая, что пожеланию этому уже не суждено будет сбыться. И устало побрела прочь – сквозь заросли крапивы, мимо ржавой косилки, мимо черного колодезного сруба, окруженного красно-бурыми стеблями жухлого осеннего иван-чая...

Немного не дойдя до поваленной изгороди, Беляна остановилась. Тревожно всмотрелась в захвативший заброшенное поле молодой березняк. Кто-то прятался среди густых зарослей, не спуская с нее пристального, липкого взгляда.

Невольно она поёжилась. Неужто все-таки забрел в это заповедное место непрошеный гость – грибник или ягодник? Ну и что теперь с ним делать?

Между тем березняк ожил. Затрепетали веточки юных березок, закружились в воздухе желтые листья. Среди тонких розовато-белых стволиков проступило темное расплывчатое пятно. А затем деревца расступились, и перед Беляной предстала высокая, в полтора человеческих роста, сутулая фигура в темно-зеленом зипуне старинного покроя, перетянутом широким узорчатым кушаком. Серое, как осиновая кора, лицо великана едва проступало сквозь сизую клочковатую бороду. За плечами у него, словно рюкзак у туриста, висел желтый плетеный кузовок. Сквозь крупные дыры между полосками липового лыка виднелись желто-оранжевые шляпки подосиновиков.

Узнав старого знакомца, Беляна облегченно перевела дух.

– Ну здравствуй, лесной хозяин.

Леший довольно ухмыльнулся. Оглядел ее с ног до головы, на миг задержав взгляд в вырезе блузы.

– А я тебя, Беляна, не сразу и признал – долго жить будешь. Экая ты ладная на городских яствах сделалась!

И он изобразил пару волнистых линий большой заскорузлой ладонью.

От нескромного комплимента Беляна зарделась. Но опомнилась быстро. Показала на кузовок, погрозила пальцем шутливо:

– А ты, я смотрю, опять в полдень трудился? Накажу ведь, ох накажу!

– Тебе-то что до этого, полудница? – неожиданно огрызнулся леший. – Я на своей земле стою, не на твоей.

Кровь отхлынула от лица Беляны. В памяти ее как наяву всплыло нежно-зеленое поле молодой ржи, окруженное узкой полоской соснового перелеска. И ни густого непроходимого березняка, ни набирающих под его пологом силу темно-зеленых елей, пока еще совсем юных и потому обманчиво робких... Это же самое место – всего каких-нибудь полвека назад!

– Да помню я, что тут было прежде, – словно прочитав ее мысли, усмехнулся леший. – Сам, между прочим, поляну эту деревьями и засаживал. Ну так а что с ней делать-то было – не кустам же оставлять и бурьяну?

– Спросил бы у меня, что ли, прежде чем... – неуверенно начала Беляна и, вдруг потупившись, замолкла на полуслове.

– Вот именно, – хмыкнул леший. – Я, может, и спросил бы, да где ж тебя сыскать-то было? Как людей тут не стало, так и ты в город сбежала вслед за ними. Так что не обессудь, полудница: моя это теперь землица!

Ох и много могла бы сказать ему Беляна в ответ! И что не в город по большей части люди ушли из деревни, а на погост. И что полудница – нивам лишь страж да хранительница, сама сеять на них не вправе. И что она, Беляна, в город не по своей воле ушла, а оттого, что свободных ржаных полей сыскать не сумела: все уж заняты оказались. Да разве ж объяснишь это всё лесному хозяину, дальше чащобы своей и не хаживавшему!

– Ладно, – хмуро сказала она. – Твоя – так твоя. Мне ее опекать теперь все равно не под силу. Считай, я тебе ее подарила, – только заботься о ней как подобает. Хотя о чем я говорю? Мне ли, непутевой, учить лесного хозяина!

Беляна попыталась улыбнуться, но не получилась. К горлу вдруг подступил комок, корявое осиновое лицо лешего стало расплываться перед глазами. Она торопливо отвернулась: показывать себя слабыми полудницам не полагалось.

– Э... – разочарованно протянул за ее спиной леший. – Ну вот, уже и глаза на мокром месте! А ты плакать-то не спеши – прежде меня выслушай!

Нехотя Беляна повернулась к нему, равнодушно кивнула. Обидных шуток от лешего она не ожидала, но и на дельный совет тоже не надеялась.

– Ты, Беляна, прощаться-то с землицей повремени, – невозмутимо продолжил леший. – Захочешь – твоей она останется, да еще и умножится!

Беляна удивленно посмотрела на него. Спросила недоверчиво:

– Это как?

– А вот как. – Леший оценивающе посмотрел на нее, усмехнулся. – Устал я жить бобылем, хозяйка мне нужна. Да и тебе сколько уж можно в вековухах ходить! Не дурное предлагаю: всё по-честному, по закону нашему. Жить у меня станешь, детишек заведем.

От такого неожиданного предложения Беляна даже опешила.

– Это ты что ж, ко мне, выходит, сватаешься?

– Ага, – осклабился леший. – А чем я не жених-то: при доме, при земле, при хозяйстве. Мои нивы – вот они. Высокие, тенистые – твоей полоске не чета! – и он широким взмахом руки обвел поляну, показав на верхушки обступивших ее берез.

От слов про полоску сердце кольнуло обидой. И все-таки Беляна всерьез призадумалась. На сколько лет хватит еще сил и терпения у Модовейко? И что будет она делать после его ухода – без этой избушки в лесу, без своей ржаной нивки? Может, и правда согласиться?

Размышляла Беляна долго. Пока на себя роль хозяйки леса примеряла – вроде и ничего выходило. А как вспоминала, что ей с лешим одну постель делить придется – сразу муторно делалось.

– Обдумать мне всё надо, – сказала она наконец. – Не могу я так быстро ответить.

– Эх... – вздохнул леший. – Вот что тут раздумывать? Ну хочешь, угодья свои тебе покажу? Коли согласишься – твоими будут.

Беляна неуверенно кивнула. На всякий случай посмотрела на экран телефона. Времени до обратной электрички у нее было еще много.

* * *

Всё больше удаляясь от Беляниной поляны, леший уверенно шагал по усыпанной опавшими листьями, чавкающей под ногами земле. Дороги он, казалось, не выбирал – шел через березняк напрямик, легко перемахивая длинными, как жерди, ногами лежащие на земле стволы упавших деревьев. Беляна, непривычная к быстрой ходьбе по валежнику, едва поспевала за ним, размахивая большой, разом сделавшейся неудобной корзиной. Деревья становились всё выше, под золотым пологом осенних берез всё чаще попадались на глаза темно-зеленые молодые елочки. Тут и там виднелись разноцветные шляпки грибов – оранжево-алые в белую крапинку горделивых мухоморов, охристо-желтые и темно-вишневые хрупких сыроежек, нежно-розовые с темными колечками стыдливо выглядывающих из-под прошлогоднего опада волнушек. Иногда к лешему подлетала лесная пичуга – то зеленовато-желтый чиж, то франтоватый зяблик с рыжей грудкой и пестрыми крылышками, то крошечный королек в короне из золотистого пуха. Пташки доверчиво садились лешему на плечо, вспрыгивали ему на всклокоченную, похожую на сорочье гнездо, шапку волос. И все они, даже те, что показались Беляне старыми знакомыми, настороженно на нее поглядывали и тревожно вскрикивали:

– Кто это с тобой, хозяин, кто это?

Но леший не отвечал им, лишь загадочно ухмылялся.

Зато с Беляной он был невероятно разговорчив – та его прежде таким и не помнила! То и дело он останавливался в самых неприметных местах и раскрывал ей маленькие лесные тайны – где забравшуюся на зимовку под старый пень жабу, где полную орешков беличью кладовую, где тщательно спрятанную под корягой лисью нору.

– Видишь, Беляна, какой я богатый! – хвастался он. – И деревья, и травы, и птицы, и звери, и букашки – всё это мое! Я их опекаю, берегу, от дурных людей укрываю – ну а они меня и кормят, и одевают, и хозяином называют. А красота-то тут какая – ты только погляди!

Беляна на лесную красу и без того во все глаза смотрела. А проходя мимо молодой рябинки, увешанной коралловыми ягодами, даже не утерпела: сорвала гроздь, приколола к волосам. Потом, правда, спохватилась – спросила у лешего запоздало:

– Ничего, что я тут своевольничаю?

Тот на миг нахмурился, но все-таки кивнул.

– Тебе можно.

– Ну спасибо, – улыбнулась Беляна. И, вдруг припомнив прочитанную в какой-то книжке нелепицу, звонко рассмеялась: – Знаешь, а за морем ведь верят, что наш народ рябиновых ягод боится!

Леший хмыкнул недоуменно, плечами пожал – чуть грибы из кузовка не рассыпал. Но потом тоже хохотнул.

– Выдумают же! А вообще, далась тебе эта рябина – птичья ягода! Вон спробуй-ка лучше брусники моей боровой – первым морозцем хваченной, как мед сладкой. На грядках-то, поди, такая не растет!

И он махнул рукой в сторону видневшегося за редкими березовыми стволами темного пригорка.

* * *

Березняк резко оборвался перед невысоким уступом. Дальше начинался бор. Могучие стволы старых сосен, бурые и шершавые внизу и бронзово-блестящие наверху, вздымали в небо зеленые факелы крон. Тут и там на земле виднелись разноцветные пятна лишайников – серые, сизые, а кое-где даже фиолетовые.

Леший с неожиданной легкостью вспрыгнул на уступ. Тут же обернувшись, махнул Беляне широкой лопатой ладони.

– Иди сюда, полудница! Увидишь наконец мои брусничные угодья!

На этот раз колебаться Беляна уже не стала – последовала за ним, одним прыжком преодолев уступ и оказавшись на песчаной, усыпанной бурыми сосновыми хвоинками гряде. И невольно, повинуясь какому-то наитию, обернулась.

– Эй, что ты там застряла? – услышала она за спиной недовольный голос лешего. – Иди скорей!

Однако Беляна не шелохнулась. Как завороженная смотрела она на ровную, тянувшуюся точно вдоль уступа стену белых стволов. И уступ этот казался ей удивительно знакомым.

«Да ведь это прежний край поля, былая граница между пашней и лесом!» – осенило ее наконец.

– Я ско-о-ро! – спохватившись, крикнула она в ответ. – На березняк только полюбуюсь! Красиво у тебя тут очень!

Беляна сейчас слукавила: смотрела она не на золото березовых крон, не на изумруды юных елей, не на коралловые бусы рябин. Перед глазами у нее одна за другой всплывали картины из прошлого, на этот раз совсем далекого. Старик в войлочной шляпе, благоразумно укрывшийся от дневного зноя под телегой; крестьянская девчонка с серпом, впервые увидевшая над нивой пляску полудницы и застывшая в изумлении; упрямый чернобородый жнец, махавший косой на са́мой жаре, пока Беляна, сжалившись, не шуганула его с поля... А потом как наяву предстал рыжий веснушчатый Евсейка – младший сын кузнеца из этой самой деревни, на этом самом месте согласившийся отгадывать ее загадки. Глупая она тогда была, молодая, – не ведала что творила! Вот и сгорел потом парень: не выдержал полуденного жа́ра ее любви...

– Эй, Беляна-полудница! – оборвав воспоминания, снова позвал ее леший. – Полно уж тебе на мои деревья глазеть – лучше ягодой угощайся!

Тут-то Беляна и опамятовалась. И сразу бросилась оплошность свою исправлять. Подхватив корзину, стремительно понеслась она по пружинистому ковру лишайников – мимо плакучего, увешанного синими ягодами деревца можжевельника, мимо темной куртинки отцветшего вереска, мимо притихшего, уснувшего на зиму муравейника. А подбежав наконец к лешему, сразу перед ним повинилась:

– Прости меня, лесной хозяин! Задумалась я, на угодья твои залюбовалась!

Леший ее словам не просто обрадовался – просиял. Осклабился довольно:

– Говорил же я, что тебе у меня понравится!

И, не дав Беляне опомниться, обрушил на нее тот самый, пугавший ее вопрос:

– Ну так что, полудница? Предложение мое принимаешь?

Беляна вздрогнула. Почувствовала, как щеки у нее заливаются краской. Невольно она опустила глаза. Увидела прямо у себя под ногами приземистые кустики с кожистыми блестящими листочками, усыпанные темно-красными ягодами.

И облегченно выдохнула. Находка оказалась кстати: подсказала, как отсрочить ответ.

– Предложение брусникой мороженой угоститься? – невинно улыбнулась Беляна. – Принимаю, конечно! И коли грибов предложишь – тоже не откажусь.

Вышло, конечно, и глупо, и невежливо, и даже щеки у нее гореть не перестали. Но и леший тоже вроде бы смутился. Не покраснел, конечно: осиновая кора цвет не меняет. Но глаза от Беляны спрятал точно.

– Угощайся, конечно, – немного помолчав, выдавил он из себя. – Для того я тебя, Белянушка, сюда и привел.

– Спасибо, лесной хозяин, – с усилием вымолвила Беляна. «Надо же, как неловко! – вдруг пришло ей в голову, – Он-то мое имя знает, а я так и не удосужилась спросить, как его кличут. Всё лешим зову да лесным хозяином – и так из года в год!»

По-прежнему не поднимая глаз, она медленно опустила корзину на серую упругую подушку лишайника, затем присела рядом. Сорвала с веточки крупную бордовую ягоду, осторожно ее раскусила, ощутив во рту терпкую сладость и легкую горчинку. «Ну и зачем мне моя нивочка? – попыталась она себя убедить. – Вот есть же брусника – ничем не хуже ржи, и ни жать ее не надо, ни обмолачивать, ни муку молоть, ни тесто замешивать...»

– Обожди чуточку, – звучал над ее головой, с трудом проникая в сознание, голос лешего. – Сейчас и грибочки тебе будут – да не обабки раскислые и даже не красноголовики, а настоящие боровички – сосновые, чистые, крепенькие...

«Ну вот, еще и грибы лесные – боровики, красноголовики, – мысленно подхватила Беляна. И для пущей убедительности добавила: – А у меня на ниве лишь головня вырастает да спорынья ядовитая!»

И боровики в самом деле появились – прямо на ее глазах полезли из земли, раздвигая тонкие веточки лишайника, раздувая покрытые светлой сеточкой ножки, разворачивая темно-бурые, как спелые желуди, зонтики шляпок. Как завороженная смотрела Беляна на это чудо, до грибов не смея даже дотронуться, не то что сорвать. А рядом с ней стояла корзина – большая, вместительная и совсем пустая.

Леший на Беляну поглядывал, улыбался загадочно. А потом вдруг рассмеялся – точно дерево сухое заскрипело:

– Ты боровички-то, Белянушка, собирай, не стесняйся! Грибница тут могучая, на сосновых корнях взращенная. Не оскудеет!

Тогда-то наконец она и решилась: сначала один боровик сорвала, потом другой, потом третий... Грибы-то ей и в самом деле были нужны – в городе отдариться.

Леший всё это время на Беляну любовался – глаз с нее не сводил. А как та корзину наконец наполнила – подошел к ней и объявил гордо:

– Видишь, Белянушка, какой у меня бор на урожай щедрый! То ли еще будет потом, когда мы с тобой деревню деревцами засадим – стройными березками да пушистыми елочками! Земля мхом зеленым покроется, по мху желтые лисички расти пойдут. А уж когда здесь большой лес вырастет...

Тут-то Беляна и не выдержала.

– Как это «деревню засадим»? Как это «большой лес вырастет»? А избушка как же, а нивочка моя, а Модовейко?!

– Так а что Модовейко? – хмыкнул леший. – К себе его заберем, да и все дела. Он еще и спасибо нам скажет. А рожь мы сажать больше не будем – темно ей будет под деревьями. Да и к чему она нам?

А у Беляны всё внутри помертвело. Не нужны ей стали ни грибы, ни ягоды, ни золото берез, ни кораллы рябин. Посмотрела полудница на лешего да и вымолвила – как отрезала:

– Не взыщи, хозяин лесной! И добрый ты, и щедрый, и хозяйственный – а только не смогу я у тебя хозяйкой стать! Не жить мне без солнца ясного, без жаворонка голосистого, без васильков лазоревых, без ржи янтарной!

* * *

Они простились на границе леса – не как враги, а как старые добрые знакомые. Леший даже донес ей корзину до опушки. Дальше не пошел: здесь кончались его владения. Пока еще кончались.

– Не взыщи, полудница, – сказал он, отдавая корзину. – Не хотел я тебя обидеть.

Уже уходя, леший напоследок обернулся. Промолвил негромко, пряча глаза:

– А то, может быть, еще передумаешь?..

Беляна не ответила: не захотела ни обнадежить его, ни обидеть.

Чуть подождав, леший молча кивнул ей и медленно побрел вглубь березняка. Какое-то время его желтый заплечный кузовок мелькал среди красно-бурых ветвей молодых березок, делаясь всё меньше и меньше, а потом наконец пропал окончательно. Проводив его взглядом, Беляна тихо вздохнула.

* * *

Старый чудак Модовейко остался верен себе – опять спрятался в подполе, подальше от Беляниных глаз. Пока она вешала косу на крюк и натягивала на себя свитер, он не проронил ни слова, лишь тихонько шебуршал под ногами, точно большая осторожная мышь. Подал голос домовой, лишь когда Беляна, встревожившись, его окликнула.

– Да что со мной сделается? – тотчас же отозвался он. – Жив-здоров, молочка вот покушал. Спасибо тебе, Белянушка: старика не забываешь!

– Да не за что, – по городскому обычаю ответила Беляна.

Модовейко хмыкнул, проворчал что-то неразборчиво. А потом задал привычный, из раза в раз повторявшийся вопрос:

– Ну как обряд-то прошел, Белянушка?

– Хорошо прошел, всё как полагается, – так же привычно ответила она. Потом зачем-то добавила: – По лесу вот прошлась, грибов в город набрала. Журавлей слышала – над нашей деревней пролетали.

Про встречу свою с лешим она решила не рассказывать.

* * *

Уже перед самой платформой в кармане у Беляны настойчиво затренькал телефон. Пришлось останавливаться, сходить на обочину, ставить корзину на жухлую осеннюю траву... А телефон тем временем всё трезвонил, всё не унимался.

Чуть не сломав ноготь, Беляна извлекла аппарат из кармана, нажала на кнопку. Вздохнула. На дисплее светилась хорошо знакомая аватарка – зеленый колючий кактус.

– Белла Вячеславовна, куда вы пропали? – зазвенел в динамике возмущенный голос начальницы. – Третий час не могу до вас дозвониться!

– Что там стряслось, Вера Васильевна? – проговорила Белла усталым голосом, словно и правда весь день просидела за компьютером. – Опять заказчик?

– Белла Вячеславовна, мы же договаривались... – донеслось из телефона. – Нужно было закончить еще до восьмого...

– Вера Васильевна, вас совсем не слышно, – перебила ее Белла. – Что-то со связью, наверное. Я вам через полчасика перезвоню, ладно?

И она поспешно сбросила звонок.