Поле нескошенных подсолнухов

Глава 1

Работа шла своим чередом. Выше, на деревянных лесах пятого яруса, двое практикантов из института управляли левитацией. Снизу было видно, как молодые люди в чистых, не запачканных праймером перчатках исполняли ритуал; лица их были сосредоточены и важны.

Их было слышно: они спорили о точности жеста, смеялись чему-то своему. Звуки голосов долетали отрывисто, обрывками.

Внизу, на своём участке, Алексис наносил на камень скрепляющую руну. Он работал молча. Сначала праймер — липкий, с кислым запахом. Потом резец, выводящий на влажной поверхности холодный серебристый узор.

Рядом, на шатких досках третьего яруса, его приятель Тим крепил распорки. Он насвистывал одну и ту же мелодию — тянул её уже третью неделю, и Алексис давно её выучил.

Сверху раздалось не крик, а резкое, досадливое восклицание. Алексис поднял голову.

Левитация дрогнула. Глыба, парившая в пустоте, осела, потеряв высоту, и краем своим, с неспешной, неумолимой неизбежностью, задела леса.

Раздался сухой треск — леса сложились. Ярус, на котором работал Тим, провалился первым.

Сверху, с уцелевшего края, донёсся молодой, сдавленный голос:

— …Ты раньше пошёл.

Ему что-то коротко ответили.

Тишина длилась недолго. Её разрезали чёткие, сухие шаги.

На площадку вышел дежурный врач «Альбаса». Он нёс плотный кожаный саквояж, вытертый до блеска на ручках.

Доктор опустился на колени возле Тима, поправил полы длинного серого сюртука, чтобы не запачкать. Взгляд его на секунду задержался на белом обломке кости, торчавшем из рукава, но лицо не дрогнуло. Он вынул из саквояжа латунный диск на цепочке, подержал его над грудью пострадавшего. Диск слабо вспыхнул тусклым красным светом. Врач кивнул и убрал диск.

Затем достал ампулу с мутной жидкостью и короткий шприц. Вколол Тиму в плечо. Тело на земле дрогнуло, дыхание стало тише.

Только тогда доктор поднял глаза.

— Полное лечение с восстановительной магией: триста сумеречных крон. Стабилизирующее зелье — пятнадцать.

— Оплата — до оказания основной помощи.

Он посмотрел на Алексиса.

— Он… он выживет?

— При полном лечении — да.

Доктор не торопил.

— Я заплачу. Лечите его.

— Триста пятнадцать сумеречных крон. У вас они есть сейчас?

— У меня есть накопления. Я собирал на институт. Почти двести. Остальное… достану.

Доктор смотрел на него несколько секунд. Взгляд его был усталым и пустым.

— Триста, — повторил он. — Не меньше.

Его руки уже двигались, совершая короткие, отработанные пассы. Он делал их почти не глядя. Края раны сомкнулись.

* * *

Бараки стояли на отшибе, за линией новых каменных кварталов. Длинные, низкие, с почерневшими стенами.

Алексис постучал.

Дверь открыла мать Тима. Она показалась ему ещё меньше, ещё седее, чем две недели назад.

— Алексис… Заходи. Спасибо, что пришёл.

— Как он?

— Доктор был вчера. Слабость ещё большая, но уже не стонет. — Она помолчала, теребя платок. — Спасибо тебе, Алексис.

Она не договорила, лишь кивнула, и её взгляд ушёл куда-то в пол.

— Где он?

— Внутри. Проходи. Я чай поставлю.

Пока Алексис шёл по короткому тёмному коридору, за тонкой перегородкой слышалось, как мать переставляет что-то жестяное у печки.

Комната была тесная. Пахло лекарствами и затхлостью. Тим лежал на узкой койке у стены, подоткнув под спину свёрнутое одеяло.

Со двора доносился плач ребёнка и окрикивающий голос женщины.

— Ты как?

— Жив, — усмехнулся Тим. — Скучно, брат. Лежишь тут, как полено…

Алексис кивнул. Он смотрел на повязку, туго перетягивающую плечо друга.

— Не торопись, — сказал он. — Это не быстро.

— Знаю… — Тим вздохнул. — А ты? Деньги… остальные?

— Закрыл. Отнёс. Там и попытался поговорить.

— О чём?

— Попросил научить. Хотя бы основам. Сказал: люди в бараках гибнут от пустяков. Он посмотрел на меня и сказал: «Это не ремесло. Это лицензия. А ваша самодеятельность — уголовное дело». И всё.

Тим кивнул.

— А книгу я у него взял, — сказал Алексис. — Справочник «Альбаса». Пока у меня.

— Украл?

— Взял почитать. Верну, когда разберусь. — Он говорил суше обычного. — Там всё написано, как инструкция: индикатор, зелье, заклинание.

Тим молчал.

— Людям в бараках боль бы унять. Дешевле.

— А индикатор?

Алексис не ответил сразу. За окном двое взрослых односложно ругались из-за воды.

— Найдётся.

— И зелья?

— С этим проще. Я с алхимиком договорился. Делает недорого.

Тим тихо хмыкнул и тут же поморщился от боли.

— Ты уверен?

— Разберусь. Ты главное — на ноги вставай.

В эту минуту в комнату вошла мать с двумя жестяными кружками. Разговор оборвался и растворился в быту.

* * *

В кармане рабочей куртки Алексиса тяжело позванивали стеклянные ампулы. Он время от времени нащупывал их через ткань, не протекают ли.

К нему с двух сторон подошли двое и остановились в шаге.

Алексис поднял голову.

Перед ним стояли два немолодых господина в тёмных, дорогих, но неброских костюмах. Лица спокойные, ухоженные. Один держал небольшую кожаную папку.

— Господин Кларк? — спросил он голосом, лишённым как угрозы, так и любезности.

— Я, — ответил Алексис. Его рука сжала ампулы в кармане.

— Нам нужно задать вам несколько вопросов. Пройдёмте, пожалуйста, в экипаж.

У обочины в сумерках стоял закрытый чёрный экипаж без гербов. Лошадь мирно переступала с ноги на ногу.

Его привезли в небольшое, безупречно чистое каменное здание в новом квартале. Его попросили подождать в комнате с одним столом и двумя стульями. На столе ничего не было.

Через несколько минут вошёл немолодой мужчина в идеально сидящем сером сюртуке. Он сел напротив, положил на стол тонкую папку, сложил руки.

— Это не допрос, господин Кларк. Вы не задержаны. Мы просто поговорим.

Он спрашивал про зелья, про книгу, про то, что Алексис собирался делать. Алексис отвечал. Чем дальше, тем короче. Господин делал аккуратные пометки.

Слова, которые ещё утром казались простыми и ясными, в этой комнате вдруг стали звучать неуместно.

Наконец мужчина отложил перо.

— Вы понимаете, — сказал он ровно, — что это нелегитимная магическая деятельность.

Алексис молчал.

Мужчина дважды постучал в дверь. Вошли те двое, что были в экипаже.

— Они вас проводят.

Экипаж снова тронулся.

Алексис смотрел в окно. Тени лежали длинные и плоские.

Они остановились у высокого тёмного здания с глухими стенами. Один из сопровождающих вышел, постучал в крепкую дверь, потом обернулся.

— Выходите.

Над дверью висела простая вывеска. Одно слово.

ТЮРЬМА.

* * *

Алексиса Кларка больше не звали по имени. Звали по номеру. Семьсот третий.

Прошло время. Сколько — он не знал. Как-то спросил надзирателя, когда тот подавал баланду. Тот прикинул в уме и сказал:

— Месяц, что ли.

И ушёл, стуча ключами по решётке.

Камера была каменная, сырая. Холод шёл от стен. Окно под потолком пропускало серый свет — не больше, чем в его старом бараке. Разницы почти не было.

Однажды утром вошёл человек в форме, раскрыл папку и прочёл, не глядя:

— Пожизненное. На работы. В пояс вечной зимы.

Он закрыл папку и вышел.

Алексис сидел на нарах и слушал шаги в коридоре. Потом стал перебирать в голове одно и то же: зелья, книгу, людей из бараков, которым он собирался помочь.

Где-то снаружи шла своя работа. Бумаги, запросы. Он ничего об этом не знал. Там решали, правильно ли его осудили.

Как-то в камеру зашёл господин в сером сюртуке. Стоял, не садясь.

— Дело ваше пересматривают, — сказал он. — По формальности.

Алексис молчал.

— Но это ничего не изменит, — добавил он ровно. — Решение правильное. Система должна работать одинаково.

Он вышел.

Алексис смотрел в серый квадрат окна.

В соседних камерах были и другие номера.

И каждый просто ждал своей очереди.