Обложка Покорители шторма. Циклон. Сирокко

Покорители шторма. Циклон. Сирокко

Дмитрий Даль, Ирина Лазаренко

0% прочитано
Стандартный
Дмитрий Даль, Ирина Лазаренко

Покорители шторма. Циклон. Сирокко

Глава 1

Приквел: "Покорители шторма. Бриз" доступен бесплатно здесь: https://author.today/reader/135069/1083197

===

— Милочка, это просто недопустимо!

Тётя Цамилла хлопнула по столу ладошкой. Черные жемчуга в её кольцах заблестели отраженным пламенем свечей.

— Не-до-пус-ти-мо! Немедленно вели этому прохвосту вернуться на правильный путь!

— Я ничего не могу «велеть» капитану, — с бесконечным терпением произнесла Делла в пятьдесят четвертый раз за последние двадцать дней.

Двадцать дней, как «Сель» окончательно покинула материк после захода в столицу Сирокко Скай. Двадцать дней бессильной ярости, поскольку Хёлвер, разумеется, наплевал на просьбу верховного тана и отнюдь не помчался немедленно доставлять танну в земли Сирокко, разрывая паруса.

Почему «разумеется»? Делла поняла, что так и будет, как только оказалась на борту «Сели» и увидела, как изменился капитан. Если прежде она знала его как собранного и сдержанного человека, а волнительная энергия в нём лишь ощущалась, то теперь она плескала через край, лицо де Циклона разгладилось, глаза блестели, голос звенел. Словно растение, которое щедро полили водой после долгой засухи, подумала было танна, однако у растений перемены происходят не так быстро. Скорее, словно на берегу Хёлвер был туго свернутым парусом, и лишь на борту своего корабля развернулся, вдохнул ветер, затрепетал в предвкушении новых ветров и новых земель.

Это было уже не волнительно, а ужасно волнительно, потому сердило танну.

Кратчайший путь во владения Сирокко лежал через воды Бора, и у капитана в этих краях было, кажется, неисчерпаемое количество дел, куда более важных, чем его пассажирка. То и дело они приближались к небольшим островам и стояли на якоре, кажется, вечность, пока шлюпка с гонцами шустрила к земле — дьявол его ведает зачем. Как-то им пришлось два дня простоять в виду острова, снимаясь с якоря лишь для того, чтобы зайти с другой стороны. В другой раз едва приставшая к острову шлюпка спешно вернулась обратно, и капитан надолго сделался мрачен, а боцман Парв де Циклон извергал такие ругательства, что тётушке Цамилле стало дурно. Впрочем, когда боцман повышал голос, изрыгая проклятия вперемешку с брызгами слюны и вонью гнилых зубов, дурно становилось всем, включая медуз и дельфинов в океанской толще.

Теперь они шли к Северной Янии, а вовсе не к южным быстрым течениям — Делла-то думала, они сразу возьмут курс на юг и быстро доберутся до владений Сирокко благодаря этим самым южным течениям. Испещренный островками водный пояс, принадлежавший клану Циклон, был окружен невероятным количеством слухов и сказок, лишь в одном не приходилось сомневаться: Циклоны, единственные из всех, изучили его систему быстрых течений, и «Сель» могла бы оказаться в землях Сирокко очень скоро… если бы капитан выполнил пожелание верховного тана!

Делла даже не могла высказать Хёлверу своего возмущения: он держался с нею совершенно спокойно и объяснял все задержки настолько разумно и вежливо, что хотелось пнуть его. Танна прекрасно понимала: эта безукоризненная вежливость — по существу издевательство, но представления не имела, что она может с этим сделать. Власть на корабле принадлежала капитану, а деваться с корвета было некуда. И они все-таки двигались в нужном направлении, но так ужасающе медленно!

Так медленно, что Делле казалось, будто она целую вечность плывёт на этом корабле под чёрным флагом, на котором кинжал пронзает сверху вниз оскаленный череп. Вечность терпит бесконечную воду за бортами и постоянную качку, смертельную скуку и невкусную козлятину («Только ради вас я притащил на борт эти ходячие деликатесы и надеюсь, они не обосрут мне всю палубу за время пути»), тётушкины причитания пополам с поучениями, трубные вопли боцмана да и всю команду «Сели» — подлинный сброд, говоря откровенно, и мрачно-деревянные лица немногочисленных солдат дель Бриз, снова воду и качку, убийственную вежливость Хёлвера и его волнительные тайны, и качку, и волны, и досаду на всё вокруг, и бесконечную скуку.

***

Женщина на борту — дурная примета, так скажет любой бывалый моряк, кто хлебнул соли в шторм и вешался от тоски во время штиля. Женщина на корабле — это постоянные капризы, дурное настроение и слезы вдали от дома, жадные взгляды мужчин, раздор среди команды. Дурацкие шляпки, зонтики от света Матушки и от дождя, что постоянно рвутся от капризов изменчивой погоды, юбки, поднимающиеся словно флаги от дерзких порывов ветра, длинные локоны, развевающиеся вдоль палубы — всему этому не место на борту. Так скажет любой моряк, если его спросят, и будет прав.

Хёлвер де Циклон вырос в море, начинал карьеру с ползанья по вантам. Совсем еще мальчишка, примеривший костюм юнги, он получал затрещины от боцмана Тарпа де Циклона, огромного, пахнувшего какой-то кислятиной, это уже потом Хёлвер узнал, что так пахнет перебродившее пиво. Рука у боцмана была тяжелой, и он не уставал повторять, что «наука лучше усваивается с добротной оплеухой, ублюдки и отрыжки кракена вроде тебя способны учиться уму-разуму только после хорошего тумака». Еще боцман Тарп де Циклон любил рассказывать о своих похождениях по бабам. Говорил он об этом увлеченно, сплевывая время от времени ржавую слюну на палубу. Тогда Хёлвер не знал, что ржавая слюна — признак гнилого нутра, и что жить такому человеку осталось недолго. Помочь ему могли разве что в Бризоли или в Бора-Бо, где врачевали грамотные лекари. Из рассказов боцмана Хёлвер (тогда его звали либо «сопляк», либо «мальчишка», либо «эй, подь сюды») узнал, что место женщины на суше. Ее дело — стряпать, стирать одёжу да всячески ублажать мужчину. Боцман любил рассказывать в подробностях, как именно должна это делать женщина. Всем в команде нравились его рассказы, а Хёлвер кривился, словно нахлебался тухлой воды, но все же слушал. Делать все равно было нечего долгими вечерами.

С тех пор прошло много времени, и от того сопливого юнги не осталось даже воспоминаний, но наказ старого боцмана, страдавшего от ржавой слюны, он запомнил крепко. И если бы не личная просьба верховного тана клана Бриз, никогда не позволил бы женщине ступить на борт своего корабля. Но с верховным таном его связывали долгие годы сотрудничества, к тому же тот оказывал Хёлверу поддержку. Обидеть тана отказом — поставить под удар все, что таким трудом создавалось. К тому же, ну пусть «Сель» не пассажирское судно, а не так уж сложно отвезти Деллу дель Бриз во владения Сирокко. Девушка она приятная, умная, не кокетка и не жеманница, как ее сестра, да и глаз она радует. Но вот ее суетливая и ворчливая тетушка выводила Хёлвера из себя. Она все время искала встречи с капитаном и жаловалась на все подряд, начиная от сквозняков, что шли из всех щелей и углов их каюты, заканчивая вонючим гальюном, не подобающим их статусу. А уж как эта старая карга достала его постоянными вопросами, почему они до сих пор не прибыли в Сирокко, почему они крутятся вокруг островов Бора, словно шелудивая собака, что гоняется за своим блохастым хвостом! Хёлвер отшучивался, отговаривался, старался быть вежливым и не мог поверить, будто карга Цамилла в самом деле ждет от него каких-то подробностей. Неужели непонятно: его заботы — это его заботы, и не дело женщин, пускай и высокого происхождения, лезть в мужские дела. К тому же не все его дела были законными, и рисковать, что о них узнает верховный тан, уж точно не следовало, а отказаться от них капитан не мог: в конце концов, на нем лежит обязанность заботиться о команде, чтобы в карманах их водилась звонкая монета, в трюмах было полно вяленого мяса и забористого рома, вот и приходилось все время задерживаться там-сям... Хотя видят Брат и Сестра, он с превеликим удовольствием распустил бы все паруса и домчал бы этих высокородных дамочек до островов Сирокко.

***

Футляр жег руки, как стрекательные щупальца медузы. Если его имя свяжут с документами, что находятся в футляре, то Хёлвера де Циклона объявят вне закона да вдобавок повесят на него соучастие в убийстве профессора бризольской Академии. И никто не поверит, что капитан ни о чем не знал, а получил футляр от Старого Пса, когда профессорская кровь на нем давно остыла. Несколько раз Хёлвер порывался выкинуть футляр с чертежами в пучину вод (а он достал документы и внимательно их изучил, только ни кракена в них не понял), но каждый раз останавливал себя.

Старый Пес передал ему контракт. Конечно, поступок это был скотский и мерзкий, учитывая, какая вонь шла от этого дельца и как наследил в нём сам Пёс. Но теперь, вздумай Хёлвер соскочить, собственный клан его глубоко не поймет: если слово капитана де Циклона — вода, то что же это за капитан де Циклон? И конечно, если верховному тану станет известно об этом футляре, то, какие бы приятельские чувства их ни связывали, а доверию придет морская амба. От футляра надо было срочно избавиться, но быстро такие дела не обстряпываются.

Хёлвер догадывался, как Пёс получил контракт. В портовых кабаках Бора всегда можно было найти агентов клана, которые вынюхивали вкусное и интересное, достаточно было только намекнуть, что есть товар и можно поговорить за цену, или что ты готов сначала поговорить за цену, а потом достать товар — и... В одном порту ты забрасываешь крючок с наживкой. Агент делает вид, что его эта информация не интересует, но обещает внимательно подумать над предложением и предлагает встретиться в другой раз. Ты называешь город своей следующей стоянки, где готов услышать ответ. И к тому моменту, как твой корабль приходит в назначенный порт, тебя там уже ждут с распростертыми объятьями и увесистым кошельком — если, конечно, покупатель сказал «да».

Так Старый Пес получил контракт на чертежи и заодно попытался решить собственные проблемы. Так и Хёлвер отыскал теперь заказчиков Пса: шепнул кому надо, что у него есть интересные чертежи из Морской Академии Бризоли, можно сказать, только что с копировального станка, и в следующем порту его уже ждал представитель покупателя.

Это был неприятный человек. Серые глаза, болезненного вида лицо, впалые щеки и хрупкие пальцы, унизанные перстнями с такими крупными камнями, что оставалось удивляться, как фаланги не переломились под их тяжестью.

— Мне сказали, что у вас есть интересные картинки для моего хозяина, — лениво произнес он, не сводя с Хёлвера буравящего до мурашек по коже взгляда.

— Может, сперва промочим горло для поддержания взаимопонимания? — предложил Хёлвер.

— Я не пью, молодой человек. И вам не советую. К тому же у меня мало времени. Покажите мне картинки, и я скажу, сколько смогу вам за них заплатить, — каждое слово неприятный человек бросал словно камень в колодец.

Хёлвер не сомневался, что его собеседник знает сумму, обещанную Старому Псу, и знает, сколько готов заплатить за переданный контракт — разумеется, меньше, потому что куда ты, Хёлвер, денешься. Но всё равно будет торговаться, в этом весь смысл старой как само мироздание игры. А Хёлвер не хотел торговаться. Ему было противно, его до одури достало само присутствие футляра, тот жег руки.

Опять на ум шли эти прекрасные и опасные медузы. У одного островного народа есть легенда, что медузы жгут любого, кто притронется к ним, хотя на самом деле они хотят дружбы и общения, но злое морское чудовище прокляло их.

— Вот. Смотри. Говори цену. А выпью я уже без тебя.

Хёлвер вытащил из-под стола футляр и перебросил его неприятному типу.

Он взял в руки футляр, взвесил его, словно на рынке рыбу свежего улова, заглянул внутрь, перебрал чертежи, и Хёлвер снова подумал, что его пальцы сейчас сломаются. Положил на стол мешочек с монетами — даже странно: судя по объему, хозяин неприятного типа отнюдь не поскупился на вознаграждение.

А сам тип тем временем поднялся и молча направился к выходу.

Хёлвер схватил и спрятал деньги в карман. Не хватало только, чтобы его срисовал какой-нибудь портовый разбойник да сунул нож ему под ребро в темном закоулке. Чтобы не вызвать подозрения, он подозвал человека, заказал у него кружку пива, выпил ее, расплатился и только потом покинул кабак. В двух кварталах отсюда его ждали друзья — Аккард и Родвер, и вот с ними можно уже было отпраздновать успех предприятия да снять наконец этот груз с души. Теперь футляр больше не жег ему руки, словно стрекательные щупальца медузы. За это точно стоило выпить.

***

В порт Северной Янии, Хартур, они вошли ясным днем. Хёлвер распорядился бросить якорь. Экипажу требовалось стравить пар, который за двадцать с небольшим дней плаванья успел накопиться. Он и сам был не прочь заглянуть в ближайший кабак да надраться до зеленых кракенов. Здесь, в Хартуре, им все знакомо, не то что в Сирокко, где даже пиво не пиво, а какая-то фруктовая настойка. Эти траволюбы оставляли бродить пиво, смешанное с соком разных ягод, в больших деревянных чанах под открытым небом. В результате туда сыпались жучки, мотыльки и прочая мерзкая живность, отчего напиток приобретал специфический вкус, который Хёлвер на дух не выносил.

Оставив на борту «Сели» дежурную команду во главе со старшим офицером Крапом, они спустились в город. Солдаты Бриза были благодарны капитану за временную передышку, но на прогулку не спешили: отдышаться бы да отлежаться. Впереди новый долгий переход при постоянной качке и рвущемся наружу желудке.

На берегу Хёлвер и большая часть команды разделились. Матросы отправились в припортовые кабаки, где можно было задешево нагрузиться пивом, подцепить недорогую юбку для любовных утех да встретиться со старыми знакомыми, с которыми они виделись раз в полгода, если судьба не сводила их на одном борту или лицом к лицу во время морского сражения с абордажными саблями. Хёлвер же в сопровождении двух помощников, Родвера и Аккарда, отправился проведать любимое заведение — трактир «Пьяный горнист». Хозяина звали Толстый Пит, цены он ломил знатные, но у него всегда можно было отведать свежего темного пива, а уж как стряпала его жена, что командовала кухней в «Пьяном горнисте» — впору было легенды складывать.

Толстый Пит радостно приветствовал капитана де Хёлвера и распорядился принести по кружке пива за счет заведения. Он знал, что господа Циклоны на этом не остановятся и в конце он отобьет свой подарок. К тому же мореходы не поскупятся на чаевые и за его гостеприимство отплатят щедрой монетой.

Вскоре на столе перед Циклонами стояло дымящееся жаркое с тушеными овощами и кашей да несколько кувшинов лучшего пива из кладовой Толстого Пита. Хёлвер наполнил кружки, друзья шумно сдвинули их и немедленно выпили. Родвер де Циклон с наслаждением причмокнул языком, скосил глаз на пенную жидкость в кружке и заметил:

— Отличное пиво, надо сказать. Хотя народ говорит, Толстый Пит любит разбавлять — при том, что цены у него не самые низкие на Скользкой улице!

— А он и разбавляет. Пару лет назад, когда мы только в первый раз пришвартовались в порту Хатура, он попробовал и с нами это провернуть, — довольно хохотнул Аккард де Циклон.

Родвер присоединился к команде «Сели» всего лишь года полтора назад, но эту байку он уже слышал. Были традиционные истории, с которых начинались любые шумные застолья.

Они вновь налили и сдвинули кружки, пожелав себе попутного ветра и отсутствия шторма, да чтобы в этом году они всенепременно покорили Барьер и разгадали его тайны.

Дальше разговор пошел неспешно. Расслабившись, Циклоны завели беседу о своем житье, словно вся вечность была у них впереди, а в порту не ждал быстроходный корабль. Они обсудили предстоящий переход в Сирокко, где они не собирались задерживаться — только ссадить несносные создания на берег и тут же под всеми парусами идти к острову Табуа, среди народа называемого не иначе как остров Мертвых. Там находилась их секретная база, оттуда они вели исследования Барьера. Сколько усилий и времени потребовалось, чтобы оживить в памяти мореходов старинную легенду об острове Мертвых. И раньше-то капитаны не любили заходить на Табуа, в связи со сложным строением морского дна и дурацкими скалами, окружающими остров, сейчас же и вовсе избегали его.

Поговорили Циклоны и о том, как всех на «Сели» допекла вредная тетка молодой танши. Поделились смешными историями, свидетелями которых были. Аккард вспомнил, как Цамилла во время своей утренней прогулки по палубе приперла его к борту и потребовала убрать козье дерьмо, кучки которого валялись там-сям. Аккард на это заявил, что не так уж этого дерьма и много, обойти нетрудно, к тому же коз взяли на борт именно им, Цамилле и танне, на пропитание, так что пусть Цамилла сама убирает насранное собственным завтраком. Тётушка дель Бриз на это так побагровела круглым лицом и так угрожающе затрясла седыми кудряшками, что Аккард счёл разумным унести ноги и потом еще несколько дней не отваживался попадаться ей на глаза.

Родвер поддержал историей о том, как Цамилла, перепутав кружки, хлебнула добрый глоток рому вместо дурацкого отвара из листьев, который вечно попивает, и сначала едва не задохнулась, всё колотила себя в грудь кулачками и хватала ртом воздух, чисто мурена, вытащенная на палубу, а потом сделалась благодушна и еще больше говорлива, чем обычно, и до поздней ночи, кокетливо хихикая, сидела на бочонке с солью, дрыгала ногами и рассказывала матросам байки о своей молодости, то и дело снова прикладываясь к кружке.

Хёлвер же рассказал, каких трудов ему стоило не забить эту бабу веслом, когда она подкараулила его у мостика, цапнула под руку и, понизив голос, принялась стращать гневом верховного тана, что непременно обрушится на Хёлверову голову, если капитан немедленно не бросит «заниматься своими тёмными делишками на тёмных островах» и не направит «Сель» в воды Сирокко.

После этой истории разговор сам собой перешел на наметившиеся контракты, которые сулили хорошие прибыли.

Вечер был в самом разгаре, когда Хёлвер де Циклон заметил, что в кабаке появились новые лица. Выглядели они настоящими головорезами; трое заняли стол неподалеку от Циклонов, ничего не пили, да и к еде не притронулись. Еще парочка села возле дверей, чтобы при случае перекрыть пути отступления. Еще одного Хёлвер срисовал у окна. Тот мрачно смотрел на Циклонов, скупо цедил пиво из кружки, а на столе перед ним лежала шпага. Итак, пять головорезов, которые отчего-то заинтересовались их скромными персонами. Хёлвер раньше не видел эти рожи, значит, оттоптать любимые мозоли им не мог. Шпага на столе типа у окна выглядела очень дорогой, такая кровопийцам Скользкой улицы не по карману, да и власти Бора давно навели порядок в Северной Янии, отчего грозная слава Скользкой улицы давно померкла — прозвали ее так за то, что еще полсотни лет назад здесь обильно проливалась кровь, питая брусчатку и землю острова. Хёлвер не сомневался, что сегодня улица не будет страдать от жажды.

Он шикнул, привлекая внимание друзей, успел шепнуть им, что вокруг сгущаются тучи и пора готовиться к абордажу, когда мужик, что сидел у окна, поднялся, прихватил шпагу и вразвалочку направился к их столику. Хёлвер умолк, убрал руки под стол и, стараясь не вызвать лишнего шума, придвинул поближе шпагу.

— Кого я вижу! Не вы ли, любезный, тот самый капитан Хёлвер де Циклон? — насмешливый тон незнакомца капитану «Сели» не понравился.

— С кем имею честь говорить? — Хёлвер решил не идти первым на обострение конфликта, в том же, что он состоится, капитан уже не сомневался.

— Квар яр Пассат, к вашим услугам, — мужик коснулся пальцами правой руки шляпы, при этом не отрывая взгляд от Циклонов. Если бы кто из них проявил агрессию, он тут же обнажил бы клинок. — Скажите, любезный друг, а не вы ли случаем возле острова Руже несколько лет назад потопили «Черного дельфина»?

То была честная морская дуэль, проведенная по всем законам, и Хёлвер победил в ней, хотя «Сели» изрядно досталось, но и добыча, что они сняли с корабля, принадлежащего заносчивому выскочке Гарднеру де ла Муссону, покрыла расходы по ремонту, да еще с лихвой осела в трюмах. Тогда они изрядно приподнялись и еще несколько месяцев не вылезали с острова Мертвых, не заботясь о хлебе насущном. Слава морю, в рыбе они никогда не знали нужды. Признаться честно, Хёлвер давно забыл об этом эпизоде своей биографии. Он думал, что выскочка де ла Гарднер пошел ко дну в тот кровавый день. По крайней мере, в числе выловленных из воды членов экипажа «Черного дельфина» они его не обнаружили.

— За вами числится долг. Настала пора его уплаты.

— Тогда была честная дуэль. Я победил по всем правилам, — заметил Хёлвер, понимая, что попусту сотрясает воздух.

— Благородный Гарднер де ла Муссон так не считает. Я предлагаю вам следовать за мной.

— Или что? — прошипел Аккард де Циклон. По его багровому лицу с резко выступившим белым шрамом на лбу было видно, что он с трудом держит себя в руках.

— Или мы вынуждены будем увести вас насильно. Нас больше. Так что сопротивление бесполезно.

Проклятый Пассат слишком уверенно себя вел. В нем чувствовался профессиональный охотник за головами. Только вот они не были отверженными, чтобы с ними так обращаться. Стало быть, Гарднер де ла Муссон разместил частный заказ и доплатил за то, чтобы не привлекать к этому заказу излишнее внимание властей. Знает морская тварь, что правда не на его стороне, и любой законник Бриза или Бора в мгновение докажет это. Только вот откуда у Гарднера столько денег? Хёлвер мог поклясться, что «Черный дельфин», который они пустили на дно, единственное ценное имущество у Муссона. Что ж, последнее время его повсюду подстерегали сплошные разочарования.

Старый боцман Тарп де Циклон по такому случаю всегда говорил: «Жизнь — это боль», — и лупил мальчишек еще сильнее.

— Я вынужден отказать вам, — сказал Хёлвер и первым атаковал яр Квара.

Он резко развернулся, откинулся на скамью и спаренными ногами ударил в грудь противника. Тут же вскочил и выхватил шпагу. Троица Пассатов уже спешила на помощь своему командиру. Аккард и Хёлвер встретили их во всеоружии. Тем временем Родвер перескочил через соседний стол, сбив на пол какого-то набравшегося пьянчугу, давно пребывавшего в мире своих хмельных грез, и схлестнулся с головорезом, что сидел возле дверей. Хёлвер не видел, что там происходит возле дверей, но судя по тому, что слышался шум сдвигаемой мебели и лязг металла, Родвер пока справлялся.

Квар яр Пассат уже был на ногах и тут же накинулся на обидчика. Сталь с противным клацаньем столкнулась в воздухе. Хёлвер парировал удар головореза и попробовал пройти по низу, но был тут же остановлен. На Аккарда тем временем насели двое охотников за головами. Долго он в таком темпе не продержится, при условии, что старина Аккард де Циклон мастер фехтования и участвовал во множестве абордажных атак. Но сейчас против него стояли опытные фехтовальщики, которые промышляли не танцами со шпагами, а убийствами. Один уже вооружился длинным кинжалом и пытался дотянуться до Циклона.

Хёлверу все же удалось обыграть Квара яр Пассата. На обманной атаке он блокировал шпагу головореза и от души саданул кулаком ему в лицо. Квар не ожидал подобной наглости, замешкался, и этого хватило на новый удар эфесом шпаги в голову. Церемониться с охотником Хёлвер не стал. Он хладнокровно вогнал клинок в живот Квару яр Пассату — шпага выпала из рук пораженного врага — и, упершись ногой в его живот, стряхнул раненого с оружия. Головорез завалился спиной на стол, за которым еще несколько минут назад сидела шумная компания мореходов, но уже успевшая при запахе опасности сбежать, перекатился по столу и оказался на полу, пуская кровавые пузыри. Одного взгляда Хёлверу хватило, чтобы понять: жить охотник будет, правда, если его вовремя заштопать, помучается несколько недель брюхом, зато, быть может, сменит профессию. Но это не его проблема.

Не теряя времени, Хёлвер пришел на помощь Аккарду, и вскоре охотники за головами уже купались в своей крови, елозя по скользкому полу таверны, пытаясь уползти от проклятых Циклонов. Родвер тем временем пригвоздил своего противника ко входной двери и равнодушно смотрел на его агонию. Хёлверу не понравился его взгляд.

Расплатившись с Толстым Питом и приплатив ему за доставленные неудобства и порушенную мебель, Циклоны покинули трактир. Надо было поспешить в порт, предстояло найти мореходов, что сидели в местных трактирах, собрать всех как можно быстрее на «Сели» и отплывать. Вдруг с подачи Гарднера де ла Муссона за ними охотятся другие головорезы Северной Янии! Пора прощаться с этим негостеприимным островом! Одно дело — подставить под удар себя, другое — рисковать жизнью Деллы дель Бриз, такой роскоши Хёлвер де Циклон позволить себе не мог.

***

Наконец-то, наконец-то! Скоро танна покинет борт «Сели»! В ожидании этого светлого момента Хёлвер расплывался в улыбке и едва удерживался, чтобы не приняться напевать. Не то чтобы капитан что-то имел против самой Деллы (если только она не садилась на любимейшую лошадь и не начинала трещать о растениях!), но само ее присутствие сильно стесняло его в действиях, смущало экипаж и поднимало уровень ответственности до неведомых ранее высот, так что Хёлвер был просто счастлив, когда на горизонте показался остров Фару. К тому же Делла заберет с собой эту сумасшедшую тётку, кучу прислуги и мрачных солдат, а оставшихся коз можно будет съесть самостоятельно целиком: до сих пор женщинам доставались самые вкусные и нежные части туш, а команда доедала остальное.

Так что впереди маячил не просто большой остров, населенный унылыми ткачами — о нет, впереди сияли врата возврата в излюбленный мир опасностей, исследований и щекочущих нервишки, но весьма прибыльных контрактов. Конечно, какое-то время «Сель» простоит в порту, пополняя трюмы и список этих самых контрактов, да и команде не мешает развеяться после испытания женщинами на борту и перед трудным путешествием к Барьеру.

Тётушка Цамилла носилась по палубе, натыкаясь на двух оставшихся коз, путавшихся под ногами корабельных котов и мальчишку, которого танна потащила с собой из Бризоли; мальчишка был до крайности взбудоражен и едва не выпрыгивал за борт в желании поскорее добраться до острова. Цамилла же громко убивалась из-за соленого ветра, который растрепывал и делал жесткими её кудряшки, приговаривала, что непременно забыла что-нибудь в суматохе сборов, и тут же, снова себя перебивая, перечисляла имена родственников, к которым непременно должна зайти в гости, пребывая с визитом в землях Сирокко. Первым в списке был, разумеется, родной брат мужа тётушки Цамиллы, который в незапамятные времена женился на ткачихе из местных и увез ее в Бризоль, а годы спустя, когда их дети выросли и окончили выбранные отцом академии, супруги перебрались в эти земли. Брат мужа тётушки Цамиллы, видите ли, всегда мечтал поселиться на природе и кормить комаров, так что с большим рвением бросился осваиваться в новых для себя условиях. Он, конечно, остался дель Бризом, не будучи дураком, хотя через пять лет жизни в Сирокко, по их правилам, мог стать частью нового клана, и община готова была его признать.

Никто на борту не имел представления, зачем Цамилла извергает из себя все эти сведения.

Делла тоже следила за приближением к Фару с огромным нетерпением, вцепившись в фальшборт, подавшись вперед, не обращая внимания на растрепавшиеся волосы, которые ветер бросал ей в лицо. Хёлвер знал, что танне это путешествие далось нелегко, хотя она, с присущей аристократкам дель Бриз выдержкой, пыталась ни словом, ни взглядом, ни движением бровей не дать этого понять. Но по тому, с какой жадностью она смотрела на остров, с какой радостью улыбалась орущим над головой чайкам, было ясно: она не меньше Хёлвера счастлива, что путешествие подходит к концу.

— Как жаль, что вы, наконец, покидаете мой корабль, — пробормотал капитан себе под нос, и услышавший его слова боцман разразился трубным хохотом.

Глава 2

«Дон Марцион, дорогой друг, четыре года ты был одним из лучших моих наместников в землях Сирокко, и я нимало не сомневаюсь, что тебе по плечу задача, которую я предполагаю на тебя возложить.

Это послание передаст тебе старшая дочь нашего верховного тана, Делла дель Бриз. Она была столь предусмотрительна, что нарочно прибыла собственной персоной в Скай для получения этого письма, которое безусловнейше подтверждает мои намерения всячески содействовать танне в её изысканиях.

Делла дель Бриз — женщина с поразительно пытливым умом и столь же острым; даже краткого разговора с нею хватило, чтобы потрясти меня глубиной её познаний о взаимоотношениях человека с растениями и тем живым интересом, который танна испытывает к этой области. Её знания поражают тем больше, что они полностью почерпнуты из книг и немногих опытов, которые Делла дель Бриз проводила в собственном саду в Бризоли.

Я вверяю танну твоим заботам и весьма уповаю, что она ни в коей мере не ощутит себя обделенной нашим вниманием, что мы сумеем оградить её от скуки в каждый миг того времени, которое она пожелает провести на острове Фару. Я верю, мой друг, что ты не оставишь этот ум без пищи, которой он жаждет! Однако танна производит впечатление весьма чувствительной натуры, хотя это может быть не так очевидно благодаря знаменитой выдержке дель Бриз, поэтому настаиваю: вы должны очень внимательно следить, чтобы душевный покой танны не был смущен ничем таким, что поразит её чрезмерно. Полагаю, среди жителей Фару найдется немало достойных наших соклановцев, которые смогут сопровождать дорогую гостью повсюду, куда бы она ни пожелала направиться, которые будут предвосхищать, я подчёркиваю, предвосхищать её желания, предлагая наиболее увлекательные и безопасные маршруты для прогулок и получения новых знаний.

Да будет твой путь всегда освещён лучами Матушки!

С самыми добрыми пожеланиями из Ская, твой тан Алпио дон Сирокко»

***

Прием по случаю прибытия на остров Фару дочери верховного тана клана Бриз обещал быть самым запоминающимся событием в обществе за последние несколько лет. Город Рюккен, которым управлял Марцион дон Сирокко, не носил столичного статуса, поэтому его не часто посещали столь высокие особы, что было на руку властям. Чем меньше интереса к их делам, тем лучше. На Фару занимались растениеводством, тайну которого клан Сирокко хранил от других кланов, поэтому любопытные глаза вызывали раздражение, но отказать дочери тана в гостеприимстве означало оскорбить весь клан Бриз. Ссориться же с верховным кланом Сирокко не собирался. Алпио дон Сирокко спустит с него три шкуры, а потом отправит голым на плоту в открытое море, обсыпав с ног до головы солью, если дон Марцион не удовлетворит его просьбу, изложенную столь деликатно в письме. Но и подготовиться толком времени не было, поэтому Марцион дон Сирокко пребывал в дурном расположении духа.

Подготовка к приему вымотала его. Нужно было предусмотреть столько мелочей, при этом сделать все так, чтобы дочка верховного тана не догадалась, что спектакль разыгран специально для нее ради отвлечения внимания. Самым влиятельным семействам Фару были разосланы приглашения. Большинство согласились прибыть, никто не ответил отказом, но были и те, кто промолчал, и это выводило Марциона из себя. Если молчание дона Дабиция можно было понять, старику недавно исполнилось семьдесят два года, и он страдал от подагры, хотя мог бы прислать одного из своих многочисленных племянников, что всегда крутились возле его стола в надежде на жирный кусок наследства… то тишина со стороны дона Кабира выглядела подозрительной. Дон Кабир последние несколько лет боролся с Марционом за власть на острове, но безуспешно. Как бы не получилось так, что прием по случаю прибытия танны дон Кабир использовал в своих корыстных целях.

Марцион размышлял даже над тем, чтобы нанести упреждающий визит дону Кабиру, чтобы прощупать его настроение, но суета подготовки отвлекла его, и он забыл на время о сопернике.

Поставщики подвели со свежей бараниной. Прислали в два раза меньше заказанного объема. При этом даже не предложили ничего на замену. На кухне повара сходили с ума и готовы были вешаться от горя, капризно требовали повышения жалованья и срывались на подчиненных в крик. Если бы не верный Карлун дон Сирокко, Марцион давно бы сошел с ума от этой суматохи.

К тому времени как стали прибывать первые гости, Марцион дон Сирокко еле сдерживался, чтобы не послать всю кухню вместе с поварами и прислугой к гниющему кракену, продать свою резиденцию и не отправиться в Бризоль. Особую головную боль составляли музыканты, которые настраивали инструменты и репетировали, отчего гостевые залы наполняли какофонические звуки, пробуждающие зубную боль. С появлением первых гостей — благородная Амагдия донна Сирокко со своим многочисленным семейством — музыканты утихли и отправились на кухню пить бодрящие отвары и перекусывать перед вечерним концертом. Зато донна Амагдия наполнила его дом громкоголосой болтовней и постоянными ехидными замечаниями в адрес своего мужа.

На правах хозяина дома Марцион дон Сирокко встречал гостей. Подле него крутился верный Карлун, изображая радушие и гостеприимство. Его светящееся от неподдельного счастья лицо выгодно оттеняло мрачную физиономию Марциона.

Гости в вечерних платьях и камзолах, разодетые по последней моде, которую клан Сирокко диктовал всему цивилизованному миру, заполнили залы, пили вино из хрустальных бокалов и вели светские беседы, столь приторные и пустые, что вызывали у хозяина дома костяную ломоту, с которой он усиленно боролся. Сколько Марцион себя помнил, его всегда раздражали эти высокосветские рауты, наполненные ложью и лицемерием. Не желая больше участвовать в этом фарсе, Марцион двадцать с лишним лет назад покинул столицу клана и перебрался на провинциальный остров Фару, правда, и здесь избежать дипломатических расшаркиваний не удалось. Как выяснилось, здесь политесов оказалось куда больше, чем в столице.

Появление Деллы дель Бриз вызвало среди гостей оживление. Все хотели подойти и засвидетельствовать ей свое почтение. Немало удивления вызывала и ее разноликая свита: шумная и болтливая дама, явно кто-то из родственников, да капитан того самого корабля, что привез танну на Фару, и о капитане тут же все стали шептаться по углам. Мужчины говорили, что он морской разбойник, пустивший на корм рыбам немало мирных судов, при этом служит верховному тану, и сдержанно удивлялись, как Френ дель Бриз не опасается иметь дело с таким отъявленным негодяем. Все Циклоны слеплены одинаково — из гнилых водорослей. Дамы шептались, краснея, что пират жутко обаятелен и, вероятно, у него в каждом порту по женщине, может, даже и не по одной. Вокруг танны и ее спутницы столпился весь цвет сироккской аристократии, желая выразить свое почтение, и женщин окружил плотный гул голосов, через которые то и дело вырывались оживленные восклицания пожилой дамы.

Некоторое время Марцион наслаждался, представляя, как растеряна должна быть сейчас танна, но все же решил прийти ей на помощь. Он аккуратно взял ее за локоток, обвел взглядом собравшихся гостей, которые тут же умолкли, и заявил:

— Не стоит утомлять уважаемую танну нашим известным гостеприимством. Кто захочет пообщаться, у вас еще впереди весь вечер. Позвольте, благородные доны.

Марцион увлек танну за собой, с неудовольствием отметив, что вовсе она не растеряна, отвел ее в сторону и усадил в одно из роскошных кресел красного дерева, обитое бежевой тканью с цветочным орнаментом. Сам же расположился напротив. Все раздражение, мучившее Марциона с самого утра, куда-то делось, вероятно, растворилось в духах красивой девушки, прибывшей из столицы.

— Как поживает ваш отец? — поинтересовался Марцион.

— Спасибо, хорошо. Весь погружен в государственные заботы, — вежливо ответила Делла дель Бриз.

Марцион никогда не умел вести светские беседы. Пустопорожняя болтовня вгоняла его в тоску, но тут надо было поддержать разговор, развлечь танну, а также выяснить, что она уже успела узнать об их тайне — от этого зависели его дальнейшие действия.

— Как прошло ваше путешествие?

— Вполне сносно, хотя если вы спросите об этом мою тетушку, она вам распишет весь ужас плавания в таких красках, что вы тут же заболеете морской болезнью, — Делла дель Бриз улыбнулась, и Марцион не мог не заметить, что она очаровательна и не страдает тем снобизмом, что традиционно приписывался женщинам из клана Бриз.

Они обменялись еще несколькими ничего не значащими любезностями. Все время их разговора Марцион продолжал следить за гостевым залом, в особенности за шумной тетушкой, вокруг которой образовалась группа благодарных слушателей. Она рассказывала им о плаванье, о негодяе капитане, который имел наглость припереться с ними на прием, при этом на корабле не смог им обеспечить должного уважения. До Марциона долетали обрывки фраз, ее шумная манера выражаться, эмоционально всплескивая руками, вызывала улыбку. Тем временем капитан Циклон держался в стороне от всех. Он пытливо разглядывал веселящихся гостей, потягивал вино из бокала, намётанным глазом отмечал аристократов, с которыми его может объединить какой-нибудь деловой интерес. Однако видно было, что капитана привело на прием исключительно чувство долга, а никакое не удовольствие созерцать сироккских индюков и не вино с изысканными закусками. То и дело на его лице мелькало выражение страдающего недоумения: «какого кракена я забыл здесь».

Из легкой беседы с Деллой Марцион заключил: она ничего толком не знает. Имеет смутные представления о том, что Сирокко занимается растениями, но как и зачем — полный туман. Танна пыталась расспросить его о технологиях выращивания культур, которые использовали Сирокко, выражала уверенность, что для нее организуют экскурсию к удивительным растениям — Марцион обещал: не извольте беспокоиться, ей все покажут, а сам в это время размышлял, как бы поудачнее поводить гостью за нос, показывая ничего не значащие вещи.

На пороге гостевой залы появился Кабир дон Сирокко, его давний соперник. Марцион напрягся и тут же потерял нить разговора с Деллой. Зачем он здесь? Какого кракена пришел? Ничего хорошего от Кабира Марцион не ждал, поэтому поспешно извинился перед танной, сказал, что вынужден отлучиться на время, но скоро вернется, и тут же направился к Кабиру.

— Ты что здесь делаешь? — прошипел Марцион, подойдя к нему.

Кабир презрительно посмотрел на него и процедил сквозь зубы:

— Ты сам меня пригласил. Уже забыть успел, совсем пропил мозги?

— Ты не ответил на приглашение.

— Буду я еще тратить свое время на бумагомарание. Ты лучше покажи мне это чудо природы, наследницу верховного тана.

Кабир осматривал зал с видом хищной птицы, приготовившейся к атаке.

— Что ты задумал?

— Ничего такого. Неужели ты думаешь, я из-за наших разногласий начну делиться тайнами нашего клана с кем попало. Я не настолько глуп, как тебе хотелось бы думать. Иди, представь меня благородной донне, а потом вместе подумаем, как побыстрее спровадить ее с нашего острова.

Марцион не нашел что сказать. Нахмурился, фыркнул что-то неразборчивое и повел гостя знакомить с танной, размышляя, что с большим удовольствием он насадил бы его на корабельный якорь и отправил на дно, кормить рыб.

***

Карась бродил по острову неприкаянным. В груди разрастался и кололся едкий комок из разочарования, обиды и растерянности, и его только подчеркивали издевательски-упоительные запахи жирной почвы, зреющих яблок, нагретых Матушкой соломенных крыш.

Его мечта, самая главная, путеводно-маяковая, она сбылась, притом куда проще и раньше, чем он осмеливался надеяться. Но когда дверь к мечте оказалась распахнутой настежь, оказалось, что там, за ней, нет никакого сияния, нет теплого огня в очаге родового дома, а есть только едва уловимый душок сырости и сквозняк, шевелящий лохмы паутины.

Оказалось, оставшаяся дома родня вовсе не скучала о матери Карася, «усвистевшей за своим хреном в Бризоль», и уж тем более не мечтала пригреть её никогда не виденного сына. Родственники, как и любые другие соклановцы, готовы были предложить Карасю место в сарае и миску похлёбки, если он будет исправно работать, но Карась прилетел сюда с Земли Бет вовсе не за миской еды и не за гадкими словами о своей матери! Он летел сюда ради родных людей! Он думал, они так же тоскуют из-за того, что их разделяет океан, а оказалось, их разделяет нечто куда менее преодолимое.

Вместо родных людей его встретили какие-то злобные чужаки, родные по крови, а по сути — хуже бризольских смотрящих, которые гоняли Карася со «своих» улиц и мест в порту. Одна лишь древняя прапрабабка, пахнущая простоквашей, пожалела его хотя бы на словах, но лицо её было таким же равнодушным, а глаза — такими же сухими, как у остальных.

Он вернулся на родину, но теперь еще меньше, чем прежде, желал произносить своё настоящее имя. Сарм дон Сирокко. Дон Сирокко. Прежде эти слова согревали его сердце, теперь от них становилось горько во рту.

Карась бродил по острову, и ему хотелось разреветься.

***

— А завтра я с самого утра отправлюсь в Хвост! — с удовольствием поделилась планами тётя Цамилла и, увидев недоумение танны, рассмеялась: — Милочка, Хвост — это северо-западная часть острова. Фару похож на кита, ты же знаешь? Там, в Хвосте, на самом берегу в чудном домике с видом на острова между Фару и Хенной живёт моя старинная приятельница. О, такая старинная, я даже не сделаю попытки подсчитать года, одно расстройство от них! А у тебя какие планы?

Цамилла и Делла сидели за плетеным столом в увитой лозами беседке огромного сада. Поодаль ожидали несколько служанок дель Бриз, готовые по кивку своей танны принести обед, новый чайничек с отваром, новый стол, новый сад. Дом, где их поселили, двухэтажный, белоснежный, гордо именовался резиденцией Дождей и был предельно скромен, по мнению Деллы, но её это ничуть не расстраивало: всё тут было иное, необычное, непривычное, с духом приключений и сказки, как в детстве. И растения! О, какие здесь удивительные растения, мощные, буйные и душистые, везде, повсюду, не то что в Бризоли! Там цветы и кустарники лишь ютились на милостиво оставленных им участках земли — тут же люди были гостями в царстве трав и цветов, и у Деллы горло перехватывало от этого природного величия, которого она прежде не знала.

— Марцион обещал, что завтра меня будет водить по плантациям человек по имени Карлун. Так странно, мне настолько не терпелось услышать всё, что Сирокко могут рассказать о растениях, но теперь я даже рада, что на плантации отправлюсь только завтра. До этого мне… мне хочется почувствовать это место, понимаешь, свыкнуться с ним, надышаться, чтобы только потом начать узнавать его лучше, лучше понимать. Сейчас мне хватает растений, которые вокруг, вот здесь, везде, мне так хорошо среди них, словно меня тоже питают их соки! Они такие необычные, такие особенные, ты заметила?

— Ты же знаешь, я не разбираюсь в растениях, — Цамилла налила себе отвара из глиняного чайничка. — Меня они занимают единственно в виде травяных сборов или если мне приходит в голову приколоть цветок на шляпку. Кроме того, я много раз бывала в землях Сирокко, для меня всё это не в диковинку. Хотя, ты знаешь, мне кажется, в прежние годы местная растительность была помельче. Да, определенно помельче, потоньше. Скромнее, понимаешь? Теперь всё так разрослось, словно собирается выдавить людей с острова.

Делла рассмеялась. У неё было прекрасное настроение.

Всё на Фару казалось удивительным танне, никогда не покидавшей пределы Бет. Да и там она, по совести сказать, мало что видела: бывала, конечно, на приёмах в Скае, Бора-Бо, Торе, но столичные города не так уж сильно отличаются друг от друга, особенно если видишь их преимущественно из окна кареты. Теперь же, в совсем иных условиях, на другом крае воды, Делла каждый миг находила поводы для удивления, а неумолчное щебетание Цамиллы делало его лишь ярче.

Танна очень радовалась, что тётушка отправилась с ней. Нетипичная для дель Бризов активность, эмоциональность Цамиллы не утомляли Деллу, как многих других людей, танна находила непосредственность тётушки трогательной, и её искренность словно немного отпускала цепи внутри самой Деллы. Кроме того, Цамилла, вопреки тому поверхностному впечатлению, которое обыкновенно производила на людей, вовсе не была глупой или наивной, просто её язык частенько бежал впереди мыслей, вот и всё. Но Делла-то знала, что если усадить тётушку за уставленный вкусностями стол и поставить рядом большой кувшин с горячим отваром, то можно услышать множество интересных и поучительных историй, а по тому, как тётушка рассказывала их, любой бы понял: Цамилла весьма неплохо разбирается в людях и глубоко видит суть их стремлений.

Словом, нет, Деллу совсем не тяготило общество тётушки, вовсе даже наоборот. И в эти первые дни Цамилла, исправно усаживаемая за стол, уставленный вкусностями, рассказала Делле массу прелюбопытных историй про клан Сирокко, про его обычаи и всякие вещи, что случались в этих водах раньше. Танна, конечно, в общих чертах знала, как устроен каждый из кланов, но скучные строчки справочников и заученные фразы давали очень слабое представление о том, как всё это происходит вживую.

Конечно же, Делле было известно, что в Сирокко тана назначает Совет Корня, который круглый год плавает по водам клана, останавливаясь то на одном, то на другом острове, своими глазами видя, как живут люди и какие нужды у них возникают. Но одно дело — когда-то услышать об этом от своего учителя истории, и совсем другое — слушать тётушкины рассказы о том, какой переполох поднялся однажды на острове Хенна, когда перед приездом Совета рухнула часть крыши их резиденции, и за ночь в образовавшуюся дыру налетели вороны, и как островитяне вынуждены были буквально отбивать жилище у хитрых и умных птиц.

— И ты представь, милочка, — таращила глаза Цамилла, — с тех пор двадцать лет прошло! Тебя на свете не было, когда всё это происходило, но до сих пор! До сих пор матери острова Хенна пугают детей этими историями, ну, ты понимаешь, про злые ветра, которые оставят всех их без крова, и про воронье карканье, которое несёт зловещие предзнаменования…

Тётушка отпивала отвар из огромной кружки, решительно трясла кудряшками и стучала по столу ладошкой:

— Вздор! Разумеется, это вздор и чепуха, но людям нравится придумывать страшилки и пугать ими детей! Как будто они хотят, чтобы их дети не росли храбрыми, чтобы боялись отойти от них хотя бы на шаг!

И танне, конечно, было известно, что всякий раз, когда Совет Корня провозглашает начало нового сезона, приходит время, чтобы выбрать другого тана — старый не годится для нового времени. Но только по рассказам тётушки Делла смогла понять, какую же неразбериху может принести перемена сезона, сколько интриг, скандалов, неожиданных взлётов и разбившихся надежд крутится вокруг выбора нового тана — ведь стать им может любой работающий мужчина, которого старейшины сочтут пригодным для новых времен.

— А однажды этот Совет всё никак не мог сделать выбор, всё они ссорились и лаялись, — эту историю тётушка рассказала Делле минувшим вечером, — никак между собой не могли договориться. Ну ты же понимаешь, ведь Совет составляют из прежних танов и их советников, у всех могут быть счёты друг к другу, и вот тогда, давным-давно, эти счёты стали важнее выбора нового тана.

— Я знаю! — воскликнула Делла. — Тогда Сирокко просто запирают своих советников в резиденции и не выпускают, пока они не договорятся!

Ей этот обычай всегда казался возмутительно бунтарским, ничего подобного в землях Бриза произойти, конечно, не могло.

— Они заперли, — подтвердила тётушка. — Но советники всё равно не смогли договориться. Они потеряли способность мыслить здраво, приходить к согласию, помнить про нужды клана и про то, сколько трудностей несёт ему каждый день, проведенный без тана. А люди ждали, ждали и ждали, с других островов приплывали встревоженные соклановцы, останавливались работы на полях и в ткацких мастерских, но Совет Корня никак не мог прийти к согласию. И тогда…

Она аккуратно отодвинула чашку, положила на стол ладони, наклонилась к Делле.

— …тогда рассерженные люди потеряли терпение и сожгли резиденцию вместе с советниками!

Улыбка сбежала с лица танны, она содрогнулась. Что за странная шутка, совсем не в духе тетушки! Но Цамилла не улыбалась.

— Это привело к большой беде для всех земель Сирокко. Много было беспорядков, беззакония и раздора, и обезглавленный клан не мог справиться сам с собой без посторонней помощи. Пока вести дошли до соседних земель, пока те отправили голубей в Бриз… Мы прислали своих представителей на кораблях Циклона по быстрым течениям, но весьма не скоро до этих земель добрался объединенный флот кланов под предводительством наших фрегатов, под нашим флагом со скрещенными мечами…

Женщины долго молчали, и Делле казалось, что в пламени свечей она видит отблески больших пожаров, а в его потрескивании слышит грохот рушащейся кровли и крики умирающих. По плечам забегали ледяные мурашки. Ужасно думать, что эти земли, такие цветущие, свежие, умиротворяющие, могли стать местом, где развернулись столь жуткие события, что эта земля напоена кровью и пеплом сгоревших заживо людей. И можно себе представить, как жестко пришлось действовать флоту клана Бриз, чтобы навести порядок в этих водах!

— С тех пор прошло ужасно много лет, мало кто помнит о тех временах, — наконец заговорила тетушка, — мало кто, кроме самих Сирокко, которые с тех пор еще меньше любят перемены. И, конечно, нас. Уж кому как не нам знать, как важна крепкая рука в управлении землями и к чему может привести её отсутствие!

Делла немного смутилась, потому что по словам Цамиллы выходило, что она-то, дель Бриз, должна знать эту историю. Ну, может, об этом она ничего и не слыхала, зато точно знала другое: ритуал Камнепада, единственный способ сменить власть в Бризе вопреки воле верховного тана, назначающего преемника, куда надежнее этого безобразия с Советом! Раз в году, на летнем празднике, верховный тан выходил на площадь, и тогда любой другой дель Бриз мог потребовать передать ему власть, бросив в своего тана камень. Если клан поддерживал передачу власти этому человеку, толпа забивала тана камнями, а претендент, ставший таким образом новым таном, тут же объявлял охоту на родственников предыдущего — ведь те, разумеется, желали отомстить ему самым быстрым и болезненным способом из всех возможных. Если же собравшиеся на площади люди не поддерживали человека, бросившего вызов, то камнями забивали его самого. Если случалось так, что мнения разделялись, и в побоище гибли оба, то власть переходила к сыну или дочери верховного тана, которого он успел назначить преемником, как было бы в случае его смерти от других причин.

Но, вообще-то, побивание камнями — это очень больно, так что с дворцовыми заговорами в Бризоли всегда было туго. Делла не могла даже припомнить, что говорили хронописи насчет таких случаев и когда в последний раз происходило нечто подобное.

Не зря, думала она, историки Бриза учат: передача власти по наследству — самое разумное решение, ведь каждый тан знает, что один из его детей продолжит править всеми землями Бет, и от его сегодняшних решений зависит, что именно достанется в наследство следующему тану, с какими трудностями ему доведется бороться… И никакой тан не сможет слишком заиграться с властью, зная, что каждый год ему предстоит выходить на площадь перед толпой, перебирая в уме все свои решения и гадая: может, это только кажется, что он правит сильно и мудро, а на самом деле ему в голову сейчас полетят камни?

Несмотря на то, что формально тан делил власть с Малым Кругом, вся ответственность лежала на тане. Круг привлекали к решениям только по делам государственной важности, да и выбирали всем миром раз в пять лет — допускали только самых авторитетных и достойных доверия соклановцев.

— Что-то ты загрустила, — отметила тётушка, перебирая печенье на блюде.

— Да так, — Делла повела плечами и тоже потянулась к печенью. — Просто вспомнила вчерашний разговор и задумалась о... о разных вещах.

— Ну тебе-то об этом волноваться нечего, — Цамилла ободряюще потрепала танну по плечу, — ты не станешь преемницей Френа, он, мне кажется, выбрал Болтона. Хотя, конечно, еще недавно все думали, что дорогой племянник назовёт преемником старшенького, Акса, он ведь такой умный парень, такой ученый и решительный, ах, как он похож на Френа… большая беда, что он при этом столь слаб здоровьем, конечно. Но лучше он, чем Зар, это совершенно точно, милочка: Зар слишком дерзок и своеволен, а сколько раз он был на грани исключения из Академии из-за своего дурного нрава, так ведь еще и умом он откровенно не блещет, абсолютно не умеет планировать и смотреть в будущее дальше собственного носа! Ты уж прости, он твой брат, но я говорю как есть. Я не так часто вас навещаю, как мне хотелось бы, милочка, и тем заметней мне было, как не желал дорогой Френ называть преемником Зара и как не решался назвать Акса. И с каким вниманием он следил за подрастающим Болтоном! К счастью, хотя Болтон пока очень молод, уже понятно, что со временем из него вполне может получиться достойный верховный тан, если до того дня его никто не прибьёт на дуэли, конечно. Ведь Болтон почти так же вспыльчив, как Зар, хотя, к счастью, не отличается его неукротимым боевым слабоумием…

Делла молча грызла печенье. Цамилла, конечно, изрекала дельные вещи, но танна терпеть не могла разговоров о передаче власти и преемнике верховного тана: она хотела, чтобы нынешний верховный тан жил и здравствовал еще много лет! Что верно, то верно: она в преемницы не годится, ей от одной мысли о власти становится грустно и дурно. Болтон с куда большей сосредоточенностью смотрит в будущее, и иногда Делле кажется: он старше её не на два года, а на двадцать два. Впрочем, еще чаще ей кажется, что он младше её лет на десять.

— Словом, — заключила Цамилла, — ты вполне можешь наслаждаться пребыванием здесь, не забивая себе голову всякими трудными вещами. И скажи этому Карлуну, чтобы непременно показал тебе не только растения, но и мастерские! Я не знаю, сколько дней у тебя уйдёт на изучение растительности, но мастерские тоже обязательно нужно посмотреть! Это чудесно! Ты ведь видела, какие дивные покрывала с вышивкой делают местные умельцы — ах, загляденье и сплошной восторг, мне решительно нужно будет купить одно такое в подарок дорогому племяннику Френу, хотя стоят эти покрывала, скажу тебе по секрету, едва ли не дороже фрегата!..

***

— А вот чем мы кормим их в этом году, досточтимая танна, — дребезжал Карлун и показывал в горсти лиловую пыль.

Чтобы Делла хорошенько рассмотрела ее однородность, Карлун брал щепоть пыли и медленно ссыпал обратно. У ткачей были тонкие длинные пальцы, такие гибкие и чуткие, словно не вполне человеческие.

— Причем эта почва совершенно не подходит для выращивания хлопчатника, верно? — заметила Делла.

Разумеется, её вопрос в ответе не нуждался, и улыбка Карлуна стала натянутой.

Марцион дон Сирокко очень настаивал, что с танной нужно держать ухо востро и не болтать лишнего, но теперь у Карлуна возникла пренеприятная уверенность, что танна сама сейчас наболтает такого лишнего, что… Да чего там, на самом деле Карлун вообще не очень поверил Марциону, который сообщил: дескать, танна умна и знает о растениях много — Карлун решил, что это означает «она знает много для аристократки из Бризоли, которые обыкновенно думают, будто рубашки растут в модных магазинах», и Карлун ожидал, что танна дель Бриз, хорошенько напрягши мозги, сумеет отличить крапиву от яблони даже если на яблоне не висят плоды. Карлуна основательно потрясло уже то, что Делла точно знает, как выглядела её дорогая рубашка прежде, чем повиснуть в шкафу, но чтобы столичная белоручка разбиралась в почвах?!

— И вы, конечно же, нарочно высадили хлопчатник на этой земле, ведь у вас есть более пригодные места для него, я видела, — непринужденно продолжала Делла, и по спине Карлуна сбежала капля пота. — Значит, вы не интересуетесь самим по себе хлопчатником, что весьма удивительно, уважаемый, поскольку ваш клан живет ткачеством, и зачем же вам потребовалось рисковать загубить такие ценные растения вместо того, чтобы заботливо их вырастить и превратить в ваши знаменитые рубашки, которые не всякому мореходу по карману?

Карлун не ответил, старательно придал лицу благодушное выражение и, пригласительно махнув рукой, повел танну дальше, ступая чуточку деревянно. Видит Матушка, ему стоило сразу повести её на поля с кукурузой или показать еще какую-нибудь ерунду.

Лён! Точно. Прекрасный лён. Совершенно безопасный, зато привлекающий внимание такими необычными для него розовыми цветами. Вот и будет о чем поговорить! Да, Карлун обожает своё дело и готов целый день выгуливать танну по острову, готов целый день рассказывать ей о том, как можно делать синие цветы розовыми или красными в зеленую полоску — это безопасно, это очень-очень безопасно, да…

— Вы изучаете движение растений, правильно? — звенел голосок танны за спиной Карлуна.

Голосок звучал прерывисто, и Карлун еще прибавил ходу. Когда ж ты уже умолкнешь, почтенная дочка верховного тана? Зачем тебя принесло сюда с другого конца воды?

— А вы готовы подтвердить мою теорию, — не унималась танна, — что при помощи звуков и запахов можно управлять растениями столь же успешно, как и при помощи минерализации почвы? Скажите, они умеют узнавать людей? Различают их? Карлун, отвечайте мне и прекратите нестись так быстро! Клянусь светом Матушки, у меня впереди куча времени, и я успею очень хорошо изучить всё-всё-всё, что вы только можете мне показать!

Глава 3

В конце концов Карась нашел себе местечко, и вовсе не у родственников. Ну их к дьяволу, родственников этих! Пригрелся он у большого поселения в нескольких милях от резиденции Деллы — в низине, полной дивных цветов, сиреневых в дымчатом пушку, и приземистых прохладных домиков из сена и глины, где целыми днями звенели смех и пение. Тут жило множество детворы, никто никого не ругал и не называл приблудой. Конечно же, тут все работали, как и другие жители острова Фару, но работали с таким неспешным удовольствием, с такой обстоятельностью и приветливостью к своему делу, с какой могут действовать только очень счастливые люди. Тут пахло горькими травами, сладкими цветами, козьим молоком и лепешками с топленым маслом, которые пекли по утрам старухи. И на Карася, вроде как давно притерпевшегося к вони и тесноте городских трущоб, к уличной и моряцкой ругани, равнодушию всех вокруг к такому жалкому ему — на Карася тут снизошло такое умиротворение, такое тепло, что немедленно захотелось разреветься снова, только теперь от счастья.

Ему немедленно нашли кров и выдали почти не ношенные цветные рубашки с очень красивыми выбитыми орнаментами на рукавах (только Сирокко могли носить такую одежду!), дали работу. Хотя разве ж это работа, радость одна: то пасти козье стадо, валяясь на пригорке и жуя пряно-соленые лепешки, то собирать травы, какие укажут женщины, а то, сбегая из долинки по весёлой петляющей тропе, отправляться рыбачить в море с другими мальчишками и мужчинами. Последнее Карасю особенно нравилось: в море выходили рано утром, когда трава брызгала росой, а Матушка только-только подсвечивала небо, и на его фоне казалось, будто лодочки с рыбаками, отталкивающимися шестами от дна, плывут по самому небу и будут так скользить долго-долго, пока не сольются с ним. Вода в это время была холодной и очень прозрачной, задорно стучалась в борта лодки, словно хотела поиграть с мореходами, и Карась не столько рыбачил, сколько таращился на эту воду, на пушистые водоросли и сонных медуз. Его не ругали — Сирокко только посмеивались над несчастным сиротой из Бризоли, который не видал в своей жизни настоящей радости и свободы.

В селение возвращались, когда Матушка уже поднималась над горизонтом, несли в плетенках маленьких рыбок и больших — в заплечных коробах, женщины и девчонки встречали рыбаков радостными возгласами и тут же принимались чистить, запекать, засаливать, варить этих рыб, а вокруг женщин вились все кошки селения и смешные коротколапые щенки.

В обеденное время, когда становилось слишком жарко, чтобы работать, когда коз загоняли на дойку, и всё в селении затихало, детвора, бывало, убегала к дальней запруде. Там пахло тиной и сыростью, на берегах жили маленькие лягушки с вытаращенными глазами и лапками-растопырками, изредка ползали туда-сюда шустрые красно-коричневые змеи. Приятели Карася говорили, что это никакие не змеи, а ящерицы, только безногие. Карась содрогался от отвращения, глядя, как извиваются их тела, гибкие и наверняка противно-холодные, и всё в толк не мог взять, как такое вообще может быть: ведь ящерица без ног — это и есть змея, а если это существо — не змея, то почему?

На дне запруды лежал толстенный слой противного ила, мутной воды было едва по пояс, зато там росли огромные цветы-росянки, похожие на многоруких танцоров, пляшущих под дождем. Они умели узнавать людей, и это было такое чудо, что Карась даже не возражал брести к удивительным цветам по вонючему илу. Его приятели приносили росянкам гостинцы: пойманных на лугу кузнечиков, мух и даже кусочки рыбы, обобранные с хребтов, а цветы, увидев гостей, начинали неистово пахнуть и тянулись к мальчишкам и девчонкам, как те смешные щенки, что бегали по деревне. И у каждого были «свои» росянки, и они узнавали ребят, которые их подкармливают, а на других мальчишек и девчонок почти не обращали внимания, только иногда подавались за проходящими мимо, словно учуяв вкусный запах кузнечика. Карась пока не приручил себе такого цветочного питомца: некоторые ничейные растения, помедлив, осторожно заглатывали кусочки рыбы, которые он приносил, но потом сразу же отворачивались.

И еще в этой запруде были другие цветы, их растили нарочно для пряжи — огромные, с мясистыми стеблями красивого ярко-зеленого цвета и небольшими головками цветов, похожих на обычные ромашки. Ребята собирали эти растения целыми связками, и связки висели у них на шеях, как веревочные бухты. Цветы несли женщинам, а те раскладывали их на покрывалах, чтобы волокна хорошенько просушились под лучами Матушки.

По вечерам старухи пряли, сколько позволял свет, а потом пряли на ощупь и всё это время рассказывали сказки, а вокруг них собирались младшие. Карась сначала удивлялся, что даже почти взрослые ребята вроде него приходят и сидят вокруг, слушают с разинутыми ртами, словно малявки какие-то, но истории оказались такими интересными и удивительными, что теперь он и сам не пропускал ни одного вечера, непременно приходил то к дому басистой Гатовки, то к смешливой Вышенке, а то к дому деда Сфрода, у которого жило сразу три бабы: его жена, вдовая сестра и свояченица.

На самом деле, Карась не очень-то хорошо понимал истории Сирокко, которые ему доводилось тут слушать. Может, мать когда-то давно и рассказывала ему клановые легенды — некоторые рассказы местных женщин казались знакомыми — но Карась помнил их очень смутно, его память не сохранила ни событий минувших веков, ни многочисленных имен всех этих Сирокко, которые жили тогда, ни отношений между ними, потому теперь Карась не мог оценить и в полной мере понять всё величие тех дел, о которых говорили предания. Но все равно ему нравились истории, они были красочные и такие необычные!

Одна из его самых любимых — про темнокожую старуху Юрсению, островитянку, которую ткач Сирокко купил у заезжих пиратов, когда она была совсем юной. Ткач сделал Юрсению своей женой и жил с ней на острове Ваграр, хотя она была не из мореходов и потому не могла стать донной Сирокко. Тридцать лет спустя, когда ткач уже умер, а Юрсения превратилась в старуху, их единственного сына отнял морской шторм, и тогда Юрсения, крича что-то на неизвестном в Сирокко языке, прыгнула в море с самой высокой скалы острова Ваграр и сделалась пеной морской. Было это много-много лет назад, еще во времена тана Набрюка, но до сих пор в дни, когда Брат и Сестра закрывают собой свет Матушки, Юрсения, танцуя, выходит из морской пучины — чернокожая хохочущая старуха в короне из желто-черно-зеленых перьев, она кружится в брызгах и соленой пене, размахивая пойманными за хвост детенышами белых акул.

И еще была история про Ботуна дона Сирокко, пастуха, который должен был стать таном в далекие времена, когда Совет Корня объявил сезон дружбы со стихией. Совет собирался назвать таном именно его, Ботуна, потому что своей игрой на свирели он умел повелевать погодой и договариваться с ветрами, но соперник пастуха, ткач по имени Когхейм, вероломно убил его, воткнув под ребра кинжал и сбросив тело в море. С тех пор прошло почти двести лет, но до сих пор Ботун сидит на камне где-то в глубине морской и играет на свирели, пригоняя к берегам Сирокко хорошую погоду и самую вкусную рыбу. В дни, когда на море устанавливается полный штиль, можно услышать голос его свирели, если спуститься к самой кромке воды у западного края острова Эсира.

— А какой сезон сейчас? — шепотом спросил Карась у своей подруги Шамли, когда они сидели и слушали истории старухи Вышенки.

— Познания. Тш-ш, — Шамли, не сводя глаз с Вышенки, почесала искусанную комарами лодыжку.

Карась тоже чесался, но не из-за комаров — влез по темноте в заросли крапивы. И как только умудрился.

— А почему познания? — спросил он.

Видел, что Шамли увлечена историей Вышенки, но собственное любопытство оказалось острее.

— Потом расскажу, — отмахнулась подруга. — Дай послушать!

Почему-то Карасю показалось, будто после этих слов вечер стал холоднее, и еще на миг ему почудился запах растений из запруды, которые сейчас были разложены на покрывалах для просушки.

***

Карлун ни разу не водил Деллу в сторону леса и холма на юго-западе от резиденции. Несколько раз она спрашивала, что там, за ними, но Карлун в ответ лишь невнятно бормотал, раздраженно дергая плечами, а у слуг Сирокко, которые заботились о резиденции, Делла и спрашивать не стала. Танна, конечно, прекрасно знала, что эти самые слуги за ней приглядывают, по возможности — еще и подслушивают, а на любые вопросы ответят ровно то, что им велено отвечать.

Если бы Карлун просто сказал: «Да там болота и пиявок по колено» или «Там старая вырубка, а дальше хлебные поля», — Делла, наверное, и не вспомнила бы больше про эти места, хотя они всё время и маячили в поле зрения: слишком много было вокруг других вещей, удивительных и прекрасных. Но явное нежелание Карлуна говорить разбудило её любопытство.

Конечно, танна понимала: ничего таинственного и страшного там нет и быть не может, иначе её поселили бы где-нибудь подальше. Но, спрашивала она себя, а что если просто все другие места на острове — еще таинственнее и страшнее, если для неё выбрали резиденцию в самом безопасном месте, но и его будет достаточно, чтобы открыть какие-нибудь тайны Сирокко — потому что на их островах уже просто нет мест, где нельзя не вляпаться в охраняемые секреты? Не зря же Карлун стал сопровождать её неотлучно, как только она достаточно отдохнула с дороги, чтобы найти в себе силы выйти дальше резиденции?

Чтобы выбраться на холм незамеченной, ей пришлось организовать небольшой пожар на заднем дворе, где зарастали травой заброшенные стойла, хранилась всякая утварь в покосившихся кладовках, а поодаль были кое-как растыканы домики прислуги. Подговоренная Деллой служанка дель Бриз верещала достаточно громко, чтобы к полыхающему стойлу сбежались все, кто был на территории резиденции. Цамиллу танна ни о чем не предупредила, хотя ей и было ужасно стыдно из-за этого, но зато тётушка так искренне, истошно визжала, так упоённо причитала, что у слуг не было ни единого шанса опомниться и разойтись, потушив невеликое пламя.

Делла же, подобрав юбку, понеслась через лужок к холму. Казалось, он так близко, но танна всё бежала и бежала, ужасно запыхалась, путалась в подоле, сердце её оглушительно стучало в груди, дыхание разрывало горло, а вредный холм, кажется, убегал от неё, потому что никак не желал приближаться. Наверное, слуги давно погасили огонь и разошлись, и обнаружили её отсутствие, переполошились, бросились искать и…

Танна сегодня нарочно надела нежно-зеленое платье, чтобы не слишком выделяться на фоне холма, но едва ли таким образом она сможет одурачить слуг надолго. Они, наверное, уже сейчас ошалело смотрят в спину улепетывающей Делле и пытаются сообразить, что им теперь делать.

Она остановилась, чтобы перевести дух, иначе точно бы упала прямо в ковер клевера. Танна вся стала мокрой от пота, ноги дрожали, платье было ужасно тесным, кто придумал эти платья, дьявол, только на то и годятся, чтобы степенно гулять по тропинкам и сидеть в беседке с прямой спиной! Для беготни по полям и холмам эта одежда совершенно не предназначена! По возвращении в Бризоль нужно будет немедленно ввести новую моду: свободные рубашки и юбки с мягким поясом, а лучше — и вовсе панталоны, только из строгой темной ткани. Вот тогда благородная танна сможет бегать по полям от соглядатаев Сирокко, как юная лошадь!

Ф-фух! Когда Делла наконец добежала до холма, то больше всего удивлялась, что не рухнула по дороге и что ее до сих пор не придержал под локоток Карлун или даже Марцион. С этих лоснящихся лицемеров станется чопорно подкрасться и засвидетельствовать глубочайшее почтение. Тьфу!

Делла тут же страшно устыдилась: подобные мысли пристали какой-нибудь разбойнице де Циклон, а вовсе не аристократке дель Бриз! Честное слово, во всём виновато время, проведенное на борту «Сели», это оно оставило на танне такой отпечаток!..

Интересно, Хёлвер зайдёт попрощаться перед отплытием? Надолго ли его задержали здесь дела? У него явно есть тут дела, это Делла поняла по поведению капитана на приеме у Марциона: он вёл себя как человек, пришедший завести полезнейшие связи, и в конце приема вид у него был довольный, так что едва ли он отплывёт от Фару очень уж скоро.

Впрочем, возможно, она ошибается, и он уже отплыл, не потрудившись попрощаться.

Эта мысль оказалась неприятна танне. Ведь подобное очень невежливо со стороны славного капитана де Циклон, не так ли? К тому же это лишний раз подтвердило бы, что танна его основательно допекла во время путешествия, допекла до потери учтивости, хотя… Видит Матушка, если бы Хёлвер просто поплыл в воды Сирокко после Ская, то они не успели бы так ужасно надоесть друг другу! Так ужасно надоесть, что теперь она вовсе не расстроится, если он отплыл не попрощавшись!

Вот так, погруженная в разные мысли, танна, все еще придерживая юбки и тяжело дыша, взобралась на холм. Здесь росли незнакомые ей приземистые деревья с буро-розовыми цветами. Делла зажмурилась и снова открыла глаза. Что значит — незнакомые ей? Она знает по справочникам все растения, какие только есть! Это, это… м-м-м… ажурные перистые листья парами на вторичных черешках, длина основного листа — с ладонь, плоды… да, вот они, плоды, ох, да это же алютиция! Только почему она такая, на себя не похожая, буро-розово-цветочная, пушистая, как одуванчик, почему эти деревья такие куцые? И почему они растут так густо, словно… словно это — живая изгородь?! Да-да, непроходимая изгородь на тот случай, если кому-нибудь неугомонному придет в голову лезть на этот холм или на соседний холм, на котором наверняка то же самое.

От кого они тут огораживаются, интересно, от самих себя, что ли? Такие заросли нельзя было вырастить за несколько дней, будь Сирокко хоть трижды специалистами по растениям! Может быть, это просто так изгородь, нипочему? Может быть, на этих холмах ткачи просто упражнялись, оттачивали мастерство?

Из буро-розового цветка выползло длинное насекомое в черно-белую полоску. Ах так! Еще и кусучих стражей завели!

Дрожащими от возмущения пальцами Делла развязала тонкий платок, который использовала сегодня как пояс, накинула его на голову и плечи и ломанулась через заросли алютиции, не имея ни малейшего представления, зачем ей это нужно. Из цветков повылезали другие насекомые, принялись виться вокруг с угрожающим гулом, два-три успели пребольно укусить танну за незащищенные кисти рук, выгрызая кусочки кожи.

Делла яростно замычала и, оставляя в густых зарослях обрывки светло-зеленого платья, вывалилась по другую сторону алютициевой изгороди.

— Ну это уж совсем ни в какие ворота, — заявила она и уперла руки в бока.

Весь склон холма покрывал лабиринт из растений. Зачем ему здесь быть, спрашивается?

Внизу виднелось нечто похожее на болотце, густо утыканное цветами, по нему ходили дети и, судя по движениям рук, что-то скармливали цветам. Делла протерла глаза и вскрикнула: задела свежий укус на тыльной стороне ладони, и он еще больше разболелся. Один из мальчишек бродил поодаль, ближе к лабиринту, растений не кормил и как будто скучал: шатался туда-сюда нога за ногу.

— Да я же тебя знаю! — удивилась танна и, не успев подумать, правильно ли поступает, выдавая себя, закричала: — Сарм! Сарм дон Сирокко! Карась!

Он заметил ее, радостно замахал сразу обеими руками, закричал что-то приятелям. От толпы детей отделился еще один мальчишка, и они с Карасём вприпрыжку помчались к лабиринту.

— Неужели нигде нет обхода? — прошептала танна. — Зачем нужно было городить эти сложности?

И тут же прикусила язык: мальчишки поднимались по холму напрямую — приятель Карася дотрагивался до стен, и кусты расступались перед ними, образуя проход.

***

— Они не просто разводят растения, не просто изучают их, — Делла чуть поджала губы, словно добавляя: «Ну я же говорила!». — Сирокко научились общаться с растениями и договариваться с ними.

Хёлвер смотрел на танну с непроницаемым выражением лица, и она впервые задумалась, что чувствуют другие люди, когда она сама вот так на них глядит. Он словно ждал, когда танна умолкнет и покинет его корабль, куда так неожиданно ворвалась, стоило только капитану поверить, что он навсегда избавился от неё.

— Конечно, Сирокко пытаются скрыть это.

Делла нарочно стала проговаривать слова медленнее, потому что под взглядом капитана было трудно удержаться, чтобы не затараторить. Заставляя себя и двигаться неторопливо, она сделала глоток отвара из чашки.

— Но я, конечно же, всё равно поняла. Я изучала растения много лет, и теперь вижу, что Сирокко лишь прошли дальше по пути, который я сама намечала для себя как самый вероятный: запахи, свет, подкормка воды… откровенно говоря, они прошли значительно дальше, прошли туда, куда я и не мечтала добраться. И они страшно боятся, что я догадаюсь. Всё время, что я здесь, они боятся, — Делла сделала еще один глоток отвара и тихо-тихо повторила: — Боятся меня.

— Почему же? — с убойной вежливостью спросил Хёлвер. — Даже если Сирокко поливают растения каким-нибудь необычным способом — в этом разве есть нечто постыдное или запретное? Даже если они завтра начнут разговаривать с хлопком, и тот будет им отвечать!

Капитан сделал долгий глоток из собственной чашки с отваром и поморщился. Что за пойло! Скорее бы уже закончить приготовления и отчалить от этого сонного берега, вперед, к Барьеру, к новым испытаниям! Какого дьявола танна вообще появилась на его корабле, какого дьявола морочит ему голову секретиками каких-то Сирокко? Хёлвер сделал медленный вдох и добавил:

— Ведь они на своих полях не вяжут душителей танской семьи из говорящей шерсти? Не подращивают армаду конопляных бунтарей? Что ужасного могут замышлять ткачи, досточтимая танна?

Делла, словно не замечая его тона, покивала с видом довольным и совершенно серьезным, оставила чашку.

— Разумеется, капитан, дело не в конопле и не в хлопке. Должно быть что-то еще, скрытое от наших глаз куда надежней. И оно не на острове Фару, а где-то в другом месте... Знаете, этот мальчик, Карась, тоже говорит о странных вещах, и велика ли разница, что его они восторгают, а не тревожат. Мне нужно будет потом еще встретиться с ним и узнать, что ему рассказали о сезонах. Мне кажется, многое сокрыто в названии нынешнего сезона Сирокко, капитан… Но уже сейчас у меня достаточно поводов для тревоги, потому я и поднялась на борт вашего корабля снова. Нет, я здесь вовсе не от непреодолимого желания увидеть его или вас! Но поймите мои резоны: я не знаю, можно ли доверять почтарям, которые работают на Сирокко, а мне требуется немедленно написать письмо отцу.

***

— Так почему нынешний сезон — познания? — спросил Карась, и Шамли на миг недоуменно нахмурилась, а потом вспомнила:

— Ну да, ты же спрашивал, ты же не знаешь!

Стоял душный полдень, ребята решили гулять по лабиринту, выращенному на холме, чуть дальше запруды: росянки сегодня почти не обращали внимания на своих детей-друзей и принесенные ими гостинцы, поскольку вчера объелись акридками. Те летели прямо на поля, но свернули к запруде, привлеченные запахом росянок. Удивленному Карасю пояснили, что как раз для этого их тут и выращивают, таких огромных и непременно над водой, с которой ветер разносит запахи лучше, чем от земли.

Поскольку с росянками сегодня было скучно, дети и отправились в лабиринт. И, как в тот день, когда приходила танна, Карась только глаза таращил, глядя, как двигаются гибкие лозы, образуя проемы в стенах. Ребята затеяли играть в прятки в лабиринте, но Карась удержал Шамли вопросом: отчасти потому что ему и правда было интересно насчет сезонов, отчасти — потому что он понятия не имел, как открывать проемы в стенах лабиринта, так что в прятки бы наверняка проигрывал.

— Это из-за растений. Да? Познание растений?

— Почти, — Шамли с немного снисходительной улыбкой смотрела на него сверху вниз.

Вот же беда с этими девчонками, почему они все такие высокие? Баба Вышенка говорит, года через два Карась и его погодки перерастут девчонок, а пока приходится терпеть эти взгляды свысока.

— Чего еще почти? — грубовато спросил он. — Почти с растениями — это как, пополам с животными, что ли?

— Примерно, — подумав, решила Шамли, уселась на покрытый густой травой склон и принялась разглядывать комариные укусы на тощих ногах.

Юбки у девчонок Сирокко были короткие, до середины икр, и щиколотки — всегда искусанные, истрепанные травой, колючками, веточками. Шамли пошевелила пальцами в сандалиях и осторожно принялась чесать кожу вокруг самого большого укуса на лодыжке — тот никак не заживал, потому что она всё время сдирала с него запекшиеся корочки.

— Жил-был в лесной избушке старый травник Евиль, — заговорила она, и Карась не сразу понял, что это уже началась история: старухи рассказывали совсем иначе, таинственно приглушив голос, а Шамли — обыкновенно, словно говоря о чем-то повседневном. — И была у него внучка Лепига, которая тоже очень-очень любила растения, но совсем их не понимала. Евиль делал для Лепиги венки, которые не вяли по целому месяцу, а когда она болела — готовил ей вкусные сборы, от которых она вмиг выздоравливала. А когда они ходили в лес за грибами, растения кланялись старому Евилю и его внучке, самые сочные ягоды норовили запрыгнуть им в лукошко! Травник не любил выходить к людям, и внучка его выросла такой же нелюдимой, зато они могли целыми днями ходить по лесам и лугам. Евиль собирал травы для настоек и сборов, Лепига ему помогала, и все люди из ближайших поселений знали: если заболеет человек или животное, нужно идти в старый лес к Евилю, он поможет.

Шамли поморщилась. Когда она чесала комариные укусы, широкий рукав её рубашки касался других, и те тоже начинали зудеть. Дурацкая рубашка, нужно было подкатать рукава, но очень уж красивые узоры были на них, с птицами и гибкими веточками.

— Но вот пришла пора умирать старому Евилю, и пуще всего другого он и Лепига грустили из-за того, что теперь не станет ей дороги в любимые леса и на луга, потому что не понимает она растений, не умеет говорить с ними, а растения не умеют говорить с ней, и Лепиге придется уходить к людям, а она не умеет жить с людьми, не хочет жить вместе с ними. И когда Евиль оказался наполовину между жизнью, а наполовину между смертью, он взял ступку и насыпал туда зёрен из мешочка, который никогда прежде не открывал, а хранились там зерна, которые он собрал когда-то в молодости на острове неподалеку от Барьера…

— А как он оказался у Барьера? — перебил любопытный Карась. — Барьер далеко от вод Сирокко!

Шамли вздохнула и принялась чесать лодыжки друг об друга.

— Как-то оказался. Не знаю. Вот он взял эти зерна и воду из самого чистого лесного озера, которая хранилась в маленькой склянке, и ветку самого старого дуба из леса, которая всегда висела у него над кроватью вместо талисмана, он смешал их вместе, хорошо-хорошо истолок, а потом всё это вылил в огонь очага! И в тот же миг Евиль испустил дух, а из очага к Лепиге вышел мужчина, рожденный от сильнейших растений, какие только были в этих землях и водах! И взял её за руку и увел с собой в чащу старейшего леса. И уже четыре года они живут там вместе душа в душу, а их дети стали наполовину растениями, такими же с виду, как растения, а наполовину людьми, такими же умными, как мы. И с тех пор, как появились первые такие растения, начался сезон познания, и теперь мы живем вместе с ними душа в душу, как Лепига и её муж!

— Ого! — со всей искренностью воскликнул до глубины души впечатленный Карась. — Какая необычная история!

Шамли просияла, словно она сама её придумала, хотя такого, конечно, быть не могло: куда там смешливой непоседе Шамли сочинить длинную историю про отшельников и смерть!

— Но это же не могло быть так, — продолжал Карась, нахмурив лоб. — Одно дело — байка про пастуха, который жил двести лет назад, а что было недавно — совсем другое дело! Ты же не можешь в это верить всерьез, и ты должна знать, как всё было на самом деле!

Друзья от лабиринта махали им руками, звали присоединиться к веселью. Шамли махала в ответ.

— Я не знаю, — призналась она. — Просто это наступило, и всё. Но я слышала, как мужчины рассказывали другую историю: про жучков-пузанчиков, которые раньше портили наши растения, кусали их и заражали всякой гадостью, растения болели и умирали. А потом самые умные мужчины и женщины собрались и придумали, как сделать, чтобы убрать из пузанчиков гадость, а вместо гадости положить ум! И они это сделали! Тогда жучки стали кусать растения, но не заражать их, а делать умными.

— Что за чушь, — расстроился Карась. — Ты ерунду какую-то рассказываешь.

— Нет! Я рассказываю про Евиля и Лепигу!

Терпение Шамли лопнуло, она вскочила на ноги и принялась размахивать руками, потому что, пока она сидела, внутри накопилась энергия, которая теперь срочно требовала выхода.

— Пошли уже в прятки!

Они побежали к лабиринту, но до того, как погрузиться в общее веселье, Карась положил себе непременно найти танну дель Бриз и рассказать ей про все эти чудесные истории, ведь Делла так любит растения, и её наверняка позабавит сказка про Лепигу и про умных насекомых тоже!

Танна была так добра к нему, с того самого случая, когда застала его на лестнице в Академии и никому не выдала, и до последнего, когда озаботилась судьбой никому не нужного бродяжки, довезла его до родного острова, убедилась, что его не будут тут обижать и всё такое, она не вела себя заносчиво и грубо, хотя он-то видел, какой она бывает с другими людьми и как умеет выстроить их по струнке, а вот с ним она была всегда добра и…

Словом, Карасю очень хотелось тоже сделать для танны дель Бриз что-нибудь хорошее.

Глава 4

«Дорогая тётя, не волнуйся, я отплыла на корабле де Циклона к островам, расположенным к северо-востоку отсюда. Мне нужно кое-что проверить — подробности я не могу вверять бумаге, но непременно всё расскажу тебе по возвращении. Пожалуйста, постарайся вести себя так же, как всегда, чтобы не обижать и не тревожить наших гостеприимных хозяев».

Прочитав записку, тётушка Цамилла схватилась за сердце, и её седые кудряшки затряслись, как флажки на ветру.

По всему видно, что Делла очень торопилась и пребывала в жутчайшем волнении — ибо трудно было подобрать менее подходящие слова, чтобы убедить Цамиллу не волноваться и вести себя как обычно.

Танна с небольшим саквояжем в руках и мальчишкой на буксире появилась на пирсе как раз в тот миг, когда Хёлвер последним взглядом окинул порт и открыл рот, чтобы сказать: «Ну, вот теперь начинается потеха».

Глядя, как Делла несётся в направлении «Сели» боевым галопом, совершенно растеряв всю свою дельбризовскую выдержку, как полощутся у нее за спиной растрепавшиеся волосы, как криво завязан платок на плечах, Хёлвер мрачно подумал, что да уж, потехи не избежать. Все головы поворачивались вслед за Деллой, останавливалась работы, погрузки, починки, подсчеты, все целенаправленно бегущие по своим делам люди притормаживали и пялились на танну, разинув рот.

Не в любой день по порту Сирокко несётся дочь верховного тана с выражением лица рыбы-ежа. Мальчишка за ней едва поспевал, и вид у него был такой, словно ему до смерти хочется находиться в любом другом месте.

Хёлвер тоже остро пожалел, что еще не успел сбежать вместе с «Селью» в открытое море, но отплытие задержал. Правда, решил, что на палубу Делле подниматься нечего, плаванье все-таки уже почти началось, и гнусно будет омрачать его женщиной на борту, потому спустился сам, пошел ей навстречу. Разумеется, Родвер и Аккард пожелали сопровождать своего капитана и друга, но Хёлвер зыркнул на них без улыбки, велел держаться подальше и уши не растопыривать, так что они дисциплинированно подотстали шагов на десять. Капитан был уверен: чем бы ни оказались новости танны, несущейся к кораблю с таким лицом, словно у неё в теплице все фиалки сдохли, выкрикивать эти новости она будет громко, очень громко — пожалуй, и тридцать шагов не спасут от любопытных ушей.

— Капитан! — она, задыхаясь, почти упала в его объятия, и Хёлвер тактично придержал запыхавшуюся аристократку под острые локотки.

Вопреки его опасениям, она не орала, а едва шептала, до того выдохлась, хватала воздух ртом, прижимала руку к груди, пыталась обмахиваться ладошкой как веером, и почему-то выглядело это совсем не смешно. Хёлвер нахмурился, отцепил от пояса флягу, протянул Делле.

— Это… что, — с трудом выдохнула она, — ром?

— Разве я бы позволил себе такое? — вежливо удивился капитан. — Это местное варево из мяты и мёда. Очень освежает.

Делла кивнула; она уже, конечно, пробовала этот напиток, который Сирокко называли «сыткой». Сделала несколько жадных глотков, посмотрела на капитана осмысленней и тут же спохватилась, до чего непрезентабельно должна сейчас выглядеть — растрепанная, раскрасневшаяся, согнувшаяся в три погибели. Сделала несколько глубоких вдохов, распрямила плечи, заправила за уши выбившиеся пряди. Мальчишка топтался позади неё и смотрел под ноги с большой-большой тоской. Окружающие понемногу возвращались к своим делам: большинство решило, что танну гнала к капитану некая сугубо личная приязнь и некие очень важные не сказанные слова — в общем, какая-нибудь скучная сердечная ерунда — конечно же, подобное довольно необычно для аристократки дель Бриз, но не настолько, чтобы заинтересовать мореходов.

— Мы должны немедленно найти небольшие острова между Эворой и Тенеброко, — заявила Делла, взяв свой обычный невозмутимый тон, и снова отхлебнула из фляжки. — Это там разводят по-настоящему необычные разумные растения.

Хёлвер придал лицу выражение умеренной заинтересованности, забрал у нее фляжку и осторожно понюхал.

— Нет, это, действительно, не ром. Знаете, я не уверен, что правильно вас понял. Вы не могли бы повторить? Особенно те места, где «мы должны», «найти острова» и «разумные растения».

Делла вздернула подбородок.

— Капитан, я знаю, вы занимаетесь исследованиями Барьера. Воды Циклона проходят вдоль него, вы много раз пользовались быстрыми прибарьерными течениями… много раз видели тварей, которые там водятся, ведь это правда?

Он молча смотрел на неё, ожидая продолжения. Танна отерла лоб рукавом — в суматохе сборов куда-то задевала все льняные платочки.

— Если вы изучаете Барьер, то вам всё это тоже должно быть интересно. И даже если бы вы его не изучали — потому что корабли, которые снуют к тем островам с барьерными тварями на буксире — это обычно корабли с черной окантовкой на парусах.

— Они возят тварей Барьера в эти воды? — переспросил Хёлвер, и выражение вежливого равнодушия на его лице пропало, словно стёртое тряпицей.

— Он так сказал, — танна взяла Карася за плечо, подтолкнула вперед. — Что эти существа выглядят как водные монстры, но Сирокко считают, будто по крайней мере часть из них — растения.

Карась не поднял головы, так и пялился под ноги. Вовсе он не собирался устраивать шум, тащиться в порт и что-то объяснять этому капитану. Капитана Карась боялся до икоты, поскольку от Хёлвера пахло кожей и солёным ветром — как от того, другого. Их запахи нельзя было спутать, но они походили друг на друга, Карасю от этого становилось тревожно и хотелось оказаться подальше. Тем более что танне он, вообще-то, по секрету рассказал про корабли, растения и те острова между Тенеброко и Эворой. Вообще-то, это дело его клана, а не Бризов, просто Делла была такой доброй к Карасю, и ей так было интересно всё про растения, что он поделился с ней этим интересным, вот и всё.

А звенеть про это на весь порт или даже одному Хёлверу он вовсе не собирался.

— Ну так пусть повторит, что он сказал, — нетерпеливо потребовал капитан. — И откуда он сам это узнал?

Карась упрямо сжал губы.

— Он говорит, к островам плавают корабли, похожие на корабли Циклона, — настойчиво повторила Делла. — Иногда они бросают якорь в виду Фару, и сюда идут шлюпки с посланниками, и тогда со скалы можно видеть, что на буксире у таких кораблей — огромные существа и… пуки живых водорослей, верно, ты же так пересказал? И еще один раз было нечто вроде… канатов. Очень толстых зеленых канатов, которые плясали вокруг корабля и словно бы хотели наброситься на него, но что-то их удерживало, а от огромного зверя, привязанного сетью за кормой, исходил раскатистый рёв, полный страдания, и этот рёв не прекращался ни днём, ни ночью, так что за те два дня, что корабль простоял в виду Фару, жители побережья едва не повредились умом.

Мальчишка не поднимал головы. Щеки его пылали.

— А однажды оттуда, с тех островов, убежало чудовище, оно плескалось неподалеку отсюда, выпрыгивало из воды, словно вода его выталкивала, оно было похоже на лист смородины, но размером с кита, и паслось там же, куда обыкновенно заплывают киты в сезон миграций…

— И пускало из головы фонтанчики, — закончил за Деллу Хёлвер. — Так, может, это и был кит? Танна, вы пытаетесь сказать, что я должен поверить пересказу пересказов каких-то ткаческих сплетен и отправиться непонятно куда, чтобы искать там непонятно что?

Она вспыхнула не хуже Карася. Хёлвер сложил руки на груди. Нетерпеливые взгляды Родвера и Аккарда уже почти проделали дымящуюся дыру в его спине, и он раздраженно повёл плечами. Капитан почти слышал, как они переминаются с ноги на ногу, и краем глаза видел, что команда облепила борт «Сели». Старший офицер Крап свешивался с борта так, словно вот-вот вывалится.

— И, самое главное, объясните мне, ради света Матушки, что именно я должен делать, если эти чудовища, растения и острова действительно найдутся? В одиночку атаковать сотни? Высадить вас на берег и попросить всё вам показать? Издать раскатистый рёв, полный страдания? А?

Делла окончательно смешалась. Карась сделал шажок назад. Может, если он незаметно растает вдали, никто не обратит внимания? Ему было ужасно стыдно из-за того, что он подвел свою подругу. И свой клан, наверное, тоже подвёл, не успев снова обрести его.

— Но вы видели у Барьера существ, которые так выглядят и так ведут себя? Вы допускаете, что ваши соотечественники могут доставлять их сюда для опытов?

— Я видел нечто похожее, — помедлив, процедил Хёлвер. — Но это еще не значит, что ткачи тоже видели этих существ или корабли, которые их доставляли. Кому тут проводить опыты с прибарьерными тварями, а? Это же Сирокко, у них на такое духу не хватит, ладно бы если Мистрали... Ткачи сами могут только пересказывать какие-нибудь байки, которых наслушались от нормальных мореходов.

— Но это может быть правдой! — Делла топнула ногой. — Ну что вы теряете, если мы отправимся туда и посмотрим?

— Время! — повысил голос капитан, уже не трудясь скрывать раздражение. — И, возможно, корабль, если вдруг окажется, что вы правы! Ваш же батюшка будет весьма расстроен, что я не сумею проверить его новую астролябию, если меня вместе с ней сожрёт разумная крапива! Словом, танна! При всем моём глубочайшем почтении!

Последние слова Хёлвер почти выплюнул, развернулся к Делле спиной и размашисто пошагал обратно к кораблю. Кивнул Крапу, задрав голову и сощурившись от яркого света — поплыли, дескать, не то совсем отлив упустим!

Первые шагов пять он почти пролетел, но потом словно муха стала зудеть у него за ухом, негромко, очень противно. А вдруг? А если?

Да, он видел «живые канаты», о которых говорила Делла — Циклоны тоже не знали, животные это или растения, но они встречались в водах, граничащих с Барьером. Иногда — удалялись при приближении корабля, рассекая воды темно-зелеными плотными спинами. А иногда они бросались к бортам, и непонятно было: не то это действительно животное, которое с какой-то целью вертится рядом, не то растение, просто случайно подхваченное быстрыми подводными течениями.

Хёлвер знал существ, которые издают тяжкий печальный рёв — точнее, Хёлвер не видел их самих, но слышал такой рёв несколько раз, сразу после того как нескольких барьерных тварей удавалось изловить и увезти на остров Табуа для исследований. Тогда у него было ощущение, словно что-то незримое преследует «Сель», но он не мог никого увидеть, сколько ни всматривался в небо и воду, а по ночам вокруг Табуа кружило и ревело это нечто.

И… Хёлвер сам не заметил, как сначала замедлил шаг, а потом и вовсе остановился.

Делла сказала верно: это может быть правдой. Что это означает для Сирокко, для Бриза, Циклона, других мореходов — одному дьяволу ведомо, но главное в другом. Главное — что это может быть правдой.

Если есть такая вероятность, если есть хоть малейшая возможность — имеет ли он, капитан Хёлвер де Циклон, право отмахнуться, уплыть по своим делам, забыть всё только что услышанное?

Ну конечно, его, капитана Хёлвера де Циклона, отважного морехода, немного разбойника, исследователя прибарьерных вод, его весьма раздражает, что мальчишка-бродяжка и бризольская аристократка, ничего не смыслящие в мореходстве и опасностях Барьера, пытаются открыть ему глаза на происходящее.

Но это, дьявол побери, совершенно не важно! Важно — что это может быть правдой!

Хёлвер очень тихо выругался и обернулся. Делла стояла на месте, глядя на него ненавидящим взглядом, и ноздри ее трепетали от гнева, грудь вздымалась, щеки горели. Мальчишка топтался рядом с ней, и было видно, что он бы с куда большим удовольствием скормился барьерным тварям.

Капитан медленно пошел обратно, а Родвер и Аккард, каким-то образом понявшие, что теперь им можно приблизиться, догоняли его, недоумевающе переглядываясь друг с другом и с командой, едва не сыпавшейся с борта «Сели».

— Я переосмыслил ваши слова, — проговорил капитан и заставил себя посмотреть Делле в глаза, вспыхнувшие радостью и торжеством. — Поднимайтесь на борт. Оба.

Мальчишка что-то пискнул, но Аккард, обошедший сбоку, уже схватил его за плечо.

— Оба, я сказал, — повторил Хёлвер. — Если мы ничего там не найдем, я хотя бы точно буду знать, что этот парень не заливается хохотом где-нибудь среди ткацких полей.

***

Новость о том, что Делла дель Бриз отплыла из Рюккена на борту «Сели», принес Кабир дон Сирокко. Его люди были отправлены в порт, чтобы проследить за кораблем капитана Циклона, и они видели, как дочка верховного тана поднялась на борт вместе с каким-то мальчишкой. При этом ее шумная тетушка, охрана и слуги все еще оставались в резиденции Дождей, что принадлежала Марциону дону Сирокко.

— У нас налицо большие проблемы. Эта девчонка слишком много знает. Если она доберется до Бризоли, наши тайны всплывут кверху брюхом, а вслед за ними и мы с тобой, старый враг, — поделился соображениями Кабир.

Он сидел в кресле перед большим рабочим столом Марциона, положив ногу на ногу, и навязчиво покачивал носком башмака, что ужасно раздражало. Но Марцион молчал, лишь изредка бросая недовольный взгляд на гостя.

— А что мы теперь можем поделать? Птичка выпорхнула из клетки. Нам ее обратно не загнать, — разочарованно протянул Марцион.

Если бы это зависело от него, он бы всему миру рассказал об удивительных растениях, которыми Сирокко научились управлять. Ведь никто, кроме них, делать этого не умеет! Да так ли страшна огласка, как им кажется? О, если бы всё зависело от него одного — но от Марциона не зависело ничего, а растения с Фару были только капелькой, маленькой и совершенно безобидной капелькой в море открытий, которые сделал клан в сезоне познания.

Марцион очень устал от всей этой подковерной борьбы, в которой участвует с тех пор, как почувствовал себя доном Сирокко.

— Мы должны заставить их навек замолчать, — торжественно заявил Кабир.

— Ты с ума сошел. Это же дочка верховного тана. Да за нее весь клан Бриз на нас ополчится, а вслед за ними и весь мир! — испуганно сжался в кресле Марцион.

Виданное ли дело — убить родную дочь главы клана Бриз! Да как у этого негодяя только язык повернулся такое ему предложить. К тому же эта девочка Делла ему понравилась. Она была само очарование и так увлечена исследованиями окружающего мира, что оставалось только завидовать ее природной энергии. Имей он право, разрешил бы ей участвовать в работе с растениями. Но это была не его тайна.

Если только наместники других островов Сирокко узнают, что натворил Марцион, как он допустил, чтобы Делла узнала так много, а потом еще и сбежала с Фару прямиком в направлении Тенеброко… Ох, да Марциона тут же самого скормят плотоядным растениям, от него не останется даже кусочка плоти, на который мог бы плюнуть тан Алпио дон Сирокко, назвавший Марциона в письме «дорогим другом» и уверенный, что его наместник всё сделает как надо.

— А надо сделать так, чтобы в Бризоли никто на нас не подумал, — заговорщицким тоном заявил Кабир.

— И как мы, по-твоему, это сделаем? — новость настолько поразила Марциона, что разум отказывался ее воспринимать.

— Для начала возьми под контроль эту противную тетку. Она не должна покинуть Рюккен, пока мы не будем к этому готовы. Пусть ни в чем не нуждается. Корми ее завтраками, обещай попутный корабль. Потяни время. Далее — отправь в Бризоль голубя с сообщением, что пираты из Циклона похитили дочь верховного тана. В конце концов, что еще ждать от этих проклятых морских разбойников…

— Но капитан де Хёлвер предан лично Френу дель Бризу. Никто в это не поверит, — возразил Марцион.

— Значит, надо так написать, чтобы поверил. К тому же в плохое всегда верится быстрее. А тем временем мы отправимся вдогонку за этой «Селью» и попробуем ее перехватить. Это я беру на себя. У меня есть на такой случай быстроходные суда. К тому же на них нет никаких знаков нашего клана. Специально для секретных операций держу. Команды на обоих судах надежные. В деле не раз проверенные. Так что сделаем в лучшем виде. Догоним, потопим, а все подумают на Циклон.

Кабир довольно откинулся на спинку кресла.

«До чего же у него противная рожа», — подумал Марцион.

Девчонку, конечно, было жалко, но она сама напросилась. Зачем полезла не в свое дело. Значит, сама выбрала такой путь. Пусть пеняет на себя.

— Хорошо. Письмо я обеспечу. Тетушка будет жить в довольстве. С этим проблем не будет, — согласился он.

— В таком случае я немедленно отправляюсь в погоню за дрянной девчонкой. Чем быстрее она ляжет на дно, тем лучше. Только в этом случае мы можем быть спокойны. Но учти, дон Марцион, теперь мы в одной лодке. И за свои услуги я попрошу хорошую плату. Будь готов поделиться Фару.

Да пусть хоть весь остров забирает. Марцион дон Сирокко с удовольствием избавился бы от этой головной боли. Все-таки быть правителем земель — утомительная работа. Слишком много нервов и мало времени для сна и удовольствий.

***

Масляная лампа тускло коптила. Блики света плясали по столу, заставленному бутылками и тарелками с закусками: в основном копченой и вяленой рыбой, сушеным мясом и разнообразными соленьями.

— Выпьем же за успех нашего предприятия, чтобы море нас ласково качало, а не швыряло из стороны в сторону, как злой отчим нерадивого щенка, — поднял кружку с вином Аккард.

Произносить речи он умел паршиво, но после третьей бутылки забористого сироккского вина им уже было все равно, пусть хоть стихи собственного сочинения читает. Стихи, впрочем, у него получались еще хуже, но он усердно слагал вирши про доступных женщин, приключения во хмелю и веселые морские путешествия. Друзьям приходилось его терпеть, но в последнее время Аккард нашел благодарных слушателей среди простых матросов. Они любили послушать простые строки по вечерам под пиво. Это отвлекало их от качки и от вынужденного безделья, которыми они маялись между вахтами. Других развлечений на борту все равно не было.

— Это ты верно сказал, — поддержал его Родвер и сыто рыгнул.

Хёлвер выпил молча. В последнее время дружеские попойки не радовали. Он не переставал думать о том ворчливом недоразумении, что оказалось на его борту. Он предполагал, что доставит ее в Сирокко и избавится от головной боли, но чудовищный кракен, видно, покусал его во сне, раз он согласился взять танну на борт снова, поверив в ее россказни. Он думал, что главная проблема — это шумная тетушка, но оказалось, что без нее танна не менее занозиста и требовательна, и к исходу третьего дня пути Хёлвер мечтал высадить ее на первом попавшемся островке да потерять карту и память, чтобы даже страшными пытками у него не смогли выпытать ее местонахождение. Но в то же время Делла не покидала его голову. Он постоянно думал о ней, даже играя с друзьями в карты за бутылкой сироккского крепкого вина, не мог избавиться от ее образа, прочно застрявшего в голове.

— Пока ты ходил по приемам да таскался вслед за взбалмошной дамочкой, нам удалось кое-что разузнать. Есть возможность неплохо подзаработать. Бравые ребята говорили, что скоро из Торнадо пойдет караван с товарами в Бриз. Обратно будет возвращаться полный денег. Купец — еще та крыса. Он многим нашим задолжал, так что его не стыдно будет пустить на корм рыбам, — предложил Аккард, но Хёлвер его, казалось, даже не слышал.

— Хёлв, ты вообще с нами? — спросил Родвер.

Хёлвер очнулся, словно вынырнул из морской впадины, где даже дна не видно.

— Да. Чего сидим без вина. Разливай!

Он призывно стукнул кружкой по столу.

— Так что скажешь за купца торнадского? — поинтересовался Аккард.

— А что тут говорить. Когда, ты говоришь, он пойдет назад?

— Где-то через месяц в Бризоль собирается, ну, там еще пару недель на все про все. Я там за долю малую договорился с одним человечком. Паут, может, слышал.

Хёлвер отрицательно качнул головой. Картинка перед глазами на мгновение смазалась, но тут же восстановилась.

— Не важно. Так вот, он собирается на тот корабль на камбуз. Он обещал прислать весточку, как только корабль выйдет в Бризоль.

— А как он узнает, куда весточку слать? — поинтересовался Хёлвер, отхлебывая из кружки. На самом деле ему было все равно, и поинтересовался он из праздного любопытства. Что им какой-то торнадский купчишка, когда у них на горизонте маячит Барьер со всеми его тайнами. Да Хёлвер готов был променять все золото мира и не покидал бы сушу до конца дней своих, если бы смог разгадать тайну Барьера, что там, за этой непреодолимой преградой.

— А для этого в порту, в условленном месте, мы оставим одного из наших. Когда он получит весточку, сумеет до нас достучаться, — хлопнул радостно по столу ладонью Аккард.

И тут же раздался страшный грохот. За окном вспыхнуло, раздался протяжный свист, и через мгновение «Сель» содрогнулась.

— Что за дерьмо? — пьяно удивился Аккард, подозрительно осматривая свою ладонь.

— Мы атакованы! — вскочил Хёлвер. Весь хмель мигом слетел с него, словно и не было длинного пьяного вечера в компании друзей. — Все по местам!

Новая вспышка за окном, грохот, свист и дрожь корабельных переборок.

А Хёлвер уже несся на палубу, застегивая на груди камзол.

***

Кабир не сомневался, что морская удача не изменит ему. Они все-таки догнали «Сель», подошли незаметно, пользуясь вечерними сумерками и туманом, что лег на поверхность спокойного моря.

Пустить на корм рыбам дочку верховного тана — государственная измена, сумасшедшая затея, но есть ли иной выход? Эта неугомонная Делла слишком много узнала, еще о большем догадывалась, и если она донесет эту информацию до Бризоли, то тайна клана Сирокко окажется раскрыта. Что за этим последует — можно только догадываться.

Кабир дон Сирокко знал точно: если дело обернется худо, то он одним из первых ляжет головой на плаху. Исследуя растения с целью вывести новые особи с заложенными заранее функциями, Кабир часто проводил испытания в открытом море. Для этого он использовал два судна: «Искра» и «Пурпурный закат», которые ходили без опознавательных знаков Сирокко. И сейчас они вместе преследовали циклонский корабль, а Кабир стоял на палубе «Искры».

— Мы на расстоянии мили, — доложил помощник капитана Пормонт дон Сирокко, одноглазый просоленный морской волк.

— Надо подойти ближе и незаметно. Пусть для них это будет сюрпризом. Верии готовы к работе?

— С вечера прошлого их не кормили, так что они сейчас в любую деревяшку вцепятся. Можете не сомневаться, — Пормонт дон Сирокко ухмыльнулся так самодовольно, словно это благодаря ему появились на свет верии, которым предстояло стать серьезной головной болью для всех неугодных клану Сирокко мореходов.

— Тогда приготовиться. Право руля, лечь на борт. Быть готовым открыть огонь!

Рулевой налег на штурвал, вахтенные забегали, словно дрессированные крысы в цирке Сумасшедшего Кри, что в сезон штилей гастролировал на Фару.

Но подойти незамеченными не получилось. С «Сели» подали опознавательный сигнал, который остался без ответа, и тогда Циклоны дали предупредительный залп.

— Огонь! — рявкнул Кабир, и через несколько минут левый борт отозвался слаженным залпом орудий.

Началась артиллерийская баллада: залп, еще залп, еще, пристреляться к противнику, первым продырявить ему борта! Небо над морем расцвело огненными цветами, яркими и красивыми, достойными кисти самого маэстро Вандини из клана Мистраль, чьи батальные полотна были известны на всю Землю Бет.

— Драные кошки, кто учил вас стрелять? Пусть Тюльпан выпускает верий!

Пормонт бросился прочь с капитанского мостика, чтобы лично проконтролировать запуск хищников в воду. Если артиллерийская пьеса закончится ничем, то верии пожрут циклонский корабль, и тогда все тайны окажутся на дне морском, как выгодно клану Сирокко. Над капитанским мостиком пронеслись два вражеских ядра, плюхнулись в воду позади «Искры», выбили фонтанные выплески высотой с фарский дворец. Сегодня обитателям морских глубин придется несладко.

В дело вступил «Пурпурный закат», лениво огрызнулся из нескольких орудий. Кабир бросил взгляд в его сторону. Почему капитан «Заката» так жалеет противника? Ему что, жалко ядер, чтобы пустить на дно эту проклятую калошу?

И в ту же минуту «Искра» вздрогнула, словно подпрыгнула на месте.

— Попадание в левый борт. Чуть выше ватерлинии, — доложил Пормонт, появившийся на капитанском мостике.

— Аварийную команду к месту пробоя. Верии выпущены?

— Не извольте беспокоиться, уже в пути.

— Эта циклонская лоханка словно заколдована морскими богами, — Кабир добавил крепкое ругательство и ощутил острое желание немедленно выпить сироккского вина.

— Никуда они не денутся. Не извольте беспокоиться, — обнадежил Пормонт дон Сирокко.

***

Откуда взялись эти кракенские корабли? Что им надо? Сколько ни вглядывался в окуляр подзорной трубы Хёлвер де Циклон, он никак не мог определить, к какому клану они принадлежат. Словно белые призраки вынырнули из тумана и тут же атаковали «Сель». Если это собратья, морские разбойники, то они действовали необычно, да и выглядели не как лихие люди. Вполне приличные посудины с новыми парусами и такелажем, словно вчера со стапелей. Но кому потребовалось снимать опознавательные знаки кланов? Ловцы удачи и наживы не стесняются своих флагов!

— В какое дерьмо мы умудрились вляпаться? — выругался Аккард.

— Если прибавить скорости, сможем оторваться? — спросил Хёлвер. — Вокруг туман, есть где спрятаться.

— Они знали, где нас искать, и знают, куда мы направляемся, — поделился соображениями Родвер.

— Тогда нельзя прятаться, надо дать бой!

— Что тут происходит? — раздался позади встревоженный женский голос.

Только этого не хватало для полного удовольствия! И чего танне не сидится в каюте? Что она забыла на капитанском мостике? Обычная женщина, лишь только заслышав артиллерийскую канонаду, тут же залезла бы под кровать, путаясь в юбках. А это недоразумение побежало наверх, на палубу, посмотреть во все глаза, что за непотребства тут творятся.

— Мы атакованы неизвестным противником, — сдержанно ответил Хёлвер и пригнулся, когда над кораблем пронеслись вражеские снаряды. Высоко. Эти криворукие мазилы еще не успели пристреляться. — Отправляйтесь к себе. Здесь опасно.

Делла недовольно поморщилась и заявила:

— Позвольте мне самой решать, что делать, капитан.

Из-за ее спины показался мальчишка Карась, глаза его блестели от восторга и испуга. Если выживет — сможет до старости рассказывать товарищам, как находился в самом центре настоящего морского сражения.

Рулевой-виртуоз крутил штурвал, и «Сель» выписывала пируэты, уклоняясь от летящих в нее снарядов. Хёлвер оглянулся — кому в столь тяжелый час выпала вахта держать штурвал? В ярких огненных вспышках высвечивалось лицо Марпа де Циклона — юноша приходился Хёлверу троюродным племянником по материнской линии, и капитан взял его на борт по просьбе оторвы-матушки. Мальчишка осиротел и остался практически без средств к существованию. А ведь когда-то Хёлвер сам начинал простым матросом на разбойнических судах Циклонов. Вначале он познал запах пороха и вкус крови, а не женщину. Такова судьба истинного морехода.

«Сель» вздрогнула, все-таки поймав бортом вражеский гостинец. Внизу, на уровне второй палубы, заплясало пламя. Хёлвер промолчал: его ребята тёртые, сами знают, как поступать в таком случае. Зачем разоряться, если сейчас матросы из аварийной команды уже вовсю тушат пожар?

— Смотрите, капитан! — воскликнул вдруг Аккард. — Там какая-то дрянь!

К борту тут же прилипла Делла, перевесилась, задрав одну ножку в изящном башмаке, чтобы получше рассмотреть, что происходит в водах.

— Осторожнее там, а то свалитесь. У меня нет лишних людей, чтобы нырять за вами, — не удержался Хёлвер.

Делла лишь дернула плечом.

— Огонь на правой бригантине! Надо потопить хотя бы одно корыто, тогда станет легче!

Аккард тут же передал приказ по цепочке, которая протянулась до оружейных палуб.

Через несколько минут «Сель» вздрогнула в слаженном залпе, а затем еще в одном, корабль обволокло сильным запахом дыма и пороха — ни дать ни взять дешевая табакерка последнего портового пьянчужки, подумал Хёлвер.

— Капитан, поражение! — Родвер указал направление.

И, правда, снаряды «Сели» аккуратно легли вдоль одного из вражеских кораблей, а несколько ядер упали прямо на палубу в районе грот-мачты.

— Не останавливаемся! Победа за нами! — прокричал Хёлвер де Циклон, подбадривая команду.

***

Этому циклонскому капитану ужасно везло. Кабир считал, что победа уже у него в кармане, можно возвращаться назад на Фару и требовать от Марциона любых уступок, но вражеский корабль проявлял чудеса выживания. Их снаряды словно боялись ранить «Сель» и сеялись в море вокруг циклонской посудины, не причиняя ей вреда, а она крутилась в волнах, точно игривый щенок, пытающийся тяпнуть себя за хвост. Когда один из снарядов «Искры» все-таки поразил цель, Кабир издал нервно-восторженный вопль и даже подскочил на месте.

Пормонт тут же заявил:

— Хорошо легло.

И как он с одним глазом что-то видит на таком расстоянии.

Но радость тут же сменилась разочарованием. На палубе «Сели» взвился и почти сразу потух пожар — Кабир видел это в подзорную трубу — а затем заговорили пушки Циклонов. В воздух поднялся не один десяток ядер, которые заплясали вокруг «Пурпурного заката». Море вокруг вспенилось, поднялась сильная волна, корабль качнулся навстречу летящему снаряду и принял его бортом. Ядро пробило верхнюю палубу и пошло проваливаться вниз через перекрытия, разрушая все на своем пути. Если оно доберется до пороховой камеры, то «Пурпурный закат» взлетит на воздух, как праздничный фейерверк в честь дня рождения главы клана Сирокко.

Кабир замер в напряжении, ожидая взрыва, но его не последовало. Кажется, все-таки судьба еще любит их.

— Когда уже эти верии доплывут? Передай Тюльпану: если они не справятся, я протащу его на канате под килем «Искры», — пригрозил Кабир.

Пормонт посмотрел на него с уважением и страхом. Капитан суровый человек, если уж он что пообещал, то выполнит обязательно, так что Тюльпану теперь стоило отчаянно молиться, чтобы его подопечные справились с поставленной задачей.

И тут страшный взрыв сотряс пространство. Новый снаряд лег в дыру, пробитую собратом, и достиг пороховых камер. «Пурпурный закат» содрогнулся, в воздух вырвался огромный столб огня, на время вокруг стало светло как днем, и Кабир увидел, как кровавая дорожка слез протянулась по щеке Пормонта из-под черной повязки, что прикрывала покалеченный глаз. В следующее мгновение «Пурпурный закат» развалился на две горящие половины, с палуб которых в воду прыгали люди в надежде спастись.

— Проклятие! Проклятие! — гнев затопил разум Кабира, и он ударил в челюсть рулевого. Тот повис на руле, потеряв на миг ориентацию в пространстве, потом сплюнул кровавую слюну вперемешку с осколками зуба, и без единого слова продолжил вахту. На «Искре» все, разве что кроме первоходок-салаг, привыкли к яростному характеру капитана и старались ему не попадаться под горячую руку, только у рулевого до конца вахты не было никаких шансов спрятаться. Приходилось терпеть.

А Кабир уже подсчитывал в уме, сколько денег он только что потерял. И сумма выглядела очень кругленькой и разочаровывающей.

***

Немыслимая, непонятная зеленая дрянь лезла из воды по деревянным бортам. Она оплетала «Сель», словно оголодавший паук тело несчастной жертвы. Быстрые сильные ветви цеплялись за любую выбоину и шов в корпусе корабля, подтягивались и лезли все дальше и дальше, тварь разрасталась в разные стороны, оплетая корабль, словно живой чехол. Хёлвер, перегнувшись через борт, лихорадочно соображал, что это за дрянь и как снять ее с обшивки. И немедленно, потому что уже сейчас рулевой не мог провернуть штурвал. Если дальше так пойдет, останется только сдаться на милость победителей! Рядом ругался по-черному Родвер. Судя по блестящему от пота лицу, он сильно нервничал, чего нельзя было сказать про Аккарда, который незаметно сходил в капитанскую каюту и принес на капитанский мостик две бутылки вина. Из одной он пил, вторую держал в руке, на случай если друзья примут его приглашение. Кажется, его веселила та ситуация, в которую они попали, и чем больше он пьянел, тем больше смеялся, наблюдая, как сильные плети растений ползли вверх по корпусу корабля.

— Какое удивительное создание! — восторгалась рядом Делла дель Бриз.

Тем временем морское чудовище добралось до первой оружейной палубы. Его гибкие лианы проникли внутрь, оплели первое орудие, с силой вырвали вместе с лафетом и выкинули наружу. С ним полетели двое моряков из орудийного расчета. Хёлвер перевесился через борт — если моряков не оглушило при падении, их можно спасти! Вода бурлила, пенилась, потом наконец один из моряков вынырнул, и Хёлвер открыл рот, чтобы крикнуть, пусть ему бросят веревку! Но тут же следом из воды поднялось нечто: огромная пасть, без зубов, с какими-то бахромчатыми пластинами, она, она… о дьявол, она просто сглотнула орущего матроса, как сухую корку, а следом за пастью появилась… спина? голова? Появилась и тут же снова скрылась в пучине. Это был тот самый «смородиновый лист» с кита размером, Хёлвер видел у Барьера нечто похожее, но не такое огромное. Мысль, что сейчас это огромное, а то и не одно, плавает вокруг корабля, вовсе его не порадовала.

Тем временем тварь-плеть заползала внутрь, откуда в нее стреляли, рубили её мечами и топорами, но только всё тщетно: каждую отрубленную плеть тут же заменяли две новых.

— Вылейте на нее огонь! — прокричал Хёлвер.

Аккард отсалютовал ему бутылкой и зигзагами бросился выполнять приказ. Если выживем, нужно будет его выпороть, сердито подумал Хёлвер, а то и ссадить на ближайшем острове, несмотря на все годы дружбы.

Моряки атакованных палуб притащили бочки с маслом и стали сквозь орудийные бойницы обливать чудовище. Оно не обращало внимания на жирную и густую, как патока, жидкость, что лилась сверху. Когда же ее подожгли, пламя быстро охватило растение, и Хёлвер пошел на него. Борта корабля были пропитаны специальным составом, что отталкивал огонь, но при постоянном воздействии огня… кто знает, быть может, они сами себе возвели погребальный костер. Однако заразная тварь оказалась умнее, чем они предполагали, воспламененные отростки она погружала в воду, на их месте появлялись новые, неповрежденные, но все же огонь делал свое дело. Тварь становилась меньше, понемногу выгорала, но при этом не теряла своей силы и ярости.

— Отцепляйте ее баграми! — орал Хёлвер, первым подавая пример. — Огонь по противнику! Мы все еще должны раздолбать вторую посудину!

— Как вы смеете так обращаться с живым существом! — причитала Делла дель Бриз, бегая вокруг капитана и изрядно ему мешая. — Она ценный образец. Мы должны ее спасти.

— Что вы предлагаете? — резко обернулся к ней Хёлвер. — Если мы ее не остановим, она потопит нас.

— Может, удастся отщипнуть от нее кусочек, чтобы я могла его исследовать? — взмолилась Делла.

Хёлвер покрутил пальцем у виска и снова взялся за багор.

— Капитан, — неуверенно подал голос Родвер. — Может, мы сумеем поймать ту, которая за бортом? Всё лучше, чем если она там будет болтаться дальше, а?

— Выполнять!

— Слушаюсь!

Борьба с тварью-плетью затянулась на добрых полчаса. Тем временем канониры не переставали обстреливать последний оставшийся на плаву корабль противника. В нескольких местах его борта уже были продырявлены, и веселый огонь рвался наружу.

***

Кабир не мог поверить тому, что произошло. Два хорошо вооруженных корабля против жалкой циклонской посудины, и вот один корабль уже растворился в море, даже огненных следов не оставив, а второй черпал бортами воду. Большая часть орудий была выведена из строя, а верии, на которых Кабир возлагал большие надежды, погибали у него на глазах под баграми, топорами, мечами и огнем противника. Где он просчитался? Почему все так вышло? Он не смог помочь родному клану, теперь Делла точно выкрутится, а вместе с ней в большой мир утечет их главная тайна.

— Корабль долго не продержится, капитан. Спасательные шлюпки спущены по правому борту, — осторожно сказал Пормонт дон Сирокко, опасаясь новой вспышки гнева со стороны командира.

— Уходи, дон Пормонт.

Кабир был разозлен на злодейку судьбу, которая отвернулась от него. Похоже, у этого выскочки Циклона морские заступники сильнее. Тогда ему, Кабиру, ничего не оставалось, как погибнуть вместе с «Искрой». Он не переживет такого поражения и позора.

— Мы должны уходить. Времени совсем нет, — похоже, Пормонт его не понял или не услышал.

Кабир резко обернулся и рявкнул:

— Убирайся отсюда, одноглазый! Пошел вон!

Лицо Пормонта исказила гримаса боли. Все-таки семь лет они ходили вместе под одним парусом, и вот так бросить командира он не мог, но и ослушаться прямого приказа тоже не смел. Он развернулся и, пытаясь чеканить шаг по качающейся палубе, ушел с капитанского мостика, оставив Кабира одного.

Пормонт дон Сирокко успел дойти до эвакуационной палубы, но спуститься в шлюпку не успел. Прямым попаданием снаряд снес капитанский мостик, а другой пробил борт по ватерлинии и ушел глубоко в трюм. Через минуту он достиг пороховой камеры, и раздался первый взрыв.

Пормонт обернулся, а когда снова посмотрел на шлюпку, ее уже не было. Эти морские крысы бросили его погибать на «Искре». Налегая на весла, они уплывали прочь от горящего корабля. Он успел пожелать им мучительной гибели от кровавого поноса, прежде чем сломанная мачта размозжила ему голову.

***

Им удалось поймать тварь, сожравшую матроса: очень удачно её оглушило ядром, и пока она болталась на воде кверху полупрозрачным пузом, мореходы оплели ее сетью и прицепили на буксир за кормой. Изрядно обожженную, изрубленную тварь-плеть наконец сковырнули с корабля, и теперь она корчилась за бортом, беспомощная и изуродованная. «Отщипнуть от неё кусочек» никто не попытался: по всему видать, такой кусочек способен разрастись в настоящий плотоядный лес и сожрать корабль целиком, с парусами, такелажем и мореходами.

Это была настоящая победа. Мало того, что они чудом избежали гибели, раздолбали в щепу два корабля противника и пленили морское чудовище неизвестного происхождения, так еще и практически не пострадали. Несколько дыр, вмятин и зеленые обрывки с запахом гнили — не в счет. По палубам шла перекличка, но уже было понятно, что они отделались легким испугом. Морские покровители оказались добры сегодня к Хёлверу де Циклону, возможно, как раз потому, что на «Сели» находилась юная наследница престола клана Бриз. Или не наследница? Кто знает.

Только одно омрачало радость Хёлвера. На самом исходе битвы, когда, казалось, опасность уже миновала и удача кормится из его рук, вырванный кусок обшивки прилетел на капитанский мостик и пробил грудь Марпа де Циклона. Хёлвер плохо знал этого парнишку. Ему все время не хватало времени, чтобы поближе с ним познакомиться, выпить по кружке вина да поделиться семейными преданиями, а теперь было уже поздно. Заостренный кусок доски насадил его на себя, как на копье. Мальчишка умер у него на руках, в то время как испуганная Делла дель Бриз боролась с рвущимся наружу желудком в стороне.

Когда Хёлвер закрыл мертвому Марпу глаза, первым делом распорядился заменить рулевого. Аккард протянул капитану полную бутылку вина и ударил ободряюще по плечу. Хотя какое тут может быть ободрение. Хёлвер хлебнул из горлышка и рявкнул:

— Убираемся из этих проклятых вод! Немедленно!

«Сель» под всеми парусами уходила в ночь, оставляя позади себя догорающее место битвы и шлюпки с обреченными на верную смерть моряками с вражеских кораблей.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге