Пока ты помнишь

Глава 1. СИНЯЯ НИТЬ

Замок вцепился четырьмя башнями в чёрную скалу. Из долины он ещё казался неприступным: стены, медные крыши, знамёна над воротами. Вблизи медь позеленела, знамёна выцвели до старых серых бинтов, а ветер гонял солому между пустыми коновязями. Лошадей ещё весной увели беглецы. Людей в замке с каждым днём становилось всё меньше.

За семь дней трещина на северной стене выросла на ладонь. Она начиналась у верхней бойницы и, петляя по кладке, уходила к основанию замка. Иногда из неё доносилось мерное шуршание, словно кто-то скрёб камень, хотя снаружи за стеной, до самого дна ущелья, не было ничего – отвесная скала уходила в пропасть.

По утрам оружейник ставил у трещины меловую черту, измерял её и заносил результат в книгу. Все трещины в замке полагалось учитывать. Вечером вдоль стены зажигали шесть ламп, как при прежнем коменданте. Масла для них оставалось на девять дней, но Дан всё равно приказывал зажигать их все. Две лампы означали бы, что замок сдался. Шесть создавали иллюзию порядка.

На рассвете он обходил стену в потемневшей кольчуге и со старым мечом в потёртых ножнах на левом боку, проверял башенные посты и караульные ниши, считал тех, кто не ушёл ночью. Люди старались попадаться ему на глаза, чтобы рыцарь сосчитал их всех.

Сегодня он насчитал тридцать один. Позавчера было тридцать четыре.

Близость Разлома оставшиеся чувствовали раньше камня. Вода отдавала медью, собаки перестали выть после заката, а тени вздрагивали раньше тех, кто их отбрасывал. Люди спали в кольчугах и держали обнажённые ножи при себе даже за общим столом.

До наступления холодов оставалось двадцать три дня.

Дан сидел в верхней башне над манускриптами третью ночь подряд. Он не снимал кольчугу со вчерашнего утра; от железа ныли плечи и было понятно, что ответов в этих свитках он не найдёт.

Описи, расходы на известь, жалоба кладовщика на мышей... О Печати нашлось четыре строки, и все четыре Дан выучил наизусть ещё вчера. Неизвестный летописец прославлял Печать, перечислял спасённые ею земли и пророчил гибель миру. О том, как остановить Разлом, он не написал ни слова.

На краю стола лежала шерстяная рукавица, слишком маленькая для руки Дана. Большой палец был заштопан синей ниткой. Он уже третий день собирался отнести её вниз и всякий раз забывал, оставляя до следующего обхода.

Дан закрыл последний манускрипт, и по столу разлетелась пыль. Избранным он себя не считал. В пророчества верил, как в донесения дозорных: выслушать положено, доверять – только после проверки. Насчёт отсидеться даже не думал. После бегства коменданта, смерти священника и пропажи обоих хранителей за Печатью идти было некому.

О ведьме в северном рву знали все. Но вслух о ней не говорили.

До рва вела узкая лестница, вырубленная в скале под северной башней. Дан насчитал двести шесть ступеней. На сто восемьдесят девятой снизу потянуло теплом и ржавчиной. На двести третьей он услышал негромкий стук – кто-то бил камень о камень через равные промежутки.

Северный ров давно пересох. Между стеной и скалой стоял жидкий сумеречный свет, из рыжего ила торчали белёсые стебли. В самом низу у водостока женщина в платье цвета золы раскладывала камешки в четыре ряда. Седые волосы она стянула проволокой, её босые ноги покрыл высохший ил. Женщина была частью этого дна.

На рыцаря она не посмотрела.

– Мне нужно знать всё про Печать, – сухо начал Дан, по-другому он не умел.

– Печать... – повторила женщина. – Печать ставят на письмо, а здесь шов, рыцарь. И четыре скрепы на сотню вёрст.

– Тогда почему треснула стена?

– Потому что ваш замок стоит на третьей. Его ради этого и построили. Она переложила один камешек. Сухой короткий щелчок прокатился по пустому рву.

– В книгах сказано, что Печать одна, – продолжил Дан.

– В книгах сказано – шов один, и держат его четыре скрепы. Всегда расходится третья. Две нижних удерживают скалы, верхнюю – корни мёртвого леса. А третья – над пустотой. Доходят до неё почти пустыми.

– Скрепы ставили хранители. Оба пропали в позапрошлом месяце.

– Хранители книги переписывали. Ставит их смена.

Дан посмотрел на её узловатые пальцы и круговые шрамы на запястьях, похожие на следы от слишком тесных кандалов.

– Звучит так, будто вы тоже их ставили, – продолжил он.

– Ставила.

– Все четыре?

– Скрепы ставит один. До меня было трое: двое мертвы, один ушёл за Разлом.

– Тогда Печать должна держать.

– И держала. Одиннадцать лет. Но смена так и не пришла, и я спустилась сюда.

– Комендант тоже ушёл. Весной, с лошадьми.

– Я не ушла. Я жду следующего.

– Меня?

– Пока нет.

Дан оглядел сухой ров и камни, разложенные в четыре ряда.

– Сколько у нас времени? – спросил он.

– У вас – до холодов. У меня было до листопада.

– До холодов двадцать три дня.

– Для работы – двадцать два. Последний оставь на ошибку. Женщина говорила о грядущей катастрофе, как оружейник об изъянах клинка.

Он снял перчатки и положил их на обломок старого водостока.

– Что вы хотите за остальное?

– Не за остальное. Рассказать могу бесплатно, да толку не будет. Печать держит не ладонь и не кровь. Её держит тот, кому некуда уйти. Пока у тебя есть тот, к кому можно вернуться, ты уйдёшь. Не сегодня. На третьем оттиске. Все уходят на третьем.

– Я не уйду.

– Мы тоже так говорили.

Впервые она ошиблась в движении: белый камешек лёг в чёрный ряд. Она заметила, но не спешила вернуть на место.

– Назовите цену, – сказал Дан.

– Отдай того, ради кого будешь стоять. Лицо и имя. Остальное можешь оставить.

Женщина переложила камешек. Из трещины пахнуло жаром, стебли пригнулись, будто рядом прошло что-то невидимое. Наверху крикнул часовой; другой голос ответил зло и быстро.

– Возьмите десять лет моей службы. – Пальцы Дана сомкнулись на рукояти меча.

– Служба закончится раньше. Так не удержишь.

– Тогда правую руку после четвёртого оттиска.

– Без руки ты не приведёшь смену. Проверено.

– Я дам клятву.

– Ты уже дал. Поэтому и пришёл.

Дан замолчал. Он дал эту клятву у кровати, в комнате, пропахшей уксусом и горячим железом: обещал теперь уже мёртвой женщине, что её младший не останется один. Маленькая ладонь легла в его руку и дрожала так сильно, что обещание пришлось повторить дважды.

– Почему именно он? – спросил Дан.

– Потому что только он тянет тебя вниз со стены. Я не жадная, рыцарь. Беру ровно то, что мешает.

– Тогда я забуду, зачем это делаю.

– Ты будешь знать, зачем нужна Печать. Замок, долг, люди на стене – причин останется достаточно. Исчезнет лишь одна.

– Главная.

– Оставшихся хватит.

Дан поднял голову. Край стены казался тонким и хрупким, как лист манускрипта. Облака на миг разошлись, и за ними проступило не небо, а что-то багровое, влажно блестящее, как огромное существо, повернувшееся во сне.

Двадцать три дня, четыре оттиска, тридцать один человек…

И маленькая шерстяная рукавица с синей ниткой.

– Как это делается?

Женщина разровняла землю у своих ног. Под тонким слоем пыли обнаружилась круглая железная пластина, разбитая тремя бороздами на четыре доли.

– Положи руку и назови его, – сказала она. – Держи лицо в памяти, пока металл не остынет.

– Он холодный.

– Тебе так кажется.

Дан опустился на колено и прижал ладонь к пластине. Другой рукой достал из-за пояса рукавицу – сам не заметил, когда забрал её со стола. Синяя нитка легла поперёк костяшек.

Дан назвал имя.

Железо обожгло руку как раскаленная печная дверца. Он удерживал перед собой узкое мальчишеское лицо, вихор над правой бровью, щель между передними зубами, упрямую складку у рта. Горячий металл вытягивал черту за чертой, медленно и аккуратно выскребал их из памяти. Последним исчез смех – короткий, захлёбывающийся, всегда некстати.

Когда пластина остыла, Дан вдохнул. Воздуха было больше, плечи расправились, но легче ему не стало.

В руке лежала маленькая чужая рукавица. Он знал, что пришёл сюда ради кого-то очень важного, но не знал – ради кого именно.

– Слушай. Первый оттиск в трёх днях пути к востоку, в старой каменоломне. На самом её дне. Ищи трещину в скале. Не перепутаешь: камень вокруг неё горячий даже ночью.

– Мне понадобятся люди и верёвки.

– Тебе понадобится Место.

– Какое Место?

– То, которое считаешь своим. Положишь руку на трещину и отдашь его. Дорогу назад помнить будешь. Место – нет. Она сгребла камешки. На железной пластине остался едва заметный след детской ладони.

Дан повернулся и пошел к лестнице.

– Рыцарь. Он обернулся.

– Когда поставишь четвёртый оттиск, приведёшь мне смену. Таков порядок. Кто заплатил, тот и приводит.

– Кого приводить?

– Того, кому будешь дорог. Другие не соглашаются.

Дан посмотрел на неё, словно прикидывал расстояние для удара.

– Как вас зовут?

– Верея.

– Нездешнее имя.

– Так называется то, что держит створу ворот. Нас всех так звали.

Дан снова считал ступени, поднимаясь по лестнице. На сто восемьдесят девятой тёплый ветер пахнул не ржавчиной, а свежей кровью. Когда Дан вошел во двор, шесть ламп уже горели на северной стене, и замок всё ещё казался крепостью.

Утром он обошёл стену и пересчитал тех, кто остался. На глаза ему дважды попался какой-то мальчишка. Дан для верности пересчитал всех ещё раз.

Тридцать один. Он помнил, что и вчера их тоже было тридцать один. Единственное, чего он не помнил, откуда на его столе взялась маленькая шерстяная рукавица, заштопанная синей ниткой.

Глава 2. ТЁПЛАЯ ЗЕМЛЯ

Трещина отняла у Дана замок и не закрылась.

По дну старой каменоломни прошла дрожь. Края разлома поползли навстречу друг другу, оставив щель не шире лезвия. Из глубины потянуло жаром. Камень вздохнул, разошёлся снова, и лишь тонкая тёмная нить между краями говорила о том, что плата принята.

Дан отнял руку. На коже отпечаталась широкая чёрная полоса.

Замок он помнил: четыре башни над ущельем, медные крыши, шесть ламп вдоль северной стены. Помнил дорогу к постам и всех тех, кого оставил в гарнизоне.

Но при мысли о возвращении туда внутри было пусто. Замок остался важным местом, которое следовало защищать. Домом он быть перестал.

– Не получилось? – спросил сверху мальчишка. Он лежал на краю уступа, вцепившись обеими руками в страховочную верёвку. Его узкое лицо белело в пыли, застыв в напряженном ожидании.

– Получилось наполовину. Спускайся.

Три дня назад ведьма сказала, что Печати не было. Землю когда-то давно распороло от каменоломни до края. И этот Разлом стянули в четырёх местах, как стягивают края раны. Его замок поставили на третьей скрепе – она висела над пустотой и разошлась первой. Что будет, если разойдутся все четыре, Дан не знал.

Он только что отдал шву Место – то, что держало его на этой стороне. Шов плату принял, однако скрепа не затянулась. Теперь оттиск нужно было прижечь веществом. Каким – заранее не спросишь. У каждой скрепы оно своё. Платишь, и чувствуешь на губах то, чего там на самом деле нет. Как долго тёмная нить шва удерживает плату, ведьма ему не сказала.

Дан поднялся. Во рту появился привкус, как если бы он прикусил язык возле дымящейся печи: железо, горечь и гарь. Он сплюнул, прополоскал рот водой. Не помогло.

Мальчишка спустился и сразу схватил обе сумки, лежащие у ног рыцаря. Одна из них волочилась по земле.

– Оставь. Надорвёшься. – Дан потянул сумку из рук мальчика.

– Она не тяжёлая, я могу нести.

– Я не спрашивал.

Мальчишка отпустил сумку так быстро, словно его поймали на краже.

Он вызвался в сопровождение ещё во дворе. Дан собирался взять двоих, но пришёл только этот тощий, с упрямой складкой у рта. Умереть на стене люди ещё соглашались; идти навстречу Разлому не хотел никто.

Перед выездом Дан спросил его имя.

– Сёма, – ответил тот и виновато потупился.

За поясом у Сёмы болталась маленькая шерстяная рукавица. Рыцарь припомнил, что точно такую же видел у себя в комнате, заштопанную синей ниткой. Но, сам не зная почему, промолчал. Пора было ехать.

Теперь, на дне каменоломни, он снова посмотрел на чёрную полосу поперёк ладони. Привкус во рту усиливался, когда Дан поворачивался к восточному выходу, и слабел, стоило ему отвернуться.

Шов ответил ему не словом – вкусом.

– Едем на восток, – сказал он мальчику.

К исходу второго дня трава поредела, на третий совсем исчезла. Земля стала чёрной, гладкой и местами блестела на изломах, как тёмное стекло. Из трещин тянулись белёсые стебли без листьев и рассыпались в пыль от прикосновения.

Лошади ступали нехотя. Ветер не приносил запахов, только сушил губы, а горький металлический привкус во рту становился всё сильнее.

Ночью они не разводили огня: от камней шло тепло. Под землёй что-то ровно гудело. Сёма приложил ладонь к почве.

– Там кто-то гудит.

– Спи.

Мальчишка лёг, но ещё дважды вставал проверить лошадей. Дан не просил его об этом и раздражался каждый раз, когда слышал, что мальчишка не спит.

На рассвете дорога вывела их к широкой каменной чаше. Следов кирки на стенах не было: камень оплавился и застыл длинными потёками, дробившими лучи восходящего солнца на мутные красные блики.

В одном месте ветер задул снизу вверх. Сёма бросил горсть пыли, и она не упала, а поднялась столбом выше обрыва.

– Дан, смотри!

Мальчишка уже карабкался к северной стене. Там, куда ещё не добрался солнечный свет, проступала тень длиной почти во всю чашу. От узкой, увенчанной двумя острыми выступами головы тянулась изогнутая шея; по сторонам расходились широкие перепончатые дуги, а дальше след уходил под осыпь. Края были такими резкими, будто однажды свет обошёл лежавшее здесь тело и с тех пор не сумел заполнить пустое место.

Солнце поднялось ещё на ладонь. Тень побледнела и исчезла.

– Спускайся, – приказал Дан.

Из глубины каменной чаши донеслось пение.

Пели скверно, зато с удовольствием, всякий раз по-новому растягивая последнюю строку. За выступом обнаружился низкий навес из досок и почерневшей меди. У водостока сидел на корточках немолодой человек в подвёрнутых штанах и оттирал котёл песком.

Он заметил гостей, кивнул и продолжил скрести, пока дно котла не заблестело. Только тогда поднялся.

– Далеко забрались. – Он вытер руки о штаны. – Есть будете? Похлёбка со вчера, зато густая. Если разбавить, то на троих хватит.

– Мне нужно прижечь оттиск на первой скрепе, – сказал Дан, подойдя к незнакомцу.

– Это понятно. Крови сколько возьмёшь?

– Крови?

– А ты не за ней приехал? – Человек перестал улыбаться и посмотрел на чёрную полосу, видневшуюся из-под перчатки Дана. – Вот оно как. Значит, совсем некому стало объяснять. Раньше хотя бы записки привозили.

Он подхватил котёл и кивком велел идти следом за ним.

– Я Мирон. А твой молчаливый кто?

– Сёма, – быстро ответил мальчишка.

– Очень приятно, Сёма. Мойте руки оба. Не люблю кормить людей дорожной пылью. Она потом на зубах скрипит, и кажется, что еды больше, чем есть на самом деле.

Навес оказался домом. Одной стеной служила тёплая скала; к ней были прибиты полки и связки трав. В углу стояла кровать, возле очага – стол. Мирон принёс из сарая два табурета и извинился, что один шатается.

От похлёбки пахло печёным луком. Мирон налил полные миски, поломал хлеб и заговорил. Хотел узнать, цел ли мост через Чёрную речку, ходят ли обозы с севера, кто берёт пошлину у брода. Каждую новость он повторял, будто пробовал её на вкус.

Сёма сперва отвечал односложно и поглядывал на Дана, но вскоре они с Мироном уже оживленно о чем-то спорили – Дан их не слушал. Он разглядел на полке у кровати книгу, рядом с которой на стене висели жгут, короткий нож и три медные чаши.

Мирон заметил его взгляд.

– На одну скрепу нужны две чаши. После отбора меня сорок дней трогать нельзя – отдых положен. Последний был в листопад, так что нынче срок чистый.

Он снял книгу. На страницах шли даты, имена и числа: за тридцать лет – одиннадцать отборов. Некоторые имена повторялись, затем исчезали.

На полях другим почерком значилось: «сломана пряжка», «боится высоты», «обещал вернуться к весне». Ниже Мирон приписал: «не вернулся».

– Ты будешь двенадцатым, – сообщил он. – Я записываю, кто приезжал, когда и сколько взял. А то следующий явится и скажет: раньше, мол, никто не считал, значит, можно ещё чашечку. Кровь у меня особенная, а меры в ней столько же, сколько во всяком человеке.

– Почему именно она? – спросил Дан.

– После того, кто здесь лёг, в нашем роду только она и осталась. Да ещё привычка не мёрзнуть зимой. Род, правда, нынче из одного меня. После меня спрашивать будет некого.

Дан посмотрел на тёплую скалу, служившую стеной дома. Теперь за запахом похлёбки ему чудился тот же привкус, который привёл его сюда: железо, горечь и гарь.

– В манускриптах сказано, твой род держал полмира.

– Мой род выжег здесь всё на три дня пути. Я вырос на камне, потому что земля так и не отросла. Не знал ни одного дерева, пока мне не исполнилось семнадцать. – Мирон подвинул к нему хлеб. – Ты ешь, ешь. Корка крепкая, но в похлёбке отойдёт.

На последнем слове голос сорвался. Мирон кашлянул, улыбнулся Сёме и стал рассказывать, как однажды целую зиму прожил на репе и с тех пор не доверяет овощам круглой формы.

После еды он убрал со стола и принёс жгут, нож и чаши. Двигался спокойно, привычно. Закатал левый рукав; от запястья к локтю шли старые белые полосы, и между ними почти не осталось нетронутой кожи.

– Я могу резать, – сказал Дан.

– А я могу не дёрнуться. Ты держи ровно. В прошлый раз половину первой чаши вылили мне на штаны, а в книге потом написали две. Бумага всё терпит, а вот штаны – не всегда.

Мирон затянул жгут зубами и сам провёл лезвием по старому следу. Дан держал чашу обеими руками. Мирон не нуждался в спасении: сидел напротив по собственной воле, следил, чтобы ни одна капля не прошла мимо, и понемногу превращался из хозяина дома в то, за чем сюда приехали гости.

Медь снаружи покрылась холодной испариной.

Сёма принёс воду прежде, чем его попросили, подсунул Мирону под локоть одеяло, нашёл чистую тряпицу и замер у стены, ожидая следующего указания.

После второй чаши Мирон побледнел, его пальцы дрожали. Но он достал третью чашу и подвинул её к рыцарю.

– Достаточно двух, – сказал Дан.

– Если не расплескаешь и скрепа возьмётся сразу. А у тебя привязь лежит без узла. Возьми. До следующего отбора сорок дней – успею отлежаться.

– Тебе незачем давать больше.

– А тебе незачем было приезжать из-за моего удобства. На этот раз улыбки не последовало.

Третью чашу Мирон наполнял дольше. Под конец он дышал через рот, однако жгут снял сам и сам туго перевязал руку. Дан запечатал сосуды воском, обернул каждый шерстью и уложил между свёрнутыми плащами.

До темноты Мирон не позволил им уехать. Объявил, что лошади устали, дорога никуда не денется, а человек после трёх чаш имеет право хотя бы на собеседников.

Вечером они сидели возле очага. Мирон, закутанный в одеяло, учил мальчишку печь лепёшки на горячем камне. Сёма спрашивал, почему земля не остывает, куда уходит ветер и откуда берётся утренняя тень.

– Она от того, кто здесь лёг?

– А от кого же ещё. Устроился поперёк жилы и до сих пор греет мне пятки.

– А тень почему пропадает?

– Потому что по утрам он вспоминает, каким был. Потом солнце поднимается, видит меня с котлом и решает, что лучше забыть обратно.

Сёма засмеялся – коротко, захлёбываясь и совсем некстати, потому что лепёшка в эту минуту упала в золу. Мирон рассмеялся следом и велел считать лепёшку копчёной.

Дан смотрел на мальчишку, и под кольчугой что-то саднило, словно ремень тёр старый шрам, которого там никогда не было. Сёма ловил каждое его движение, ждал поручений, угадывал недовольство. Рядом с Мироном, казалось, он впервые расслабился.

Дан пересчитал сидящих у огня людей, балки под крышей и вязанки трав у стены. Потом сидящих у огня пересчитал ещё раз.

Утром Мирон вынес им лепёшки, моток бечёвки и лист, вырванный из своей книги.

– Для второй скрепы нужен волос. На севере есть мельница, до неё четыре дня пути, если вода у брода не поднялась. Там живёт женщина. Левым ухом почти не слышит, поэтому стучи в дверь со стороны сада. И от собаки не беги: старая, но обидчивая. Для скрепы нужна седая прядь, срезанная у самых корней. Не вырванная – шов различает. Покажешь ей этот лист – она поймёт.

Мирон разгладил лист на колене. Потом проверил сосуды и сунул Сёме ещё две лепёшки.

– На обратном пути заедете? – спросил он, осматривая подпругу. – Скажете, взялась скрепа или нет. Мне никогда не говорят.

– Заедем, – ответил Дан.

Мирон махал им, пока дорога не свернула за чёрный выступ. С этой стороны скала была просто скалой. Ни длинной шеи, ни широких дуг, отпечатанных в камне, не осталось.

На привале Дан открыл дорожную книгу, разлинованную на четыре записи – по числу скреп. В первой аккуратно вывел: «Мирон. Кровь. Две чаши».

Перо остановилось. Дан зачеркнул двойку и написал: «три».

Глава 3. СЕДАЯ ПРЯДЬ

Крови не хватило.

Первая чаша ушла в трещину без следа. Камень втянул её, как сухая земля втягивает воду, и тёмная нить между краями стала толще. После второй скрепа дрогнула. Края сошлись, зажали ладонь Дана и снова поползли врозь.

За шесть дней нить ослабла. От неё остались три тонких волокна, натянутых над чёрной глубиной. Одно лопнуло, пока Дан снимал с сосудов воск.

– Ещё есть? – спросил Сёма.

– Одна чаша.

Та, которую Мирон отдал сверх положенного.

Дан опустился на колено. Чёрная полоса пересекала ладонь от запястья до пальцев. Он прижал её к камню, а Сёма осторожно поднёс последний сосуд.

– Лей, – сказал рыцарь.

По руке Дана потекла кровь. Над трещиной поднялся белый пар, пахнущий железом и мокрой золой. Камень стягивался медленно, толчками. Сначала исчезла щель. Потом оборванные волокна вплавились в серый рубец. Последние капли легли поверх него и закипели, хотя камень уже начал остывать.

Подземный гул оборвался так внезапно, что Дан услышал собственный вдох. Со стен каменоломни осыпалась пыль. Где-то наверху беспокойно заржали лошади, а затем наступила тишина – обычная, без второго дыхания под землёй.

Он убрал ладонь только когда камень стал холодным. Чёрная полоса на коже посерела и разгладилась, оставив узкий след, похожий на старый ожог.

– Теперь получилось? – тихо спросил Сёма.

– Получилось.

Первую скрепу они запечатали. Она снова держала.

Дан поднялся. Впервые за девять дней ему не нужно было спешить – куда-то ехать, искать и отнимать. Несколько мгновений можно было просто стоять над затянувшимся швом. Сёма улыбался, глядя на серый рубец, будто сам удержал расходившуюся землю. Дан поймал себя на ответной улыбке и тут же отвернулся к пустым сосудам.

До холодов оставалось четырнадцать дней.

Он подумал о замке. В памяти возникла дорога, петляющая между скалами, огромные ржавые ворота и северная стена. Дан знал, где лежит ключ от оружейной и сколько ступеней ведет к восточной башне. Всё находилось на своих местах. Только возвращаться туда ему больше не хотелось. Дорога к замку теперь была просто дорогой.

Наутро они оставили каменоломню и двинулись на север.

К полудню серая каменистая земля оборвалась у леса. Он начинался резко, без редколесья и кустарника: сразу за последним валуном поднималась густая зелёная стена. Совершенно беззвучная.

Листья не пахли, даже растёртые между пальцами. Вода в ручьях стояла неподвижно, хотя их русла уходили под уклон. Где-то в ветвях мелькали птицы, и ни одна из них не подавала голоса. Лошади успокоились, но стали часто оглядываться, будто следом за ними кто-то шёл.

На свежем срезе поваленного дерева не было видно годовых колец. Несколько тёмных кругов теснились у сердцевины, а дальше древесина оставалась ровной до самой коры, словно однажды время перестало делиться на годы.

Вскоре показались первые дома. Они стояли далеко друг от друга, белые стены оплетали цветущие лозы. В окнах иногда появлялись лица и сразу исчезали. Никто не выходил к дороге. Ни один ребёнок не выбежал посмотреть на вооружённого всадника.

Сёма напился из ручья и вытер рот.

– Привкус у воды пропал, – сказал он.

Дан провёл языком по губам. Железо и гарь никуда не исчезли.

К мельнице они добрались вечером четвёртого дня. Когда над деревьями показалась крыша, Дан ещё раз сверился с дорожной книгой.

– До холодов одиннадцать дней.

– Десять, – тихо поправил Сёма.

Дан пересчитал. Мальчишка был прав. Он пропустил день у Мирона – тёплый дом, похлёбку и смех возле очага. Этот день не был для него ни дорогой, ни работой, и Дан почему-то не удержал его в счёте.

– Десять, – повторил он.

Колесо мельницы медленно вращалось в стоячей воде. Жернова внутри молчали. Во дворе сохло бельё и ветер, казалось, его не трогал. На стук со стороны сада выбежала собака, но не залаяла.

Дверь отворила женщина в тёмном платье. Она держалась прямо, хотя плечи казались худыми и даже хрупкими. В её лице не было человеческого возраста: не молодое, не старое, только выцветшее. Светлые глаза задержались сперва на Дане, потом на Сёме, потом на дорожной книге в руках у рыцаря. Волосы женщины скрывал плотно повязанный платок.

Дан вынул из книги сложенный вдвое лист с записями Мирона, расправил его и протянул хозяйке дома.

– Мне нужна седая прядь. Срезанная, не вырванная, – сказал он сухо.

Женщина долго смотрела на запись. Дан ждал вопроса о Мироне, о скрепе или хотя бы о времени, оставшемся до холодов.

– Здесь моё имя, – сказала она. – Иллеана. Он написал его правильно. Она вернула лист.

– Я согласна.

Дан не сразу нашёлся, что ответить. Верея потребовала от него предательства, Мирон резал ножом свои старые шрамы, а эта женщина дала согласие раньше, чем он назвал ей причину.

– Только не мне решать, – добавила она. – Нужно позволение.

– Чьё позволение? – спросил рыцарь.

– Двора. Она сняла с крючка серый плащ.

– Дорогу покажу.

Правитель жил в двух часах езды от мельницы. Его дворец поднимался среди деревьев; вокруг не было ни стен, ни ворот. Белые галереи переходили в мосты, мосты упирались в пустые террасы. В садах цвели одинаково бледные цветы, и слуги срезали увядшие стебли раньше, чем лепестки успевали упасть на землю. Ничто не разрушилось. Камень был чист, резьба цела, высокие окна вымыты. Здесь по-прежнему натирали полы, на которые давно некому было ступать.

В приёмном зале стояли скамьи на четыреста человек. Дан насчитал одиннадцать слушателей, включая Иллеану и церемониймейстера. Слуги ходили по узкой вытертой полосе между дверью и возвышением. Пол за столетия сохранил зеркальный блеск. Даже пыль там лежала нетронутой.

Церемониймейстер вышел на середину пустого зала и объявил Ллиаренталя Эверниса ар-Теона, Хранителя Непрерванной Кроны, Первого Голоса Увядающих Домов. Затем он перечислил ещё семь титулов, и каждый отозвался под сводами дворца раскатистым эхом.

Правитель принял рыцаря сидя, не предложив приблизиться к возвышению. На нём не было короны, только тонкая серебряная цепь поверх серого камзола. Лицо казалось молодым, но уставшие глаза смотрели куда-то мимо Дана, как смотрят на давно знакомую стену. Он выглядел человеком, который слишком долго соблюдал порядок и давно перестал ждать от него пользы.

Иллеана осталась у дальней стены.

– Господин Дан, вы проделали долгий путь и привезли с собой мальчика, что придаёт вашему делу почти трогательный вид.

– Четыре дня. Мне нужна прядь Иллеаны.

– Вы удивительно быстро переходите к просьбам, однако после столь долгой дороги прямота, вероятно, представляется вам особой разновидностью учтивости.

– Она согласна.

– Согласие подданного чрезвычайно важно, но оно не освобождает правителя от обязанности защищать подданного даже от решений, принятых добровольно.

– Скрепа расходится. Я это видел.

– Мир кончается перед каждым поколением, господин Дан. У людей это состояние, насколько мне известно, принято называть молодостью.

Кто-то у стены тихо засмеялся.

– До холодов десять дней.

– Мне доводилось встречать людей, которые с поразительной точностью называли день общей гибели. Ни один из них, замечу, не дожил до того, чтобы признать ошибку.

– На северной стене растёт трещина.

– И всё же позвольте полюбопытствовать: скрепа расходится с восточной стороны или с западной?

– С восточной.

– Благодарю: я всегда ценил точность, даже когда она служила выводам, с которыми трудно согласиться.

Правитель провёл пальцем по серебряной цепи. Движение было быстрым и почти сразу прекратилось.

Иллеана впервые подняла голову. Правитель уже снова улыбался.

– Вы называете этот шов защитой, поскольку ключ от замка оказался с вашей стороны. Наши летописи сохранили иное воспоминание. Восемь столетий деревья здесь растут без летоисчисления, дети рождаются без прежнего дара, а наша магия возвращается лишь во сне. Вы просите нас починить дверь темницы и удивляетесь, что узники не спешат поднести вам железо.

– За дверью не свобода.

– Возможно, однако смерть не является худшей судьбой, известной народу, которому дали достаточно времени для сравнения.

– Погибнут не только эльфы.

– Ваша забота о прочих народах делает вам честь. Жаль, что она пробудилась лишь тогда, когда трещина появилась под вашим собственным домом.

Дан промолчал. Он пришёл просить пленников укрепить стены их тюрьмы. От этого скрепа не становилась менее важной, просто он сам переставал выглядеть тем, кто спасает мир.

– Прядь принадлежит Иллеане.

– Боюсь, вы принимаете волосы за вещь, которую можно отрезать и унести без остатка. Наши имена вплетаются в них при рождении; пока прядь цела, каждый из нас принадлежит своему дому и своему народу. Отрезать её без дозволения означает отрезать больше, чем видит человеческий глаз.

– Она знает цену.

– Именно поэтому я не вправе разрешить ей отдать часть себя ради обычая, установленного без согласия её народа. Обычай старше меня, старше вашей стены и, боюсь, старше здравого смысла.

– Тогда позвольте ей решить самой.

– Свободное решение, принятое под угрозой конца света, обладает всеми достоинствами приказа и ни одним преимуществом свободы.

Дан попытался произнести первый из титулов правителя, но ошибся на третьем слоге. На этот раз смех собравшихся прозвучал громче.

Сёма шагнул вперёд. Дан положил ладонь ему на плечо. Мальчишка остановился, но продолжал смотреть с вызовом на смеявшихся.

Правитель наблюдал за ними с печальной улыбкой.

– Я не могу одобрить вашу просьбу сегодня, господин Дан. Возвращайтесь весной, когда совет соберётся в полном составе, и мы посвятим этому вопросу столько времени, сколько он, несомненно, заслуживает.

– Весной будет поздно.

– В таком случае особенно прискорбно, что вы обратились к нам лишь теперь.

Иллеана не произнесла ни слова. Она стояла под изображением дерева с золотыми листьями. На каждой ветви были вырезаны имена. Несколько нижних ветвей оставались пустыми. Её согласия никто не спросил.

Во дворе она остановилась у лестницы.

– Дорогу к мельнице найдёте сами.

Дан кивнул. Иллеана повернулась и скрылась в боковой галерее.

Дорога действительно была одна. Она вела мимо мельницы, а дальше поворачивала к югу. До темноты оставалось меньше часа.

Дан мог вернуться во дворец с мечом. В зале было одиннадцать человек, у дверей – четверо стражников. Он успел сосчитать и окна, и расстояние до возвышения. Но даже победа не дала бы ему права требовать чужую руку, волосы или имя. Она дала бы только возможность взять.

Они ехали молча. Сёма больше не просил поручений. Один раз он оглянулся на белые башни, но ничего не сказал.

К мельнице они вернулись после заката. Дверь стояла открытой. Собака лежала у порога. Она не подняла головы.

В доме горела одна свеча. Иллеана сидела за пустым столом. Платок лежал у неё на коленях. Волосы были острижены неровно. Клочья торчали в разные стороны. Короткие пряди прилипли к шее.

На столе лежала седая прядь, перевязанная ниткой.

Дан остановился в дверях. Сёма замер за его спиной.

– Позволения не будет, – сказала Иллеана.

– Я знаю.

– Тогда берите.

– Что будет с вами?

– Двор меня больше не примет.

– А остальные?

– Перестанут видеть. Потом забудут моё имя.

Она перечисляла это как обычные дела. Сначала мука. Потом вода. Потом изгнание.

– Зачем вы это делаете?

– Мельница стоит на этой стороне.

Сёма присел возле стола. На полу серебрились срезанные волоски. Он собрал их в ладонь. Потом замер, не зная, куда деть.

Дан снял с пояса кошель.

– Возьмите. – Он протянул ей все монеты.

– Нет.

– Тогда лошадь.

– Не нужна.

– Я могу увезти вас.

– Вам осталось десять дней.

Дан убрал кошель. Ему больше нечего было ей предложить.

Иллеана подвинула прядь.

– Берите и уходите.

Он взял. Прядь ещё хранила её тепло.

Иллеана надела платок. Под ним ничего не изменилось.

На следующем привале Дан открыл дорожную книгу. В первой строке стояло: «Мирон. Кровь. Три чаши». Двойка была зачёркнута, сверху надписано «три».

Во второй он написал: «Иллеана. Волосы. Прядь». Для количества оставалось пустое место.

Дан ничего туда не вписал.

Глава 4. ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ

К ночи второго дня дорога упёрлась в гору.

Когда-то к шахтам поднимались груженые телеги, и от широкой дороги остались две колеи, заросшие жёсткой белёсой травой. Каменные столбы у входа осели, бронзовые створки лежали на склоне, и на одной ещё можно было различить выбитые молот и четыре сцепленных кольца.

До холодов оставалось восемь дней.

Вторую скрепу поставили у входа в шахту. Трещина начиналась между колеями, пересекала порог и уходила в темноту. Дан опустился возле неё, снял правую перчатку и достал свёрток Иллеаны.

Седая прядь всё ещё хранила слабый запах зерна и печного дыма. Он развязал нитку и положил волосы поперёк трещины.

Несколько мгновений ничего не происходило. Дан смотрел на Сёму и невольно ждал, что лицо мальчишки вот-вот расплывётся, станет пустым, и он перестанет его узнавать. От этой мысли где-то внутри защемило. Страх оказался таким сильным, что, когда пальцы правой руки перестали слушаться, он почувствовал облегчение.

Слишком сильное облегчение. Мальчишка был ему никем, а от правой руки в дороге больше пользы, чем от случайного спутника.

Прядь вспыхнула без огня. Волосы скрутились, почернели и втянулись в камень. Пахнуло палёным. Края трещины сошлись, оставив тонкий серый рубец.

Дан попытался согнуть указательный палец. Потом средний. Безымянный. Мизинец. Он досчитал до четырёх, но ни один палец не шевельнулся.

Левой рукой он поднял правую за запястье.

– Что теперь не так? – спросил Сёма.

– Рука.

– Болит?

– Нет. Я её не чувствую.

Рука была на месте. Он её видел: серые от пыли ногти, старый порез у большого пальца, след первого оттиска на ладони. Только всё это больше ему не принадлежало.

Дан натянул перчатку зубами. Меч висел у левого бедра, там, откуда его удобно было выхватывать правой. Теперь сделать это привычным движением было невозможно.

Из глубины шахты донёсся низкий звук. Не голос и не звон, а дрожь, от которой у Дана заныли зубы. Серый рубец оттиска у входа ответил коротким толчком.

– Нам туда? – спросил Сёма.

Дан поднялся, придерживая мёртвую руку.

– Туда.

У них был один факел и свечной огарок про запас. Дан шёл впереди, касаясь стены левой ладонью, факел нёс Сёма.

Воздух в шахте оказался суше наружного. После трёх вдохов запершило в горле. Пыль оседала на языке и смешивалась со слюной. Затхлость была такой густой, что перестала быть запахом и сделалась вкусом. Под ней оставались железо и гарь – тот привкус, который шов оставил на губах.

Первые ступени начинались сразу у входа. Они были широкими и низкими, рассчитанными на короткие ноги и тяжёлую ношу.

– Считай за мной, – велел Дан. – Если погаснет свет, обратно поднимемся по числу.

Сёма кивнул.

На двенадцатой ступени сквозняк ударил снизу вверх. Он принёс сухой жар и запах подпалённой шерсти. Пламя пригнулось к выходу, хотя снаружи не было ветра.

На двадцать девятой Дан заметил след. Пыль лежала нетронутой по всей поверхности, но посередине темнела глубокая вмятина. Не сапог и не лапа. Три длинных углубления сходились там, где у живого существа не могло быть сустава. След тянулся от ступени до отвесной стены.

Сёма поднял факел выше.

– Не трогай, – сказал Дан.

На сорок первой ступени камень под ладонью стал тёплым. Через десять шагов холод обжёг пальцы до ломоты. Ещё через три ступени стена снова нагрелась и едва заметно вздрогнула, будто внутри горы медленно повернулось что-то тяжёлое. Дан продолжал считать.

Шестьдесят восемь.

Лестница закончилась у пустой караульной ниши. На стене висела медная доска с рядами имён, позеленевшая по краям. Под ней стояла кружка, наполовину заполненная каменной пылью. Последний мастер оставил её так, словно собирался вернуться сюда после смены.

Дальше шла одна штольня. Рельсы под ногами поржавели, но сохранились. Вода капала где-то впереди через равные промежутки. Дан насчитал между каплями по пять ударов сердца. Не четыре. Не шесть. Всегда пять.

– Стой, – сказал он Сёме.

Они остановились, прислушиваясь.

Первое эхо вернулось сразу. Они успели сделать ещё несколько шагов, когда из глубины пришло второе – растянутое, почти не похожее на человеческую речь.

Сёма поднял факел. Свет упёрся в пустоту тоннеля.

– Звук не отсюда.

Под сапогом Дана едва заметно задрожал рельс. Дрожь поднялась по ноге и отдалась в колене. Он отступил, но железо продолжало гудеть.

Сёма наклонил голову.

– Это не железо. Там поют.

Звук складывался из множества голосов. Все тянули одну ноту, без слов. Кто-то дышал чаще, кто-то тянул дольше, но общий гул не прерывался.

– Я раньше услышал, – шепнул Сёма. – Ещё у лестницы.

Хор привёл их к стене. Она пересекала штольню от пола до свода, сложенная из одинаковых серых блоков. Двери не было. Между камнями застыл раствор, выдавленный наружу толстыми неровными складками. Тот, кто клал стену, находился с другой стороны и не мог обтереть швы.

В середину кладки был забит чёрный железный клин. Он дрожал в такт хору. Дан приложил к стене ладонь. Камень был тёплым.

– Кто там? – спросил Дан.

Звук хора не изменился. Только один голос прямо за кладкой отделился от общей ноты.

– Я… у стены.

Фраза закончилась выдохом. Голос снова влился в гул, удержал ноту, набрал воздух.

– Я с третьей скрепы, – произнёс рыцарь.

– Третья… не наша. Здесь… вторая, – отозвался голос.

– Вторую я закрыл сегодня.

В хоре что-то сместилось. Несколько голосов вступили невпопад и тут же выровнялись.

– Чем… платил?

– Рукой.

Пауза длилась один вдох.

– Тогда… уже наш.

Дан сжал пальцы левой руки на железном клине, торчавшем в стене. Тот был гладким от чужих ладоней.

– Мне нужно то, что понесу к следующей скрепе.

На этот раз голос ответил не сразу. Он пропел свою ноту до конца, передал её другому и только затем выдохнул:

– Голос.

Дан понял, почему шов привёл его сюда.

– Одного хватит, – продолжил гном. – Мы станем… тише.

– Знаю, – ответил рыцарь. – Чей голос?

– Бери мой. Я ближе… И меня хуже слышно.

За стеной дышали десятки, может быть сотни. Дан не мог их сосчитать. Впервые число зависело не от зрения и не от памяти, а от того, сколько голосов успевало вдохнуть, пока другие держали звук.

– Сколько прошло? – спросил гном.

Дан помнил год, когда замуровали шахты. Сколько прошло, он высчитал ещё у входа.

– Восемьсот семнадцать лет.

Голос опоздал со вступлением. Щель в хоре закрыли соседи.

– У ворот… яблоня была.

– Там сейчас камень.

– Понятно.

Гном вернулся в хор. Несколько мгновений его голос звучал ровнее остальных, словно перед концом работы он хотел оставить после себя правильную ноту.

– Мой клин. Ближний. Вынимай.

Дан потянул за клин левой рукой. Железо не поддавалось. Он упёрся сапогом в нижний блок и рванул снова. Клин вышел сразу, едва не опрокинув его на спину.

Хор оборвался. Не весь – только один голос. Остальные дрогнули, сбились, подхватили ноту чуть ниже и продолжили. Но в ровном гуле осталось пустое место. Оно возвращалось при каждом общем вдохе, как вырванный зуб, который язык продолжает искать по привычке.

Рядом за стеной кто-то дышал отдельно. Слишком быстро. Не в такт.

Дан завернул клин в лоскут и убрал за пазуху. Железо больше не дрожало, но и тишины в нём не было. Он чувствовал это кожей и не мог понять, где именно хранится голос.

Они отошли от кладки. Хор сделался тише, но пустота в нём не исчезла.

У лестницы факел начал коптить. До выхода оставалось шестьдесят восемь ступеней и свечной огарок. Дан поставил ногу на первую ступень.

Из бокового ствола кто-то тихо позвал:

– Данка.

Он остановился.

Голос был мальчишеским, немного хриплым от пыли. Тёплым. Так произносили его имя в доме, которого он не мог вспомнить. Не Дан, не господин Дан, не рыцарь. Данка.

Факел треснул. По своду метнулась тень.

– Данка.

Край узкой кровати. Жёлтый свет лампы. Мальчик сидит на полу, подтянув колени к груди. Лицо… он не увидел.

Видение исчезло раньше, чем Дан успел за него ухватиться. Снова осталась шахта, боковой ход и тьма за пределами факела.

Дан сошёл со ступени и повернул к боковому ходу. Там не было света. Только голос, от которого теснило грудь. Он сделал шаг. Потом второй.

Считал не для того, чтобы вернуться.

– Дан! Факел кончается.

Рыцарь обернулся.

Сёма стоял у лестницы и прикрывал огонь ладонью. Пламя опустилось к самой обмотке.

– Иду, – ответил Дан.

Он вернулся и стал подниматься первым.

На вершине лестницы насчитал шестьдесят семь.

Дан замер у выхода. Снаружи по-прежнему была ночь. Каменные столбы, бронзовые створки, склон – всё находилось на месте. Не хватало одной ступени.

Он спустился и пересчитал.

Шестьдесят семь.

Сердце ударило в уши. Левая рука онемела от пальцев до локтя, а правая висела неподвижно, и её отсутствие ощущалось яснее, чем всё его живое тело.

Дан перестал слышать Сёму. Воздуха не хватало. Он вдохнул глубже, но грудь не раскрылась. Стены стали медленно сходиться. Дан знал, что это невозможно, и одновременно был уверен: гора уже сдавила сердце, и следующий удар станет последним.

Если число изменилось, выход – уже не выход. Если же он ошибся дважды – считать больше нельзя, и ничего своего у него не осталось.

Сёма взял его за рукав и пошёл вверх по лестнице. Не потянул, не заговорил громче. Просто зажал ткань рукава пальцами и поставил ногу на следующую ступень. Дан смотрел на его сапоги и считал шаги мальчишки.

Первый. Второй. Третий.

На девятом вернулся звук. Сначала шорох подошв, потом дыхание. Потом потрескивание факела.

На этот раз число ничего не доказывало. Оно просто вело следом.

Они вышли перед рассветом. Снаружи воздух был влажным и холодным. Казалось, он обжигал горло сильнее шахтной пыли. Дан опустился на бронзовую створку и долго смотрел, как над вершиной горы понемногу светлеет небо.

Сёма задремал рядом, прижав к груди погасший факел. Железный клин лежал за пазухой. Дан проверил его левой рукой – он был холодным, неподвижным и совершенно беззвучным. И всё же голос находился там внутри. Дан не знал, как.

Когда рассвело, он снова открыл дорожную книгу. В первой строке стояло имя Мирона, во второй – имя Иллеаны и пустое место для количества.

В третьей Дан написал: «Шахты. Голос. Один».

Перечитал. Зачеркнул слово «Шахты».

Он оставил пустое место перед словом «голос» для имени. Вспомнил гнома за стеной: его вопрос о прошедших годах и яблоню, которой больше не было. Его имени Дан так и не спросил.

До холодов оставалось семь дней.

Число было верным.

Глава 5. ЧЕТВЁРТАЯ СТРОКА

Он снова был в замке.

У ворот его назвали по имени. Во дворе оружейник пожал ему левую руку, кто-то принял поводья, люди окружили его и заговорили все разом. Дан узнавал лица и отвечал на вопросы. Потом пересчитал тех, кто вышел его встречать, и часовых на стене.

Двадцать четыре. В день отъезда их было тридцать один.

В его комнате ничего не изменилось. На столе лежали закрытые манускрипты, возле подсвечника – ключ от оружейной. Дан знал, что в ящике не хватает ручки, а за кроватью зимой отсыревает стена. Всё было в памяти, кроме лежащей на краю стола маленькой шерстяной рукавицы, заштопанной синей ниткой. Он лишь помнил, что такую же перед отъездом заметил за поясом у Сёмы.

Дан направился к двери, но задержался на пороге. Вернулся и взял рукавицу с собой.

За дверью ждал оружейник с мальчишкой. Он отвёл Дана к северной стене. Вдоль трещины теснились меловые отметки; две последние уже перешли на соседний камень.

– Вчера на два пальца, – сказал оружейник. – Сегодня ещё на один. После полудня как будто остановилась.

Дан сверил даты и расстояния между отметинами. Последний промежуток был короче остальных. Первые две скрепы удерживали третью.

Он велел всем отойти от стены. Клин лежал за пазухой, завёрнутый в кусок материи. Дан протянул Сёме рукавицу и левой рукой стал развязывать узел.

Мальчишка стоял и смотрел на синюю нитку, торчавшую у большого пальца.

– Откуда она у вас?

– Лежала на столе.

Сёма сжал рукавицу.

– А раньше вы меня знали? – спросил он, не глядя на Дана.

Дан опустился на колено, прижал ладонь к камню, потом положил клин поперёк трещины.

– Не знаю. Возможно.

Сначала ничего не произошло. Потом из железа вышла одна ровная нота. Она звучала негромко, но люди во дворе замолчали. Нота прошла сквозь кладку, поднялась к башням и вернулась снизу, от основания скалы. Клин почернел. В последний миг голос дрогнул, словно тот, кому он принадлежал, набрал воздуха для следующего звука, но продолжения не последовало.

Трещина сомкнулась. На стене остался серый рубец, перечёркнутый меловыми отметинами.

Дан ждал боли или очередного забвения. Правая рука по-прежнему не чувствовала ни холода, ни ремня у запястья. Всё остальное было на месте.

Он достал дорожную книгу. На первой странице стояли три строки. Дан узнал свой почерк: нажим пера, короткие хвосты букв, наклон вправо, но вместо слов увидел ровные чужие знаки. Они не складывались в слова. Между ними стояли цифры – три и один. Цифры остались цифрами.

Дан перевернул страницу. Четыре строки о Печати он когда-то выучил наизусть. Теперь не смог бы найти их среди остальных.

– Прочти, – сказал он и протянул книгу Сёме.

Мальчишка вытер ладонь о рубаху, прежде чем взять её.

– Мирон. Кровь. Три чаши, – медленно прочитал он. – Иллеана. Волосы…

– Хватит. Ниже напиши: третий оттиск поставлен. Пять дней.

К ведьме Дан спустился один.

Камень был тёплым на сто восемьдесят девятой ступени, внизу пахло высохшим илом и ржавчиной. Дан считал вслух.

Двести шесть.

Верея сидела там же, у старого водостока, и раскладывала камешки в четыре ряда. Один ряд был серым от края до края. В другом оставалось пустое место.

Она не подняла головы.

– Смену привёл?

– Рано.

– Все так говорят.

– Где четвёртая?

– Последняя скрепа королевская. То, чем её прижигают, лежит в столице.

Ведьма переложила камешек. Дан молча повернулся и направился к лестнице.

Когда он поднялся во двор, на северной стене горели все шесть ламп. Сёма сидел возле коновязи и, увидев Дана, протянул ему книгу.

– Я записал: Третий оттиск. Пять дней. Буквы на странице ничего не сказали Дану. Цифра пять была выведена криво, с короткой верхней чертой.

Они выехали до темноты.

Столица началась с мостовой. Камни лежали так ровно, что копыта лошадей застучали в едином ритме. По обе стороны дороги тянулись водостоки, над ними стояли дома с настоящим стеклом в окнах. Из открытых лавок пахло хлебом, жареным мясом и мёдом. Дан прежде видел стекло только в часовне и верхней комнате коменданта. Здесь же в одном окне его было больше, чем во всём замке.

У ворот висели три длинные доски, исписанные сверху донизу. Дан видел столбцы и числа, но не смог прочитать заголовок.

– Недоимщики, – прочитал Сёма. – Тут имена.

Третья доска была новой. Для неё срубили дерево, оставив широкий светлый пень возле караульной будки.

За воротами стало теснее. Телеги с зерном шли к верхнему городу; пустые возвращались по другой улице. На перекрёстках стояли счетоводы с дощечками и отмечали каждый воз. Дан смотрел на широкие улицы столицы, склады, колодцы и пытался определить, сколько людей удержат её стены и сколько дней продержатся амбары. Другой мерки у него не было.

Сёма остановился у лотка со сладостями. За медную монету торговка дала ему маленькую сливу в засохшем сахаре. Мальчишка откусил осторожно, потом сразу сунул в рот остальное и ещё долго слизывал сахар с пальцев.

Королевская канцелярия занимала весь нижний этаж дворца. У дверей стояла очередь из просителей: пожилая женщина, двое крестьян и старик с перевязанной верёвкой папкой. Дан назвал себя караульному, показал перстень замка и сказал, что прибыл по делу Печати.

Ему выдали дощечку с номером. Дан прочёл число – сорок два – и сел ждать.

Когда его номер назвали, писарь за высокой стойкой протянул ему чистый лист и придвинул подставку с пером и чернилами.

– Имя, звание, место службы, суть прошения. Коротко.

Дан положил левую ладонь на бумагу. Строки были размечены тонко и ровно. Он видел, где полагалось писать, но не понимал ни одного написанного слова.

– Пиши, – сказал он Сёме.

Сёма взял перо. Первую букву вывел слишком большой, следующая легла на линию боком. Дан продиктовал имя и звание, на замке немного запнулся.

– Как написать про шов? – спросил мальчик.

– Третья скрепа закрыта. Прошу принять по делу четвёртой.

Писарь взял лист двумя пальцами, прочитал, зачеркнул что-то и спросил:

– К какому разряду отнести дело?

– К срочному.

– Это срок, а не разряд. Земля, подати, служба, преступления, наследство?

– Разлом.

Он просмотрел перечень у себя на столе.

– Такого нет.

– Через три дня будет. У всех.

Писарь вздохнул, написал в верхнем углу одно слово «Прочее» и поставил маленький деревянный штамп.

– Ждите.

В приёмной они провели два часа. Пожилую женщину вызвали первой. Потом вошли крестьяне, старик с папкой и трое военных. Дан следил за дверью и считал всех входящих. На одиннадцатом просителе появился тот же писарь.

– Рыцарь Дан. Король примет вас сейчас.

Этот звук он услышал раньше, чем увидел комнату. Тяжёлый удар по столу. Мёртвая правая ладонь отозвалась короткой глубокой болью – так под пальцами дрожал клин в шахте.

За полуоткрытой дверью двое служащих переносили указы с одного края стола на другой. Посередине стояла печать из тёмного металла. Рукоять её была стёрта, к основанию крепилась цепь. Один служащий читал заголовок, второй опускал штемпель.

– Западной дороге быть открытой для военных обозов до первого снега.

Удар.

– Из северных амбаров отпустить столице двенадцать тысяч мер зерна.

Удар.

– Семерых из списка признать виновными в сокрытии податей.

Удар.

Каждый удар штемпеля отзывался в сером следе на мёртвой ладони. Дан видел не королевский знак на бумаге, а тонкие волокна над чёрной трещиной. Они лопались одно за другим.

– Прекратите, – сказал рыцарь так громко, что оба служащих замерли.

– Указы утверждены советом, – сказал тот, что держал печать.

– Вы тратите скрепу.

Они смотрели на него без понимания. Штемпель снова поднялся над бумагой.

– Оставьте, – произнёс голос от дальней двери.

Служащий опустил печать рядом с листом.

Король был выше Дана и намного старше. Сухой, прямой, в тёмном камзоле без вышивки. Седые волосы коротко обрезаны. На правой руке чёрная перчатка.

Он смотрел на правую руку рыцаря в серой перчатке, висевшую без движения.

– Третья скрепа?

– Закрыта.

– Когда?

– Два дня назад.

Король повернулся к служащим.

– Оставьте нас.

– Мальчик тоже? – спросил служащий.

– Пока нет.

В дальней комнате не было трона. У стены стояли карты, на полках лежали одинаковые папки. На столе – счёты и раскрытая книга. Король указал на стул. Дан остался стоять. Сёма встал у двери.

– Вы приехали за печатью, – сказал король.

– Да.

– Нет.

Дан ждал продолжения, но его не последовало.

– Вы отказываете. Почему?

– В печати осталось силы на одну скрепу. Или на девять указов. Если оттиск не возьмётся, я не получу ни того, ни другого.

– Вы знали, что каждый указ расходует скрепу.

– Знал.

– И продолжали.

– Четыре скрепы дают сорок лет отсрочки. Я превращал ту же силу в дороги, зерно и войско. За тридцать лет построил шесть дорог, наполнил девять амбаров и собрал людей, которые умеют держать строй. Я мог отдать это время камню, но отдал его королевству.

– Оттиск возьмётся. Я поставил их три.

– Покажите книгу.

Дан достал дорожную книгу и положил на стол. Король не притронулся к ней.

– Читайте.

Дан молчал.

– Сёма, – позвал он.

Мальчишка вытер ладонь о рубаху и открыл книгу.

– Мирон. Кровь. Три чаши. Иллеана. Волосы… количества нет. – Он провёл пальцем ниже. – Тут имя не написано. Голос. Один.

Король слушал, опустив взгляд на свою перчатку, закрывавшую правую руку.

– Три, – сказал он. – Чем платили?

– Местом. Рукой. Грамотой.

– Мало.

Левой рукой король пододвинул раскрытую книгу, лежащую на столе, и положил её рядом с книгой Дана. Обе были почти одного размера, разлинованы на четыре строки.

– Теперь эту.

Мальчишка передвинул её к себе. Почерк был старый, с длинными петлями, и Сёма разбирал его медленно. – Остромир. Кровь. Три чаши. Эль… Эльсавейра…

Он поднял голову. Ни Дан, ни король его не поправили.

– Волосы. Одна прядь. Рудники. Голос. Один. – Сёма наклонился ниже. – Астор… Дальше пусто.

В четвёртой строке стояло только имя.

– Астор, – сказал король. – Мой отец.

Он произнёс это так же, как называл число дорог и амбаров.

– Выйди, – сказал он Сёме. – Подожди за дверью.

Мальчишка положил обе книги ровно, одну возле другой, и вышел.

– Четвёртая скрепа берёт человека, – сказал король. – Не место, не руку и не грамоту. Человека.

– Мне некого, – ответил Дан.

Король посмотрел на закрытую дверь.

– Вы приехали не один.

– Он мне никто.

– Тогда скрепа его не возьмёт.

В коридоре Сёма о чём-то спрашивал стражника, их разговор Дан не слышал. Через открытую дверь канцелярии была видна печать. Дан посчитал: семь шагов. Двое служащих у стола, четверо стражников в коридоре. Цепь крепилась к железному штырю, штырь уходил в столешницу.

Он прикинул вес. Печать была тяжелее меча. Левой рукой он мог нести печать. Левой же держать меч. Одно исключало другое. Дан считал заново и всякий раз получал одно и то же число. Два. Один несёт, второй прикрывает. Взять печать силой он мог только вместе с мальчишкой.

Но дело было не только в руке. Украсть печать означало нарушить присягу. Отнять её открыто – объявить короля изменником и начать бой во дворце. На это требовались люди и время. Ни того ни другого у Дана не было.

Король придвинул счёты. Костяшки несколько раз щёлкнули.

– Тридцать семь лет, – сказал он. – Столько дадут четыре закрытые скрепы. Я пересчитал, пока мальчишка читал книгу. Моих запасов хватило бы на шесть зим после Разлома. До третьего оттиска мой расчёт давал больше. Спор окончен, рыцарь. Осталась плата.

Он поднял левую руку и коснулся большим пальцем указательного, потом среднего, потом безымянного. Дан считал вместе с ним и остановился на четвёртом.

– Почему вы не поставите её сами? – спросил он.

– Я поставил свою.

Король коснулся последней строки в своей книге. Палец лёг на имя, которого он не мог прочесть.

– У вас полцарства людей.

– Людей много. Моего среди них нет.

Дан стоял и слушал, как в канцелярии перекладывают листы. До холодов оставалось три дня. До четвёртой скрепы – меньше двух. Одна печать. Один человек. Тридцать семь лет.

Числа сходились. Они сходились с той минуты, как он вошёл во дворец, и он знал это ещё в приёмной, среди просителей с дощечками.

– Отдайте печать.

– Чем заплатите?

Дан молчал долго.

– Я приведу смену.

Он назвал чужое слово, то самое, которое впервые услышал от ведьмы во рву, – и это слово легло между ними как расписка.

Король не кивнул и ничего не ответил. Он снял с шеи ключ и пошёл в канцелярию.

На столе оставалось девять неподписанных указов.

Король взялся левой рукой за цепь, прикрученную к печати. Служащие смотрели, как он снимает её с железного штыря, и ни один не заговорил.

Дан принял печать и пристегнул цепь к поясу. Тяжелое металлическое основание ударило по бедру. На нём темнел королевский знак – четыре сцепленных кольца, стёртые по краям тысячами оттисков. Такие же кольца были выбиты на бронзовой створке у входа в шахту.

– Девять, – сказал Дан.

– Что?

– Указов осталось девять.

– Дороги, зерно и семеро в списке. Теперь это просто бумага.

Король убрал ключ под камзол. Его правая рука за всё это время ни разу не двинулась.

Дан вышел.

Сёма ждал его на скамье между двумя стражниками. Увидев печать, он поднялся и сразу заговорил. Дан не слушал и не смотрел на него.

У дворцовых ворот он остановился и передал мальчишке книгу.

– Четвёртая строка. Пиши: Король. Печать. Одна.

Мальчик сел прямо на каменный парапет, положил книгу на колени и открыл чернильницу. Перо зависло над страницей.

– А «печать» как пишется?

Дан видел пустую строку, знакомый наклон почерка и цифры, которые всё ещё понимал.

– Не знаю.

Сёма подумал и написал сам. Буквы вышли неровными. Последняя едва поместилась перед единицей.

– Тут ещё место осталось, – сказал он. – Внизу.

– Пусть.

До холодов оставалось три дня.

Глава 6. ВСЁ, ЧТО ОТДАЛИ

На придорожном камне стояло число сорок. Над ним были выбиты четыре сцепленных кольца. Строку внизу Дан прочитать не смог.

– До Разлома, – сказал Сёма.

Через несколько шагов лошади встали. Обе разом. Не всхрапнули, не попятились. Просто упёрлись передними ногами в землю и замерли. Дан ударил свою каблуками. Лошадь не шевельнулась. Под вторым ударом у неё задрожали бока.

Сёма спешился.

– Дальше не пойдут.

Дан попробовал ещё раз. Потом слез.

До четвёртой скрепы – сорок вёрст. Два дня пути, если не останавливаться.

Он снял с седла дорожную сумку. Отдал Сёме книгу, воду и половину хлеба. Печать оставил на поясе.

Лошадей развернули к столице и отпустили. Они ушли не оглядываясь.

За последним столбом дорога выглядела обычной. Две колеи. Сухая трава. Низкое небо. Только тени лежали не там, куда падал свет. Дан шёл первым и считал шаги.

Потом под землёй запели.

Гул поднялся сразу со всех сторон. Множество голосов держало одну ноту и передавало её друг другу так, чтобы звук не прерывался. Дан узнал хор из шахты. Только здесь голосов было больше. Не десятки. Не сотни. Столько, что вся земля казалась натянутой струной.

Время от времени один голос выпадал из хора. На его месте оставалась короткая пустота. Потом хор смыкался снова.

К полудню запахло зерном и печным дымом. Дан знал этот запах. Не вспомнил – знал. Деревянная заслонка скрипит, прежде чем дым пойдёт в комнату. Мука лежит белой полосой на краю стола. Кто-то ставит рядом горячий хлеб и говорит не трогать до ужина.

Ни дома, ни поля вокруг не было.

На земле возле колеи ладонью вниз лежала рука. Бледная. Чистая. От запястья уходила в сухую глину, но земля вокруг не была разрыта.

Через сотню шагов появилась вторая. Потом третья.

Одни руки торчали из камней. Другие свисали с голых ветвей. Несколько лежали поперёк дороги. Пальцы шевелились от ветра.

Дан перешагивал через них и считал.

Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять.

У двадцать шестой был сломан ноготь. Возле основания большого пальца белел старый порез. Такой же Дан видел каждое утро, когда левой рукой натягивал перчатку на мёртвую правую.

Он перешагнул её. Через несколько шагов оглянулся. Рука с порезом лежала на другой стороне дороги.

Хор под землёй сменил ноту.

К шестой версте запах дыма стал сильнее. Впереди показался замок. Он стоял на возвышении справа от дороги. Северная стена была цела. Над башней поднимался дым. Во дворе зажигали лампы.

Первую. Вторую. Третью. Все шесть.

Дан остановился. Он знал этот склон, щебень у ворот, ржавую бочку под крышей оружейной и царапину на третьей двери, знал, где после дождя собирается вода и какая ступень скрипит, хотя ещё вчера всё это было лишь местом, которое он помнил и не мог назвать домом.

Ворота открылись.

– Дан вернулся! – крикнул кто-то со стены.

Во двор выбежали люди. Оружейник шёл впереди. За ним – часовые, повар, двое конюхов. Дан видел их лица. Мог назвать каждого.

В груди стало тепло. Тепло. Как бывает, когда приходишь туда, где твоё отсутствие заметили.

Дан сошёл с дороги.

– Куда вы? – спросил Сёма.

Голос донёсся издалека.

До ворот было меньше сотни шагов. Там накрывали стол. Кто-то нёс хлеб. Оружейник поднял руку и поманил Дана. Люди расступались, оставляя ему место, и он шёл к ним всё быстрее, потому что так давно не возвращался домой и теперь тело вспомнило дорогу раньше него.

Печать ударила по бедру. Дан не чувствовал её веса.

Он начал считать людей. Оружейник. Трое у ворот. Шестеро возле стола. Четверо на стене. Тридцать. Тридцать один.

Дан замер. В день отъезда в замке осталось двадцать четыре.

Оружейник снова поманил его. Дан сделал шаг назад. Замок приблизился. Ворота оказались в двух шагах от него. Он отступил ещё, но двор продолжал приближаться. Люди звали громче. Кто-то уже взял его за левую руку.

Дан рванулся назад. Ладонь на его запястье оказалась сухой травой. Щебень ушёл из-под ног. Рыцарь упал на колени посреди поля.

Сёма стоял у дороги далеко позади. Когда Дан добрался до него, солнце уже касалось горизонта. У замка он сделал не больше двухсот шагов. Прошло почти полдня. Шесть вёрст позади.

До темноты они больше не останавливались. Потом шли в темноте. Хор тянул одну ноту, и внутри неё всё чаще проступал голос, который Дан вынес из шахты. Гном набирал воздух, удерживал звук, передавал его соседу. И каждый раз Дан ждал, что голос выпадет снова. Он не выпадал.

Ночью они легли в канаве. Огня не разводили.

– Дан, – позвал Сёма из темноты. – Когда вы спускались к ведьме, я стоял на лестнице. Я знал, чем она берёт.

– Откуда?

– В замке все знали.

Мальчик уснул. Дан слушал его дыхание и считал удары сердца.

До холодов оставалось два дня.

Утром руки лежали по обе стороны дороги. Все правые. Теперь они не шевелились даже от ветра.

На камнях появились строки. Сначала несколько знаков. Потом целые страницы. Буквы шли по валунам, перебирались на сухие стволы, ложились поверх воды. Дан узнавал нажим пера и короткие хвосты букв. Строки были написаны им. Прочесть он не мог ни одной.

Сёма остановился у плоского камня. На камне был текст. Короткий. Всего четыре строки.

– Читай, – велел Дан.

Мальчишка помедлил.

– «Дан. Место. Замок». Ниже: «Дан. Тело. Правая рука». Потом: «Дан. Умение. Грамота».

Он замолчал.

– Четвёртая?

Сёма смотрел на последнюю строку. Там стояло одно только имя – его собственное.

– Пустая, – ответил он тихо.

Мальчик солгал. Дан услышал это по паузе, но не стал спрашивать.

Они обошли камень. Сёма вышел вперёд и долго шёл, не поднимая головы.

– Вы приведёте смену, – сказал он.

Рыцарь остановился.

– Что?

Мальчишка не обернулся.

– Ничего. Показалось.

Под землёй в хор вступил собственный голос Дана. Он тянул ту же ноту, дышал вместе с остальными и звучал так, будто пел там уже много лет.

Дан не открыл рта. Посчитал оставшиеся вёрсты. Получилось двадцать. На ближайшем столбе тоже стояло двадцать. Они ускорились.

Строки теперь покрывали каждый камень. Руки лежали между ними ладонями вниз. Иногда одна из них приподнимала указательный палец и показывала назад.

До следующего столба оставалась половина версты, когда над дорогой зажегся жёлтый свет. Он падал из комнаты, которой не было.

Дан увидел край узкой кровати. Потом стену и сидящего на полу мальчика. В руке он держал шерстяную рукавицу, заштопанную синей ниткой. Лицо его скрывала тень.

Дан узнал комнату. Он видел её в шахте, когда голос позвал его из бокового ствола.

Мальчик поднял голову.

– Данка.

Хор стих.

В тишине за спиной Дан услышал дыхание Сёмы.

– Не подходи, – сказал он.

Мальчик встал. Жёлтый свет остался на его плечах. Лица по-прежнему не было видно.

– Данка.

Он пошёл навстречу.

Дан взялся левой рукой за меч. Клинок застрял в ножнах. Вытащить его с левого бедра одной рукой было почти невозможно. Дан прижал ножны коленом и рванул рукоять.

– Стой.

Мальчик не остановился. До него оставалось не больше пяти шагов. Четыре. Три. Он подошёл вплотную и взял Дана за мёртвую правую кисть.

Сначала в руку вернулось тепло. Потом пальцы. Все пять. Мёртвые пальцы сомкнулись вокруг маленькой ладони.

За мальчиком была комната. Кровать. Стол. Огонь в лампе. Там кончалась дорога. Там не было ни печати, ни Разлома, ни пустоты внутри Дана.

– Домой, – сказал мальчик и потянул его за собой.

Дан сделал шаг. Потом ещё один.

Сзади раздался хруст. Мальчик повернулся на звук. Дан по-прежнему не видел его лица.

Его лицо увидел Сёма.

Дан ударил. Левой. Неудобно. Коротко. Меч прошёл через жёлтый свет. Не было ни крови, ни крика. Мальчик исчез между одним ударом сердца и другим. Комната погасла.

Правая рука Дана упала вдоль тела. Пальцы дрогнули и снова стали чужими.

Хор продолжил ноту.

Сёма опустился на землю. Он тёр ладони о штаны так неистово, будто испачкался тем, чего не касался. Кожа на них покраснела. Мальчишка не останавливался.

Дан вложил меч в ножны.

– Вставай.

Сёма не поднял головы. Он сидел на земле ещё долго. Над дорогой темнели строки. Руки возле колей одна за другой поворачивали указательные пальцы назад. Солнце прошло расстояние в две ладони, прежде чем мальчишка встал.

Он пошёл следом. На этот раз далеко позади.

К вечеру оставалось девять вёрст. Начался длинный подъём. Печать оттягивала пояс и била по содранной коже. Дан дважды перекладывал её, но легче не становилось.

Слева висел меч. Справа – тёмный тяжёлый штемпель. Левой рукой он мог нести только одно. Дан расстегнул перевязь. Меч упал в траву.

Сёма нагнулся к нему.

– Оставь, – сказал Дан. – Не нужно.

Мальчишка выпрямился.

На холм поднялись без меча. Печать волочилась на цепи по земле и билась о камни.

С вершины был виден Разлом. Он ещё находился далеко, но небо над ним было рассечено сверху донизу. По одну сторону стоял день. По другую уже наступила ночь.

Они побежали. Хор гремел под ногами. Среди сотен голосов Дан слышал собственный. Тот держал общую ноту, набирал воздух одновременно с ним и становился громче всякий раз, когда Дан открывал рот.

Руки поднимались из травы. Не хватали. Только указывали назад. Строки срывались с камней и висели в воздухе. За ними открывались комнаты, дворы, лестницы; пахло хлебом, железом и палёным волосом; десятки голосов звали Дана по имени, а дорога то исчезала под чужим почерком, то возникала в стороне, и всякий раз приходилось считать шаги до неё, чтобы не свернуть к очередной двери.

Сёма отстал.

Дан обернулся. Мальчишка стоял возле открытой двери. За ней горела жёлтая лампа.

– Сёма!

Мальчишка не шевельнулся.

Дан вернулся, выпустил печать и схватил Сёму левой рукой за плечо. Печать ударила мальчика по ноге. Сёма качнулся, но с места не сошёл.

– Там никого, – сказал он.

– Знаю, – ответил Дан и рванул его на себя.

Дверь захлопнулась.

В тот же миг хор оборвался. Из земли возле сапога рыцаря поднялась правая рука со сломанным ногтем и старым порезом. Та же самая. Она повернулась ладонью вверх. Не схватила. Не коснулась. Просто ждала платы.

Дан потянул Сёму прочь. Начал считать шаги.

Один. Второй. Следующего числа не было.

Он сделал шаг. Потом ещё. Знал, что каждому положено своё число, но не мог найти его ни в памяти, ни на языке.

Дан коснулся большим пальцем указательного. Потом среднего. Два. Остальные пальцы были на месте, но он не понимал, сколько их.

Под землёй его собственный голос спокойно продолжил:

– Три. Четыре. Пять.

Хор принял счёт и понёс дальше.

Ладонь у дороги опустилась в землю.

– Сколько осталось? – спросил Дан.

Сёма посмотрел на ближайший столб.

– Четыре версты.

Дан видел цифру. Она ничего не значила.

– Веди, – сказал он мальчику.

Последние вёрсты они бежали. Дан больше не мог проверить ни расстояние, ни время. Не мог понять, сколько раз упал и сколько раз поднялся. Сёма кричал, куда ставить ногу, обходил руки и читал числа на столбах, а позади хор считал голосом Дана всё быстрее, словно хотел закончить раньше, чем они доберутся до Разлома.

Потом столбы кончились. Руки исчезли. Строки оборвались на полуслове.

Хор стал тише. Голоса вступали по очереди. Дан узнал гнома из шахты. Потом незнакомую женщину. Старика. Ребёнка.

Он ждал собственного голоса. На его месте осталась щель. Потом замолчали и остальные.

Тишина пришла не сразу. Сначала ушёл гул из-под подошв. Потом Дан услышал, как крошится под ногами сухая земля, как сглатывает Сёма, как дышит он сам – часто и неровно, будто рядом идёт кто-то чужой. Дорога вывела их на каменную площадку. Серый камень был вытерт до блеска. От края до края его пересекала трещина. Дальше земля кончалась.

Дан подошёл к обрыву и посмотрел вниз. Внизу ничего не было. Не темнота, не пропасть – место, где взгляду не за что зацепиться. Дан смотрел и не мог понять, далеко ли до дна и есть ли оно вообще. От края вверх поднималась чёрная полоса и разрезала небо. По одну сторону от неё начинался рассвет. По другую было темно.

В середине площадки, там, где трещина проходила через камень, были выбиты четыре сцепленных кольца. Они точно совпадали со знаком на штемпеле.

Дан положил печать на камень. Не прижал.

– До холодов остался день, – сказал Сёма.

Дан не мог проверить. Он посмотрел на мальчишку. Потом на себя. Потом сосчитал.

К четвёртой скрепе пришли двое.

Глава 7. ДВОЕ

Печать всё ещё лежала там, где Дан её оставил. За ночь на камне вокруг неё лёг первый иней. Холода пришли в срок.

На одной стороне Разлома светало. На другой по-прежнему стояла ночь.

Край площадки не был похож на обрыв. Камень просто заканчивался, а дальше не начиналось ничего. Свет падал туда, не отражаясь, не освещая стен. Ветер тянул к Разлому пыль, сухую траву, клочки чужих записей. Всё исчезало без звука.

Сёма подобрал камешек и бросил за край. Наклонился, прислушиваясь. Дан тоже ждал удара о дно, но не мог сосчитать, сколько прошло времени. Камень продолжал падать или уже перестал существовать.

Мальчик опустил дорожную сумку и сел рядом с печатью. Несколько мгновений сидел, сжав ладони между коленями, затем провёл пальцами по высеченным знакам.

По внутреннему краю колец шла надпись.

– Здесь написано: «Один прижимает. Другой остаётся».

Рыцарь взглянул на мальчишку. Потом на чёрную полосу, разделявшую небо.

Из-за края его позвали по имени. Тот же голос. Тёплый, немного хриплый. Дан слышал его уже дважды – в шахте и вчера на дороге.

Он повернулся на звук. В черноте ничего не сложилось: ни лица, ни движения, ни силуэта. Дан всматривался, ожидая, что темнота дрогнет и даст голосу тело, но взгляду по-прежнему не за что было зацепиться.

– Откажись от печати, – сказал голос. – Я верну тебе того, кого ты потерял.

– Кто это? – спросил рыцарь.

Стало тихо.

Сёма прижал книгу к груди. Вопрос ушёл в черноту, как брошенный камень, и не вернулся.

Ветер поднял над площадкой пыль. У самой трещины она осыпалась, наткнувшись на невидимую преграду.

Потом Бездна заговорила старым, сухим голосом короля:

– Если поставишь оттиск, мальчик останется здесь. Скрепа возьмёт самого невинного из двоих.

– Знаю, – ответил Дан.

Сёма медленно поднялся. Теперь он тоже смотрел на надпись вокруг колец и беззвучно повторял её, словно надеялся найти в словах другой порядок.

– Он будет стоять, пока не приведут следующего. Если приведут, – продолжал голос.

Дан молчал.

– Ты уже отдал его однажды.

– Я этого не помню.

Чёрная полоса над площадкой стала шире. За ней показалась дорога. Такая же, как сотни других: две колеи, редкая трава посередине. Вдалеке паслись оставленные лошади. Ещё дальше лежали крыши столицы.

– Уходите вдвоём, – сказала Бездна. Теперь она говорила голосом Дана. – Я не стану удерживать. Тридцать семь лет всё равно не ваши.

Дорога приблизилась. По ней шли двое. Рыцарь в потемневшей кольчуге и мальчик с книгой за пазухой. Потом кольчуга исчезла. На её месте появилась простая рубаха. Мальчик стал выше. Они входили в разные дома, сидели у огня, пережидали дожди под одной крышей. В одном из окон лежала раскрытая книга, и мальчик водил пальцем по строкам, читая их вслух.

– Тебе не обязательно помнить, – сказал голос Дана. – Он помнит за вас двоих.

Сёма смотрел на дорогу. Там он был уже взрослым. Рыцарь по-прежнему шёл рядом с ним.

Дан коснулся большим пальцем указательного. Потом среднего. Два. Остальные пальцы не имели числа.

Он посмотрел на серый след первого оттиска на правой ладони. На открытую книгу за чёрной полосой. На человека, которым стал мальчик.

Лошади вдалеке подняли головы. Одна тихо заржала. Сёма обернулся.

Дан снял печать с камня и протянул ему.

Мальчишка не успел приготовиться. Тяжёлое основание потянуло его вниз и едва не упало на камень. Сёма прижал штемпель к груди обеими руками.

Дан переступил через трещину и встал между печатью и Разломом. Дорога за чёрной полосой исчезла. Последним погасло окно с раскрытой книгой.

– Что вы делаете?

– Прижимать будешь ты.

– Почему я?

– Ты читал.

Мальчик с трудом удерживал печать. Тяжесть металла тянула его плечи вниз. На губах выступила кровь. Он вытер её плечом, оставив на рубахе тёмный след.

– Пиши, – сказал ему рыцарь.

Сёма положил печать возле четырёх колец и достал дорожную книгу. Чернильница лежала на дне сумки, завёрнутая в тряпицу. Когда он открыл её, внутри блеснула одна чёрная капля.

– Хватит? – спросил Дан.

Сёма наклонил сосуд.

– На строку.

По внешнему краю колец шла ещё одна надпись. Мальчишка разобрал её не сразу.

– «Нанести чернила. Прижать сталь».

Он раскрыл книгу. Первые строки были исписаны рукой Дана, последнюю вывел Сёма возле дворцовых ворот. Мальчишка провёл пальцем сверху вниз. Четыре строки он знал наизусть; пятая оставалась пустой.

– Пиши внизу: «Разлом. Человек. Один». Перед словом «человек» оставь место.

Сёма обмакнул перо. На кончике повисла чёрная капля.

Он написал три слова. Перо царапало бумагу.

– Чьё имя писать?

– Моё.

Сёма вернул перо к оставленному промежутку. Кончик замер над пустым местом в строке. Потом мальчишка склонился ниже, и перо снова заскрипело. Дан видел движение руки и тёмные знаки, тянувшиеся за пальцами Сёмы.

Перо оторвалось от страницы. Мальчишка не поднял головы.

– Написал?

Сёма провёл ногтем по краю листа. Пауза была долгой, как накануне у камня.

– Да, – ответил он, не глядя на рыцаря.

Дан указал на новую строку.

– Прочти.

Он смотрел не на страницу. Значки на ней ничего не могли ему сказать. Рыцарь смотрел на лицо мальчишки.

– Дан, – прочитал Сёма и закрыл чернильницу. Она была пуста.

Какое имя осталось на бумаге, Дан не знал.

Они положили раскрытую книгу поверх сцепленных колец. Новая строка пришлась точно над трещиной. Камень просвечивал между страницами, как чёрная нить.

Сёма взялся за рукоять обеими руками. Металл качнулся, край основания смял угол страницы.

Дан протянул левую руку и направил штемпель. Его ладонь легла поверх пальцев Сёмы. Сталь зависла над мокрыми чернилами.

Сёма поднял глаза. Дан кивнул.

Они опустили печать.

Мальчик навалился на рукоять всем телом, а Дан удержал её левой рукой. Мокрая строка исчезла под сталью.

Ничего не произошло.

Дан начал считать про себя. Один. Два. Дальше чисел не было.

Он ждал.

Металл нагрелся. Сёма дёрнулся, но рук не разжал. Запахло чернилами, горячим железом и горелой бумагой. Из-под основания выступила чёрная капля, добралась до трещины и втянулась в камень.

Чернила уходили следом. Буквы бледнели одна за другой, но не исчезали. Они проступали ниже, в толще серого камня. Сначала Разлом. Потом Человек. Потом Один.

Имя держалось дольше остальных.

Площадка вздрогнула.

Четыре кольца под книгой замкнулись. Чёрная линия рванулась к краям площадки, на миг стала шире ладони, а потом сжалась. Камень сошёлся с сухим скрежетом.

За спиной Дана Бездна закричала всеми голосами сразу: его снова звали далёким домашним именем, король отдавал приказы, эльфийка что-то кричала на своём языке, оружейник считал людей у стены, гном за кладкой тянул ноту, не успевая передать её соседу.

Сёма прижал печать сильнее.

Чёрная полоса в небе начала сходиться. Ночь и рассвет потянулись друг к другу. Между ними ещё оставалась узкая щель.

Из глубины донёсся хор, и Дан различил голоса женщины, старика, ребёнка и гнома из шахты: они по очереди подхватывали одну ноту, удерживая её на общем дыхании и оставляя незаполненным лишь одно место. Его место.

Он вдохнул.

Грудь раскрылась не по его воле; воздух вошёл глубже, чем он собирался, прошёл через горло и вышел ровным звуком той высоты, которую Дан не выбирал и прежде никогда не брал.

Щель в хоре закрылась.

В тот же миг полоса между ночью и рассветом исчезла. Утренний свет накрыл всю площадку. Бездна умолкла.

Ветер, всё это время тянувший к Разлому, переменился. Он ударил Дану в спину и погнал пыль к дороге. Иней у серого рубца потемнел, превратился в воду и тонкой полосой растёкся по камню. Ни рук, ни висящих в воздухе строк больше не было. Только две колеи виднелись между камнями.

Сёма отпустил рукоять.

Дан не смог.

Его пальцы удерживали печать, пока металл не остыл. Только тогда левая рука разжалась сама. Сёма поднял штемпель. Он взвесил его в руке, и печать оказалась легче, чем была утром. На мокрой строке остались четыре тёмных кольца. Они пересекали вписанное имя и соединяли края страницы.

Мальчишка убрал книгу за пазуху.

– Идём, – сказал Сёма.

Дан поднял ногу и шагнул через рубец. Сапог опустился на прежнее место. Он шагнул снова. Камень не держал его и не толкал назад, но каждый шаг заканчивался там же, где начинался.

– Я останусь.

Сёма поставил сапог за серый рубец и перенёс вес. Камень не вернул его назад. Мальчишка перешагнул к Дану и встал так близко, что их плечи почти соприкасались.

– Тогда я тоже.

Дан дождался, когда хор передаст его ноту другому.

– Отнеси книгу королю. Скажи, что оттиск поставлен.

– Он не сможет прочитать.

– Ты сможешь.

– А потом?

– Решишь сам.

Сёма долго молчал.

– Ты мой брат.

– Запиши.

– Чернил не осталось.

Сёма вернулся через рубец. Камень не вернул его назад. Он достал из-за пояса маленькую шерстяную рукавицу, расправил её и положил на правую ладонь Дана.

Рукавица соскользнула. Сёма поймал её, положил снова и попытался подогнуть поверх шерсти два чужих пальца, но руки его дрожали. Рукавица упала во второй раз. Потом в третий.

Мальчишка сердито вытер ладони о штаны и начал сначала. На этот раз мёртвые пальцы рыцаря остались лежать, как надо.

Хор вернул Дану ноту. Несколько мгновений между ними стоял один ровный звук.

Потом Сёма повернулся и пошёл к дороге, а Дан смотрел ему вслед, пока между ними росло расстояние, которого он уже не мог измерить. Мальчишка ни разу не обернулся. Книга за пазухой оттягивала рубаху, пустая чернильница постукивала о пряжку ремня.

Когда Сёма дошёл до края площадки, Дан попытался сосчитать его шаги.

Один. Два. Дальше хор считал за него.

Дан опустил взгляд.

Рукавица осталась в ладони.

...

ЭПИЛОГ

Холода снова пришли в срок. На сером рубце лежал иней. Он забился в углубления четырёх колец, и Дан соскрёб его ногтем, прежде чем поставить туда кружку. Камень под рубцом оставался тёплым.

Хор внизу держал ноту. Дан знал её всю, от вдоха до вдоха. Гном из шахты набирал воздух раньше остальных и в конце звука будто придерживал его на языке. Женщина держала ноту дольше старика. Ребёнок вступал раньше неё; тогда старик задерживался, чтобы звук не оборвался. Пока нота переходила от одного голоса к другому, Дан успевал набрать воды из каменной расщелины и вернуться к кольцам.

Он поднёс кружку ко рту. Привкус на губах ушёл к весне. Год назад шов отвечал ему железом, горечью и гарью. Теперь во рту было чисто. Проверять было нечего.

Рукавица соскользнула с мёртвой ладони. Дан успел подхватить её левой рукой, уложить обратно и подогнуть поверх шерсти два чужих пальца. Потом нота вернулась, он вдохнул и отдал её дальше.

Над низким выступом на дороге показалась макушка, потом плечи. За первым человеком шёл другой.

Один. Два. Дальше числа не было.

Первый споткнулся и нагнулся поправить ремень на сумке. Второй остановился. С дороги донеслось:

– Один, два, три. Через три камня поворачивай. Там колея целее.

Голос за год стал ниже, но Дан узнал его раньше, чем различил лица идущих.

Их было двое. Это он знал и без счёта. Сёма вытянулся, книга за пазухой оттягивала рубаху. Следом шёл Мирон с котлом за спиной.

Счёт оборвался у самого рубца, на числе, которого Дан не знал.

Мирон поставил котёл, обошёл площадку и оглядел серый шов, как оглядывал дома подпругу.

– Взялась?

– Взялась, – сказал Дан.

– Ну вот. – Мирон присел и провёл пальцем вдоль рубца. – Тридцать лет спрашивал. Первый раз отвечают.

Он снял поклажу, выложил у тёплого камня соль, свечи, моток бечёвки и два свёртка с крупой – раскладывал молча, как у себя дома. Потом развязал мешок с мукой, закатал рукава и стал разводить тесто прямо в котле. Старые полосы от запястья к локтю за год побелели и сровнялись с кожей. Свежих между ними не было.

– Первый год ко мне никто не приехал, – сказал Мирон, не поднимая головы. – Я всё равно отсчитал сорок дней. По привычке.

– Мука с мельницы, – вставил Сёма.

– Иллеана?

– Да, – ответил мальчишка громко, хотя рядом больше никого не было. – Сказала, на троих хватит.

Дан посмотрел на мешок. На мешке не было ни имени, ни знака.

Лепёшки пёк Сёма – на горячем камне, у самого рубца. Раскладывал их и считал вслух, не глядя на Дана, между делом:

– Четыре. Пять. Шестая тебе.

Пальцы у мальчишки были в чернилах.

Когда в хоре приходило время ноты Дана, Сёма поднимал руку, не переставая переворачивать лепёшки. Дан вдыхал, отдавал звук и возвращался к еде.

Мирон рассказывал, как от самой мельницы за ними две версты шла собака – старая, но обидчивая, – и как он откупался от неё лепёшками, а она брала и всё равно шла следом, потому что обиделась не на них.

– А на кого? – спросил Сёма.

– Этого она сказать не может. Собака же.

Сёма засмеялся – коротко, захлёбываясь – едва успев снять лепёшку с камня.

После еды он вытер ладони о штаны и достал дорожную книгу. Она стала толще. Из неё торчали закладки из бечёвки, углы обтрепались. Сёма вёл её весь год, делая записи на полях.

– Читай, – попросил Дан.

Сёма открыл первую страницу.

– Мирон. Кровь. Три чаши.

На полях рядом было приписано другими чернилами. Сёма провёл пальцем:

– «Отлежался за тридцать дней. Говорит – за двадцать».

– За восемнадцать, – сказал Мирон и перестал скрести котёл. – Это откуда?

– Я спросил. Осенью.

Мирон посмотрел на книгу, потом на свои руки.

– Тридцать лет я записывал приезжих. Кто был, когда и сколько взял. На поля выносил, что замечу: у одного пряжка сломана, другой высоты боится, третий обещал вернуться к весне. – Он помолчал. – Про меня никто ничего не выносил.

– Прочти ему ещё раз, – сказал Дан.

Сёма прочёл.

Мирон кивнул и снова взялся за котёл. Скрёб он дольше, чем требовалось; дно котла блестело.

– Иллеана. Волосы. Прядь. Одна.

Пустого места после слова «прядь» больше не было. А на полях стояло то, что в количество не входило:

– «Остальное срезала сама».

Сёма перевернул страницу и продолжил.

– Гудим. Голос. Один.

Дан поднял голову. Перед словом «голос» он год назад оставил пустое место – для имени, которого не спросил.

– Ты спускался в шахты?

– Осенью. – Сёма разгладил страницу. – Через кладку плохо слышно. Имя пришлось переспрашивать три раза.

На полях у этой строки значилось: «У ворот была яблоня».

– Я посадил новую, – сказал Сёма. – Земли там на ладонь, но она держится.

Внизу гном вступил раньше всех и оборвал точно. Теперь у этого голоса было имя. Дан повторил его губами, без звука.

Сёма перевернул страницу и прижал её локтем; на запястье у него темнел след от чернил.

– Король. Печать. Одна.

Пятую строку Сёма читать не стал. Дан не попросил.

– Своё прочти, – сказал он вместо этого.

Сёма долго искал, хотя знал, где нужно читать.

– Сёма. Брат Дана. Один.

– Что на полях?

Мальчишка помолчал. Потом прочёл ровно, как читал числа на столбах:

– «Рукавица штопаная синей ниткой. Штопала мать. Другой нитки не было».

Дан посмотрел на рукавицу в своей ладони. Он ничего не вспомнил. Под кольчугой саднило – там, где ремень трёт старый шрам, которого у него никогда не было.

– Ещё раз.

Сёма прочёл ещё раз.

Мирон смотрел в котёл и не поворачивался.

Мальчишка закрыл книгу и подержал её на коленях, не убирая за пазуху.

– Я спускался в ров, – сказал он. – Сказал ей, что оттиск поставлен и держит.

– Что она?

– Собрала камешки. Все четыре ряда.

– А король?

– Принял книгу. – Сёма поправил закладку. – Велел читать. Потом отпустил.

Он положил книгу на камень – ровно, как кладут вещь, которую отдают.

– Я могу остаться вместо тебя.

– Нет.

– Я могу читать. Я умею писать на полях. Я считаю лучше, чем ты. Что ещё нужно?

Сёма вытер ладони о штаны. Один раз, потом ещё.

– Двое, – сказал Дан. – Дальше я не считаю, но двоих считать могу. Один держит. Другой ходит.

Сёма посмотрел на четыре сцепленных кольца. Надпись по внутреннему краю он знал наизусть. Потом взял книгу с камня и убрал за пазуху.

Перед уходом мальчишка достал шнурок. Поднял правую руку Дана, положил рукавицу на ладонь и обвязал шнурок вокруг запястья. Первый узел вышел слабым. Он развязал его и завязал заново. Потом подёргал за рукавицу для надёжности. Ни один из них ничего не сказал.

Мирон закинул котёл за спину.

– Через сорок дней приедем, – сказал он. – Раньше не жди: тесто, дорога, собака опять же. До оттепели ещё дважды успеем.

Они пошли к дороге. Дан считал их шаги.

Один. Два. Дальше с дороги вслух считал Сёма – громко, не оборачиваясь, до самого края площадки.

Рукавица держалась.