Поэт и озеро

Глава 1

1

Том-поэт и его Муза жили в небольшом доме на берегу озера, на самом краю мира. Там были густые заросли боярышника.

Когда-то он был придворным поэтом, но уже несколько лет как скрылся от обезумевшей толпы в тихой глуши, отдав на усмотрение своего управителя все денежные и издательские дела. Их уговор был прост: Том писал стихи, а управитель продавал их.

Управитель приезжал раз в полгода с кошельком серебра, а уезжал с десятками коробок рукописей. Дальнейшая их судьба Тома не интересовала, и он не знал, что слава его велика, тиражи – ещё больше, а гонорары сделали его управителя одним из богатейших людей страны. Но из скромности и великодушия управитель избавлял его от насущных тревог о банковских сбережениях. Тому было нужно совсем немного – пропитание и письменные принадлежности, и на столь скромную жизнь ему хватало серебра, которое управитель привозил в редкие посещения. Даже оставались излишки – их он опускал в коробку пожертвований возле церкви, потому что в саму церковь не заходил и в бога не верил.

Кому нужен бог, когда можно поклоняться Музе?

Том был талантливым поэтом, стихи рождались у него легко, а вдохновение редко покидало. Его строки быстро входили в моду и так же быстро уходили, уступая место новым. Они волновали, радовали, вызывали слёзы, но никогда не заседали в душе, подобно занозе, и редко затрагивали потаённые её глубины. Том не был великим поэтом – он был тем, на чьих стихах воспитываются великие поэты. Но ему было всё равно. Он писал, как дышал – и, равноценно дыханию Тома, стихи его без остатка принадлежали Музе.

Имя «Том» было непривычно в те дни, когда людей называли Измаил и Исаак. Имя Тому придумал отец, тот еще шутник и обладатель той доли сумасбродства, что простительна очень богатым людям. Ожидая рождение сына, он задумал хитрость, посвящать в которую жену не собирался: назвать одного сына Томом Первым, второго – Томом Вторым, третьего – Томом Третьим и, остановившись примерно на седьмом, собрать таким образом многотомник. Затея эта казалась ему такой остроумной, что он каждый раз тихонько посмеивался, думая о ней.

Вот только семейной библиотеке предстояло пустовать: вскоре после издательства первой книги его супруга сбежала с разъездной ярмаркой, прельщённая дарами, которые сулит сцена, и волнениями, лежащими на пути странствующих артистов. После этого отец Тома потерял интерес к коллекционным изданиям, а младенца отправил к дальней родне, благополучно позабыв как о нём, так и о пособии, которое обещался высылать на содержание мальчишки.

Родственники, выбирая между науками гуманитарными и естественными, отдавали предпочтение сферам исключительно прикладным, математическим – уж очень хорошо у них выходило складывать, вычитать и делить. Путём этих нехитрых упражнений они подсчитали, что Том для них – предприятие убыточное, так что при первой возможности отдали его в ученики к дубильщику кожи.

В те времена дубление было занятием тяжёлым и дурно пахнущим. Том же отличался ровно той силой, что есть у всех мальчишек, если их кормить раз в день. Всё шло к тому, что Том закончит обучение, не выдержав и пары лет, и похороны его станут чужой заботой. Идеально просчитав будущее, опекуны Тома не учли, что у нового наставника, может, и были руки дубильщика, но душа оказалась романтика. А может, это ученик пробудил в нём мечты юношества – была у Тома такая особенность: смотреть людям в глаза и понимать их. Как бы то ни было, дубильщик продал дело, а сам подался в менестрели и мальчишку взял с собой.

Так началась история Тома-поэта. Мы же расскажем, как она закончилась.

2

Однажды ночью в деревне на самом краю мира случилась гроза. Заросли боярышника пригибались под ветром к земле, а в доме Тома скрипели стены. Молнии одна за другой расчерчивали небо, а на озере поднялись волны, и все его обитатели – даже обычно невозмутимые жабы – попрятались в страхе кто куда. И действительно, ветер был такой силы, что в деревне несколько куриц забросило на крышу церкви, а в паре домов сорвало кровлю. О таком ветре в здешних краях говорили: «ведьму с метлы уронит».

И действительно, с тех пор на озере стало будто бы на одну пару глаз больше: они следили за Томом из густых зарослей, стоило ему появиться на берегу. К глазам будто бы прилагались руки – однажды они подняли с земли оброненный листок с рукописным текстом, и он так и не вернулся к автору.

В ту зиму у крестьян не зародилась рожь. Зимы здесь были тёплыми, и снег на полях считался такой же редкостью, как золотые монеты в карманах. Неурожай тоже был редким горем, но той зимой земля будто высохла изнутри. Животные, и те болели чаще обычного, а большинство коров отелилось мертвецами либо недоношенками.

Но деревенские всё это вспоминали потом: сопоставляли знаки, сличали приметы, и люди в растерянности спрашивали друг друга – как это они не заметили дурных знамений? А пока зима только начиналась, мягкая и красивая – пора эта так и располагала к долгим вечерам у камина, стихам и любви.

Том был великолепен в стихах, хорош в любви, что до камина, то утончённое искусство его разжигания он так и не освоил. Ему нравилось наблюдать, как Муза собирает дрова и, откидывая за плечи пряди длинных волос, укладывает их ей одной понятным способом. А потом отсветы разгорающегося пламени окрашивали её кожу в золотистый цвет и наполняли их маленький дом теплом, можжевеловым запахом и тенями. Муза готовила им обоим горячее питье, а потом укладывалась в ногах у Тома и засыпала, пока он писал.

После грозы в окнах дома нет-нет, да мелькала чужая тень, и Муза порой чувствовала непривычное волнение. Когда она оставалась в одиночестве, ей хотелось оглянуться и проверить, не появилось ли в зеркалах лишнего отражения. А её сны будто перестали принадлежать ей одной, и нередко она просыпалась среди ночи в тревоге и оглядывалась вокруг. Но, в отличие от поэтов, музы не умеют видеть во тьме.

В одиночестве она оставалась редко. У Тома не было никаких занятий, кроме стихосложения и любви. Только раз в шесть дней ранним утром он отправлялся в деревню, где рассказывал детям о грамоте и азбуке. В ответ они объясняли, как различать птиц по пению и зверей по следам, и учили определять по звёздам время и север. Это действительно был край мира, и звёзды здесь можно было видеть ещё долго после того, как всходило солнце.

Порой по пути домой Тома задерживал кто-то из взрослых. Местные знали, что на берегу озера живёт знаменитый поэт, но их это не впечатляло. Они относились к нему точно так же, как в этих краях относились к любому приезжему: пытались накормить, напоить и заболтать. До края мира добирались немногие, и каждый из них был как праздник.

Однажды Тома не было дома очень долго – приближался праздник прощания с урожаем, и каждый встречный хотел узнать его мнение по поводу того, кому следует зажигать традиционный костёр на главной площади. Все они рассчитывали, что Том назовёт именно их имя – а он бы и рад, но за годы жизни здесь так и не удосужился запомнить, кого как зовут. Поэтому путь домой у него растянулся на несколько часов, и когда Том вернулся, на небе уже начали появляться вечерние звёзды.

Музы нигде не было. Её не было в доме и на скамейке снаружи. Не было возле колодца и особенно не было в саду, опустевшем в холода. Тогда Том отправился к озеру, встревоженный, испуганный, способный думать только её имя. Кусты боярышника к тому времени облетели, и на одной из веток Том увидел светлое платье возлюбленной. Оно зацепилось за ветку, и стоило Тому взять платье в руки, как ветер вырвал его, унёс на середину озера и уронил прямо в воду.

Том искал свою Музу всю ночь и дольше. Ходил в деревню, но местные и не подозревали, что в доме у озера жил кто-то ещё. А сам дом тем временем наполнялся тенями. Они заползали с улицы и прятались по углам, будто выжидая удачного момента. Вместо паутины затянули углы под потолком, помутили зеркала, спрятались под постелью. Тени легли на листы бумаги, разложенные по дому, и с тех пор на них не появилось ни строчки.

До середины зимы — а она в этих краях длилась шесть месяцев — Том ни разу не взялся за перо. Сам не свой, он днями скитался по берегу озера, и надеялся, и горевал, и всматривался вдаль. Его глаза покраснели, тело исхудало, и тени, что поселились в доме, залегли на лице, расчерчивая скулы. В деревне его почти уже не видели, и поговаривали, что ему не встретить лета.

И вот одним вечером Том снова пришёл к озеру — просто потому, что идти было больше некуда — и остался допоздна. Он замёрз до костей, но подняться и уйти в дом не мог, да и не хотел: вместо этого он лёг на жесткую землю и медленно засыпал. Именно сном ему казалось то, что ждало впереди.

И тогда к нему из воды вышла женщина. Её белая сорочка то прилипала к телу, то хлопала на ветру, подобно крыльям; волосы спутались, а глаза казались глазами дикого животного, лишь случайно оказавшегося в человеческом теле. Она склонилась над Томом и поцеловала его в губы. Такие поцелуи случаются лишь несколько раз в жизни и бывают красноречивее любых признаний. И пускай этот поцелуй не мог зажечь в Томе искру жизни, ему хватило тепла согреть поэта. Женщина из озера взяла его за руку, отвела в дом и завершила то, что начал поцелуй.

3

Она уходила с рассветом и возвращалась в темноте. Никогда не смотрела на восток и не ела. Её ласки оставляли Тому синяки, а её тело казалось неизведанной страной. Том не любил её, но отчаянно нуждался в ней. Он не звал её, но всегда ждал: стоило сгуститься сумеркам, как она выходила из теней и заглядывала ему через плечо. Она смотрела на него преданно, как собака, но собака дикая, готовая укусить руку, что протягивает кость.

Однажды Том попытался проследить за своей гостьей: на рассвете вышел за ней в сад, но не нашёл и следа ни на дороге, ни на деревьях, ни в небе. Она будто провалилась под землю — там ей было и место.

А вечером засияла северная звезда, и он выставил в окно горящую свечу, чтобы она освещала путь в дом, пусть даже из самой преисподней.

Ему в голову приходили дурные мысли. Картины далёкого будущего, затянутого патиной, наполняли его сны. В них блестело золото и звенела сталь, умирали принцы и кровь стекала по багровеющему склону, маленький ребёнок рыдал навзрыд, а лживый голос предлагал проверить свою алчность. Однажды Том весь день думал о горящем доме – так много, что под вечер уже мог различить фигуры, что метались в дыму. В другой раз за ним повсюду следовал голос, перечислявший, одну за другой, звёзды на небе. На чужом небе. А потом ему показалось, что нашёл в колодце отрезанный мизинец.

Картины превращались в мысли, мысли – в воспоминания, и этим воспоминаниям стало так тесно в его голове, что Том решил выпустить их. И он снова начал писать. Том трудился днём, а ночью восполнял вдохновение одним лишь известным ему способом. И когда Том, уставший, забывался мутным сном, его гостья поднималась из постели, подходила к столу, на котором росла стопка исписанной бумаги, и внимательно разглядывала листы, что лежали сверху. Она никогда не касалась, никогда не перебирала, будто дотронувшись только до рукописи, рисковала испортить её. И каждый раз, когда женщина из озера отходила от стола, ей было тошно и страшно от увиденного. Тогда она выходила на улицу и направлялась на берег озера, где доставала клочок бумаги и перечитывала его, стоя на том самом месте, где его когда-то потеряли. И старые стихи Тома развеивали её тоску, и тогда она возвращалась в дом затем лишь, чтобы ускользнуть наперегонки с ночью.

4

Был ещё в мире человек, который мог бы спасти Тома, хоть и ради собственной выгоды. Если бы управитель приехал сейчас и увидел, что его поэт превратился в жалкую копию самого себя, он бы забрал его к морю. Там бы Тома отпаивали травяными настойками и натирали целебными мазями, там бы солнце заставило выцвести траурные цвета, там бы гостья и её тени не добрались до нашего поэта – у моря есть собственная госпожа, и хозяйке озера там делать нечего. Но управителя бросили за решётку в одно из тех подземелий, которые отличаются особенной сыростью и где не сыщешь приятной компании. К этому, как утверждал управитель, привело недопонимание – видимо, того рода, когда человек не до конца понимает, что воровать – плохо.

Поэтому доехать до Тома управителю мешали собственные заботы и десяток стражников, которые не разделяли с ним любви ни к поэзии, ни к деньгам.

Что до жителей деревни, то поначалу они навещали Тома в его доме, пытались развлечь беседой – но говорить с ним было всё равно что приходить на могилу. Даже взрослым мужчинам становилось жутко в этом доме, казавшемся заброшенным. Они уговаривали Тома перебраться в деревню – хотя бы переждать там зиму, но тот лишь качал головой и загадочно улыбался. Так, день за днём, всё меньше людей приходили в жуткий дом на берегу озера, и вскоре желающих совсем не осталось. Деревенские просто оставляли корзину с едой в саду, но уже не искали встречи с Томом.

Так он и сидел в одиночестве вечером, когда на берег из чащобы, обступавшей озеро с одной стороны, вышли лжеволки. Четыре зверя-людоеда – остатки стаи, попавшей в облаву – были очень злы на людей и искали мяса, крови и мести за убитых сородичей. Стоило им пройти чуть окружным путём, и они бы вышли к деревне, но на пути зверей оказался Том.

Поэт не слышал, как лжеволки приближаются к нему: их огромные лапы ступали слишком мягко по замёрзшей земле. Головы были опущены вниз, и тёмные, как дно колодца, глаза следили за каждым движением человека на берегу. Шерсть на загривке вожака встала дыбом, что послужило знаком остальным – сейчас они нападут.

Том слишком поздно заметил, что в его печальном мире стало на четыре серых тени больше. И что это были за тени! Местные называли их лжеволками потому, что тем, кто рассказывал о встрече с ними, никто не верил. Те же, кто действительно встречался хоть с одним из них, говорить уже не могли.

Диким животным неважно, кто ты – охотник или поэт. Они не заглядывают в твою душу и не видят разъедающую её печаль. Им неведомо сочувствие и сожаление, лишь голод и нюх ведут их вперёд. Произойди эта встреча тёплым летом, когда лжеволки были сыты и довольны, и может, они прошли бы мимо, не обратив внимания на Тома – что им один человечишка, когда они убивали целые деревни. Но сейчас настало иное время.

На короткое мгновение Том и вожак стаи взглянули в глаза друг друга, и зверь, будто того только и ждал от своей жертвы, в один прыжок добрался до поэта и повалил на землю. Том успел нащупать возле себя палку, которую пропихнул между челюстями, едва не сомкнувшимися на его горле. Вот только вожак в два счёта перегрыз её и, стоя передними лапами на груди Тома – одного этого хватило, чтобы сломать ему рёбра – поднял голову и завыл, предвкушая лёгкую добычу.

Хриплый вой подхватили остальные лжеволки, и Том не смог бы припомнить звука страшнее, чем этот. Он был поэтом, и думать о смерти было его работой. Он нередко описывал её, и всегда она происходила легко и красиво – на руках у любимой женщины, в красивом саду, под ласковым солнцем или в окружении добрых духов. У этой же смерти было горячее, пахнущее сырым мясом дыхание. Её морда была покрыта чужой кровью и комьями грязи в свалявшейся шерсти. О такой смерти – кровавой, жестокой, безобразной – поэты не пишут.

Волчий вой вдруг зашёлся хрипом и оборвался. Вокруг шеи людоеда обвилась тёмная лиана – так сначала показалось Тому. Нет, не лиана, подсказал ему рассудок, зачем-то сохранивший здравомыслие. Лианы не бывают такого тёмного цвета, с них не капает слизь, и присосок на них нет. Это было щупальце.

Кольцо вокруг шеи лжеволка сжалось плотнее, и зверь отступил от Тома, яростно мотая головой и пытаясь освободиться. Заметив, что их вожаку грозит беда, остальные бросились вперёд, пока не замечая врага, но заранее запугивая его рычанием.

Каждое движение причиняло Тому боль, но он отползал назад, не теряя лжеволков из вида. А те вдруг застыли и затихли, с ужасом глядя в сторону озера. Что бы ни появилось оттуда, Том не хотел видеть; какие бы ужасы ни скрывали эти тёмные воды, он не собирался встречать их. Есть вещи, которые лучше не знать, и линии, за которые не стоит переходить. За ними – безумие и неизведанное, и монстры столь чудовищные, что у всех поэтов мира не нашлось бы слов для их описания.

Том обернулся.

Из озера медленно – не столько шагая, сколько переваливаясь – появлялось нечто с огромным, оплывшим телом. Его покрывали влажные струпья, и от каждого движения бесформенное тулово колыхалось, словно желе. Сжимавшее вожака стаи щупальце тянулось из отверстия посреди этого создания – и когда один из лжеволков, защищая своего предводителя, перегрыз стягивающие его путы, чудовище втянуло в себя ошмётки щупальца так быстро, что раздался звук кнута, рассекающего воздух.

Другой лжеволк бросился на монстра и впился в него клыками. Это приободрило остальных зверей, и, оправившись от удивления, они накинулись на нового врага. Они окружили создание и бросались на него то поодиночке, то всем скопом. Рычание и скулёж, хлюпанье и свист, удары, кровь, слизь – сцена слилась в какофонию звуков и цветов, которые обрушились на Тома все сразу, неожиданно, мощно, как обрушивается град. Он вскочил и, вытянув руки, бросился прочь, сквозь заросли боярышника, к дому, где всю ночь просидел в спасительной темноте, всматриваясь в пережитое, держась за голову и стараясь реже дышать.

Когда рассвело, Том сел за стол и принялся писать. Он не собирался спать – если всё получится, ему и не придётся. Он работал весь день, не отвлекаясь на размышления. Слова падали на бумагу свободно, уже родившись в его голове минувшей ночью. Ему оставалось только записывать их. Страшные, запретные слова, пришедшие из ниоткуда и отовсюду. Столько времени они были заточены в человеческих снах, и вот просочились из глубины веков, выбрались из-под древних пирамид, восстали из забытых могил, поднялись со дна озера и обрели свободу на конце пера Тома.

Он не мог сказать, сколько времени провёл, записывая всё это – день, два, неделю, но когда Том закончил свою работу и присыпал песком последний лист, за окном сгущались сумерки. На душе у него стало очень тихо и спокойно. Всё смятение, все свои страхи и всю мерзость, терзавшую мысли, он выплеснул на бумагу, и нечему больше было смущать его рассудок. Разве что сломанные рёбра причиняли сильную боль, но и это скоро пройдёт. Твёрдой рукой Том зажёг свечу и поставил к окну.

Она пришла незадолго до полуночи. Протиснулась в едва приоткрытую дверь и замерла на пороге, виновато, не смея взглянуть Тому в глаза. Он подошёл к ней, убрал с лица тёмные волосы и начал рассматривать её, будто видел впервые. Той ночью он поцеловал каждый укус на её теле.

5

Гостья смахнула сон, как смахивают севшую на плечо муху. В постели было пусто, и это сразу подсказало: случилась беда. Она бросилась искать в доме, а когда не нашла, выбежала в сад, босая. Но Тома не было и там. Не было его и на берегу озера, и она вернулась к дому и оказалась возле колодца, с ворота которого почему-то свисали две верёвки.

Деревенские сбежались на крик. Возле колодца на земле они увидели женщину в одной только сорочке – словно крылья, ткань хлопала на ветру. Она дико кричала, раскачивалась из стороны в сторону и, как младенца, прижимала к себе холодное тело. Только четырём мужикам удалось разлучить их. Она же при этом шипела и яростно сопротивлялась и даже оцарапала одному из деревенских лицо. Её посадили под замок в ожидании, когда из города вернётся староста – ему-то и предстояло выяснить, как погиб Том-поэт. Но когда староста приехал, пленницы и след простыл. Осталась только белая сорочка.

О смерти Тома сообщили в столицу, и через несколько месяцев за его вещами приехал новый управитель. Он собрал все записи, наброски и черновики, но из законченного нашёл одну

толстую рукопись, на титуле которой поэт оставил только данное ему отцом имя – Том Первый.

Поэта похоронили на берегу озера, где ему так нравилось сидеть со своей Музой. Но следующим летом пошли настолько сильные ливни, что озеро вышло из берегов и затопило округу, вплоть до заброшенного дома с садом. Могилу Тома размыло, а когда вода отступила, деревенские нашли только пустой гроб, но не тело.

То озеро пользовалось дурной славой, и с годами дорога к нему заросла. Дом Тома совсем обветшал, и местные забыли о нем, как забыли и о поэте, некогда жившем здесь. Но его стихи остались. Родители рассказывали их детям, а юноши – возлюбленным, но никто уже не помнил, что когда-то у них был автор. Они думали, что строки зародились в этих местах, как зарождается рожь, и пришли оттуда же, откуда приходит снег. Может быть, они были правы. Но раз так, страшно представить, откуда Том вынес свои последние стихи.