Подземелья и Драконы: Город-Лабиринт. Цикл историй.

Пролог. Город - Лабиринт.

Его звали Корвус Мрат, и сначала он говорил о свете.

В те годы, когда Союз Тридцати был лишь хрупкой идеей, рожденной в прокуренных шатрах на границе великой войны, Корвус стоял перед правителями тридцати королевств и обещал им чудо. Говорят, в его глазах тогда горело не безумие, а ясное, как горный ручей, вдохновение.

- Нам нужна не крепость, - чертил он углем по дорогому шелку, пока лорды хмурились. - Крепость можно взять измором или предательством. Нам нужен щит. Место, где враг задохнется в собственной жадности. Улицы, ведущие в никуда, площади, оборачивающиеся ловушками, этажи, нанизанные друг на друга, как бусины на нить. Лабиринт, где мы будем хозяевами каждого поворота.

Он верил в то, что говорил. Он видел город во сне: прекрасный, сложный, как живой организм. Срединный ярус для жизни, торговли и смеха, Верхний — для элиты, купающейся в лучах солнца, и тайный Нижний, уходящий корнями во тьму, где можно спрятать арсеналы, запасы и секреты, которые не должны видеть глаза смертных.

Союз дал ему золото. Да, дали, но скрепя сердце. Империя и Северный Владыка дышали в затылок, альтернатив не было. Но они не дали ему главного — веры. Архитектора терпели, как терпят дорогой, но капризный инструмент. Его поправляли советники-параноики. Его чертежи кромсали военные инженеры, требующие прямых проспектов для кавалерии. Над ним смеялись за спиной. Его называли - Безумный художник.

Первая трещина в его разуме прошла именно тогда. Не от критики — от предательства идеи. Он начал видеть в каждом человеке не союзника, а будущего захватчика. Зачем строить для тех, кто не понимает?

Корвус замкнулся в себе, и город начал меняться.

Он перестал спорить и согласовывать. Он просто строил. И улицы, которые должны были запутать вражеских лазутчиков, стали запутывать самих строителей. Срединный ярус, сердце города, впитал обиду создателя: его площади стали менять свои очертания по ночам, лестницы — обрываться в пустоту, а переулки — скручиваться в улитки, замыкаясь сами на себе. Архитектор больше не проектировал оборону от абстрактных имперцев, он создавал защиту для собственной израненной души, возводя стены отчуждения в камне. Он замуровал себя в башне в самом центре Нижнего яруса и оттуда, словно паук, плел свою пространственную паутину, добавляя всё новые петли и узлы.

Говорят, последним приказом Корвуса Мрата было стереть с карт вход в его мастерскую. Он спустился в подземные глубины и исчез в своем творении, оставив Союзу город, который невозможно понять до конца.

Прошли века. Союз выстоял. И Город, задуманный как щит, стал чем-то иным. Он превратился в топографическое эхо своего создателя — место, где каждый может спрятаться от империй, долгов или прошлого. Сюда, в этот каменный хаос, стекаются искатели судьбы, изгнанники, наемники и чудовища с человеческими лицами.

На его балконах, нависающих друг над другом, гнездятся арфисты и убийцы. В Нижнем ярусе ищут истину культисты забытых богов, а в тавернах Срединного делят карты кладов. Совет Тридцати, члены которого уже давно забыли о единстве, грызутся за власть в Зале Согласия, объединяясь в фракции и плетя интриги, в то время как город продолжает жить своей тайной жизнью.

И говорят, что иногда в самых глубоких и старых туннелях, куда не проникает свет магических фонарей, можно услышать тихое, безумное хихиканье и звук карандаша, чертящего новый запутанный маршрут. Говорят, Корвус Мрат всё еще строит.

Но кто же поверит в эту старую сказку, правда? Добро пожаловать в Город-Лабиринт. И постарайся не потеряться. Не в улицах — не в себе.

История первая. О вкусе.

Нож лежал на столе. Не мясницкий тесак, подаренный матерью на пятнадцатилетие, а тонкий кинжал из отцовского набора для разделки дичи — узкое лезвие, способное поддеть жилу и вытянуть её без остатка. Свеча оплывала воском, и Кетрин смотрела, как сталь собирает свет.

- Божественный язык, - полушепотом, словно сплевывая от горечи, девушка нарушила тишину, - Какое великодушие...

Дар бога Очага, о котором мечтают повара от Битерии до северных фьордов. Способность различать не просто соль и сахар, а саму суть вещей: из какого ручья брали воду для теста, чем кормили бычка, чью вырезку сейчас подают на стол, какую песню пела мельничиха, когда молола муку. Отец рассказывал о таком даре с придыханием, пока не понял, что его дочь проклята.

Язык Кетрин ощущал всё. Кроме вкуса. Мир для неё стал пресным листом пергамента. Отец — Джейкоб Джей Росс, человек, кормивший Палату Королей, — смотрел на неё с угасающей надеждой, пока она не научилась ненавидеть каждую минуту на кухне. От разделки туш её тошнило. От ароматов специй — накрывало бессильной яростью. Лишь одно удавалось ей в совершенстве: работа мясницким ножом. Не готовка — разделка. Словно судьба насмехалась и над ней, и над отцом. Улыбка, кривая от боли в душе, застыла на лице девушки.

Кетрин взяла кинжал.

Если отрезать язык, бог Очага не получит ничего. Пустой, бессмысленный кусок плоти без нервов и дара. Засунуть его в ларец, закопать под порогом кухни, чтобы отец не нашел — и всё. Никакого божественного языка. Никаких ожиданий. Никакой боли.

Она уже приставила лезвие к губам, когда с улицы донесся голос торговца. Тот зазывал прохожих купить «карту истинного Лабиринта» и взахлеб рассказывал о чудесах Города-Лабиринта. О ресторане посреди безумных улиц, куда слетаются феи и драконы, боги под личинами и крестьяне в запыленных плащах. О шеф-поваре, чей язык — подлинный дар, делающий еду волшебной.

Кетрин замерла. Кинжал дрогнул. Она не верила сказкам. Но если шанс есть — не здесь, так там. Если кто-то сумел обратить проклятие в силу, она найдет его. На рассвете письмо легло на покрывало: «Я ушла искать то, чего лишена. Не теряйте». Ветер ворвался в распахнутое настежь окно, занавески взметнулись, а вместе с ними исчезла и Кетрин.

В Город-Лабиринт она вошла через южные ворота под названием Врата Тысячи Шагов. Уже через час она поняла — это место не запутывает. Оно отражает. Каждый поворот напоминал о доме, каждый балкон отзывался тенью отцовского ресторана. Но она шла.

Её меч, подарок матери-рыцаря, хлопал по бедру в такт шагам. Тяжелый мясницкий нож висел у поясницы. Родовая заколка на жилете мерцала, сообщая городу: «Кетрин Росс, дочь Джейкоба Росса. Повар. Воин». Она не пряталась. Высокомерие, вбитое годами притворства перед гостями ресторана, стало её щитом и оружием.

В Срединном ярусе Лабиринта, где свет фонарей теряется в дыму кухонь и лавок, она услышала название — «Ресторан Пяти Миров». О нём говорили шепотом и со смехом, с предупреждениями и восторгом. Никто не мог сказать точно, где он находится сегодня, но все сходились в одном: завтра он будет на Перекрестке Слепого Эха.

Кетрин поправила заколку и пошла искать ночлег.

- Бог Очага, если ты слышишь — я иду.

История вторая. О вере.

Вейл жил и рос в приюте небольшого городка Бейл недалеко от восточных границ Союза Тридцати. С ранних лет мальчик воспитывался жрецами церкви Трех, благодаря чему хорошо знал письменность и умел врачевать, помогая страждущим. Искренне веря в Трех, Вейл собирался стать послушником церкви, когда на город напали монстры. «Стадо» - скопление разношерстных тварей, от гоблинов до орков, ведомые жаждой крови и насилия разрушили город.

Вейлу чудом удалось спастись с кучкой беженцев. Долгое время они скитались от деревни к деревне, но так и не нашли себе новый дом.

Три года молитв — и ни одного ответа.

Вейл помнил каждую молитву. Первая - когда гоблины выломали ворота приюта и сестра Агнесс закрыла его собой, крикнув: «Молись!» Он молился. Вторая - когда беженцы жались к костру, а он шептал слова к Трём, держа за руку умирающего старика. Старик умер. Молитвы шли одна за другой, как сухие листья в осенний ветер - беззвучно, безответно.

В лесу, куда он вызвался идти за пропитанием, Вейл заблудился не сразу. Лес словно играл с ним, раздвигая знакомые тропы и подсовывая новые. Когда из-за валуна выскочили гоблины — мелкие, слюнявые, с ржавыми тесаками — он побежал, не думая. Молитва сорвалась с губ сама: «Спасите…»

Тишина. Только топот.

Корень подвернулся внезапно. Вейл покатился в расщелину, обдирая плечи, и рухнул на каменный пол.

Тьма здесь пахла древностью. Надеясь найти выход Вейл начал изучать руины. Руины дышали чужой, забытой верой — не Трём, нет. Фрески на стенах изображали солнце, но не то доброе, что над полями, а яростное, с лучами - копьями. Вейл, хромая и оставляя кровавый след, брёл коридорами, а позади уже слышался скрежет когтей. Не гоблины — что-то крупнее, старше, привлечённое запахом живой плоти.

Зал открылся неожиданно. В центре - постамент, исчерченный письменами. Вейл, задыхаясь, приблизился и прочёл:

«Тот, кто ищет спасения, да вознесёт молитву Владыке Солнца.»

Он знал историю. Владыка Солнца — бог древний, почти забытый. Церковь называла его ересью, пережитком до эпохи Единства. Но твари уже заполняли зал, и времени на сомнения не оставалось. Рука нащупала на постаменте металлический предмет — медальон в форме звезды с рубином в центре. Пальцы, перепачканные собственной кровью, сомкнулись. Тепло и свет начали распространяться вокруг.

— Ты ищешь спасения?

Голос не звучал извне — он рождался внутри черепа, растекался по позвоночнику, заставляя дрожать.

— Спасли ли тебя твои боги? — в нём был упрёк. Даже насмешка. — Три года, мальчик. Три года ты звал, и что? Я дам тебе спасение. Здесь. Сейчас.

— Кто ты?! — крикнул Вейл в пустоту, чувствуя, как монстры подступают ближе.

— Владыка Солнца. Оставь своих глухих богов. Поклянись мне в служении — и будешь спасён.

— Я не верю тебе! — честно выкрикнул Вейл, и это была правда. Веры больше не осталось. Ни к Трём, ни к кому-либо. Только горькая грусть от трёх лет бессильных молитв.

— Нет времени сомневаться! — голос стал грозным, почти гневным. — Стань моим апостолом, юный человек, или умри в муках, пожираемый тварями хаоса.

В голове Вейла пронеслись лица. Сестра Агнесс. Умирающий старик. Дети беженцев, что смотрели на него и ждали чуда. И ни одного чуда за три года.

Пронеслись моменты, когда он молил Трех, молил так сильно как не молили их епископы. Но те не слышали его молитв.

Он прижал медальон к груди и прошептал:

— Владыка Солнца… Дашь ли силу карать несправедливость?

— Дам.

— Дашь ли силу лечить недуги страшные?

— Дам.

— Дашь ли надежду людям в тебя верующим?

На миг повисла пауза — словно сам бог удивился. А потом:

— Дам.

Свет хлынул из медальона, заполняя зал. Не мягкий, не ласковый — яростный, как полуденное солнце пустыни. Монстры взвыли, их шкуры задымились. Вейл закричал — но не от боли. Его волосы, чёрные как ночь, вспыхнули и перекрасились в огненно-рыжий. Глаза, прежде голубые, налились сапфировым свечением.

Выйдя из руин, Вейл, ведомый силой солнца, обрел нового бога, пообещав взамен за силу - служение и веру. И был страшен жрец солнца для нечестивых врагов его, и был благодетелем для людей нуждающихся. И стал он для бога старого, былое величие и могущество потерявшего, символом новым, новым лучом его света.

- - -

Спустя несколько месяцев слухи о молодом жреце, чьи руки творят два чуда — исцеление и испепеление, — достигли Города-Лабиринта. Вейл пришёл туда, потому что Владыка Солнца велел: «Неси свет в сердце лабиринта. Там, где смешались все веры и расы, где Совет торгуется за власть, а в тенях Нижнего яруса шепчутся забытые культы, — там узнают моё имя».

Он пришёл — наивный, добрый, ведомый. Его бело-оранжевая мантия развевалась на сквозняках Срединного яруса, булава покачивалась на поясе. А на левой руке пульсировал теплом браслет со звездой и кровавым рубином.

Церковь Трёх уже знала о нём. И в Городе-Лабиринте у неё длинные руки.

Но Вейл верил. Верил в свет. Верил в бога, который ответил.

И пока не понимал, что боги всегда берут плату — просто молчат о цене, пока не придёт срок.

История третья. О голоде.

Эльфы не толстеют.

Это знают все — от северных фьордов до южных пустынь. Эльфы стройны, как кипарисы, грациозны, как лебеди, и едят ровно столько, чтобы поддерживать божественную искру в своих совершенных телах. Ягоды, мёд, родниковая вода. Может быть, ломтик сыра по праздникам.

Нак'Сир Эльмарен Де Раван сожрал этот стереотип вместе с костями.

Он родился гением — это признавали даже старейшины, которые вообще-то не любят признавать чьё-либо превосходство, кроме собственного. Магия природы текла в его жилах гуще, чем кровь. В три года он заставлял плющ танцевать. В пять — вырастил дуб из жёлудя за один вечер, просто чтобы забраться повыше и осмотреть окрестности. Его ставили в пример. Остальные дети клана ненавидели его с холодной, эльфийской вежливостью.

Но был нюанс.

Нак'Сир любил поесть.

Не так, как любят поесть смертные крестьяне после пахоты. Не так, как любят поесть гномы на пиру. Он любил поесть так, как будто весь мир — это один большой стол, а он — единственный достойный гость. Открыв для себя кулинарию в раннем детстве, юный эльф уже не мог остановиться. Мясо? Да, и побольше. Птица? Тащите целиком. Сладости? Несите поднос. Его магия, которой так гордились старейшины, использовалась в основном для того, чтобы подманить дичь или заставить фруктовые деревья плодоносить вне сезона.

Клан был в ужасе. Эльф — и ест мясо? Эльф — и не может оторваться от трапезы? Это было не просто нарушением этикета. Это был вызов самой природе, самому Мировому Древу, под чьими корнями покоился пра-пра-пра-дед Нак'Сира, могучий воин Зил'Сир.

Но выгнать гения не могли. Талант к магии перевешивал всё. Старейшины терпели, надеясь, что мальчик перерастёт. Годы шли, а он не перерастал. Он рос — вширь.

На своё совершеннолетие Нак'Сир встал перед советом, огромный, как холм, в заляпанной соусами рубашке, и объявил:

— Я не хочу больше изучать магию. Я хочу путешествовать. И попробовать всё.

Тишина звенела минуту. Потом старейшины переглянулись — и в их глазах зажёгся хитрый огонёк. Дед Нак'Сира, главный старейшина, поднялся и произнёс:

— Хорошо. Мы вручаем тебе талисман клана. Обойди родственные племена, изучи их магию, прочти их свитки. И вернись... — он сделал паузу, — новым, образумившимся эльфом. Достойным звания гения.

Нак'Сир махнул рукой:

— Да-да, конечно. Свитки. Магия. Я понял.

Он исчез на следующее утро.

Позже, из писем других кланов, старейшины узнали маршрут своего гения. Он появлялся, опустошал продовольственные склады, попутно перечитывал все доступные свитки — и исчезал. Всегда с одной и той же фразой: «Вкусно, но мало. Пойду дальше».

Дед, читая эти письма, горько усмехнулся и вознёс молитву Мировому Древу. Может, Зил'Сир, могучий воин и основатель рода, присмотрит за нерадивым потомком с той стороны бытия. Хотя бы присмотрит.

Слух о Городе-Лабиринте достиг ушей Нак'Сира в придорожной таверне где-то на границе Союза Тридцати. Подавальщица, худая женщина с усталыми глазами, перечисляла чудеса столицы:

— Ресторан Пяти Миров, говорят, там подают такие блюда, что боги спускаются отведать. Драконы в человеческом обличье платят золотом за порцию супа. Феи рыдают от вкуса...

Она не успела договорить. Тяжёлая рука легла на стойку, и голос, похожий на рокот сытого медведя, спросил:

— Как пройти?

Сейчас Нак'Сир идёт через Срединный ярус Города-Лабиринта. Каждый его шаг сотрясает брусчатку. Складки на подбородке пересчитать невозможно — видные учёные до сих пор спорят, чётное их число или нет. Рубашка его покрыта пятнами такого масштаба, что картографы могли бы нанести их как новые архипелаги. На поясе, рядом со сложенными двойными саблями, чьё лезвие украшают остатки сыра, висит талисман клана — единственная чистая вещь во всём его облачении.

В одной руке он держит жареную ножку неопознаваемой птицы. В другой — свиток с заклинаниями, который он читает между укусами.

Он ищет Ресторан Пяти Миров.

И горе тому, кто попытается убедить толстого эльфа, что там подают маленькие порции.

История четвертая. О долге.

Зил’Сир Эльмарен Де Раван великий воин высших эльфов из клана Эльмарен. С ранних лет Зил’Сир обучался боевым навыкам клана, и в совершенстве овладел навыкам боя на саблях. Молодой эльф вырос в прекрасного мужчину, обрел семью и высокое положение в клане, когда на мир опустилась страшная угроза. Темный лич Нитраша овладев темными искусствами в совершенстве, ведомый самыми алчными намереньями, вторгся во владения высших эльфов - Эльфский Анклав.

Намереваясь уничтожить мировое древо и погрузить мир в отчаянье, Нитраша сметал всех на своем пути, а мертвых врагов поднимал с того света, дабы те бились на его стороне. Зил’Сир, во главе союза кланов бросился в отчаянное сражение против лича. В тяжелой схватке, потеряв большую часть воинов, Зил’Сир добил Нитраша.

Он умер с улыбкой.

Зил’Сир Эльмарен Де Раван, величайший воин высших эльфов, лежал на поле брани, и кровь его смешивалась с прахом Нитраши. Тёмный лич, терзавший земли кланов, обратился в пепел от его клинка. Проклятие, брошенное напоследок, жгло вены огнём, но Зил’Сир не жалел. Древо стояло. Семья была в безопасности. Соратники, те немногие, кто выжил, склоняли головы.

Мир затихал. Разум гас, как последний уголёк в очаге. Зил’Сир чувствовал облегчение — то самое, о котором говорят только шёпотом: я сделал всё. Можно уходить.

И он ушёл.

Когда глаза его вдруг внезапно открылись, и тело наполнила сила. Зил’Сир не понимая, что случилось, обнаружил себя стоящим посреди склепа. Вокруг была разлита кровь, и головы разных существ, а перед ним стояла молодая девушка. Потихоньку приходя в себя Зил’Сир попытался сделать шаг, но тело не слушалось. Понимая, что происходит, глаза эльфа, поднятого из мертвых, уставились на девушку.

Девушка, накинув капюшон на голову развернулась и пошла на выход из склепа. Тело Зил’Сира двинулось само по себе. Мысли путались в голове эльфа. Ужас медленно, как холодная вода, поднимался от ступней к груди. Он хотел крикнуть — губы не разомкнулись.

Яркая луна освящала дорогу кладбища. Сотни мертвых неподвижно стояли, ожидая указаний девушки. Провозгласив себя ученицей Нитраша, девушка возвела руки к небу и пообещала выполнить миссию наставника - погрузить мир в хаос и отчаяние. Зил’Сир в ужасе наблюдал, и кровь, снова текущая по его венам медленно начала закипать. Он не мог позволить ей совершить злодеяния, его же руками. Всё ради чего он и его братья, и сестры сражались, могло пойти прахом.

Боги, — мысленно позвал он, — если вы слышите... Я не просил ничего для себя. Прошу сейчас. Не дайте этому случиться.

Вспоминая молитвы, Зил’Сир мысленно кричал всем богам о помощи. И был услышан. Бог смерти ответил на зов мертвого эльфа. Будто тысячи глаз обратились к нему из темноты. Ощутив свободу тела, Зил’Сир мгновенным рывком приблизился к девушке. Разрывая её пополам в приступе ненависти и желании не допустить катастрофы, Зил’Сир стал настоящим монстром. Ученица Нитраши разделила судьбу учителя. Мёртвые вокруг пошатнулись и начали падать, освобождённые.

А Зил’Сир остался стоять. Один. Среди трупов. С руками по локоть в чужой крови.

Придя в себя спустя долгое время, он молился в разрушенном храме Бога Смерти. Дни? Месяцы? Время для мёртвых течёт иначе. Когда он поднялся с колен, у него было новое имя: Аш’Арак, что на древнем наречии значит «Тёмная Душа». Он назвался выходцем из клана тёмных эльфов — пепельная кожа, доставшаяся от смерти, хорошо ложилась в эту ложь. Сотню лет он учился стрелять, осваивал лук так же, как когда-то искусство сабли — до совершенства. Стрелы, смазанные собственной кровью, несли яд самой смерти.

Он охотился. На некромантов, культистов, тварей теней. Каждая смерть была молитвой. Каждый выстрел — шагом искупления.

Однажды, получив откровение, эльф увидел, что страшная катастрофа случится в столице человеческого государства. Башни, сплетённые в узел, улицы, пожирающие сами себя, площадь, полная кричащих людей, и тьма, поднимающаяся из Нижнего яруса. Город-Лабиринт. И катастрофа — такая, что эхо долетит до самого Мирового Древа.

Он пойдёт в Город-Лабиринт. Не как Зил’Сир — великий воин, которым гордились кланы. Как Аш’Арак — тёмный эльф, чужак, мертвец. Он найдёт катастрофу до того, как она случится. И остановит её.

Любым способом.

Даже если для этого придётся снова умереть.

- - -

Где-то в том же городе, сам того не зная, брёл его далёкий потомок — Нак’Сир, гениальный обжора, позорящий род Эльмарен. Талисман клана на его поясе тихо мерцал, реагируя на кровь древнего предка, вошедшего в те же ворота. Но ни Аш’Арак, ни Нак’Сир пока об этом не знали.

История пятая. О пламени.

На западе Северного королевства, там где правит Владыка, долгое время проживает могучий клан дворфов. Они добывают руду в горах и поставляют оружие и инструменты на всё Северное королевство.

- Дворфы не бросают наковальню. - Удар молота вновь и вновь опускался на наковальню, вдавливая в метал жизнь.

Это знают все. Молот и горн, железо и уголь — вот дыхание подгорного народа. Беругус родился с этим знанием в крови, и отец его, мастер-кузнец клана, вложил молот в руки сына раньше, чем тот научился ходить. Мальчик рос среди звона металла, и будущее его было предрешено: наковальня, мастерская, седая бородина и почётное место в совете старейшин.

Но Беругус хотел иного. Он не хотел всю жизнь пропадать у очага бесконечно постукивая молотом по железу. И хоть он любил этот материал, ценность ему он придавал иную. Он любил его в движении. В полёте. В ударе..

Однажды в их кузню забрел старый путешественник. Старик работал странно — не ковал, не плавил, а ювелирно выстукивал металлическую трубку, прилаживал её к деревянному ложу, что-то шептал над выточками. Беругус засыпал его вопросами, и старик, посмеиваясь в седые усы, отвечал неспешно, обстоятельно.

Закончив, старик предложил дворфу показать, что же на самом деле это за трубка из железа. Оставив работу, вся кузня высыпала на улицу.

Старик поставил бракованный доспех, отошёл на сорок шагов и крикнул:

— Не пугайтесь громкого хлопка!

Грохнуло так, что у двоих подмастерьев заложило уши. Доспех брызнул стальными осколками. Все отшатнулись. Беругус — подался вперёд. Глаза его загорелись тем самым огнём, который не спутаешь ни с чем.

Наконец он нашел то, где его навыки работы с металлом могли пригодится и не было необходимости вечно торчать у наковальни. Уговорив отца попросить старика остаться на ночлег, юный дворф попросился в ученики к старику. Отец переживал за Беругуса, его возраст подходил к моменту поиска мастера, но он видел отсутствие желания быть кузнецом у своего сына, а большего предложить он не мог. Желая светлого будущего сыну, отец, вручив накопления старику попросил об обучении. Старик не стал упираться и согласился и через несколько дней они, учитель и ученик покинули горы.

Годы ученичества пролетели как один. Старик рассказывал об устройстве орудия, его возможностях, минусах и плюсах. Берегус же впитывал и постигал новую для него науку, поражая наставника время от времени.

Когда старик почувствовал, что дни его сочтены, он отозвал ученика в сторону:

— Мне нечему тебя больше учить. Ты уже превзошёл меня.

Он вручил Беругусу свою винтовку — ту самую, первую, с которой всё началось. Рассказал, где брать лучший порох, к кому обращаться за редкими ингредиентами. А через неделю умер — тихо, во сне, с улыбкой.

Беругус, в память о своем учителе создал новое оружие, не такое мощное как винтовка, но более легкое и маневренное. Шестизарядный пистоль, названный в честь старика, созданный как прототип верой и правдой служил Беругусу, пока он не оказался в Водной долине.

Водная долина встретила его каналами и туманами. Красивое место. Тихое. Здесь, в старой алхимической лавке, Беругус искал редкий ингредиент для экспериментального пороха. Торговец, нервный человек с бегающими глазами, предложил «кое-что новенькое». Порох, дающий выстрелу невиданную мощь. Беругус не устоял.

Экспериментировать он решил в снятом сарае у канала. Отвесил порцию. Вдохнул взвесь, поднявшуюся в воздух…

Мир сломался.

Галлюцинации были не просто яркими — они были истинными. Беругус видел подгорные кузни, великие битвы предков, реки лавы и пламени. Видел дворфов древности, что шли в бой, объятые огнём, и хохотали, и крушили, и не знали ни боли, ни страха. Он брёл, не понимая где реальность, упал в канал, нахлебался воды, и когда вынырнул, что-то щёлкнуло.

Древние инстинкты пробудились.

С тех пор их двое.

Беругус — тихий, рассудительный мастер, помнящий наставления старика. И Подрывник Бер — хохочущий, дерзкий, маниакально влюблённый в пламя. Когда вода касается кожи — случается переключение. Поэтому Беругус носит водонепроницаемый плащ и одежду, закрывающую каждый дюйм тела. Водонепроницаемые сапоги. Перчатки. Всё, чтобы не дать Беру вырваться наружу.

Но иногда вода находит путь. И тогда начинается поджог.

Тринадцать стран из тридцати разыскивают его за подрыв, поджог и убийство. Беругус не гордится этим, но и не отрицает. Он ищет выход.

В заметках старика, среди рецептов пороха и чертежей стволов, нашлось имя: Пастырь. Алхимик и врач. Старый знакомый наставника. «Если будет беда, которой не знаешь решения — ищи его». И адрес, почти стёршийся: Город-Лабиринт, Срединный ярус, улица Трёх Фонарей.

Он входит в Город-Лабиринт через Северные ворота — те, что пахнут углём и железом. Под плащом, скрывающим шесть пистолей на поясе и груди, он несёт надежду. Может, этот Пастырь сумеет избавить его от Бера. Может, найдёт лекарство от обжигающего недуга.

А может, Беру снова захочет показать фокус со спичкой.

Кто знает, что случится раньше.

История шестая. О тени.

Виктор, младший ребенок царской семьи, одного из тридцати государств Союза - Весталии.

Виктор Весталия ван Рифтан ла Келиван Перант Четвёртый не хотел власти.

Это звучало почти неприлично для принца. В семье, где старший брат Максимус точил зубы на трон, а сестра Элейна транжирила казну, избегая замужества как чумы, младший сын желал лишь титула герцога, тихой усадьбы и забвения.

Окончив имперскую военную академию, Виктор, провел несколько лет в Институте тактики Северного королевства, после чего вернулся в родные земли. К своему совершеннолетию принца вызвал к себе отец, Король Весталии Альберт Весталия де Ламбер Лаветт. Разговор был долгий и утомительный для принца.

Что отец мог сказать сыну, чего тот не знал? Следующим на престол рассматривался его старший брат, и Виктор не сильно горел желанием бороться за власть. Виктор надеялся получить титул герцога и жить в тишине и благополучии. Однако слова отца удивили молодого принца.

— Виктор, мальчик мой, — король Альберт смотрел на него с той особой усталой хитринкой, что появляется у стариков, проживших слишком долго, чтобы стесняться правды. — Ты не горишь амбициями. Но то, чему ты научился — этого нет ни у Максимуса, ни тем более у Элейны. Ты не хочешь власти. Но у тебя есть сила её получить.

Виктор хотел возразить, но король уже поднимался с кресла. Книжный шкаф отъехал в сторону, обнажив рычаг. Не один из тех пяти тайных ходов, что Виктор знал с детства, — этот, глубже, древнее.

— Идем. Я покажу тебе, что помимо силы, у тебя есть еще и возможности…

Король и принц спускались по винтовой лестнице уже некоторое время.

— Весталия существовала до Империи. До Северного королевства. До Союза... — голос эхом разносился в темноте. — Что позволило нам жить так долго?

— Мудрые правители? — предположил Виктор.

— Мудрые правители умирают. Армии разбиваются. Золото тратится. — Король остановился в небольшом зале, и шар света сорвался с его пальцев, осветив древние узоры на полу. — А возможности остаются.

Пройдя длинный коридор, пара человек вышла в небольшой зал. Щелкнув пальцем, король вызвал шар света, осветив комнату.

— Не так давно я получил сообщение из столицы. Кхм. Старый торгаш собирает людей. Если выполнить его условия он даст награду. Знаешь, что за награда?

Виктор не знал. Король разразился громким смехом.

— Он отдаст карту города! Карту! И ты её получишь! Потому как я выбрал тебя.

Король остановился в центре комнаты.

— Я же слишком стар, да и признаюсь, если бы Максимус был чуть более остолоп чем есть сейчас я бы выбрал тебя на свое место. Но тебе уготована другая судьба.

А потом король взял сына за руку и рубанул ножом по ладони.

Кровь закапала на каменную плитку. Узоры на полу вспыхнули красным. Голос — не отцовский, не человеческий — зашептал отовсюду, нарастая:

— Альберт… ты привёл наследника? Полагаю, время пришло...

— Нет, это мой младший сын, он не наследник. Но ему потребуется сила большая, чем давали прежде.

Король, тот, кому должны кланяться, склонил голову перед неизвестным существом. Хриплый голос смеялся.

— Если выдержит — получит. Пусть произнесёт клятву.

— Отец… — начал Виктор...

— Ты уже понял? Вот она – Возможность! — Альберт крепко держал Виктора не позволяя вырваться.

Король улыбнулся.

— Виктор, сын мой. Знаю, ты не желаешь этого, но это судьба. Я верю, ты справишься. А теперь повторяй за мной.

Король диктовал слова. Чужие, древние, режущие язык. Принц повторял, чувствуя, как кровь закипает, как глаза застилает боль, как нечто вползает в тень у его ног.

Три пары глаз открылись во тьме.

— Церемония завершена.

Виктор рухнул на колени. Из теней тянуло холодом и голодом. Последний шёпот — тихий, интимный, прямо в ухо:

— Юный принц… помни: за всё нужно платить. Однажды я получу своё.

Неделю спустя принц покинул Весталию.

Он ехал в Город-Лабиринт с третью королевской казны в обозе и фамильным мечом на поясе. Ветер — старый друг земли Весталии — подгонял в спину. Тень, падавшая от всадника на дорожную пыль, была чуть чернее, чем положено, и в ней иногда мерещилось три пары глаз.

Он въехал в Город-Лабиринт через Золотые Врата — те, что принимают дипломатов и аристократов, и стража вытянулась при виде герба Весталии. Но Виктор не искал почёта. Он искал «старого торгаша». Он выполнит условия. Он получит карту.

А ещё — научится управлять тем, что теперь живёт в его тени. Или оно научится управлять им.

История седьмая. О звере.

Зверолюди клана Спящих не заводят питомцев. Они заводят семью. И тот, кто этого не понимает, никогда не станет даже десятником в их деревне, не то что чемпионом.

Айна поняла это рано. Ещё когда сидела у ног деда, бывшего чемпиона, а ныне старейшины, и слушала его рассказы о Великом Царе Зверей — титуле, что раз в пятьдесят лет разыгрывают лучшие кланы трёх королевств. Дед говорил, и глаза его, выцветшие от возраста, на миг вспыхивали молодым огнём.

— Многие хотят приручить миф, Айна. Но миф не приручается. С ним договариваются. Или умирают. Чаще — умирают.

Она запомнила каждое слово. И когда её ровесники гонялись за лесными кошками и болотными василисками, Айна смотрела дальше — туда, где на старых картах значилось: «Запретный лес. Обитель Ветренного Совуха».

Покровитель клана. Мифический зверь, которого не пытался приручить никто и никогда. Не потому, что слабость. Потому, что святотатство.

Айна с детства мечтала стать великим чемпионом среди всех кланов – Великим Царем Зверей.

Девушка была не из робкого десятка и в разгар праздника, летнего солнцестояния, Айна пробралась в запретный лес. Айна осознавала, приручить покровителя клана невозможно. Но может быть он сжалится и даст подсказку, с чего юная зверодевочка могла начать.

Лес встретил её равнодушно. Паутина липла к волосам, ветви хлестали по рукам, а какая-то живность, многоногая и скользкая, то и дело падала за шиворот. Айна визжала, подпрыгивала, отряхивалась и шла дальше. Страх перед пауками боролся в ней с упрямством — и упрямство побеждало. Пока.

Обессилев, она рухнула под старым дубом на крохотной поляне. Закрыла глаза — просто перевести дух. И провалилась в сон.

Во сне девушке привиделось, как она встретила его. Великий зверь, Ветренный Совух был громаден — гора перьев и ветра, с глазами, в которых кружились бури. Он ухал, и каждый звук отдавался в груди Айны, как удар колокола. Он смотрел на неё и мощно ухал, словно бормоча под нос старческие возражения.

— Ты, кто ищет связи с мифами. Юное дитя Спящих. Хочешь погрузиться в вечный сон раньше срока?

Как ни старалась, Айна не могла ответить великому зверю. Её рот будто исчез, а голос пропал. Тогда она подняла глаза и посмотрела прямо в бурю. Так, как смотрят на деда, когда хотят доказать.

Совух замолчал. Огромная голова склонилась набок.

— Я вижу. Дерзкая. Маленькая. Но гордая дитя Спящих… Ответь мне, готова ли ты отдать жизнь за зверя, как он будет готов отдать за тебя?

Айна кивнула.

— Готова ли ты биться наравне с ним, когда он будет рвать твоих врагов?

Девушка кивнула снова.

— Готова ли ты защищать его, как отец защищал бы тебя?

Девушка кивнула. Её глаза горели огнем решимости. Мифический зверь ходил из стороны в сторону словно что-то обдумывая.

И тогда зверь изменился. Его голова дёрнулась неестественно, как у сломанной куклы, и с воем ветра он ринулся прямо на неё:

— Ты, - заревел он. Убьешь ли ты зверя, что не станет подчиняться твоей воле? Сбежишь ли ты от того, кого не сможешь удержать? Украдешь ли ты детей зверя, пока его нет в его логове?

Ураган ревел вокруг. Айна чувствовала, как ветки хлещут по лицу, как ветер пытается опрокинуть её на спину. И из самого нутра, из места глубже голоса, она выкрикнула:

— Нет! Я буду заботиться о зверях и не позволю себе и другим совершать зло, причиняя боль невинным зверям. Они станут моей семьей и будет так до конца моих дней.

Буря стихла.

И тьма сна стала мягкой.

Открыв глаза, Айна увидела солнечные лучи, пробивающиеся сквозь крону дуба. На коленях, свернувшись клубком, спала маленькая серая змейка. Чешуя блестела. Дыхание было тихим, ровным.

— Да будет так, — прошелестел из ниоткуда голос Совуха и растаял в порыве ветра.

Слова покровителя клана Спящих возникли из неоткуда, и с первым потоком ветра унеслись глубоко в чащу леса. Девушка не могла сдержать слез. Но это были слезы счастья. Великий зверь услышал её. Даровав ей её первого зверя, он позволил ей пойти по опасному пути. Позволил ей рискнуть стать самым великим за всю историю Царем зверей.

Возвратившись в деревню, Айну тут же уволокли к старейшинам. Там она узнала, что пропала на месяц. Многие уже бросали попытки найти её и лишь дедушка продолжал верить, что она найдется. Рассказав, что с ней приключилось, все сначала обрадовались, но позже насторожились. Если Ветренный Совух позволил юной девочке такую наглость, другие кланы тоже могли получить подобные неожиданности.

Старейшины принялись изучать зверя, что получила Айна. Однако выяснить что-либо не удалось. Единственное было известно. Зверь был Мифический. Но вот чем он обладал, оставалась загадка.

Пять лет Айна тренировалась в деревне, становясь сильнее, повышая связь со змеем. Шу. Так она назвала своего первого мифического зверя. Наконец, одолев действующего чемпиона клана, своего дядю, Айна отправилась в путешествие. До следующего турнира за титул Царя Зверей оставались считанные годы. Ей нужны были новые звери.

Слухи привели её в Город-Лабиринт. Здесь, говорили, в Нижнем ярусе, есть подпольный зверинец — коллекция существ, собранных со всего света. И есть шепотки о том, что один из мифов, Белый Крысолов, появляется в туннелях под городом раз в полгода, и за ним охотятся все ловцы континента, но никто ещё не вернулся с добычей.

Айна вошла в Город-Лабиринт через Врата Путника — те, что пахнут шерстью, кожей и дорожной пылью. Её волнистые русые волосы, вечно взъерошенные, торчали во все стороны. Браслеты и ожерелья из клыков позвякивали при ходьбе. А в вырезе светло-зелёной рубашки, свернувшись уютным клубком, лежал Шу. Иногда он высовывал голову и сурово шипел на прохожих, особенно на тех, кто засматривался на хозяйку.

Девушка, похожая на кошку, с глазами, горящими азартом, шагнула в толпу. Она найдёт Белого Крысолова. Она найдёт и других мифов. И однажды вернётся в клан Спящих не просто чемпионкой — Великим Царём Зверей.

История восьмая. О чувствах.

Капли воды, раз за разом падали на холодный каменный пол, отдаваясь гулким звоном по всей комнате.

Комар, звонко жужжа, пьяными движениями маневрировал сквозь потоки воздуха, пока уставший не опустился на гладкую поверхность. Очистив лапки и переведя дух, насекомое собралось продолжить путь, когда гладкая поверхность засветилась. Привлеченный светом, комар ползал по неизвестному материалу. Тыкая жгутиком-ртом, комар намеривался проткнуть светящийся объект. Но как бы он не старался, тот не поддавался, когда внезапно рука пробила неизвестный материал и раздавив комара втянула в себя каплю крови, что тот успел где-то добыть.

Свет пропал и комнату снова наполнила тишина. Безжизненные глаза водили по комнате в поисках чего-то. Моргнув, девушка выбралась из саркофага. Она выбралась наружу — нагая, босая, ступая по холодному камню, — и пошла туда, где, как она была уверена, находился выход.

Гроза резала небо над долиной, и вездесущие дождь и ветер бушевали в такт природе. Бродячий цирк, внезапно застигнутый непогодой в дороге, был вынужден встать лагерем недалеко от большого тракта, ведущего в Империю. Крис, юный жонглёр, забив последний гвоздь в крепление шатра поспешил внутрь. Открывая многослойную тканевую шторину, служившую дверью, Крис на мгновенье посмотрел на долину. Единственное дерево в ближайших метрах стало приманкой для молнии, и та живо ударила прямо в него, рассекая его напополам. В этот момент Крис увидел под деревом девушку, скрючившуюся от холода. Испугавшись, юноша подумал, что ему померещилось, но тревога не отпускала его и схватив ближайшее к нему одеяло тот помчался к горевшему дереву.

— Эй! Эй, там человек!

Никто не услышал за громом.

Крис невероятно удивился, когда увидел молодую, невероятно красивую, словно кукла девушку, при этом абсолютно голую и без сознания. Крис, краснея до корней волос, обернул её в одеяло и принёс в шатёр. Вернувшись к шатру, Крис позвал остальную труппу и рассказал, что случилось.

Люди были весь впечатлены действиями юноши, а некоторые сказали, что это недобрый знак и предложили оставить странную девушку, как только гроза кончится. Лишь глава цирка промолчал, позволив оставить её, пока та не придет в себя, и не поведает что с ней случилось.

К вечеру, когда гроза утихла, лагерь решил остаться на ночлег, девушка очнулась. Открыв глаза, она осмотрелась и заметила руку, державшую её. Руку немного грубоватую и большую. И теплую. Эта теплота странным образом отозвалась внутри девушки. Посмотрев на хозяина руки, девушка увидела молодого парня, мирно спящего возле неё. Черные волосы, легкий румянец, острый нос и едва заметные скулы. Лицо парня очень заинтересовало девушку. Та, присев ближе приблизилась почти вплотную. Ровное дыхание так успокаивающе действовало, что девушка невольно улыбнулась. Она снова легла, девушка продолжала держать руку парня, медленно погружаясь в сон. Во сне, девушка слышала, обрывки фраз старого мужчины: «Испытания прошли успешно… Дорогая моя… Нажа… Ничто меня не остановит, ничто!.. Я буду править или сожгу это место до тла!.. До тла!..»

Нажа. Так её зовут. Больше она не вспомнила ничего.

На следующий день, девушка встретила своих спасителей. Рассказав, что не помнит, что с ней стало и почему она оказалась там совсем без одежды. Рабского клейма на девушке не было, поэтому несмотря на уговоры некоторых суеверных работников, глава цирка разрешил девушке остаться с ними. Идти ей было некуда, да и не знала он ничего. Единственное, что было ей известно, имя – Нажа.

Так, путешествуя вместе, три месяца спустя Нажа, стала звездой бродячего цирка. Став его частью девушка работала и выступала на сцене, научившись в кратчайшие сроки игре на лире. Её светлый теплый голос радовал сотни зрителей, и она в момент стала популярной.

Крис, заботясь о ней, обучая и рассказывая обо всём что она спрашивала, заметно для всех, кроме самого себя и Нажи, влюбился в девушку, и когда осознал, сердце его затрепетало. Набравшись смелости, юноша признался девушке в чувствах.

Однако повернув голову на бок, Нажа сделав задумчивое лицо, спросила:

— Что такое любовь?

Крис подумал, что девушка пошутила, но спустя несколько дней понял, что дело было серьезней. Оказалось, что Нажа не понимала не только любовь. Все чувства были ей неизвестны. Чарующая красота, ангельский голос, белоснежная кожа и прекрасная улыбка. Она была словно кукла. Так наивно вопрошающая о том, что любой живой знает с рождения, она начала пугать его этой своей чертой. Снова и снова спрашивая, и не понимая ответа, та донимала Криса и других работников о чувствах.

Однажды Крис не выдержал повторяющихся вопросов и схватив девушку за руку, тот сложно обжегшись отбросил её. Рука была холодной. Будто сходя с ума, юноша снова взял руку девушки и начал тереть её. Та, не понимая, что тот делает наблюдала за ним. А Парень тер руку всё сильнее и сильнее. Любой человек давно закричал бы от боли, но девушка продолжила улыбаться.

— Ты что, не чувствуешь?!

— А что такое «чувствую»?

В ужасе Крис крикнул что она такое? Пятясь назад, Крис руками нащупал метательные ножи. Схватив один, тот медленно подошел к Наже. В последний раз, взяв её за руку тот прислонил лезвие ножа к бледной коже девушки.

— Ты не станешь меня останавливать?

— А почему я должна?

Милая улыбка растворилась в дрожащих глазах парня. Надавив на кожу девушки лезвие медленно вошло в руку.

— Так не д-должно быть. Ты, ч-ч-что не чувствуешь боли?

— А что такое боль?

Ангельский голос резал по ушам парня.

Медленно попятившись назад, а затем резко развернувшись, Крис побежал. Побежал расталкивая всё и вся вокруг. Опрокинув лампу, та разбилась и пламя быстро схватившись за сухую ткань разрасталось внутри шатра.

Вытащив нож из руки, Нажа смотрела как алая кровь капает с кончика лезвия. Что-то внутри неё проснулось, и облизнув с лезвия кровь, жизнь в глазах девушки пропала. Левая, не раненная рука преобразилась, тонкие стальные нити вырвались и взвинченные разрубали всё вокруг себя.

Шаг. Еще один. Девушка прошла сквозь стену огня. Вокруг метались люди, звери рычали в клетках, чуя дым. Все боролись с пожаром, внезапно окутавшим цирк. В суматохе никто не обращал внимание на тихонько идущую девушку, но каждый раз сталкиваясь с ней, люди падали, замертво порезанные на кусочки.

Крис, забившись в угол пристройки цирка пытался прийти в себя. Прокручивая в голове события последних трех месяцев, он снова и снова убеждался. Он привел Нажу. Он её обучил. Он её полюбил. Он её испугался. Крики вокруг стихли. Дым проник в пристройку. Стена пристройки разрушилась и рухнула на парня. Придя в себя, тот скидывал горящие обломки и пытался освободится. Голова парня дернулась. Замерев и подняв взгляд, Крис увидел её. Свою любовь и свой кошмар.

Нити обвили его горло.

Слезы парня капали на пол.

— Почему? — прошептал он.

Он пытался осознать почему единственное что он хотел сказать монстру перед собой было лишь это.

— Я люблю тебя, — сказала Нажа, глядя, как его голова отделяется от тела.

Кровь, вырвавшаяся наружу окропила девушку с ног до головы.

Нити спрятались обратно в руку. Жизнь вернулась в глаза. Она упала на колени перед обезглавленным телом и повторила:

— Люблю…

Слезы капали из глаз девушки. Она не могла понять, что привело к этому. Слово повторялось в её голове снова и снова. Горящая балка сильно разрушившись рухнула на девушку. Без сознания девушка увидела новый сон. Столица Союза Тридцати. Лаборатория под канализацией Города-Лабиринта.

Когда пожар потух, Нажа выбралась из-под обломков. Переоделась в чью-то уцелевшую одежду, взяла чудом сохранившуюся лиру и пошла прочь. Она не знала, где находится Город-Лабиринт, но знала — ответы там.

Там, где её создали.

История девятая. О страхе.

В Городе-Лабиринте сотни лиц, и каждое что-то скрывает. Но мало кто умеет носить маску так же хорошо, как Трусливый Асад. Потому что его маска — не подделка. Она — почти правда.

Почти.

Приют «Дом Очага» стоит в Лонгелантуре с основания города-крепости. Со стороны — тёплое место. Няни с добрыми глазами. Дети, что зовут друг друга братьями и сёстрами. Сироты, брошенные миром, обретают здесь дом.

Таким ребенком стал Асад. Не смотря на тревожное появление на свет, он оказался в теплом месте, где каждый ребенок стал для него братом или сестрой, а няни матерями. Смуглая кожа выдавала в нём восточную кровь — имперскую. Может, поэтому сверстники косились. Но в приюте все равны.

Дом очага становился родным домом для каждого попавшего сюда ребенка. Но мало кто знал, что основная задача приюта была в том, чтобы из сирот, брошенных миром, вырастить верных стране шпионов.

После того, как ребенок в приюте взрослел до четырех лет, начиналось обучение. Полное внушение патриотизма, чтобы пресечь даже мысль о предательстве, выявление лучших сторон ребенка. Проводилась огромная работа над воспитанием. Стоит отметить, няни, они же были их учителями, всем сердцем любили своих подопечных. Ведь они так же были выходцами из этого приюта.

Так молодой Асад обучался грамоте и чтению, урокам этикета, не хуже, чем дворяне при дворце.

С одиннадцати лет — боевая подготовка. Каждый сирота был приписан к группе, соответствующей навыкам. Асаду повезло. Он рос сильным и умелым парнем. Основным талантом Асада оказался его острый ум и хитрость. Но его натура, вылезла для него боком.

Другим детям он казался трусливым лентяем. В доме очага каждый воспитанник старался показать себя, чтобы доказать, что вложенные в него силы и средства не были напрасно потрачены. Асад же скрывал свои амбиции. Его часто ругали сверстники, что можно было постараться лучше.

В семнадцать лет проходил экзамен. Каждый ученик получал задание, и по его выполнению считался выпущенным, готовым к службе на благо родины. Асад получил задание внедрится в группу бандитов и уничтожить её изнутри. Спустя полгода, Асад вернулся. Он не только принес голову главаря, но и перестроил банду, чтобы та была полезна Дому очага, заработав при этом неплохое состояние. Руководство следило за каждым шагом и знало правду. В награду Асад получил прозвище. Трус.

Прозвище могло посеять сомнение в разумность руководства, но Асада всё устраивало. Пока его не воспринимали всерьёз, пока он отыгрывал роль трусливого бандита, руки его были свободны.

Последние годы он провёл в Панаре, маленькой стране Союза Тридцати. Играл роль молодого фермера. Вставал с петухами. Торговал на рынке репой. Кланялся местным дворянам. И ждал.

Письмо пришло серой зимней ночью. Шифр Дома Очага. Короткое послание:

«Иди в Город-Лабиринт. Забери карту у торговца Рашаама. Роль выбирай сам. Полная свобода действий. Но будь внимателен: Империя отправит своих людей. Никому не доверяй. Даже своим.»

Асад прочитал. Перечитал. И тихо сказал:

— Чёрт.

В ту же ночь ферма сгорела. В доме нашли обгоревший труп. Молодой фермер погиб в пожаре — так гласило заключение местных стражников. К тому времени, как они закончили составлять протокол, Асад уже пересёк границу Панары под видом купца.

В Город-Лабиринт он вошёл через Восточные Врата, где селятся торговцы, ремесленники и прочий люд с золотом в кошельках и тараканами в головах. Его роль была готова: имперский гражданин, торговец пряностями. Широкие тканевые штаны. Сабля на поясе. Цветастая рубашка. На шее — золотая цепочка, на запястье — браслет с полудрагоценными камнями. На носках кожаных сапог побрякивали висюльки. За плечом — мешок с образцами пряностей на сорок тысяч.

Смуглая кожа и восточные черты легко сходили за имперские. Он даже добавил лёгкий акцент — чуть смягчал согласные, растягивал гласные. Достаточно, чтобы его принимали за своего в имперских кварталах. Достаточно, чтобы никто не заподозрил шпиона Севера.

В толпе он шёл, чуть ссутулив плечи, — привычка прятаться на виду. Никто не смотрел дважды на суетливого торговца пряностями. И никто не знал, что в рукаве его цветастой рубашки спрятан скрытый клинок, отточенный до такого совершенства, что даже учителя Дома Очага кивали с уважением.

И уж точно никто не знал о его проклятии.

Доппельгангер. Врождённая способность создавать копию себя. Абсолютно идентичную. Думающую, что она — оригинал. Асад воспользовался ею лишь однажды, много лет назад, и до сих пор просыпался в холодном поту, вспоминая взгляд второго себя. Что случится, если копия убьёт оригинал? Кто тогда настоящий?

Он надеялся, что в Городе-Лабиринте до этого не дойдёт.

Он найдёт Рашаама. Получит карту. Исчезнет.

И всё это — не привлекая внимания ни Империи, ни Совета Тридцати, ни остальных охотников за картой, о которых он даже не подозревал.

История десятая. О свободе.

Империя всегда прославляла себя как самая могучая и великая держава на континенте. Её народ везде ставил себя выше и часто с пренебрежением смотрел на других. Её земли были плодородны и богаты на ресурсы, а товары считались одними из лучших.

Но за ширмой пупа мира скрывались черные гниющие раны, не позволяющие считать Империю чистейшей из всех.

Одной из таких ран являлись рабы.

Рабовладение открыто поощрялось на землях Империи, да и в Союзе, рабов часто использовали, только Северное королевство в жестоко запрещало законом иметь рабов, считая, что каждый имеет право на свободную жизнь. Но то был Север.

Рабы в Империи были на уровне мешка с пшеницей, таким же обыденным товаром. Почти каждый человек империи имел у себя пару рабов. А что касается Императорской семьи, то счет шел на десятки тысяч рабов.

За многие столетия, Империя решила, что это был наиболее «верный» способ доверия. Рабов подбирали еще детьми, строго и жестоко обучая, растили на благо императора. После, выбирая лучших кандидатов на ведение разведки и других значимых отраслях. Рабов использовали как разменную монету, готовых всегда бросить, император был уверен, что раб не предаст, за измену раб терял жизнь.

Диана была одной из рабынь Великого Императора – Солнцеликого Алдарикуса Второго. В детстве Диана и её старшая сестра Роза, были проданы семьей из-за бедности. Попав в руки Империи, а позже Императору на глаза, сестер выбрали как кандидаток.

День за днем, месяц за месяцем длилась их новая жизнь, полная смертельно опасных тренировок. Их кидали в ямы со змеями, оставляли в дремучих лесах, заставляли сражаться друг с другом и убивать. Лучшие получали награду. Худшие становились отбросами, а после «поглощались» для оттачивания навыков.

По достижению совершеннолетия Диана и Роза были вызваны во дворец. Их упорство было замечено, а их навыками восхищались бывалые воины. Наградой послужил обед с самим Императором. Солнцеликий Алдарикус улыбался, поднимал кубок за их успехи. Диана едва дышала от гордости. Роза сжимала её руку.

Но Император был другого мнения. После десерта Император объявил решение. Он посчитал что кровные узы могут быть сильнее рабской печати и верности Империи. После указа Императора, было решено провести бой на смерть, и тот, кто выживет, станет ногтем мизинца, единственным верным псом Империи.

Роза считалась старшей сестрой, и искренне любила Диану. Они обе были сильны и равны между собой. Победителем мог выйти каждый. Когда зал был готов, а приближенные императора наперебой начали кричать и делать ставки, сестры столкнулись в битве.

Бой был ожесточённым. Они знали каждое движение друг друга, каждый финт, каждый вздох. Сталь звенела, искры летели. Диана не помнила момента, когда её кинжал вошёл в грудь Розы. Только внезапную тишину. Только падающее тело. Только грустную улыбку сестры, отразившуюся острой болью в её собственных глазах.

Подобрав кинжал Розы, Диана медленно направилась к Императору. Каждый шаг становился всё тяжелее, в мир вокруг обращался серым цветом. Упав на одно колено, и медленно поднимая голову, Диана теряла эмоции и чувства на лице, пока, не посмотрев в глаза самому Солнцеликому, полностью утратила решимость.

Жестокий оскал превратился в улыбку, а после в зале раздался хохот. Император, поместив на плечо девушки перстень с мизинца, сформировал новую «печать». Любая мысль о предательстве убила бы девушку на месте. Диана получила новое имя. Мара.

В тот день Мара потеряла сестру и себя.

Годы спустя Мара выполняла задания одно за другим, не колеблясь, не спрашивая. Убить. Украсть. Уничтожить банду в пустыне — очередной приказ. Она и не думала, что в песках, под древними руинами, найдёт странную лампу.

Лампа, простая и весьма потертая, манила к себе, и девушка, решив, что это будет интересная находка, забрала её. Выбравшись из руин, девушка случайно потерла лампу.

С хохотом из горлышка выскочил красный дух.

— Я — Великий Джинн Маммон! — его голос гремел, но глаза смеялись. — Три желания, госпожа! Сделка тысячелетия! Три желания — и я свободен!

Ничего не ответив девушка бросила лампу в рюкзак, и пошла прочь.

— Диана, — тихо позвал джинн. — Ты уверена?

Она замерла. Имя. Её имя. То, которое отняли.

Мысли забегали в голове у девушки после тихих слов джина. Рабская печать сработала мгновенно, сжимая горло стальной удавкой. Мара рухнула на колени, задыхаясь. Предательство. Мысль о свободе — уже предательство.

— Я хочу свободу! — прохрипела она. — Освободи меня!

Джинн склонил голову. Его улыбка стала шире — демонической, жадной.

— Я забыл предупредить. Желание имеет цену. Ничего страшного. Но ты уверена?

Переживая, джин крутился вокруг извивающейся девушки.

— Да! Давай же!

Маммон щёлкнул пальцами. Мир стал серым. Потом чёрным.

Он сомкнул руки и наблюдал. Демоническая улыбка выросла на лице джина.

Очнулась Мара на песке. Рядом сидел ворон с посланием Империи — новое задание. Справа лежала лампа с одной большой засечкой на боку. Она присела, осмотрела себя. Печать не жгла. Мысль отдавалась свободой. Она была свободна.

Слёзы текли по щекам, падали на горячий песок. А потом пришёл гнев.

Теперь она может убить его. Отомстить за всё. За сестру. За себя. За годы пустоты, в которые он превратил её жизнь.

Рядом терпеливо сидел связной сокол. Новое задание Империи.

Дрожащими руками она развернула послание. Добыть любой ценой карту Города-Лабиринта. Солнцеликий мечтал о новых землях. Союз Тридцати не давал ему покоя.

Мара усмехнулась. Впервые за долгие годы — с чувством.

Нет. Она не убьёт его сразу. Сначала она получит карту. Получит власть. А потом уничтожит всё, что он любит. Всё до последнего камушка.

Она бросила взгляд на лампу. Маммон мог бы решить всё одним щелчком. Но Мара убрала лампу в сумку. Два желания. Прибережёт. Это она сделает сама. Своими руками.

— Роза... подожди ещё немного.

В Город-Лабиринт Мара вошла незаметно — тенью, скользнувшей через Врата Скорби - Врата Изгнанников, где стража, за небольшую плату, не задаёт вопросов тем, у кого нет документов. Тёмная одежда. Металлические наручи. Ткань, закрывающая нижнюю часть лица. Каштановая коса, переброшенная на плечо. И два кинжала на поясе — Роза и Диана, — с которыми она не расставалась никогда.

Она искала торговца Рашаама. Того самого, у кого карта. И пусть Император послал за ней не только её — Мара знала, что доберётся первой.

В сумке, рядом с лампой, уже лежала чужая серебряная вилка из таверны. И цветочный горшок. И чей-то носовой платок. Девушка не замечала, как её пальцы тянутся к вещам. Цена желания. Джинн не обманул: свобода имела свою стоимость, и Мара платила, сама того не зная.

Но это было неважно.

Важна была карта.

История одиннадцатая. О тишине.

На краю мира, куда без особой нужды не заходит ни один торговый корабль, стоял маленький рыбацкий городок. Жители его не знали ни магии, ни великих войн — только море, землю и тишину. Именно сюда, ведомый потоками маны, прибыл один из семи великих магов Союза Тридцати.

Орион искал ученика много лет. И нашёл — в тринадцатилетнем мальчике из бедной семьи, что даже не мечтала о чуде.

Он постучался в дверь под вечер, представился бродячим фокусником и попросился на ночлег. Семья приняла его просто — рыбацкая похлёбка, тёплый очаг, детский смех. После ужина «фокусник» устроил представление. Простенькие трюки. Светящийся шар, меняющий цвет в детских ладонях. Каждый из ребят касался его, и шар вспыхивал новым оттенком. Последним подошёл Гарри — и шар взорвался калейдоскопом. Один цвет. Второй. Третий. Десятый. Они сменяли друг друга так быстро, что комната наполнилась мельтешением радужных бликов.

Орион улыбнулся. Вот он.

Шум и хохот распространились по комнате. Маг похвалил мальчика и дал монетку в награду. Улыбка не уходила с лица старика, этот мальчик был по-настоящему одаренным. Когда детвора улеглась спать, маг завел разговор с родителями мальчика. Представившись снова, маг рассказал цель прибытия, и пояснил что у их сына великий дар. Родители понимали, что у их детей нет особого будущего в этом городке на краю мира, и согласились. Еще неделю старый маг жил у них, и после он и мальчик уехали из города.

— Я позабочусь о нём как о внуке, — пообещал маг. — Но увидите вы его очень не скоро.

Орион и Гарри уехали, оставив семье столько золота, сколько те не видели за всю жизнь.

Башня Ориона, одна из семи при Университете Магии, стала Гарри домом. За два года он освоил первые уровни магии огня, земли и молнии. Его талант поражал учителя. Но одна вещь заинтересовала Ориона больше всего — и он пока не говорил, какая.

Потом в его жизни появилась Офелия.

Ученица второго великого мага. Принцесса одной из стран Союза. Одногодка. Поначалу их дружба спотыкалась о титулы и происхождение — Гарри, сын рыбака, робел перед ней. Но прошёл месяц, и барьер рухнул. Они стали соперниками. Потом — друзьями. Потом — чем-то большим.

Гарри начал осознавать, что Офелия нравится ему. Дни шли и в момент признания девушка согласилась. Счастью юного мага не было предела. Пока его мастер не запретил им встречаться.

Причину он назвать отказывался, но приказ был отдан, Гарри и Офелию разлучили.

Прошло пять лет.

Гарри начал замечать, что с ним что-то не так. Его тело не менялось, хотя разумом он становился взрослее. Расспросы мастера не давали никаких ответов.

Однажды, сбежав из-под присмотра мастера, Гарри направился к Офелии. Встретившись, они не могли узнать друг друга. Офелия превратилась в настоящую красавицу, выросла и была выше Гарри на три головы. А он … А он... он остался ребёнком.

Они встречались тайком ещё несколько месяцев. Говорили о магии, о мире, о будущем. Но Гарри замечал: её взгляд изменился. Её влюбленность исчезла, на смену пришла любовь, но любовь скорее сестринская, нежели та, о какой мечтал Гарри.

Офелия грустно улыбнулась и рассказала, как встретила одного парня. Она сказала, что полюбила его, и хочет двигаться дальше. Она поцеловала Гарри в лоб и тихо ушла, а он сидел и долго смотрел вдаль.

Вернувшись к мастеру, тот выпустил все эмоции, что хранил столь долгое время.

На следующий день мастер рассказал причину страданий юноши. Проклятье. Гарри навсегда был заперт в теле мальчика. Откуда взялось проклятье, Орион не знал, и всё это время искал причину и лекарство, но так и не сумел найти.

Пообещав любой ценой, пока он жив, он будет искать лечение, даже если ему придется постигать темную магию, мастер обнял Гарри и исчез.

Гарри, как единственный ученик одного из семи великих магов, заперся в библиотеке на долгие семь лет. Каждый раз, когда он встречался с кем либо, Гарри отмахивался или молча провожал взглядом и жестами. Никто не знал, но Гарри случайно нашел таинственную книгу. Она обещала обучить сверхмощной магии, необходимо было лишь провести обет молчания на десять лет.

Когда срок обета подошёл к концу, Гарри сдал экзамены и получил статус архимага. Самый молодой в истории Университета. Мальчик в синей мантии с нашивками, от которых у бывалых волшебников ползли брови вверх.

В тот же день пришло письмо.

«Направляйся в Город-Лабиринт. Найди алхимика Фердинанда и Барона Своболя. Они должны помочь с твоим недугом. Орион.»

Гарри перечитывал строки снова и снова. Потом поднял глаза к вечернему небу и впервые за семь лет подумал — не сказал, а именно подумал: «Наконец-то.»

В Город-Лабиринт он вошёл через Врата Знаний — те, что ведут в квартал Университета и магических лавок. Синяя мантия. Чёрные волосы. Чёрные, слишком взрослые для детского лица глаза. Он по-прежнему выглядел как тринадцатилетний мальчишка, и стража у ворот хотела было задержать «сбежавшего ученика», пока один из них не заметил нашивки архимага и не побледнел.

— Проходите, господин... — пробормотал стражник, не зная, как обращаться.

Гарри молча кивнул.

Он искал Фердинанда и Своболя. Он искал лекарство. И ещё — он искал то, о чём не говорил никому: обыкновенное человеческое счастье. Любовь. Семью. Детей. Всё, что украло у него проклятие.

Но пока — тишина. Тишина и магия.

История двенадцатая. О прикосновении.

— Мама рассказывала, что когда-то меня в корзинке из-под грязной одежды оставили у порога их дома. Если бы мой крик не разбудил их, я бы замёрзла насмерть...

Девушка в прозрачной тунике сидела на краю кровати и, соблазнительно покручивая мундштук, выдыхала дым пухлыми губами.

— Для чего ты мне это рассказываешь?

Грубые мужские руки обвили её со спины, притягивая к себе. Мария улыбнулась и, покоряясь, отдалась страсти. Ночь, ещё ночь, кровать за кроватью. Мужчины желали только тела, и она была готова его предоставить.

Но хочется же иногда просто поговорить... — думала она, глядя в потолок над очередным тяжело дышащим незнакомцем.

Мария вышла из таверны и медленным шагом, словно лисица на охоте пробиралась сквозь толпу. Заприметив богача, Мария завладев его взглядом, манила к себе. И всё повторилось. Отдыхая, девушка вертела в руке грубое серебряное колечко.

Она помнила себя другой.

Наивная, счастливая, беззаботная девочка. Приютившая её семья стала родной: мать, отец, три брата, две сестры. И Олан — сын кузнеца. Первая любовь. Все праздники они проводили вместе, все ярмарки обходили вдвоём. Он украл у отца немного серебра и выковал грубое колечко. Мария была так счастлива, что не снимала его неделями. А Олан месяц не мог нормально сидеть, когда отец прознал про кражу.

Их сватали. Им не завидовали. Всё было правильно.

Всё.

На шестнадцатый день рождения Олана, Мария подарила ему себя. Это был её выбор — искренний, полный любви. Та ночь стала первой и последней, когда всё было по-настоящему.

Утром она заболела. С каждым днём слабость нарастала, тело будто угасало. Но красота — о, красота расцветала. Кожа стала светиться, глаза заблестели, голос приобрёл грудную, манящую глубину. Через месяц Мария была на грани смерти.

И тогда один из братьев сорвался. Будто безумный, он вошёл к ней ночью. Она была слишком слаба, чтобы сопротивляться. А наутро встала полная сил.

Брат молил о прощении, и они поклялись забыть об этом.

Но болезнь вернулась снова, и действовала быстрее и сильнее. Брат, помня о том, что произошло, запер себя. Однако брат был не единственным.

Каждый день, Мария попадала на глаза к жителям деревни. Каждую ночь мужчины испытывали безумную потребность быть рядом с Марией. И каждый раз болезнь уходила, а девушка крепчала, после ночи с мужчиной. В тот момент, когда каждый житель знал об этом, а соблазну поддался даже отец семьи, приютившей Марию, деревня ополчилась.

Марию проклинали ведьмой, избивали и забрасывали камнями. Но спустя ночь, один из мужей, сыновей, братьев или случайный путник попадали к ней, и она исцелялась.

Мария же была будто за пеленой. Она всё еще видела, как семья любит и дорожит ею. В каждом мужчине она видела лишь Олана, не зная, что тот повесился, не выдержав правды о любимой.

Пелена спала в тот миг, когда мать, женщина, любившая её как родную дочь, воткнула нож ей в спину. Мария лежала в постели с отцом — и вдруг увидела всё.

Увидела, кем стала.

Деревня сгорела той же ночью. Местные потом говорили разное: бандиты, пожар, проклятие. Тел так и не нашли. Только поле, руины, пепел.

Мария ушла. Она не старела. Не слабела. Мужчины тянулись к ней, как мотыльки к пламени, и она брала их жизнь — не по злобе, а потому что иначе умирала сама. Каждую ночь. Без выбора. Без отдыха. Без права на одиночество.

Теперь она сидела на балконе таверны в Городе-Лабиринте и мечтательно смотрела на закат. Её русые волосы свободно падали на плечи. Прозрачная туника не скрывала ничего. На безымянном пальце поблёскивало грубое серебряное колечко — единственное, что осталось от Олана. От прежней жизни. От той девочки, которую когда-то нашли в корзине.

Красные, темнеющие к центру глаза смотрели на заходящее солнце. Скоро ночь. Скоро ей снова придётся спуститься вниз, найти мужчину и подарить ему лучшую ночь в его жизни. А взамен забрать немного его времени. Немного его тепла.

Она не знала, зачем пришла в Город-Лабиринт. Может быть, искала того, кто сможет её полюбить — не телом. Может быть, искала лекарство. А может — того, кто положит конец этой бесконечной, голодной жизни.

В сумраке её комнаты, в углу, было завешено тканью единственное зеркало. Мария ненавидела зеркала. Она боялась увидеть в них не своё лицо.

История тринадцатая. О слове.

Не все ищут в Городе-Лабиринте карту, богатство, лекарство или месть. Некоторые приходят сюда просто потому, что здесь сходятся истории. И одна из таких историй началась не в самом городе, а под звёздным небом, у костра, за много лиг от столицы.

- - -

— Ну приплыли... Руки связаны, сам привязан к дереву. А передо мной он, сидит, кашеварит. Когда он спал, казался таким маленьким, беззащитным, сжавшимся комочком шерсти, а сейчас?!

Перед связанным бродяжкой в серых одеждах сидела скала живой шерсти. Немногие куски ткани висели на поясе и частично закрывали плечи и спину. Белая и серая шерсть густой гривой покрывала грудь, дальше — короче и чуть жёстче, — и блестела в свете костра.

— А ты не из трусливых. Позарился на вещи спящего меня...

Глубокий низкий голос, прорыкивающий случайные буквы, нарушил спокойствие ночного леса, ещё больше напрягая разболевшуюся от мыслей голову юного воришки.

— На, ешь, Мышонок.

Когтистая лапа протянула миску с горячей похлёбкой.

«Хах. Он предлагает мне еду. Милосердие перед казнью. Забавно.» Юноша слегка улыбнулся. «А ещё это прозвище — Мышонок. В самый раз для меня...» Он протянул руки, смирившись с судьбой, но верёвка не дала свободы действий.

— А, руки... Сейчас, сейчас. — Лезвие изогнутого кинжала легко перерезало тугой узел, и затёкшие руки вора снова стали оживать.

— Позволь представиться. Я — Гриигу, Собирающий Истории. — Глаза огромного табакси сверкнули в темноте. Клыки клацали каждый раз, как он начинал говорить. — Я путешествую по миру и собираю истории.

«Почему он говорит со мной? Зачем? Убил бы и всё...» — тяжело проглатывая похлёбку, согревающую озябшее тело, Мышонок собирал разрозненные мысли в единое целое, мало-помалу успокаиваясь. А голос табакси уводил его разум всё дальше и дальше.

— В моём клане есть важная должность. Как шаман или староста, очень уважаемая. Избранный отправляется в путешествие по миру до глубокой старости. Он слушает и рассказывает, собирает и обменивает истории. И нет для него большей радости и удовольствия. Любые сокровища — золото, драгоценности — его не заботят. Риск и угроза здоровью нипочём на пути истории. И платить за стоящую историю он готов всем, что имеет. Хрм. Удирать не пытайся, Мышонок, для тебя это бесполезно...

«Чёрт. Как он заметил? Боги, я уже тысячу раз успел пожалеть, что потащился сюда. Сидел бы себе спокойно в городишке, подрезал кошели пьяниц.» — юноша вздохнул и бросил к ногам табакси пустую миску.

— Я видел тебя в таверне. Ты отдал Старому Гиру столько золота, сколько он за полгода работы не получил бы. И за что? За разговор! Подумал: ты спятивший богатей, тебя можно облапошить и разбогатеть... Но ты, зараза, весьма чуткий, хотя все вы, нелюди, с причудами.

Уши Гриигу слегка дёрнулись, но лицо не потеряло добродушной ухмылки.

— Ты прав, маленький Мышонок. Ты не первый, кто ошибочно выбрал меня лёгкой пташкой. Ха-ха-ха. Бродить по миру опасно, а потому нас с ранних лет учат отвечать на обиды и слушать. Долгие годы наставник не давал мне продуху, пока я не перенял у него силу, опыт и титул.

Гриигу поставил маленький походный чайничек на угли костра. Принюхавшись к одному из мешочков, достал горстку трав и кинул в воду. Некоторое время они молча сидели. Грозный варвар, улыбаясь, смотрел на звёздное небо. Юноша же смотрел на Гриигу, переваривая еду, его рассказ и ситуацию, в которой оказался.

Свист чайника разрушил атмосферу покоя. Немного кряхтя, Гриигу наполнил две кружки чаем. Он посмотрел на связанного человека и, облизнувшись, прищурился.

— Ну что же, Мышонок. — Протягивая кружку юноше, он попутно разрубил грозным на вид когтем верёвку, сковывающую тело вора. — Теперь, когда я рассказал свою историю, пришло время платы.

Мышонок, не решаясь — бежать ему или принять кружку, — молча смотрел на Гриигу.

— Расскажи мне свою историю... — мягко прорычал табакси.

Воришка, всю жизнь обманывавший, скрывавшийся в тени и холоде улиц, голодавший и проклинавший жизнь, на мгновение задумался. «Ну, раз ты так хочешь услышать, — получай, страшная зверюга!»

— Меня зовут Мышонок Эш. И я...

- - -

Много месяцев спустя два путника вошли в Город-Лабиринт через Врата Странников — те, что открыты для всех, у кого нет ни герба, ни звания, ни золота, но есть что рассказать. Огромный табакси с добродушной ухмылкой и тощий юноша с глазами, в которых наконец-то появилось что-то кроме страха.

Гриигу, Собирающий Истории, знал: Лабиринт — это сердце мира. Здесь сплетаются судьбы. Здесь можно услышать о дочери повара, потерявшей вкус, о мёртвом эльфе с живой миссией, о принце с демонами в тени, о девушке со стальными нитями в руке, о жреце нового бога и о подрывнике с раздвоенной душой. О кукле, ищущей чувства. О трусе, который вовсе не трус. О бывшей рабыне с лампой джинна. О мальчике-архимаге, запертом в детском теле. О зверодевушке, мечтающей стать Царём Зверей. О толстом эльфе, ищущем Ресторан Пяти Миров. И о женщине с серебряным колечком, что каждую ночь крадёт жизнь, но мечтает лишь о любви.

Двенадцать историй уже звучали в этом городе. Гриигу собирался услышать их все.

А Мышонок Эш? Он пошёл за табакси. Не потому, что боялся. А потому, что впервые за всю свою жизнь ему захотелось узнать, чем закончится чья-то история.