Под подолом у правды

Глава 1

Дело было после второй чарки. Ринаг сидел, покрякивая от удовольствия, с красным лицом и мутными глазками, поглаживал встрёпанную бороду и рассуждал о том о сём. Сейчас его увлекла тема правды.

— Вот ты, Марулай, как думаешь, есть ли на свете ложь?

— Ну, наверное, — промямлил я, подозревая, что сукин сын устроил ловушку. Потом встрепенулся и добавил: — Конечно, есть! Ты мне тут не заливай!

— Э! — Ринаг поднял кверху заскорузлый палец.

На всякий случай я туда поглядел. Грязный потолок с мутными разводами и кое-где отвалившейся штукатуркой.

— Вот скажи, как ты считаешь, что правда и ложь, они противоположны?

— Конечно.

— Вот ты рассуди, правда без лжи быть может? А? Точно, может. А ложь без правды — она как-нибудь себя в ентом мире выражает? Да её б вообще не было!

— Ну ты мыслитель! — признал я, поглядывая на бутылку с самогонкой.

— То-то и оно, — усмехнулся напарник, потянувшись к пустым кружкам.

И тут словно демоны Нижнего мира меня за язык дёрнули — полез я с расспросами.

— Ну-ка, а вот ответь. Знаешь господина Хавлиуса с Каменного переулку?

— Как ентого ублюдка не знать-то. У него ж пруд рядом, в нём чуть ли не каждое утро девок утопших находят.

— И как они там оказываются, а?

— Вот будто сам не в курсе. Хватают его холуи баб зазевавшихся по вечерам да и относят к нему. А там он с ними уж позабавится, да и горло перережет. — Ринаг сплюнул под стол, да косо — ему на живот, бочонок пивной, угодило. Я не выдержал, заржал. Ринаг зло покосился на меня, цыкнул зубом.

— Ага! Значится, а ежели сказать, что енти бабы сами там топнут, то будет тебе ложь первостатейная!

— Ты сам-то, дурень, подумай башкой навозной своей! Вот ты придёшь к Хавлиусу, хватанёшь его за манерный пиджачок, повытрясешь мелочь из карманов да заявишь, мол, он убийца, душегуб. Чегой с тобой случится тогда?

Тут уж пришла моя череда чесать затылок.

— Ясно что. Побьют меня слуги, собак ещё спустят. Могут и пришибить ненароком. А то ещё в суд подадут за клевету, во как. И что?

— Вот потому-то лжи и нет. Иначе б Хавлиуса посадили, не тебя. Есть только правда, а она шлюха ещё та. Знаешь, к чему шлюхи тянутся?

— К деньгам, вестимо.

Ринаг даже рукой по столу хлопнул, гордясь моей догадливостью.

— От молодца! Понимаешь!

— Да что там понимать, если Марфа-уродка за три гроша ноги перед всяким раздвинет… — протянул я озадаченно.

— Да не к тому я! — отмахнулся мой собеседник. — А к тому, что правда — шлюха, да ещё какая! Первосортная, симпатичная. Сиськи — во! Задница — во! И ву-у-умная… Потому только на богатеев и корячится. У кого деньги — тот и правду имеет, хе-хе. И посему Хавлиус прав, в пруду дуры всякие тонут. От любви несчастной, верно…

Я заартачился.

— А как же мы? Нам-то как жить?

Ринаг печально хмыкнул, голову повесил. Чуть слезу не пустил, клянусь Нижним миром!

— А никак. Это богатые живут, мы — существуем. И не отведать нам передка правды никак. Ну а нам что за печаль? Лишь бы не лезли всякие аристохраты енти, а уж мы найдём, как устроиться, — заключил он уже бодрее и разлил ещё по чарке.

— За что пьём?

— За то, чтобы хоть раз в жизни нам поиметь правду, — провозгласил я.

— Эх, достойно! — согласился со мной Ринаг и пригубил.

Я сунул в рот корешок самиу, начал жевать. Корешок был твёрдый, как камень. Зубы скорее расколешь, чем прожуёшь такой, но я попыток не оставлял: не зря мать в детстве говорила, что я упорный. Вон, даже до городского чистильщика дослужился. Работа мерзкая, но особливо не пыльная, а платили чуть больше, чем за торчание за станком круглыми сутками.

Нашу трапезу прервал тонкий детский голос, похожий на девчоночий. Ворвался в наш дом, разлился там юной хрупкостью, шмякнулся о стены, упал да там и остался.

— Дядь Рин, дядь Мар, там для вас работа есть. Полицейский сказал, чтоб пошевеливались, а то пожалеете, — мелкий оборвыш, словно нарочно в пыли вывалянный, чумазый, стоял в дверях. Светлые волосы подкрашивали застарелая грязь, а лохмотья жутко воняли.

— А, енто ты, Рик, — сказал приветливо Ринаг. — Так чегой ты там говорил?

— Дядь, на площади Болтунов какой-то старик разорался. Мол, пора бы лорда Арэлла скинуть, а самим зажить в равенстве и достатке. Что аристохраты все поголовно воры и кровопивцы, а народ сам знает, как ему жить. Ну, его полицейский того… пристрелил, так-то. Ну, вам теперь там прибраться надо.

Напарник тяжко вздохнул, покосился на самогонку, на тарелку с самиу. Выматерился и медленно поднялся.

— Демоны с ними всеми, сволочами драными. Потопали, Марулай. Рик, самиу на столе — угощайся.

Паренёк затряс головой. И правильно, такое жевать — себя мучить.

— И чего их всё стреляют? Правильно говорят же. Как бы хорошо стало, не будь полицмейстеров, лордов да королей. Ух, как хорошо! — произнёс я, выйдя на улицу. Рик увязался за нами.

— Ты бы это… потише, — Ринаг опасливо огляделся по сторонам. — Помнишь, чегой про правду тебе говорил? Вот это она самая. У них токмо.

— Ну шлюха, и что? Перекупить всегда можно. Они на деньги падкие, — я бросил мальчишке грош. — Посторожь покуда здесь. Мало ли кто тута шастает.

Оборванец кивнул, а Ринаг пошел запрягать в телегу нашу клячу, Золотую. Цвет у неё и впрямь был бледно-жёлтый, не как у золота, а как у больного ветряной лихорадкой али у мочи после доброй пьянки.

— Да где ж мы такие деньги возьмём, — донёсся до меня голос напарника. И впрямь, где?

Лошадь упиралась. В сенях было тепло, уютно. Пришлось поуговаривать — добрым словом и тычками. Наконец, с сопротивлением было покончено. Золотая заковыляла вперёд. Я устроился в телеге, улёгшись прямо в пахшее прелым сено. Ринаг был за возницу.

Вынырнув из задворок, мы поехали по широкой улице, мощёной самым настоящим камнем. Даже гордость брала — у других лордов, говорят, такого не было. Разве что король мог позволить себе более-менее приличные дороги. Сам я, ясное дело, других лордств не видал.

Из домов наружу выкидывались помои, у которых вились мухи и особливо голодные дети. Несло говном и мочой, разок я, высунувшись из телеги, заметил мужика, ссавшего в переулке на стену.

Люди, ходившие пешком, были все поголовно бедные, оборванные. Те, у кого достатка хватало, покупали себе лошадь, а то и телегу, как у нас. У нас-то казенные были, но другие об этом не знали. Да и одежда у нас получше имелась, как-никак лордству служим. Выделялись безлошадные кареты аристохратии, именуемые одним мудрёным словом, но оно из головы выскочило. Эти кареты мчались, дороги не разбирая, — берегись, коли им попался на пути! От них исходил горячий пар, который и обжечь мог, ежели близко сильно подойдёшь. Говорили, техника особливая, а что за техника, никто не ведал. Ну да нам и не положено. И другим тоже, даже безродным богатеям. Только имеющим титул такие дозволялось иметь.

Вот и площадь Болтунов. Не, её нормальное имя — Центральная площадь, ведь она как раз находилась в самом центре лордства Девонуар, но прозвище Болтунья за ней не зря закрепилось. Вечно там выступали — мудрецы между собой спор водили, пророки разных вер, из других лордств добравшиеся, свою религию навязывали. И безумцы всякие, куда же без них. Как тот дохлый старик.

Он, к слову, быстро обнаружился. Лежал на неровной поверхности — кое-какие камни наружу выпирали — а из дырки в голове кровь сочилась. Ну, то есть когда мы подошли, она уже перестала, но раньше сочилась, судя по огроменной луже. Его обходили — ввязываться никому не хотелось, а то ещё и пособником объявят да тоже в расход пустят.

— Бери под мышки, я за ноги, и затаскивай, — скомандовал Ринаг.

— Чего? С хрена лысого я должен в его мозгах пачкаться?

— Не ломайся, как целка. У нас ещё полбутылки самогона простаивают без дела, — напомнил мне этот жирный скот. Пришлось согласиться с веским доводом, и вместе мы затащили мертвяка на телегу. Золотая даже ухом не шевельнула — привыкла. Всхрапнула только от увеличившегося веса, когда мы залезли на облучок — я ж не псих, чтобы с покойником лежать!

— Ну, тронулись…

Золотая послушно затрусила к ближайшим городским воротам. Нас там знали и пропустили без нелепых придирок вроде «Эй, да у вас тут труп сзади! А ну-ка, ребята, вяжите обнаглевших засранцев!». А поначалу попадало. По рёбрам, по голове даже — удары подкованных сапог дюже болезненны. Хоть бы выслушали сперва, сволочи…

За часок доехали до границы лордства. Выгрузили труп, подтащили его к забору. Полдень давно миновал, природа неспешно, но верно красилась в алый. Деревья шумели листвой, птички сладко пели — и мертвец со скорченной рожей. Всё удовольствие испортил, падаль! Я зло пнул старика.

— Эй, ты чего? — Ринаг покосился на меня.

— Да так… тут красота, а он мёртвый… Мерзавец.

— Это верно, — ничуть не удивившись, поддакнул толстяк. Вот за что его уважаю, так это за то, что завсегда может притвориться понимающим.

— Ну что, кидаем?

— Молитву бы надо.

— А ты знаешь, какой он веры?

— Да и хрен с его верой. Святая Нельянна, покровительница мёртвых, подхвати ветром сего несчастного, вознеси к себе в райские кущи… — забормотал Ринаг.

Я покачал головой. И на кой ляд святой понадобится дохлый старик. Но говорить ничего не стал, пусть напарничек отведёт душу-то. Небось в храмы десяток лет не ходил, а тут вроде как повод для обращения есть.

Закончив с формальностями, мы подняли на руках мертвеца и, ухнув, перекинули его через забор. Труп устремился вниз — в скрытую облаками бездну. Ринаг поглядел ему вслед, покачал головой.

— И как мы только в небесах держимся…

— Боги нас держат, как же ещё, — ответил я.

— К демонам богов! — внезапно разозлившись, крикнул толстяк.

— Эй, ты чего? Смотри, как бы они за тобой не пришли. Ну, демоны то есть…

— Да, погорячился. Только вот подумал — а если боги ни при чём? А дело всё в технике. Ну, как безлошадные кареты. Тоже паровые. Этак прислушаешься ночью, и чудится, что из-под земли что-то тихонько свистит, — шлёпнул губами Ринаг.

— Помнишь, что ты мне про правду заливал? Не нашего ума енто дело. Пар, не пар. К нам правда не притопает, бедные мы для неё. А свистят… демоны и свистят. Заманивают.

— Вот тут верно сказал. — Напарник стянул с себя портки и помочился в пропасть. Хохотнул:

— Пусть знают, скоты, как праведную душу совращать.

Тут он погорячился. Ну, с праведной-то душой. Но спорить я не стал.

Глава 2

На лордство Девонуар опускались запоздалые сумерки, накрывали летающий остров стыдливой фатой темноты.

Солнце, красневшее пролитым вином, уже не слепило глаза. Бедняки готовились к сну — богатые ехали в притон, где улыбчивый хозяин с масленым взглядом и нервными руками, угодливо кивая плешивой головой, вытащит из кармана когда-то изящного, а ныне растянутого и запачканного пиджака маленький пакетик с мево.

Хозяин прошепчет, оглядываясь по сторонам, что припас последнюю порцию специально для его милости, сдерёт втридорога, а потом, убедившись, что клиент поднялся к уже ждущему его развлечению — симпатичной девушке или смазливому пареньку, — подойдёт к следующему гостю и скажет ровно то же самое, так же оборачиваясь на любой шорох и демонстративно грозя слабым, покрытым коричневым налётом кулаком расторопным слугам.

Слуги ухмылялись, нисколько не обижаясь. Они знали, чем торгует их хозяин, а хозяин знал, что слуги знали. Да и богачи понимали, что их обчищают.

Всё это было частью никогда не надоедающей игры в конспирацию, в которую подчас играли и шеф полиции вкупе с самим лордом Арэллом.

Иногда казалось, что от понимающих улыбок не вздохнуть свободно, — только втянешь в грудь побольше плотного густого воздуха, в котором ощущался аромат дорогих трав, как натыкаешься на оскал какого-нибудь холуя, уставившегося на тебя, будто на неземное чудо. И ты кашляешь, смеёшься — даже бить паршивца не хочется, до того его рожа кажется умилительной и забавной. Глядя на тебя, слуга сам хохочет до упаду, пока его не остановит затрещиной и поручением хозяин, которого ждал в постели привезённый недавно мальчонка лет десяти, обученный и порочный похотливостью кошки в период течки. Ждал, ждёт и не дождётся — для хозяина работа важнее.

Сознание плывет, течёт по стенам притона, покрытым пушистыми разноцветными коврами, хочется остановиться, но мягкая волна топит мозг, погружая его в ванну из розового сиропа, и ты хохочешь, пляшешь и лапаешь шлюх.

Шлюхи верещат. Ты теряешь себя — ползёшь по полу, а потом — узнаёшь, что это стена, валишься с грохотом, порождая взрывы нездорового, истеричного гогота. Озираешься — ты не в приватной комнате, но в общем зале, где собрались все, выманенные повальным безумием.

Кто-то танцует. Председатель городского совета катается по полу, вереща что-то невразумительное. Выключается свет — от людей в темноте остаются только глаза — большие, болезненно блестящие глаза. Кто-то хватает тебя за брюки, карабкается по ним. В лицо бьёт винным духом, затуманенное сознание раздроблено на куски, думаешь, что ты сам карабкаешься по штанам, но голос сметает обломки помешательства — это председатель просит тебя присоединиться к нему.

Ты ложишься и перекатываешься с боку на бок, и впрямь завороженный тем, как мир перекатывается с тобой, а где-то вдалеке слышится порыкивание казначея, требующего ещё мево. На тебя кто-то наступает, ты недовольно стонешь, а топтун орёт вверху. Включается лампа — яркий после кромешной тьмы свет врезается в мозг, тот протестующе визжит. Ты приподнимаешься, тянешься к столику с напитками, чудом не сбитому, падаешь на кого-то и тут же отрубаешься. Хозяин притона кривит рот в предвкушении прибыли, почёсывается. Веселье продолжается долго, иногда до рассвета.

Сей мерзкий гадюшник вспоминался с особенной теплотой сейчас, в холоде наступающей ночи. Бевалье плотнее укутался в плащ, ругаясь сквозь зубы на пробирающую до костей морось. Впрочем, его цель была близка. Слуга, стоявший у ворот и проклинавший свою участь вместе с отвратительной погодой, узнал советника и пропустил его.

Дверь тоже открыли незамедлительно — старый дворецкий в красивом мундире и с великолепной осанкой тихо сообщил, что его светлость изволит отдыхать в спальне. Мазнув по старику отсутствующим взглядом, Бевалье поднялся на второй этаж и по памяти добрался до покоев Арэлла. Характерные звуки, доносившиеся из опочивальни, говорили о том, что лорд был не один. Решительно распахнув дверь, Бевалье вошел внутрь.

Лорд Арэлл действительно был не одинок. Компанию ему составляла уродливая девица, которую он пользовал. Судя по тому, что девка с трудом сдерживалась, чтобы не разрыдаться, её поймали на улице и привели к Арэллу, не спрашивая на то согласия. Бевалье покачал головой. С чего бы лорда потянуло на простушек?

Арэлл заметил советника, состроил недовольную гримасу. Лорд был одет до пояса, изящная, но смятая сорочка придавала его одутловатому лицу оттенок благородства. Впрочем, сорочка не могла исправить нос картошкой и жидкие сероватые волосы — и это в двадцать четыре года!

Бевалье приготовился ждать: Арэлл не выглядел торопящимся. Однако лорд ценил своего слугу и потому, в пару мощных толчков закончив с девкой, дёргано поднялся, подошёл и подал руку советнику.

— Бевалье!

Советник осторожно пожал её.

— Ваша светлость… штаны.

Арэлл посмотрел вниз.

— А, демоны!

Брюки лорда обнаружились возле кровати. Натягивая их, Арэлл поинтересовался:

— А с чего ты вообще сюда заявился?

— Ваша светлость, вы постоянно откладывали встречу с королевским сборщиком налогов. И, когда я вам напомнил в последний раз, вы заявили, что мы непременно должны посетить его сегодня. Как вы выразились — хоть из пропасти вас вытащить, если потребуется.

— Разве? Впрочем, неважно. И что это на меня нашло? Ну да ладно, сказал, значит сделаю. Иначе какой из меня лорд? — Арэлл подмигнул.

Потом, будто вспомнив про что-то, схватил с прикроватного столика предмет. Его суматошные порывистые жесты подсказали Бевалье, что лорд принял мево. Неестественно сверкающие глаза подтвердили догадку.

— Ну? Что за машинка!

Он сунул вещь чуть ли не под нос советнику. Тот отстранился. Это был пистолет с необычной деталью — на его стволе ближе к курку взбухла уродливая металлическая опухоль.

— И… что это?

— Многозарядный пистолет. Может делать до шести выстрелов без перезарядки! — Арэлл лучился гордостью. — Это наша разработка. С таким и повоевать нормально можно!

Бевалье кашлянул.

— К счастью, нам не с кем воевать.

— Слова труса!

Лорд был молод.

— Но удастся ли нам запустить массовое производство? У нас нет больших мастерских.

Арэлл вздохнул, повертел пистолет в руках.

— Ты прав, нет. А жаль, — он вновь оживился, — хочешь, покажу, как он работает?

— С удовольствием, — произнёс Бевалье. Он видел, что лорду очень сильно хотелось продемонстрировать свою игрушку. А хороший советник — это зачастую угодливый советник. По крайней мере, живыми такие остаются дольше.

Арэлл оглядел спальню в поисках того, что могло бы послужить мишенью. Его взгляд упал на съёжившуюся на кровати девку.

— Спорим, что могу не глядя попасть в неё? — горячо спросил лорд.

Не дожидаясь ответа, отвёл руку с пистолетом назад. Рука дрожала, пистолет дёргался. Лорд нажал на пусковой крючок — раз, другой, третий, пока не опустела обойма. Девка осталась жива — ещё при первом выстреле дуло смотрело поверх её головы. Визг рикошетов заставил Бевалье опасливо содрогнуться, но, к счастью, его и Арэлла не задело.

— Демоны! — выругался лорд, обернувшись и увидев, что мимолётная забава осталась жива. Его лицо скривилось. Он подошел к ней, замахнулся для удара.

— Ваша светлость, думаю, если бы вы попали, она бы испачкала вам всю комнату. Так что вышло даже лучше.

Лорд застыл с занесённой рукой.

— А ты прав! Вот за что я тебя ценю.

Он бросил бесполезный теперь пистолет на кровать. Бевалье склонил голову. Советник полагал, что было бы куда лучше, если бы лорд вообще не стрелял.

В опочивальню ворвалась пара слуг, испуганных, с крепко зажатыми в руках дубинами. Они осмотрелись, но лорд, которого они в своих мыслях уже хоронили, стоял живым и невредимым.

— Скоты! Это что, не спальня, а проходной двор?

— Милорд, мы думали, на вас напали…

— И только сейчас почесались, чтобы защитить меня? Да будь во мне шесть пуль, я бы раз десять успел подохнуть, пока вы там шевелились, — Арэлл напустился на слуг. Те, ожидая хорошей взбучки, понуро стояли с бесполезными дубинками, годными только на то, чтобы отходить по спинам саму прислугу.

— Ваша светлость, встреча, — напомнил Бевалье.

— Что за… ах, точно! Ладно, у меня нет времени на вас. Приберитесь здесь к моему возвращению, — бросил напоследок Арэлл и, затянув ремень, вышел из спальни.

Бевалье последовал за ним, а слуги, правильно уловив намёк, вытащили из постели заревевшую девку, которая чуть не отправилась к демонам в Нижний мир, и по-тихому вытолкали в заднюю дверь.

Готовившийся пропустить кружечку-другую в компании поваров кучер вывел автомобиль из ангара. Он был раздражен, но кому было до этого дело? Бевалье и Арэлл сели на задние места, кучер устроился на переднем. Машина резво тронулась, поехала по улицам, освещаемым редкими фонарями. Фары разгоняли темноту, в их лучах плясали частицы опускавшегося тумана. Узкие улочки не позволяли разгоняться как следует, но автомобиль ехал достаточно быстро, лишь однажды замедлившись, когда на его пути появился поздний прохожий.

— Какого демона, Варт? — спросил лорд.

— Идёт кто-то, милорд. Может, пьяный. Не объехать, — лаконичный ответ кучера заставил Арэлла выругаться.

— Сбей его, да и всё. Расплодились, животные.

Машина разогналась, послышался глухой звук удара, автомобиль подскочил на возникшей кочке — и двинулся дальше.

Вынырнувшее здание королевского посольства было низким, приземистым. В нём не за что было зацепиться взгляду — скучная серая коробка, самый настоящий памятник практичности. Впрочем, если вспомнить, что король обустраивал посольство на свои деньги, легко догадаться, какую роль в практичном исполнении сыграла бережливость, если не сказать — скупость.

Обученные слуги вынырнули неслышными призраками, предупредительно распахнули дверцы, согнувшись в поклонах. Визитёры вышли из машины. Становилось холоднее — первый признак вступающей в свои права осени.

В посольстве их сопроводили прямо к кабинету казначея Верарда — изначально бедно обставленной комнатушке, которую владелец переделал на свой лад с изыском не страшившегося быть пойманным на воровстве. От напитков гости отказались, усевшись на внушительные кресла, сработанные из благородного тёмного дерева. Верард был обрюзглый мужчина с поплывшим от постоянного употребления алкоголя лицом, на котором едва виднелись крохотные поросячьи глазки.

— Ваша светлость, — начал казначей, — рад, что вы нашли время посетить меня. В последний раз, если я не ошибаюсь, мы виделись на приёме у госпожи Неаннеты.

— Возможно, — протянул Арэлл.

Действие мево заканчивалось, и лорд уходил в себя, всё больше раздражаясь.

— Это было несколько месяцев назад. И уже тогда я говорил вам, что нам необходимо обсудить процесс выплаты налогов королю Антонину. Видите ли, насколько мне известно, вы не платили ни гроша вот уже три года. Ваша светлость, я прекрасно понимаю ваше положение, но недавно мне пришло письмо с указанием немедленно… изъять надлежащую сумму. Более того, в письме указано, что со следующего года платежи будут повышены. Десять процентов, ваша светлость, — большие деньги!

— И на что этому жирному борову, — на этих словах Верард пару раз кашлянул, причём довольно громко, — понадобились деньги? Прямо сейчас?!

Арэлл темнел лицом прямо на глазах.

— Не могу знать, ваша светлость. Не нам, верным слугам его величества, думать о том, как король распорядится средствами.

— Но я хочу знать. Может, эта тварь хочет построить ещё один дворец за мой счёт? Этому скоту палец в рот не клади, дай только оттяпать кусок побольше! И таких денег, что он просит, не найдётся во всём лордстве!

На казначея было больно смотреть — так усердно он изображал приступы кашля, заглушая оскорбления короля, что, наконец, раскашлялся по-настоящему, после чего заговорил с заметной хрипотцой:

— Кхм, я не соневаюсь в ваших, кхм, словах. Но, боюсь, его величество не внемлет им. В письме есть приписка касательно такого положения дел. Там, кхм, говорится о том, что деньги должны быть получены любой, кхм, ценой.

Бевалье открыл было рот, чтобы предотвратить реакцию Арэлла на высказывание, но не успел. Лорд взвился, его воспалённое от недостатка сна, постоянного приёма мево и избытка вседозволенности сознание откликнулось на фразу единственно возможным способом.

— Подонок угрожает мне? Угрожает потомственному лорду? Он в своём уме, этот сбрендивший ублюдок? Пусть только попробует вытащить из меня деньги!

Верард обмяк. У него не оставалось ни сил, ни голоса на предупредительный кашель.

— Вы понимаете, что, кхм, его величество не оставит, кхм, подобное… без ответа?

Советник вздохнул. Он знал, что за этим последует. Арэлла не интересовало положение дел в собственном лордстве. Он плевал на экономику, на то, что без внешних поставок лордство не протянет и полугода. Наверное, лорд рассчитывал на соседей — таких же сумасбродов и кретинов, как и он сам. Собственно, его больше интересовало другое — действительно ли улучшенные пистолеты способны дать преимущество в бою?

— К демонам короля! Я объявляю ему войну! — Арэлл горделиво выпятил грудь, представляя, должно быть, как потом, десятилетия спустя, по его воспоминаниям напишет картину известный на всё королевство художник.

Выглядел лорд жалко и противно, как слизняк — изрядно опьянённый слизняк, в котором бурлящим варевом сошлись мево и самолюбование.

Верард сощурился. Посмотрел на Бевалье жалобным взглядом. И, с затухающей надеждой на то, что лорд на следующее утро забудет своё решение, сказал:

— Да будет так.

Глава 3

Безлунная ночь. Темнота на складе пропитана тягучей патокой тишины. Я крадусь между стеллажами; на полках ящики, коробки, снова ящики, заполненные боеприпасами, продуктами, одеждой и одни демоны да кладовщики знают чем. Приглушенный вскрик, ругань.

Жмусь к стене, осторожно — насколько позволяет вес и возраст — шагаю к источнику шума. Интуиция подсказывает убираться подальше, но в таком случае придурки непременно выдадут меня. Я останавливаюсь, беру удачно подвернувшуюся банку консервов в руки. Банка тяжелая, увесистая. Это хорошо.

Выглядываю из-за угла. Полицейский в новенькой, но уже припорошенной перхотью форме стоит, держа ладонь на рукояти пистолета. Старого — многозарядные не прижились. Уж больно неудобные кобуры получались, да и попробуй подержи долгое время громоздкую штукенцию — руки отвалятся! Поэтому все такие пистолеты сплавили военным — тем всё равно подыхать.

До меня доносится голос:

— Господин, милсударь, ваша милость, не извольте гневаться! Мы, енто… не со злого умыслу, а токмо с голоду…

Второй голос, помягче да помладше:

— Верно! Всё верно. Не губите, молим…

Звук оплеухи, надменный тон человека, которого в жизни не ставили ни в грош и который внезапно обнаружил, что у него есть власть над другими:

— Молчать. На виселице разберётесь, кто там просто так ворует, а кто голоден. Повисите — и голод пройдёт!

Смех. Тихонько выдыхаю, выныриваю из-за угла, подбираюсь к полицейскому, у ног которого валялось двое. Керосиновая лампа на полу даёт ровный приглушенный свет. Полицейский в последний момент что-то чует, начинает оборачиваться — и ему по голове прилетает консервами. С приглушенным бульканьем гадёныш падает на пол. Староват я для такого…

— Детуш, я уж думал, смылся ты, одних оставил!

Ринаг поднялся с колен, утёр кровь с губ. Пнул лежащее тело.

— Ух, паскуда!

Марулай, которому зуботычин не досталось, с любопытством посмотрел на полицейского.

— И чего делать будем?

— Кончать надо, однозначно. Видел наши рожи, — заявил Ринаг.

— Он вас видел, вам и разбираться, — сказал я.

Ринаг с искренним недоумением уставился на меня.

— Дык не могу. Веришь, нет — а не могу. Прям дрожь берёт, когда думаю, что безоружного и беззащитного убить надо.

Марулай согласно покачал головой, добавил:

— Тем более, ты дохтур, пациентов терял и этого… потеряешь. Будто бы никогда муки не облегчивал, а?

Гадёныш. Полнейшее отсутствие инициативы и мозгов, а всё туда же — командовать. Впрочем, все люди такие. Любят сваливать неприятную работу на других, да ещё и поплёвывать при этом — мол, чего ты мешкаешься, давай быстрей!

Я склонился над полицейским. От него пахло давно не мытым телом, дрянной выпивкой и застарелым отчаянием, запашок которого прочно внедрился в каждого человека за последнюю пару месяцев.

Я вытаскиваю из ножен кортик, переворачиваю мужчину на спину, зажимаю ему рот, из которого несёт гнильём. Рука становится мокрой. Лезвие кортика опускается на шею, прямо над адамовым яблоком. Я, надавливая, провожу черту. С некоторым сопротивлением кожа расходится, кровь бьёт фонтанчиком,. Как из свиньи, которую мясник не пришиб с первого раза и та понеслась по двору, расплёскивая себя на стены, землю и окрестную детвору, пришедшую поглазеть на работу хмурого матерящегося дядьки в фартуке. Полицейский хрипит, на мгновение приоткрывает глаза — через них стремительно вытекает душа. Моя одежда в красном, ладони в красном, лицо в красном. Я чувствую себя липким, как рукопожатие аристократа.

Меня передёрнуло. Я разогнулся и произнёс:

— Не хочу и не буду. Слишком дорожу спокойным сном для такого. Надейтесь, что у него в голове помутится после удара.

Ринаг сплюнул.

— Воображение богатое. Эх ты, дохтур!

— Я никого не держу. Вперёд, действуй.

— Не… лучше мне без этого. Без надобности убивать не след, а то в райские кущи не попадёшь.

Провозившись в поисках верёвки, мы наконец обнаружили её на одной из верхних полок, рядом с мешковиной и крысиным дерьмом. Демоны знают, как крысы умудрялись туда попасть. Кое-как связали полицейского и разошлись снова. На этот раз поиски прошли удачнее, и каждый из нас заполнил едой и кое-какими нужными в хозяйстве вещами припасённые мешки. Мы встретились у импровизированного выхода — паре выломанных из стены досок.

— Удачи вам. Она пригодится, поверьте, — сказал я.

Ночь продолжалась. На улице никого не было. Я шел во мраке, таща на плечах груз, позволявший протянуть ещё немного.

Воздух полнился таинственными звуками, не имевшими определённого источника. Я мельком подумал, что похрустывание доносится от моих гремевших костей. Кто-то говорил, что от голода пухнут. Я же был похож на оживший скелет.

Фонари не работали — правительство предпочитало экономить масло в условиях войны. Даже богачи от неё пострадали: подорожало электричество. Ну а бедные… бедные умирали от голода. Вот и получалось, что единственным надёжным источником еды осталось только подворовывание из складов торговцев да военных закромов.

Сначала войну никто не воспринял всерьёз. На Центральной площади глашатаи возвещали об угрозе отечеству, о патриотизме, о том, что каждый житель лордства обязан сделать что угодно ради победы. И тут же ненавязчиво вступала в действие вербовка: пара мускулистых мужчин скромно стояла около подмостков. К ним шли — ради защиты Девонуара, ради еды и какого-никакого, а будущего.

Патриотический подъём схлынул быстро. Умирать не хотелось никому, вот только их не спрашивали. Клеймили тех, кто задавался вопросом — нужна ли война?

Их объявляли предателями родины, моральными уродами, подвергали остракизму. И тогда беднягам не оставалось ничего иного, кроме как записаться в армию, спасаясь от позора. Тех же, кто упорствовал в своей ереси, без лишних разговоров определяли в штрафные батальоны.

Удивительно, но смерть на войне была одинакова для патриотов и трусов. Только патриоты стремились заразить своим ядом других, зачастую дослуживаясь — если не получали по голове снарядом, мечом или пулей — до старшин и сержантов. Они выказывали чудеса смелости, погибая за интересы других. И последними их словами были зачастую «За Девонуар!». Трусы же обыкновенно молчали, занятые кишками, расползающимися из вспоротого брюха. Или орали — пронзительно, оглушающе, — пока их не добивали свои или чужие.

Бунт против короля закончился бы быстро, не вступи Арэлл в союз с парой соседних лордств. Всё-таки Девонуар не был промышленным или хозяйственным островом — так, торговым пунктом. Благодаря всеобщему помешательству недостатка в желающих принять участие в коллективном самоубийстве сначала не наблюдалось.

Даже я там был — на правах полевого врача. Призвали, отвертеться не смог.

Война протекала нелепо. Сражались в основном в воздухе на цеппелинах. Основной задачей было сблизиться на максимальное расстояние и сцепиться для абордажа — подрыв баллонов с газом считался неэтичным. Недостатка в пациентах у меня не было. Уже потом, когда повстанцы начали проигрывать, любые разговоры об этике заглушила необходимость и стали греметь взрывы.

Мне удалось сбежать: после ранения я стал непригоден. Впрочем, это лечилось временем — перехвати меня вербовщики сейчас, я оказался бы на цеппелине быстрее, чем смог бы вякнуть «Нет войне!».

Балаган будет длиться ещё долго. Десанты с цеппелинов высаживались на лордства достаточно регулярно, так что в Девонуаре был объявлен комендантский час и стреляли во всех, кто не носил военную форму. В тех, кто носил, тоже стреляли, но реже. Солдаты противника не дремлют!

На стене у двери, ведущей в подъезд моего дома, висел агитационный плакат. Его пытались сорвать, так что от листа осталась примерно половина, на которой виднелись часть головы в каске и надпись «Жизнь за лордс…». Рядом кто-то ножом нацарапал «Смерть Арэллу!».

Пустота и судорожный ветер. Кто-то выстрелил в отдалении. Раскат грома — и тишина. Всюду тишина. Она впитывалась в душу, выедая её кислотой безразличия.

В своей крошечной квартирке я запалил толстенный огарок свечи, поставил его на стол. Разложил на нём негустую добычу. Консервы, немного масла и хлеба, связка свечей. Хватит, чтобы протянуть ещё неделю.

Я оглядел своё жилище. Кровать с грязным оборванным одеялом и тучей клопов, пара стульев, стол и ящик, в котором я хранил всё, что стоило хранения. Например, вилки. Вилки в наше время — ценность. Ещё была пара книг, заплесневелых и желтых от старости.

Награбленное отправилось в ящик.

Я улёгся спать и только перестал ворочаться от покусываний гнуса в постели, как в дверь постучали — два раза, на грани слышимости. Скорее, поскреблись. Выругавшись, я приглушенно крикнул:

— Открыто!

Кому не надо, тот всё одно вошёл бы, и замок бы не остановил.

Мальчонка лет семнадцати встал у кровати. У него были красные от недосыпа глаза, осунувшееся лицо с выражением неуверенности и едва заметного презрения исказилось в просящей гримасе.

— Доктор. Помогите. Отец умирает.

И даже сейчас презрение не ушло. Не ушло с молящим тоном, с молитвенно сложенными руками, с закушенной губой.

Люди имеют привычку презирать тех, у кого есть надежда. Они с удовольствием смеются за спиной глупцов, которые хотят выжить, тогда как сами давно смирились со своей отложенной на время гибелью.

Мне повезло — я вернулся с войны относительно невредимым. Чистильщики — Марулай и Ринаг — состояли на государственной службе и потому к призыву не годились. Остальные же испытывали постоянный давящий страх. Страх, что их выдернут из болота, в котором они захлёбываются, и закинут в топь, в которой просто-напросто нет дна. Я имел наглость мечтать о жизни вне засасывающей трясины. Такое не прощалось.

— Сейчас комендантский час, никуда не пойду, — зевнув, сказал я.

— Это в соседнем доме… пожалуйста…

Паренёк действовал мне на нервы, и я обдумывал способы, как бы побыстрее спровадить его подальше, когда он прибавил:

— У нас есть деньги. Немного.

Это был аргумент.

Мальчишка с семьёй жили в здании напротив. Даже странно, что я его никогда не видел. Мы поднялись по тёмной лестнице, в которой пахло мочой.

В квартире пациента несло смесью жареного лука и грязных тел вперемешку с неописуемым душком скорого конца. Больной лежал на единственной кровати. Кроме него и нас присутствовали жена умирающего; старуха, бормочущая что-то себе под нос с закрытыми глазами; и два ребёнка лет пяти, угадать пол которых не представлялось возможным из-за одинаковых обносок и слоя грязи на их лицах.

Жена накинулась на меня с вопросами, перемеженными со всхлипами и причитаниями. Она закатила истерику, требуя вылечить её мужа. Учитывая, что у меня и лекарств-то не было, всё, что я мог, — это пустить кровь пациенту, что я и сделал.

Лучше от этого больному не стало. Он хрипло кашлял и стонал, у него была температура, которую сбивали мокрой тряпкой на лбу. Несмотря на испытываемые муки, мужчина наслаждался своей ролью — ролью мученика. В минуты просветления он подзывал к себе жену, перестававшую на время вопить, и шептал ей какие-то наставления. Дети играли в тряпки, выполняющие роль кукол. Мне было скучно.

Я ещё раз пустил кровь мужчине, и тот больше не говорил, провалившись в тяжелое забытье. Женщина перестала требовать от меня несбыточного и тихо плакала. Мальчишка, приведший меня, смотрел в одну точку.

Он теперь глава семьи.

Единственным более-менее вменяемым членом семьи была старуха. Она сидела в своём углу. Наслаждалась воспоминаниями.

Настоящее кажется человеку отвратительным, а будущее — страшным. И только в воспоминаниях, дистиллированных и прошедших тщательную проверку, он скрывается ото всех, в том числе и от себя. Самое плохое забывается, а умертвия мечтаний так и норовят дыхнуть в ухо. Мёртвое не может навредить.

Рот старухи приоткрылся, из него вытекла ниточка слюны. Какое событие она воскрешала в своей памяти? Свою молодость? Первую любовь? Рождение первенца?

В очередной раз зевнув, я подумал, что теперь этой семье станет легче. Исчезнет лишний рот, требующий ухода за собой. Наверное, жестокая мысль. Что ж, нельзя жить в подобном мире и не очерстветь сердцем.

Час спустя мужчина изволил застонать в последний раз и наконец умереть. Я с чувством выполненного долга встал с пола и пошел к выходу. Женщина не сдвинулась с места — она продолжала реветь и качалась из стороны в сторону. Меня нагнал её сын. У него была на удивление каменная рожа. Боялся заплакать.

— Ваши деньги, — он протянул пять грошей, зеленоватых от ржавчины. Мальчишка, вероятно, рассчитывал на то, что я их не приму.

— Благодарю, — кивнул я и взял деньги. На рынке на них много не взять, но отказываться было бы глупостью.

Паренёк зло посмотрел на меня.

Мы с ним были почти что соседями. Сложно представить ненависть сильнее ненависти человека к более удачливому соседу. От людей всегда стоит ждать какой-нибудь пакости, но соседи по этому вопросу обходили очень многих, совсем чуточку не дотягивая до родственников.

На улице занимался рассвет. Я встал лицом к подымающемуся солнцу, потянулся и по привычке высказал пожелание скорейшей гибели лорду Арэллу и прочим выродкам.

День начинался удачно. У меня была еда, были деньги, и я был жив. Большего сейчас не будет требовать даже самый придирчивый гурман.

Глава 4

Слепящий зимний день. Холод пронзает до костей. Дыхание вырывается из глотки затруднённым хрипом. Остатки тепла вытекают из меня белёсым паром, что тает в кристальном воздухе. Липкой мокрой лапой давит спину пот.

Острые солнечные лучи прокалывают кожу.

Зимнее солнце не приносит радости, напротив — высасывает редкие её крупицы. Наверное, так надо. Наверное, оно пьёт людскую жизнь зимой, чтобы щедро разливать её летом. Солнце — вампир, припавший к человеку и убивавший наравне с холодами. Вампир, который наливается ядовито-жёлтым и под конец не выдерживает в себе украденной силы, лопаясь с мерзким хлюпаньем, которое мы привыкли отчего-то воспринимать как потепление — конец нашим озябшим плечам, красным носам и постоянному насморку.

Я посмотрел на Ринага, сидящего рядом со мной на облучке повозки. Он нахохлился, съёжился в комок — солнце давило и на него. Мы встретились глазами. Выглядел напарник неважно: иней на бровях, давно не бритая щетина, мешки под глазами, потрескавшиеся губы и потухший взгляд. Ринаг осунулся, кожа была бледной и тонкой. Призрак, а не человек. Я и сам выглядел не лучше.

— Чегой пялишься? — хмуро спросил он. Я не ответил.

Мы проехали несколько застав, устроенных на улицах.

В последнее время войска короля всё чаще высаживали десант на острове. Война шла плохо, люди роптали и даже пытались открыто протестовать, ныряя в переулки, едва раздавался топот подбитых сапог.

Угрюмые солдаты дотошно выспрашивали, куда едем. Мы говорили, что к границе лордства. Солдаты залезали в телегу, видели там трупы, сложенные в пару рядов, спрыгивали обратно на мостовую.

На последней преграде выделили проводника, который должен был убедиться, что мы не шпионы, которых поджидает вражеский цеппелин.

Золотая меланхолично переставляла ноги. Кобыла отупела от голода. Сквозь встрёпанную шкуру проглядывались очертания рёбер.

Доехали до ограды, слезли с телеги. Солдат остался на козлах, раздражённо помотав головой на просьбу о помощи. Он растирал ладони, иногда дышал на них. Служака больше боялся обморожения, а не того, что мы могли оказаться разведчиками короля.

Природа была мертва. Унылые остовы деревьев торчали безымянными памятниками тысячам сброшенных с летающего острова. Землю покрыл толстый слой снега, белого и блестящего.

В городе такого не увидишь — он там грязный, повсюду слякоть, в которой копошатся дети. Воздух превратился в стекло, которым больно было дышать, настолько студеным, загустевшим и прозрачным он стал.

Кружилась голова. Бездонное небо вверху и бездонная пропасть внизу запутывали. Я глубоко вздохнул, чуть не поперхнувшись — ноздри и горло обожгло стужей, — и потянул первого мертвеца из телеги.

Знакомая харя. Детуш. Не дотянул докторишка до светлого будущего. Я ухватил труп под мышки, Ринаг взялся за ноги, и мы скинули его в пропасть, где ярились бессильной злобой демоны Нижнего Мира. Вот вам подачка, ублюдки. Жрите.

Пара стариков, старуха, дети… много детей. Им несладко приходилось.

В карманах у мёртвых было пусто. Если они отдавали концы дома, их обыскивали родственники, а на улице недавно почившими всегда готовы заняться случайные прохожие. Брезгливые долго не живут. Но мы с Ринагом не оставляли надежды, что нам что-нибудь перепадёт. Маленькие, пустячные надежды вообще живут долго.

Солдат, присматривающий за нами, изредка презрительно пофыркивал, не оставляя, впрочем, попыток согреться. Фляжка на его поясе пустовала, так что помочь вояке могло только какое-нибудь занятие. Подсобить нам — это выше его достоинства, а вот осуждать он может всегда.

Управились за час с небольшим. За это время посчастливилось немного оттаять, но вскоре после начала пути назад мы сильно пожалели об этом. Холод, мстя за попытки отбросить его, накинулся с удвоенной яростью. Моё тело покрылось коркой льда — я чувствовал это.

На обратной дороге удалось разговорить солдата. Он оказался улыбчивым парнем, рассказал, что вовсе не хотел идти в армию, но его никто не спрашивал. На вопросы о том, воевал ли против сил короля, отвечал пространно и путанно.

По его россказням выходило, что Ральф — так звали солдата — в одиночку сбил два или три цеппелина и зарубил около ста человек. При этом ни названия дивизии, ни точных чисел он не припоминал. На просьбы же показать владение кортиком вояка отнекивался, и мы, побоявшись того, что он замкнётся в себе, перестали донимать его.

Когда повозка подъехала к заставе Ральфа, нас уже можно было назвать приятелями. Мы не мешали ему врать, а он великодушно не морщил нос при болтовне с «помойными крысами».

Оставив Ральфа, к которому тут же прицепился подозрительный офицер — ему потрясающе удавались косые взгляды в нашу сторону, — мы направили Золотую к дому. Собственно, не дом это был, а городская собственность, отдел чистильщиков Южного района. Но мы там жили (а больше и негде), так что считали приземистое строение с державшейся на честном слове крыше и замызганными стенами своим домом.

Кобыла потихоньку трусила. Её бока испачкались в киселе, который в городе сходил за снег. Изредка проезжали безлошадные кареты. Они тоже перестали гнать, им тоже приходилось останавливаться на заставах. Сказать, что это бесило аристохратов, — ничего не сказать.

Вот, остановился один неподалёку. Вылез из своего тёплого логовища, ожесточенно накинулся с руганью на подошедшего начальника заставы. Поджавший губы сержант, который занимался нами, махнул рукой, разрешив ехать дальше.

Мы тронулись. Когда телега поворачивала за угол, я не утерпел, оглянулся. Аристохрат вымещал злость на подвернувшемся бедняке, пиная того ногами. Рядом стояли слуги дворянина, следили, чтобы сдачи не дал. Бедняк поскуливал и старался прикрыть уязвимые места. Офицер смолил окурок редкой теперь в Девонуаре сигареты и наблюдал за бесплатным зрелищем, отпуская в сторону благородного комплименты. Не с руки ему было ссориться с одним из них, да только приказ есть приказ.

Солдаты же смущённо отворачивались. Вид несчастного, на месте которого вполне могли оказаться они, приводил вояк в непривычное для них состояние жалостливого отвращения.

Прохожие жались к стенам, стремились слиться с ними. Они боялись: боялись аристохратов, боялись голода, боялись будущего. Старались стать незаметней. Порой у них получалось, но образ призраков, безмолвных и бестелесных, нарушали приглушенные ругательства, с которыми люди наступали в особо топкое месиво.

Промоченные ноги грозили простудой, а заболеть сейчас было штукой опасной. Конечно, существовала больница для тяжко больных где-то на окраине. Но нужно было подгадать момент, когда недомогание становилось достаточным для того, чтобы попасть туда, но не настолько запущенным, чтобы сдохнуть по дороге.

Золотая доплелась до знакомого здания. Она с трудом подтащила повозку к стойлу. Я распряг кобылу, дал ей остатки сена, чудом залежавшиеся в закромах. Похлопал по гриве. Большего я сделать не мог. Золотая тихонько всхрапнула.

Ринаг сидел за единственным столом в доме. В руке у него была чарка, на дне которой плескалось чуть-чуть самогона. Он указал на вторую. Я взял её, глотнул. По горлу прокатился огненный шар, нырнул в живот, растёкся приятной жаркой тяжестью.

— Неча тут делать, Марулай.

— Ага.

Мы замолчали. Делать и впрямь было нечего. Разве что ждать очередного вызова на уборку.

— Я вот чегой думаю… может, ну на хрен?

— Что на хрен?

Сбежать хочет, что ли? Так лучше не будет, это точно.

— Прогуляемся, вот что. На площадь Болтунов сходим. Наверняка там уж поинтереснее. А захотят убраться, так пускай к другим обращаются. Остопротивело. Хватит!

Напарник треснул свободной рукой по столу. Тот обиженно взвизгнул.

— А вдруг проверят? Прикончат или в армию запишут, как пить дать. И погодка-то не из лучших.

Ринаг поморщился.

— Какого ж дурака на наше место найдут? А что до погоды… так хоть снегопада нету, всё лучше. А холод… вот и плевать на холод!

— Найдут, найдут. Всем лишь бы на бойню не послали, а так — куда угодно запросятся.

— Пошлют. И нас пошлют, и их пошлют. Вот она, жизнь. Все там будем. А пока сходим на площадь, поглядим. Может, опять глашатай сподобится объявить что-нить. Узнаем хоть, как побеждаем.

Я допил сивуху. По телу разлилось равнодушие, придавило грудь склизкой массой. Лень было идти, но лень и оставаться — и впрямь, а если снова заявятся? Тащиться на чистку больше не хотелось.

— Уговорил, демон тебя раздери!

Собирались недолго. Что нам искать, если только с работы заявились? Нацепили шапки, заперли дверь в дом понадёжнее, припёрли по-хитрому стойло, чтобы не спёрли Золотую — вот и вся подготовка.

Снаружи валило белым. Снежинки летели в лицо, заставляли щуриться. Подтаивая, они стекали по носу и подбородку влажными дорожками.

Теперь мы были осторожны, тоже шли в тени домов. Заставы попадались всё реже, а лица солдатов казались безучастными масками. Сквозь них проступало одно чувство, непонятное, но отчего-то казавшееся важным. В глубине глаз военных — от рядовых до командиров — пряталась пляшущая искра. Последний встреченный вояка — знакомый из расформированной ныне полиции, лысый здоровяк без передних верхних зубов, — то и дело шмыгал носом. Дёрганые движения и бегающие глаза выдавали его страх.

Площадь Болтунов встретила нас неприветливо. Ветер бросил мне в лицо горсть колючих льдинок. Около возвышения в центре, где обычно выступали глашатаи или те, кто хотел высказаться, стояли люди, много людей. Они ждали.

— Эт чегой такое творится? — пробормотал Ринаг и закашлялся. Его сип привлёк к нам внимание, но никто из толпы не двинулся с места. Я заметил, что народ, проходящий мимо, приостанавливается, заинтересованный.

— Подойдём? — спросил я и, не дожидаясь ответа, приблизился к сборищу. Моему примеру последовали и другие, до этого колеблющиеся. Хотя некоторые явно знали, куда шли. Их отличала уверенная походка и то, что под одеждой они явно что-то прятали.

Людской поток увеличивался, кто-то уходил с площади, но большинство из них возвращалось с другими.

— Когда сюда заявятся военные, как думаешь? — прошептал Ринаг, но недостаточно тихо. Его услышал один из прячущих. Он ухмыльнулся и произнёс:

— Никогда.

Напарник не слишком поверил ему и сказал, что нужно сваливать, пока солдаты не пришли разгонять толпу. Но солдаты не пришли.

Площадь продолжала заполняться. Толпа вынесла меня в первые ряды. Когда я подумал, что пора прекращать ждать непонятно чего, у одного из проходов на улицу наметилось оживление. Через людей кто-то проталкивался, не слишком усердно — ему уступали. На помост взобрался встрёпанный человек в поношенной, но хорошей одежде, оставляющей открытым одно лишь лицо.

Мужчина средних лет со впалыми щеками, на которых красовался нездоровый румянец, крючковатым носом и острым подбородком стоял на месте, оглядывая собравшихся. Потом вскинул руку. От него веяло помешательством.

— Собратья! Тирания аристократов сковывает нас в цепях! Нас держат в рабстве, бесправном и чудовищно жестоком! Наша жизнь не стоит для благородных и ломаного гроша! Они посылают нас на бессмысленную войну, омывая нашей кровью свои амбиции! Мы для них — не более чем животные, твари у их ног, на которых можно наступить и растереть, размазать, словно бесправную грязь! Пока мы голодаем, дворяне едят роскошную еду, купленную на наши деньги, и пьют сладкое вино, украденное у нас!

Мужчина приостановился. Крики сбили его дыхание, но он вытянул руки в толпу, как бы спрашивая, как мы позволили отдать всё в лапы богачей. Я услышал, как за моей спиной сдавленно выругался Ринаг.

— Так признаем же, что жить так нельзя, — уже спокойнее продолжал говорящий. — Мы не заслужили грязных отнорков, не заслужили голода и смерти от болезни, которую можно излечить за пару дней. Пока аристократы владеют всем, до чего смогли дотянуться, нам остаётся лишь подбирать хлебные корки с их стола. Но это можно изменить! Достаточно избавиться от этих отвратительных паразитов. Избавиться от опухоли, которая пьёт нашу кровь. Избавиться от ярма, тянущего наши шеи вниз. Мы не должны умирать ради аристократов. Наша бойня — лишь развлечение для них, одно из многих, которым они предаются в своих огромных поместьях, освещённых электричеством. Они навязали нам наш долг, навязали нам вину и обязанность подчинения. Они думают, что это будет продолжаться вечность. Нет! Они не достойны такой жизни. Они не достойны править нами. Свалить аристократов с их дутых престолов, возведённых временем и нашим заблуждением, что такой порядок верен, — вот наша цель! Сотрём ухмылки с их обрюзгших свиных рыл!

Мужчина был безумен. Безумие пылало в нём, жгло, вырываясь наружу, захватывая толпу. Та зашевелилась, послышались неразборчивые крики. Отголоски гнева зашевелились и во мне. Я обнаружил, что стою с сжатыми кулаками. Ринаг бросил:

— Вот сейчас его и застрелят.

Но вновь бездействие. Словно стремясь рассеять сомнения, мужчина продолжил:

— Не бойтесь их грозного вида! Они бессильны, их личные холуи боятся. Подлые скоты, маскирующиеся под людей, офицеры не могут навредить нам. Простые солдаты — тоже люди из народа, те, кого так же, как и вас, угнетают. Они на нашей стороне. Не все, некоторым затмил разум голос их начальников, но солдаты выступят за нас. Они выступят за себя! И тогда аристократам, воровавшим припасы и набивающим свои склады, аристократам, истинным мерзавцам, насильникам и убийцам, придётся ответить за все свои преступления! Они узнают злость народа, они узнают нашу ярость! И их дома, полные хрусталя и фарфора, золота и серебра, они станут по праву принадлежать тем, кто их заслужил, — вам! Уже можно почуять их страх. Эти крысы забились в своих норах. Что ж, их надо лишь выкурить оттуда. И тогда мы заживём свободно, без страха и ожидания расправы за надуманные прегрешения!

Слова мужчины обволакивали толпу. Кто-то явно слышал подобные речи не первый раз. Остальные были заворожены картиной, которую открывал им раскрасневшийся человек на подмостках. В перерывах между репликами говорящего мы кричали. Снаружи по-прежнему царила стужа, но внутри зажёгся огонь.

Даже безумию есть граница. Мужчина срывал голос, надрываясь в обвинениях, обещаниях и призывах. Его остановило лишь бурление на границах толпы. Там что-то происходило, но я не мог увидеть, что именно, из-за людей, закрывавших обзор. И тем неожиданней прозвучал одинокий выстрел, разорвавший завесу шума. На мгновение всё стихло. Стало слышно вьюгу, изо всех сил старавшуюся снова воцариться в наступающей темноте вечера. Потом истошный визг:

— Убили!

Народ пришёл в движение. Пронёсся призыв:

— Бей сволочей!

И — карусель, водоворот.

Сзади кричал человек на помосте, но его не слушали. Бурлящий людской ручей вылился на улицы, потащил меня за собой. Я мельком заметил несколько трупов в военной форме, втоптанных в слякоть. Рядом нечленораздельно орали; выстрелы, много выстрелов, чьи-то стоны и кряхтенье.

Меня вынесло в первые ряды, штурмующие заставу, где осталась лишь пара солдат. Один выстрелил во мчащихся на него людей, вытащил саблю, но его достали мясницким топориком. Второй вцепился мне в грудь, ударил в нос головой. В глазах поплыло, я отмахнулся не глядя, попал — что-то хрустнуло. Боль заставила меня заорать, я перестал сдерживаться и пнул урода по яйцам. Тот повалился, и на него набросились скопом, брызнула кровь, попала мне на ладони, и кто-то поволок меня дальше, а я уже не видел куда и кто, всё кружилось и тряслось, шум и рыдания, запах горелого дерева и едва уловимый железный привкус во рту…

Я очнулся у ворот особняка Хавлиуса. Ощупал себя, но, кроме головокружения и пары царапин, ничего не обнаружил. Огляделся и отыскал Ринага, прислонившегося к высокой каменной стене. Ворота к дому богача были наспахнуты настежь.

— Что за дерьмо, — выдавил напарник. Я молча согласился.

Моё внимание привлёк истеричный плач. Рядом с особняком переминались с ноги на ногу четыре человека, у всех были настоящие военные мечи. Они сторожили женщину и двух девочек, которые стояли на коленях в грязи и содрогались от рыданий. К этой компании присоединился потрёпанный невысокий человечек, вынырнувший из переулка, откуда несло мочой, прошепелявил:

— Шего возитесь?

— Дык… — протянул самый старший из четвёрки, — это ж дети.

— И што? Приконшите их. Вам мало того, што сделал их отец?

— А при чём здесь они?

— Тьфу. Поганое семя должно быть выкоршевано до конца.

Шепелявый отобрал меч у крайнего мужчины. Тот стыдливо опустил глаза.

— Смотрите и ушитесь, — с этими словами человечек неуклюже ударил женщину по голове. Та упала лицом в месиво. Девочки вскочили и попытались поднять мать. Досталось и им. Отдав оружие обратно мужчине, с ужасом уставившемуся на окровавленное лезвие, шепелявый сказал:

— Во славу народа!

И повернул голову, посмотрев на меня. В его глазах пылал безумный огонёк.

Я отвернулся, поманил Ринага.

— Давай-ка сваливать.

Мы направились к своему дому, который не был домом, а после случившегося, возможно, уже просто не был.

Ночь пылала заревом пожаров, где-то стреляли. Мы решили не идти главными улицами и свернули во дворы. В одной из арок попался военный, судорожными жестами срывавший униформу. У его ног валялась обычная одежда. Трясущиеся руки не могли расстегнуть пуговицы, он нервничал и постоянно оглядывался. Заметив нас, солдат окаменел от ужаса. У нас в руках не было оружия, а у него — пистолет с кортиком, но вояка совершенно забыл про них. Кажется, он обделался. Мы прошли мимо. Я услышал вздох облегчения за спиной.

Нас перехватили на полпути. Один из людей с бешенством в глазах заявил, что мы должны вернуться на площадь Болтунов.

На этот раз нам достались места ближе к краю, но кто-то успел поставить временные трибуны

Под шумные вопли на центральные подмостки вывели лорда Арэлла и советника Бевалье. Их конвоировала стража, а возглавлять суд вызвался тот же мужчина, что распалял толпу парой часов ранее. Разбирательство вышло коротким: их обоих приговорили к смерти.

Взлохмаченного, полуодетого лорда заставили опуститься на колени, склонить голову. Арэлл сопротивлялся, и его усмирили парой тычков. Случилась короткая заминка — не нашли колоды, так что пришлось стрелять. Недавний судья приставил дуло пистолета ко лбу лорда и спустил курок. Ему на лицо попала кровь вперемешку с мозгами: палач не догадался, что пальба вплотную обычно заканчивается подобным. Он с омерзением принялся утираться.

В отличие от Арэлла, сохранившего перед гибелью внешнее спокойствие, советник всячески старался выторговать себе жизнь. Молил о пощаде, потом упирался, когда его готовили к казни. Бевалье обмяк, только когда палач навёл на него пистолет.

Стража отошла. Наученный горьким опытом судья удалился от осуждённого на несколько шагов и только потом выстрелил. На этот раз обошлось без проблем.

— Пойдём отсюда, — я потянул Ринага за рукав. Напарник повиновался.

Всё было кончено.

***

Дело было после второй чарки. Мы сидели молча, каждый думал о своём. Вдруг Ринаг встрепенулся.

— Не понимаю. Зачем? Что изменилось?!

— Эт ты о чём?

— Обо всём... что произошло с того лета. Где разница? — неловко произнёс напарник.

После свержения Арэлла новоиспечённые народные представители не протянули долго. Король высадил на остров войска, которые окончательно подмяли под себя Девонуар. Соседние лордства сдались, а править у нас стал назначенный лично Антонином дворянин. Новый правитель острова не слишком-то отличался от прежнего, разве что женщинам предпочитал мужчин. Правда, теперь на Девонуаре было мало аристохратов. А ещё на смену зиме пришла весна.

— Еды прибавилось, — заметил я.

— До войны-то всяко лучше было.

— Так то до войны. А сейчас хоть что-то пожрать есть.

— И ради этого столько крови? — Ринаг уже захмелел. Хоть я и сказал, что еды вроде как стало больше, самиу на закусь у нас не было.

— И ради того, чтоб аристохраты больше не сбивали народ.

— Это пока их мало, — икнул напарник.

— А там ещё что-нить придумаем. И вообще, не забивай голову. Мы с тобой люди маленькие, нам не положено знать, где правда.

— Ха, — ухмыльнулся Ринаг, — помнишь ещё, чегой я говорил… Да, правда у нас была. Да только быстро сплыла, как только король припёрся. Чует, шлюха, где сила.

Я вспомнил безумцев с огнём в глазах. Вряд ли они поделились бы властью.

— Быть может.

— Не может, а точно тебе говорю! Вот ведь…

Болтовню прервал скрип распахнувшейся двери. На пороге стоял мальчишка. Не Рик, тот не выдержал жестокой зимы. Как зовут этого, я ещё не запомнил.

— Дядь Ринаг, дядь Марулай, там для вас работа есть. Рядом с таверной Гезада жмурик валяется.

Я кинул мальчонке грош.

— Посторожь, покуда не вернёмся.

Оборванец радостно закивал.