По ту сторону чуда

Надежда

– Мишка, иди сюда! Смотри, какой страшный!

Он поднял большую лобастую голову, выискивая в плотной толпе, обступившей клетку, владелицу столь пронзительного голоса.

– Смотри, смотри, какой злой!

На самом деле он просто чертовски устал. Устал от этой толпы, от бесцеремонных взглядов, с утра до вечера преследующих его. Устал от несъедобных кусков белой рыхлой массы, которые посетители с завидным постоянством метали в него, норовя попасть прямо в лицо.

Собственно говоря, за столько времени он уже привык ко всему.

Но этот визгливый голос, от которого едва не взрывалась голова… Да что же она так орет…

Он сел и уставился на толпу, переводя взгляд с одного лица на другое. Обычно это помогало. Встретившись с его глазами, люди, как правило, теряли интерес и уходили дразнить мартышек или кормить пони, благодарно фыркающих в ладонь.

И то правда, на что тут смотреть? Даром что редкий зверь: табличка возле клетки оповещала, что «ученые до сих пор спорят, к какому виду отнести это животное», но смотреть-то ведь не на что. Ни тебе красной задницы, ни длинной шеи, ни шкуры в полоску. Так себе зверь, нечто вроде плешивого медведя, никакого интереса.

Люди, притихнув, расходились, даже не догадываясь, почему.

Вот и сегодня толпа перед клеткой стала рассеиваться.

– Мишка, пошли верблюда кормить!

И вдруг он увидел мальчика.

Мальчик в полосатой майке стоял, вцепившись двумя руками в решетку, и смотрел на него огромными внимательными глазами. И даже не думал уходить. «Кто ты? – Ребенок заглядывал ему прямо в лицо. – Ты настоящий? Ты вправду настоящий?»

– Мишка, пойдем, мартышки ждут!

Женщина в ярко–розовой хламиде настойчиво пыталась оторвать ручонки малыша от решетки, но он по-прежнему смотрел в упор прямо в лицо, ожидая ответа.

«Неужели!» Он не смел поверить, боясь очередного – которого по счету – разочарования. Неужели этот мальчик и впрямь почувствовал в нем не зверя, но личность?

– Мишка, ну пошли уже! – В визгливом голосе появились нотки раздражения. – Не будешь слушаться, мороженого не получишь!

Мальчик перевел взгляд на женщину в розовом:

– Мама, я хочу тут постоять.

Тихий, едва слышный голосок, однако, возымел результат, женщина сдалась:

– Хорошо, постой. Я пока тут посижу.

И она устроилась на длинной скамье возле клумбы.

Остальные посетители тоже разбрелись по зоопарку, у решетки остался только мальчик.

Он подошел поближе, все еще боясь поверить, что случившееся может быть правдой. Наверное, ему все-таки показалось. Но нет, малыш задавал вопрос именно ему, глаза в глаза:

– Как тебя зовут?

Боже мой! Этот ребенок спрашивает его имя! Мыслимое ли дело – никто и никогда на этой планете не интересовался его именем.

– Меня зовут Кудла.

– Кто ты? Кто ты такой?

– Я эртог. Эртог с планеты Вуул.

– Это далеко?

– Да, малыш. Это очень далеко.

– Покажи мне. – Большие детские глаза смотрели прямо в душу.

И Кудла решился.

Он представил себе звездную карту. Ту самую, трехмерную карту, что сверкала на потолке рубки его корабля. Карта висела в пространстве, постепенно поворачиваясь, чтобы можно было разглядеть ее всю. Затем внизу сбоку на ней зажегся нежно–голубой огонек.

– Это твоя планета, малыш.

– Я знаю. – Ребенок кивнул. – Я живу на планете Земля. И меня зовут Мишка. А где твой дом?

Кудла повернул карту так, чтобы показались с детства знакомые очертания двух солнц, вокруг которых крутилась целая система планет. Одна из них – его родная Вуул – зажглась теплым желтым светом.

– Далеко. – Малыш снова кивнул. – А зачем ты здесь?

– Я картограф. Моя работа – делать звездные карты…

От желтой точки потянулась тонкая линия. Время от времени линия меняла направление, оставляя за собой сложный, нанесенный на карту маршрут.

Эртог уселся поудобнее, вспоминая.

Все шло очень хорошо. Можно даже сказать, просто отлично. Он был прав, расчеты раз за разом подтверждались, и на карте появлялись новые, им открытые планеты. Несколько раз он благополучно разминулся с метеоритным роем, а однажды удачно увернулся от кометы, волочившей за собой блестящий газовый шлейф.

Он так и не понял, что произошло. Но в какой-то момент корабль тряхнуло так, что казалось, его вытряхнет не просто из кресла, а вообще из обшивки. Раздалась бешеная какофония сошедших с ума приборов, и корабль, крутясь словно на гигантской карусели, полетел в бездну.

Очнулся он от невообразимого холода. Защитный кокон спас его в момент жесткого приземления, но уберечь от холода, конечно, не мог. Выпутавшись из подушек и тросов, Кудла огляделся. Судя по всему, корабль, неуправляемо летевший вниз, окончательно разбился об одну из скал, в изобилии покрывающих гору. Обломки рассеялись по округе, лишая его даже малейшего шанса собрать корабль.

Все пропало. Но осталась жизнь.

Кудла принял решение и начал аккуратно спускаться вниз, надеясь встретить помощь.

Мама, задремавшая на скамейке, не видела, как ее Мишка, вцепившись детской ручонкой в решетку, другой утирает слезы, глядя на скитания эртога.

Ему удалось спуститься с гор и устроиться возле какого-то озера, питаясь листьями деревьев и рыбой. Там его и нашла группа альпинистов. Потом, после того как альпинисты в страхе разбежались, так и не начав восхождение, к озеру прибыла другая группа. Кудла очень надеялся, что его поймут, но охотники, как оказалось, умели только ставить сети и капканы.

– Так я оказался здесь. – Существо, похожее на плешивого медведя, улеглось, положив лобастую голову на лапы.

– И давно ты тут? – Детские глаза были полны слез.

– Давно. – Кудла вздохнул. На табличке, прикрепленной к решетке, значилось: «Старейший обитатель зоопарка».

– А ты… – Мальчик замешкался, стесняясь задать очевидный вопрос.

Пришлось прийти на помощь:

– Не умру. Мы, эртоги, живем очень долго.

– Это хорошо. – Мишка кивнул в ответ собственным мыслям. – Мне надо вырасти. Когда я стану большим, я вернусь к тебе, и мы что-нибудь придумаем. Я обязательно вернусь к тебе, Кудла!

– Мишка, ну ты намечтался уже? – раздался голос со скамейки. – Пойдем есть мороженое.

Кудла смотрел, как полосатый мальчик идет по аллее, держа за руку женщину в розовом.

Теперь у него появилась надежда. Эртоги живут долго.

А Мишка вырастет и обязательно придет на помощь.

Возвращение

Он запер дверь и поставил на пол видавший виды чемодан.

– Ну, здравствуйте этому дому, – произнес он, соблюдая традицию, хотя ответа не ждал.

Дом, дождавшийся наконец хозяина, наверное, был рад, но ответить, конечно, не мог. А больше отвечать было некому.

Он открыл чемодан, чтобы достать тапки. На другое попросту не хватало сил: перелет, потом затянувшееся ожидание в аэропорту и снова перелет… «Кто угодно устанет», – подумал он.

Застелив кровать чистым бельем и наскоро приняв душ, он опрокинулся в глубокий сон.

Разбудил его запах кофе. «Приснилось», – решил он.

И то правда, кто бы мог молоть кофе, если в доме никого нет?

Раньше, в прежние времена, Маринка, зная его привычки, непременно смолола бы его любимый Colombia Excelso. Но чего нет, того нет. Они расстались два года назад, и, если бы не запах, он, пожалуй, и вовсе бы ее не вспомнил. По Маринке он не скучал. Жалко только, что она унесла с собой кошку. Но, с другой стороны, по-иному все равно бы не вышло. Никакая кошка не может выжить одна в доме, пока он мотается по своим экспедициям.

«Пора вставать». – И Феликс отправился в душ.

Это тоже было частью традиции. Возвращаясь из экспедиции, он намывался так, словно пришел с угольных копей. Мылился, смывался, подставляя под тугие струи голову, плечи, бока, фыркал от удовольствия и вновь намыливался, долго и со вкусом.

Маринка никогда его не понимала. «Грехи смываешь», – говорила.

Конечно, он мужчина и вовсе не свят. За пять месяцев экспедиции могло иногда случиться всякое. Но что бы она ни говорила, смывал он вовсе не грехи, а весь кочевой дух экспедиции, запахи брезентовой палатки, биотуалета, который все равно так любили мухи, костра, дым которого, казалось, въелся навсегда в каждую пору, пыль, летящую под степным ветром, волчий вой, доносившийся по ночам…

Все это требовалось смыть немедленно, возвращаясь домой и становясь тем, кем ему предстояло быть следующие семь или восемь месяцев домашней жизни: профессором-антропологом Феликсом Рыковым.

До следующей экспедиции он будет сидеть в своем кабинете и постарается дописать монографию – материала для нее в этот раз удалось собрать более чем достаточно. Время от времени он будет выступать перед студентами. А когда они закончат сортировать добычу – всевозможные артефакты, многие из которых, он уверен, подтвердят его теорию, – он выступит в академии и напишет статью в журнал «Science». И может быть, успеет выступить на конференции. Если, конечно, ее догадаются организовать вовремя, а не тогда, когда он снова будет сидеть возле очередного кургана, весь пропахший потом и пылью.

Феликс смывал с себя кочевника.

Наконец он, окутанный клубами пара, вышел из ванной.

Теперь ему полагался утренний кофе.

Шаркая тапками и на ходу вытирая голову полотенцем, он сначала почувствовал запах, знакомый с детства. Так пахли бабушкины пончики. Не те, до тошноты ровные фабричные донатсы, покрытые синтетического цвета глазурью, а настоящие – корявые, сочащиеся маслом и присыпанные сверху сахарной пудрой. «Ну что, Феликс, впадаешь в детство», – подумал он, решив, что запах ему причудился. Но нет. На столе действительно стояла тарелка с пончиками, издающими тот самый умопомрачительный запах. Феликс в растерянности заозирался, но не обнаружил ничего, кроме кем-то включенной кофе-машины, с шипением извергавшей его любимый Colombia Excelso.

– Кто здесь? – Феликс выскочил в коридор и, едва не теряя тапки, заметался по дому.

«Неужели Маринка?» – мелькнула было шальная мысль, но, устыдившись, немедленно исчезла. Во-первых, у Маринки не осталось ключей. После той сцены, когда они окончательно расстались, ни о каких ключах не могло быть и речи. А во-вторых, никогда, даже в лучшие времена Маринка не готовила для него пончики. «Вредно для фигуры», – это жизненное кредо оправдывало ее нелюбовь к готовке. Да и никто, кроме бабушки, и близко не мог создать те самые пончики. Но бабушка осталась в далеком детстве.

Обойдя весь дом, включая кладовку, Феликс не обнаружил никого.

Он вернулся на кухню, где по-прежнему на тарелке лежали чуть остывшие пончики. На кофе-машине стояла ароматная чашка кофе. С пенкой.

«Ну и черт с ним!» – в сердцах решил Феликс и уселся за стол.

Кто бы ни сыграл с ним эту шутку, но отказываться от пончиков и кофе явно не имело смысла. «Потом все само выяснится», – подумал он и отважно откусил первый кусок. Это было просто божественно! Именно такой толщины должна быть корочка, именно так она должна хрустеть, когда зубы вонзаются в сочную мякоть. И сахарной пудры тоже было ровно столько, сколько надо…

Пенка кофе имела едва ощутимый винно-дымный вкус, как и положено Colombia Excelso.

Пончиков он умял полную тарелку.

Кто бы ни разыгрывал его, надо признать, розыгрыш вышел на славу.

Помыв посуду, Феликс решил переодеться. Мало ли кому придется говорить спасибо за столь шикарный завтрак – не делать же это в халате.

Облаченный в домашние мягкие брюки и любимую толстовку, он отправился распаковывать брошенный под дверью чемодан. Однако неизвестный доброжелатель и тут постарался: чемодан был пуст. То есть пуст абсолютно.

Феликс прислушался.

Если в доме кто-то и был, то ничем себя не выдал: не скрипела ни единая половица, ничто не шуршало, не двигалось и не издавало звуков. Дом, как и Феликс, замер в ожидании.

– Кто здесь? – Вопрос вновь остался без ответа.

Подняв чемодан на антресоли, Феликс заглянул в прачечную.

Нет, шутка переходила всяческие границы: пропахшая потом и пылью курганов одежда, аккуратно выстиранная, висела на сушилке. Походные башмаки тоже стояли неподалеку, вычищенные и, судя по запаху, обработанные дезодорантом.

Кто бы ни хозяйничал в доме, делал он это отменно.

Почесав загривок под изрядно отросшими волосами, Феликс решил отправиться в кабинет. Он включит компьютер и закажет себе продукты. После того, как они расстались с Маринкой, он пару раз съездил сам в супермаркет, но быстро понял, что удовольствия от хождения среди прилавков и витрин не испытывает. Потратив на исследования почти сорок минут, он отыскал службу доставки, раз и навсегда избавив себя от необходимости поиска продуктов.

За окном забарабанил дождь.

Дом, словно старый ревматик, заскрипел под октябрьской бурей. Отопление отоплением, но Феликсу показалось, что камин ему вовсе не помешает. В конце концов, что может быть лучше для профессора, вернувшегося после долгой и трудной экспедиции, чем усесться в кабинете возле камина с любимой трубкой и подумать о своей будущей монографии?

Хорошо просушенные поленья разгорелись с первой попытки, и огонь запылал, бросая причудливые отблески на потолок, стены и полки, сплошь уставленные всевозможными экспонатами.

Феликс придвинул поближе любимое кресло и, набив трубку, уселся, вытянув ноги в сторону камина.

Вот теперь он точно дома.

Не хватало только кошки.

Вдруг ему показалось, что на полке над камином что-то шевельнулось.

Возможно, это была всего лишь игра теней, но он встал, чтобы присмотреться поближе. Удивительно, но там среди прочих артефактов, привезенных из прошлых походов, стояла кукла. Та самая кукла, которую – он это отчетливо помнил – он положил в чемодан именно для того, чтобы привезти трофей и из этой экспедиции. Так уж сложилась традиция. Все артефакты исправно упаковывались в ящики и ехали в институт, а там уже всесторонне изучались, как и положено по науке. Все, кроме чего-нибудь одного, занимавшего свое место на полке над камином как память о пережитом приключении.

В этот раз он привез куклу. Глиняная фигурка, по всей видимости, создавалась для того, чтобы тетешкать какого-нибудь ребенка. Ни ее автора, ни того ребенка, ни даже их дома уже давным-давно не было и в помине, а вот на тебе – фигурка, найденная среди черепков битой посуды и прочей утвари, сохранилась прекрасно, и Феликс счел ее вполне достойным дополнением к коллекции. Удивительно, но тот, кто достал ее из чемодана и поставил на полку, должно быть, очень хорошо знал хозяина дома и его привычки. Именно туда Феликс ее и поставил бы.

Кукла стояла, и отсветы огня играли на ней причудливый танец.

Бездумно он протянул руку.

Фигурка оказалась удивительно теплой и даже какой-то бархатной на ощупь.

Похоже, сегодняшний день был днем чудес. Потому что, едва он провел пальцем по глиняной поверхности, фигурка заговорила.

– Здравствуй, хозяин. – Голос зазвучал прямо в его голове, и Феликс чуть не выронил куклу.

«Мистика какая-то», – мелькнула мысль, но он вовремя вспомнил, что он профессор. Пришлось присесть и понаблюдать, что будет дальше. В конце концов, если окажется, что это первые признаки безумия, то, может быть, он еще успеет написать об этом статью.

– Ты кто? – Задавать вопрос кукле представлялось глупым, но, с другой стороны, – какие еще есть возможности понять, что происходит?

Удивительно, но кукла ответила. То есть, конечно, глиняный рот не задвигался и слова не зазвучали. Однако мысленным взором Феликс отчетливо наблюдал историю фигурки.

Она оказалась вовсе не детской игрушкой.

Акама, дух дома, была создана могучим шаманом Биру для великого вождя Анду. В те суровые времена, когда банды диких кочевников то и дело налетали как саранча, великому вождю приходилось очень усердно защищать свои территории. Порой его многие месяцы не бывало дома. Народ процветал под защитой, но вот у самого вождя возникла большая проблема: жены никак не соглашались ждать его столь долгое время. Уже не одна жена бросила мужний дом, чтобы вернуться к родителям. А что делать? Все знают, что женщине нужен мужчина, и никто не может обвинить ту жену, которая ищет себе постоянного супруга, не занятого войнами. Охраняя племя, Анду вынужден был раз за разом возвращаться в опустевший дом, где его никто не ждал. Разумеется, любой мужчина племени почел бы за честь, если бы вождь разделил постель с его женой. Но кроме постели мужчине от женщины надо и другое. А этого-то у Анду и не было.

Могучий шаман Биру долго размышлял, как помочь Анду. Много недель он бил в бубен, призывая силы земли и неба на помощь. И в конце концов труд его увенчался успехом, ибо из глины, огня и звука бубна появилась Акама – дух дома. Именно она теперь и до скончания веков отвечала за то, чтобы в доме вождя Анду или того, кто придет после него, всегда пахло жильем, горел очаг и были еда и питье.

Акама оберегала дом Анду, а потом – дом следующего вождя, и следующего… Вожди, их жены и дети менялись, а Акама была всегда. Ровно до того дня, как кочевники невероятной, изрыгающей горящие стрелы тучей не налетели на их дом. Сгорело все. И в живых тоже не осталось никого, кто мог бы построить новый дом и откопать из песка и глины ее, Акаму.

Так было до тех пор, пока новый хозяин не достал ее из-под обломков и не отряхнул с нее прах прошлого мягкой кистью. Потом она долго лежала в запертом ящике. Вероятно, новому хозяину не нужна была ее помощь.

Потом ящик долго трясло и болтало в очень холодном месте, а потом – хозяин его открыл. И Акама поняла, что настало ее время: у нее теперь есть новый дом.

Пока хозяин спал, она с усердием изучила жилище. Этот дом совсем не похож на те, где она жила прежде, но она будет изо всех сил стараться, чтобы у ее нового хозяина всегда пахло жильем и были еда и питье.

Феликс слушал, и рот его все шире расползался в улыбке. Сколь бы невероятным ни казался этот рассказ, но кофе и пончики вовсе не были розыгрышем.

Как и чистое, вкусно пахнущее белье.

А главное, теперь он точно сможет завести себе кошку!

Нежданные гости

Субботнее утро совершенно бездарно началось с ливня. Он что есть дури лупил по крыше, время от времени рассыпаясь сумасшедшей дробью по подоконнику.

«В такую погоду хороший хозяин собаку из дома не выгонит», – мелькнула по краю сознания мысль. Но непонятно по какой причине Джек почему-то покинул свою утепленную, защищенную от ветров и дождей будку и шумно возился на крыльце, нервно повизгивая.

Мужа рядом не оказалось. Я смутно помнила, как посреди ночи гремела и полыхала гроза. И, кажется, звонил телефон. Брошенная на подушку записка сообщала, что он уехал к соседям. Значит, с Джеком надо было разбираться самой.

– Ну и что такого происходит, если хорошо воспитанный, взрослый культурный пес ведет себя столь странным и неподобающим образом? – ворчала я, нашаривая ногой тапки.

Накинув на ночнушку плащ, я выглянула на крыльцо. Ну разумеется, кто еще, кроме Джека, тут мог быть? Пес виновато отворачивался, как это делают все собаки и маленькие дети, еще не научившиеся врать. И чего это мы так раскаиваемся?

– Что ты еще натворил?

«Что еще» обнаружилось прямо под могучими лапами верного сторожа. «Оно» смотрело на меня, мокрое и жалкое.

– Господи, ты кто? – вырвалось у меня, хотя вряд ли можно было ожидать ответа от непонятного, ни на что не похожего существа. Впрочем, некоторое сходство, пожалуй, было. Больше всего незваный гость походил на покрытый длинной мокрой грязно-желтой шерстью мяч. Волосатый «мяч» смотрел на меня круглыми и очень печальными глазами.

Словно в ответ на вопрос, существо открыло неожиданно большой, чуть не вполтуловища, рот с целым частоколом зубов и что-то просипело. «Ой, мамочки!» – мне чертовски захотелось сбежать обратно в постель и сделать вид, что это наваждение просто приснилось. Но как же тут сбежишь, если на тебя умоляюще смотрят четыре глаза: пришельца и Джека, ожидающего одобрения. Похоже, родной «начальник охраны» не усматривал никакой угрозы в этом странном создании и зачем-то продолжал мокнуть на крыльце.

Кто бы это ни было, оно нуждалось в помощи.

– Ну, заходи, – пригласила я, пропуская незваного гостя в прихожую.

Существо пошевелилось. Оказалось, у него все-таки есть какие-то конечности, спрятанные в густой шерсти. Сделав пару шажков, оно повернулось к Джеку и снова издало странный сиплый звук. Тот приподнялся, и из-под его живота выкатились еще три «колобка» – уменьшенные копии существа.

– Ты еще и с детьми! – я посторонилась, придержав рукой дверь.

Убедившись, что лохматые колобки больше в его помощи не нуждаются, Джек помчался в будку, не забыв как следует отряхнуться перед входом. В самом деле, не гоже приличному, хорошо воспитанному псу тащить в дом сырость.

В доме было уютно. Несколько дней назад, когда лето окончательно закончилось, муж включил отопление, и теперь от радиаторов шло приятное тепло.

Большой колобок немедленно устремился к ближайшей батарее и тихонько заворковал, призывая детей присоединиться к нему. Вся четверка тут же устроилась под радиатором, пытаясь согреться и просушить вымокшую до последней ворсинки шерсть. Должно быть, первая проблема решена. Но раз у этих чудиков есть зубы, значит они должны что-то есть. Хотелось бы знать, что именно. Я, признаться, чувствовала себя весьма неуютно, имея в доме четверку непонятных зубастых созданий. Ладно, попробуем предложить то, что есть, а там поглядим. Наскоро приведя себя в порядок, я кинулась к холодильнику. Так, изобилия вовсе не наблюдается. Суббота, базарный день. Купленное раньше уже подъели, а новое нужно ехать и покупать. Но кое-что, конечно, нашлось. Я разложила на подносе початую пачку творога, плюхнула в пиалу ложку сметаны и нарезала кубиками остатки сыра. Украсив поднос горбушкой хлеба, яблоком, маринованным огурчиком и парочкой помидоров-шерри, я направилась к колобкам.

Большое существо выкатилось мне навстречу и что-то пискнуло. Я поставила поднос перед ним и на всякий случай отошла в сторону. Мало ли что ему, зубастому, захочется укусить. Но опасалась я зря. Гость или, скорее, гостья, внимательно оглядев подношения, остановилась на сметане и твороге. Попробовав угощение и найдя его подходящим, она позвала детей, до сих пор носа не казавших из-под теплого радиатора. Те немедленно выкатились и в мгновение ока пожрали весь имеющийся в наличии кисломолочный ассортимент. Мамаша подняла на меня глаза и забурчала, требуя добавки. Творога больше не было. Я притащила всю оставшуюся сметану и завалявшуюся в холодильнике баночку ванильного пудинга. К моему удивлению пудинг тоже пошел на ура. Уничтожив его, мамаша принялась за сыр, который видимо был твердоват для детишек.

«Что же, с такой диетой мы, пожалуй, справимся», – с этой мыслью я стала собираться на рынок. Наевшиеся и отогревшиеся колобки выглядели вполне симпатичными: высохшая шерсть оказалась красивого «солнечного» цвета. Она струилась, переливаясь, и даже их зубищи уже не казались такими страшными.

– Ну, все в порядке? – я подошла к мамаше, чтобы забрать изрядно опустевший поднос.

Та в ответ подняла не голову, скорее «лицо», с большими, как черные пуговицы глазами и снова заворчала в ответ. Похоже, она меня понимала гораздо лучше, чем я ее. Ей явно требовалось что-то еще, но я никак не могла догадаться, что именно. На всякий случай поставила рядом плошку с водой. Из вежливости сделав пару глотков, та снова уставилась на меня, явно добиваясь еще чего-то.

«Валенок», – вдруг подумала я.

В сознании совершенно отчетливо появилась картинка добротного большого валенка, притиснутого к радиатору. Разбираться, как и почему валенок пришел на ум, я не стала. Куда важнее показался факт, что никаких валенок в доме не было и в помине. Сроду валенки в доме не водились. Однако, вероятно, ей нужно какое-то гнездо, дом, куда можно поместить детей и знать, что они в безопасности. Так, чем можно решить проблему гнезда? Что есть такого, что похоже на валенок?

Так и не найдя аналога, я пошла по пути наименьшего сопротивления. Старая-престарая кофта, сделанная из странного, похожего на войлок материала, должна была превратиться в валенок. Свернув ее в подобие изогнутой трубы и заколов для верности парой английских булавок, я положила новоиспеченный «валенок» на пол:

– Ну, Варька, так подойдет?

Во как! Оказывается, пока я уворачивала кофту, гостья уже получила имя, и оно очень ей шло.

Самодельным валенком Варька осталась довольна. Она подтащила его поближе к батарее и развернула «входом» от двери. «Это чтобы на детей не дуло», – догадалась я. Оглядев конструкцию и еще пару раз что-то поправив, она осталась довольна результатом. Дети тут же получили команду «спать» и отправились в гнездо.

– Ну ладно, вы тут отдыхайте, а я пошла, – попрощалась я с Варькой, на всякий случай закрывая дверь в комнаты. Варька смерила меня взглядом, показав, что понимает мою хитрость и оскорблена недоверием, однако, смирилась и тоже полезла к детям отсыпаться.

Кто бы ни были эти странные существа, наверняка им крепко досталось этой ночью.

И жизнь в доме начала налаживаться.

Выспавшаяся Варька благосклонно приняла вечернюю порцию творога и сметаны и не возражала, когда муж протянул руку и погладил ее. «Гладь, пожалуйста, – говорили ее глаза, – только детей не трогай». Детей трогать, конечно, никто не стал.

Убедившись, что гости ни в чем не нуждаются, мы отправились спать.

За ночь дождь уже прекратился, и так хотелось еще поспать в тишине, но… утро снова началось с Джека.

– Да что такое творится с этим псом, – ворчал муж, поднимаясь.

– На Варькиных детей не наступи, – напомнила я вслед.

– На них наступишь, как же, вон они, по всей прихожей раскатились, – в голосе звучала улыбка. Долго сердиться он, к счастью, никогда не умел.

Мы выглянули на крыльцо, и я испытала некоторое дежа вю: Джек снова сидел на крыльце, а между его могучих лап спрятался мокрый понурый колобок. Если бы не Варька, выскочившая вместе с нами на крыльцо, и не то, что новый колобок был несколько больше ее, можно было подумать, что мы попали в день сурка. Но нет, отличий много. Новый колобок оказался не только большим, но и больным, что ли. Один бок у него был черным и почти безволосым, и двигался он, странно прихрамывая. Варька кинулась к нему, как к родному. Впрочем, похоже, так и было. Она ворковала и смотрела на меня умоляющими глазами, прося разрешения пустить в дом еще одного члена семьи. Отказать было совершенно невозможно.

– Идите, конечно, – не сговариваясь, хором произнесли мы с мужем.

Оба колобка немедленно просочились у нас между ног и ринулись к радиатору. Джек с воскресной сарделькой и чувством выполненного долга покинул крыльцо.

Честно говоря, было очень трогательно смотреть, как малыши увивались вокруг большого, явно где-то пострадавшего колобка, и как мамаша пыталась оберечь его раненый бок.

– Где это тебя так? – я присела возле радиатора, пытаясь понять, могу ли я чем-нибудь помочь.

«Пожар», – мелькнуло в голове.

– Соседский хутор вчера сгорел, – озвучил и развил мысль муж, получивший, видимо, ту же идею. – Ты забыла?

Правда, как я могла забыть! Прошлой ночью загорелся соседний хутор. Туда-то на помощь и умчался ночью муж.

«Молния прямо в дом попала. Не уберег», – сипло мяукнул большой колобок. А может, мы просто догадались, что он хочет сказать.

– А ты кто? – по-детски наивно не удержалась я от вопроса.

– Домовые мы. Я – Федя, а она – Варька. Это наш дом сгорел.

Из-под радиатора донесся полу-взох, полу-всхлип.

Я с ужасом представила себе грозовую бурную ночь, как молния бьет прямо в дом, и как бегут все, кто куда, спасаясь от ревущего в темноте огня. И как Варька и ее малыши бегут под проливным дождем через лес, перебираясь через пни и коряги.

Хорошо еще, что Джек их впустил.

«Да и вам спасибо», – Федя словно знал, о чем я подумала. – «А я оплошал…»

Он снова горько вздохнул.

– И вовсе не оплошал! Семью спас, хозяевам тоже пропасть не дал. Небось, до самого конца оставался, сделал все, что мог! А дом, ну что дом. Страховку получат и новый отстроят. Ты молодец, парень, просто герой! – Муж был очень убедителен. – Дать тебе сыру?

Сыр исчез под радиатором.

– Ну поправляйся. Варька, ты, если что, говори, не стесняйся. Мужик у тебя – что надо, будем вместе спасать.

Варька благодарно почесалась о ногу.

Утром, перед работой, я принесла поднос со свежим творогом и сметаной. Домовята еще спали в валенке из старой кофты, а Федя так и сидел под радиатором. Правда, сыр он за ночь все-таки съел.

К вечеру муж где-то раздобыл пару валенок. Он приволок их и, гордый и довольный собой, поставил возле радиатора. Варька рассмотрела их, но решила гнездо не менять. Зато Федя обрадовался. Он запихал валенок под радиатор, чтобы было тепло и аккуратно влез в него, стараясь не повредить раненый бок.

«Молока бы», – услышала я мысль из валенка.

И я принесла молоко.

Жизнь очень быстро вошла в колею. В конце концов, какая сложность накормить с утра не только Джека, но и семью домовых? Нужно просто поставить на поднос плошку молока, творог и ломтики сыра. Дверь в комнаты я больше не закрывала.

Да и к чему? Домовые на то и домовые, чтобы бродить по всему дому, наводя там уют и порядок. И хотя к нашему возвращению все уже сидели по своим валенкам, я то и дело замечала желто-оранжевые отблески там, куда добавила уюта хлопотливая Варька.

Вскоре Федя пошел на поправку.

В какой-то из выходных он вылез из валенка и вышел к нам в кухню к завтраку. Обожженный бок уже начал заживать, он больше не был черным, там потихонечку стала пробиваться желтая шерстка.

– Спасибо, хозяева, за приют. Пойду я, пожалуй.

– Куда?

Муж укоризненно покачал головой в ответ на мое любопытство. Но Федя вовсе не обиделся:

– Обратно пойду. Там новый дом начинают строить, хочу присмотреть, чтобы все в порядке было.

Возразить было нечего. На то и домовой, чтобы дом беречь.

– А Варька, а дети?

– Они у вас пока поживут. А как дом построим, Варьку с детками домой заберу. Куда же без семьи.

И я почему-то загрустила. Вроде бы все было правильно, Федя с семьей вернется туда, откуда пришел. Но только как же теперь мы будем жить без этих чудных маленьких колобков, создающих желто-оранжевую радость!

Федя понял и это.

– Мы не все уйдем. Наш старшенький – Тёма – с вами останется.

И, уже повернувшись к двери, добавил:

– Я ему валенок свой передам.

Последняя искра костра

Вождь сидел у затухающего костра.

И лес, оставшийся за спиной, и кустарник, за которым его воины укрылись для отдыха, и степь, которая завтра станет местом последней битвы, – все утонуло в кромешной темноте.

Остался только костер.

Точнее, едва тлеющие угольки, которые вскоре окончательно прогорят, почернеют и остынут. И станут пеплом, который ветер шутя разнесет вокруг, заметая следы.

А потом настанет черед земли, почерневшей от огня, – ее затопчут звери, заметут листья, по ней проскачут копыта коней бесконечного полчища кочевников, и не останется даже следа от этого, совсем недавно столь яркого костра.

«Не останется следа и от нас, – думал вождь. – От меня, от моих воинов, от семьи и племени… По всему проскачет конница, рассекая живую плоть своими кривыми мечами, никого не оставляя в живых И даже некому будет похоронить нас под великим Родовым камнем…»

Так невесело размышлял он, сидя у почти уже погасшего костра.

Вдруг один из угольков – то ли подхваченный ветром, то ли по любой из других причин – откатился прочь. И там, на новом месте, замерцал так ярко, словно и не думал затухать. По поверхности головешки пробегали искры, становясь все ярче и ярче, словно находя новое топливо для всепожирающего огня. От уголька занялось несколько стеблей сухой травы, а там – вождь видел отчетливо – несколько невесть как очутившихся на его пути веточек. И вдруг сам по себе создался новый, набирающий силу костер.

И пламя костра заплясало в ночи, образуя причудливые фигуры, в которых вождь увидел битву.

Это была та последняя битва, где все они, все племя, должны были погибнуть от безжалостно разящих мечей врага.

Но нет, совсем не то плескалось в пламени костра! Вождь увидел великий Родовой камень, давший жизнь и место для жизни его племени.

Вождь в глухой досаде заскрипел зубами и с силой ударил кулаком по земле. Костер отреагировал немедленно: от Родового камня прямо по земле побежали, змеясь, тоненькие огненные ручейки. И все, что встречалось на их пути, словно оживало, окрашиваясь в цвет костра. Пламя, зажженное от крохотного, едва тлевшего уголька, вспыхнуло и поднялось вверх, заставив тьму отступить. Затаив дыхание, он смотрел, как поднимаются из земли те, кого давно уже проводили в подземное царство. Как загорается яркими лучами трава, превращаясь в острые, как бритва, лезвия, способные перерезать сухожилия любой из конниц. Как спешат присоединиться к его спящему войску призванные Родовым камнем духи полей и лесов.

Костер пылал ярко и ровно, словно ни ветер, ни дождь не могли ему помешать.

И сердце вождя озарил этот огонь. И показал путь.

Теперь он знал, что делать.

Вынув меч, он разворошил костер. К чему понапрасну жечь траву и кусты, если сообщение принято и решение найдено? Огонь послушно погас – только маленькая яркая точка переселилась на острый клинок и замерцала там, неся дух костра и победы.

– Вставайте, воины! Настала пора последней – победной битвы!

И воины встали.

И сердца их, горящие духом победы, зажгли их клинки. И они ринулись в бой.

Трава, мягко ложащаяся под копыта коней, рвала в клочья сухожилия коротконогих лошадок кочевников, лес и кустарник ощетинились ветками, готовые пропороть каждого, кто посмеет приблизиться. И река грозно заметалась, зашумела, собираясь выйти из берегов. Даже ветер, гонимый духами предков, норовил сбить с ног любого, кто попытается сделать хотя бы шаг в сторону селения, раскинувшегося возле Родового камня.

Этой силе не мог бы противостоять никто, не то, что какие-то кочевники, сколько бы ни набежало их, не подумав.

К рассвету битва закончилась: биться уже было не с кем.

И только вытоптанная трава, и пыль от удирающей со всех ног и копыт бесконечной армады побежденных врагов напоминали о ней.

И улеглась трава.

И притихла река.

И деревья вновь зашелестели листьями, словно не они только что щетинились кольями веток.

И ветер, отпущенный на волю духами, полетел разметать пыль, приводя в порядок потревоженную битвой степь.

И сами духи отправились отдыхать туда, где и положено им быть до скончания времен.

А вождь с дружиной отправился домой, где уже вовсю готовился пир.

И только великий Родовой камень стоял там, где стоял всегда.

Он знал, что племя, прирученное им и поселенное рядом, в безопасности. Знал он и то, что искра на клинке вождя не погаснет, пока светит солнце и дует ветер в месте, выбранном им для жизни и счастья.

Надежда всей династии

В семействе старого тролля Сигмарра ожидалось пополнение: жена его младшего сына Вигге, невестка Туве была на сносях.

По правде сказать, Сигмарр уже заждался продолжения рода.

Ну а если совсем по правде, то у них, у троллей, с этим делом туговато: с тех пор, как родоначальники их племени – великаны Йотуны – пропали с лица земли, что-то пошло не так. Тролли потихоньку вымирали.

А тут пополнение!

Да к тому же – прям косяком пошли знамения. То вдруг пол в пещере вздрогнет, да так, что едва на ногах устоишь. То, неизвестно почему, сроду такого не случалось, волки по соседству поселились. Обычно-то они не забирались так далеко от поверхности. Ну а в последний раз, так и вовсе небывалое сотворилось: залетела в пещеру невиданная доселе огромная белая птица с длинной-предлинной шеей. Как попала? Зачем? Почему? Не иначе, возвестить о хорошем, о том, что будет в семействе старого Сигмарра пополнение.

В положенный срок родила Туве.

Много старых троллей пришло посмотреть на мальчишку. Прежде, чем давать ему имя, долго обсуждали, вспоминали знамения. В конце концов решили: раз рождение малыша возвестила птица, дать ему надо имя Рафн – Ворон. Неважно, что птица та, давно уже, к слову, съеденная, белой была, а ворон – черный. Как-то ворон больше радовал суровые тролльи сердца.

Как и положено, едва Рафн научился ходить, справил ему Сигмарр доспех защитный – на случай, если вдруг кусок скалы обвалится, чтоб мальца не придавило. Ну и молот, конечно. А чем еще проходы в скалах рубить, как самоцветы добывать?

Стали всем семейством парня к ремеслу приручать. Малыш тоже старался. Сигмарр на внука нарадоваться не мог:

– Ты, – говорит, – надежда всей династии. Ты самый большой самоцвет найти должен.

И Рафн трудился изо всех сил, прям не нарадуешься.

Да только одна беда, вопросы он всякие странные задавать любил.

Вот, например, вдруг возьмет и поинтересуется:

– А почему мы из пещеры не выходим? Я, – говорит, – хочу на небо посмотреть.

Слыханное ли дело – порядочному троллю на небо смотреть? Все знают, от смотрения в небо тролль может в камень превратиться. Нельзя это.

– Наше дело – самоцветы добывать, – поучал внука старый Сигмарр. – Самое счастье – в самоцветах. Гляди, какой я старый уже, а неба и не видал ни разу. Вот потому и дожил до старости. А вышел бы под солнце, и всё, сам стал бы камнем. Так что ты про небо не думай. Знай себе маши кайлом да молотом, и будет тебе счастье.

Время шло, Рафн рос.

Уже не один доспех пришлось ему поменять – взрослел малыш.

Да и в забой теперь один отправлялся. Вигге – отец его, все баловался по окрестным горам и скалам. А старый Сигмарр тяжеловат на подъем стал, теперь он все чаще оставался дома в пещере, пересыпал самоцветы в сундуке и слушал, как гудит гора под ударами молота его младшенького – надежды династии. Хоть и один, а работал парень на совесть, до самого вечера гул от молота не умолкал. Приходил вечером в пещеру усталый, доспех весь в земле и пыли.

– Ну что, нашел свой самоцвет? – встречал его дед.

– Нет пока, – отшучивался подросток. – Но скоро найду, завтра снова в гору пойду.

Без перерывов работал парень.

Но однажды Рафн к ужину не пришел.

Сигмарр, задремавший было над сундуком с самоцветами, подхватился и прислушался. Но привычного стука кайла или молота так и не услышал.

"Должно, далеко зашел", – решил он. И снова задремал.

Туве не стала его будить. Она послала пещерную крысу ротту за помощью и вскоре в пещеру вернулся Вигге и несколько других троллей. Они прислушались, но никто не услышал ударов молота Рафна.

– Надо искать! – Вигге засыпал в семейный сундук найденные самоцветы и отправился внутрь горы выручать сына.

Остальные тролли отправились следом – мало ли какая помощь в горах понадобится. И даже старый Сигмарр и Туве пошли. Они двигались по узкому туннелю, прорубленному юным Рафном. Поначалу все было, как обычно. Обычный туннель, обычное дело. Но вот странность: в какой-то момент туннель изменил направление и теперь поднимался вверх. Зачем молодой тролль решил пробиваться к поверхности, пока никто не понимал. Но, в конце концов, он же – надежда династии, а все знают – тролли, как никто другой, умеют чуять сокровища. Может, и Рафн чего учуял?

Троллю-отцу и остальным троллям ничего не оставалось, как следовать проложенному в скалах пути.

Вдруг потянуло сквозняком.

Вероятно, они подошли совсем близко к поверхности, и Вигге в нерешительности остановился: никому неохота внезапно оказаться на солнце и обратиться в камень. Но, в конце концов, похоже, что в беду попал его сын, и, как бы там ни было, его требовалось выручать.

Тролли, ведомые Вигге, отважно продвигались вверх.

Вот уже тьму рассеял свет, пробивавшийся сверху, а кроме самого туннеля ничего не появилось. И ничего не оставалось, как вылезти на поверхность и найти наконец мальчишку, зачем-то полезшего туда, куда ни один тролль добровольно не пойдет.

Тролли по одному выходили из пещеры и, отступив на несколько шагов, застывали каменными изваяниями под вечерним закатным солнцем. Нет, в камень они не превратились, просто замерли от невероятного изумления.

Старый тролль Сигмарр вышел из туннеля последним.

И последним увидел то, о чем никогда в жизни не доводилось даже слышать ни одному троллю: полыхающий между горными пиками алый закат освещал брошенный на землю доспех, кое-где покрытый бурыми пятнами – отрывать приставший к коже металл не так-то просто. Рядом с доспехом валялся молот Рафна, отмеченный священными рунами семейства Сигмарра. А чуть дальше прямо в скале светилась алым надпись: "В прошлой жизни я был лебедем. Я улетаю в небо".

Старый Сигмарр приложил к глазам козырек из руки и всмотрелся ввысь.

Далеко над горизонтом летел одинокий лебедь.

Он вздохнул. Похоже, легенды лгали, ни один из троллей не превратился в камень.

Всё не так плохо. И Рафн все-таки нашел свой самый главный самоцвет. Что поделать, если его драгоценностью стало небо?

Но, может быть, кто-то из его невесток все-таки родит еще одного тролля?

Кто-то же должен прорубать скалу в поисках земных сокровищ.

Кошка и ее мечта

В темноте ее глаза светились, словно два ярких фонарика, цвет которых менялся от желтого к зеленоватому.

Кошка смотрела на спящую женщину.

Точнее, на ее сны. Женщина, мирно сопящая на подушке, даже не подозревала, что в ее квартиру через распахнутую по случаю летней жары балконную дверь по ночам приходит кошка. Женщина жила одна, занималась карьерой, и кошкам в ее жизни места не было.

Но сама кошка так не думала.

Вообще-то это была обыкновенная домашняя кошка. От самой обыкновенной ее отличало только одно: умение видеть сны. Прежде, когда у нее была хозяйка, она по ночам рассматривала хозяйкины сны. Особенно ей нравился сон про море. Во сне хозяйки всегда был закат. Она стояла на палубе быстро летящей яхты, крепко держась за поручень. За спиной чуть слышно гудели тросы вант, раздувая парус, кричали чайки, и вода шелестела за кормой. И вкусно пахло морем и рыбой.

Хозяйке снилось море, и кошка мечтала, что когда-нибудь они вдвоем или с кем-нибудь еще окажутся вместе на борту летящей по морю яхты.

Но все пошло совсем не так. Однажды хозяйка, как обычно, ушла из дому и не вернулась. Какие-то люди, пришедшие вместо нее, перекладывали с места на место хозяйкины вещи и что-то говорили про какую-то аварию. Кошку же, шипевшую на пришельцев, попросту выгнали из дома. Так у домашней кошки больше не стало ни дома, ни хозяйки.

Но осталась мечта.

И теперь кошка смотрела, что же снится этой одиноко спящей женщине. Похоже, ей не снилось ничего. Надо было что-то делать.

Дело в том, что, блуждая по крышам, кошка совсем недавно нашла мужчину, которому тоже снилось море. Сон был совсем другой, не такой, как у прежней хозяйки: вместо заката – рассвет, то раннее-раннее время, когда солнце только чуть показывается над кромкой воды. И вода сразу же перестает быть темной и страшной и покрывается бесконечными желто-розово-белыми бликами, как будто маленькие яркие рыбешки вдруг выплывают из глубин, чтобы порезвиться и поиграть на поверхности. В этом сне парус не хлопал. Мужчина сидел, держа в руках удилище. Время от времени оно начинало подрагивать, а затем – вырываться из его загорелых жилистых рук. И тогда мужчина вскакивал и, изо всех сил удерживая его, принимался вытаскивать из веселой пестрой ряби воды настоящую огромную рыбу. Рыба не желала быть пойманной и боролась, но бесполезно. Рано или поздно мужчина выходил победителем, и добыча оказывалась на палубе. Мужчине снилась борьба. Но в его сне всегда были море и яхта. А еще – кошкин нос никогда не обманывал – от него порой по-настоящему пахло морем.

Мужчина кошке нравился.

И его сон – тоже.

Дело было за женщиной.

Уже несколько ночей кошка наблюдала за ней, надеясь, что ей тоже приснится море. Но женщина спала без сновидений.

Кошка решилась.

Она представила себе море и яхту и, поколебавшись, все-таки выбрала закат.

И – шагнула к женщине в сон.

Это было невероятно и удивительно. Никогда прежде море ей не снилось. Она не любила сны – все равно ничего, кроме скучного офиса и грызущихся между собой коллег, увидеть не удавалось. Но сейчас! Она чувствовала ни с чем не сравнимый чуть соленый запах, чайки пронзительно кричали в вышине, а под ногами… да, именно так, под ногами чуть поскрипывала, шатаясь, палуба из плотно пригнанных друг к другу гладких досок. И почему-то рядом с ней сидела кошка. «Странный сон», – подумала женщина и устроилась поудобнее, чтобы досмотреть его до конца.

Сон ей очень понравился. И против кошки она тоже не возражала.

Утро заглядывало в распахнутую балконную дверь, заливая пол ярким желтым светом. А еще откуда-то появилось ощущение, что скоро в жизни женщины произойдут большие перемены: ей больше не хотелось заниматься офисной грызней за кресло. Ей хотелось моря и свободы. А еще – кого-то, кто твердой рукой держал бы штурвал. И чтобы под второй рукой она чувствовала себя в безопасности.

Утро обещало волшебство.

Сон про море теперь приходил каждую ночь.

Вместе с кошкой.

Кошка сидела в проеме двери, глядя на женщину желтыми глазами.

Во сне же кошка неизменно оказывалась рядом с женщиной на палубе пропахшей морем и солнцем яхты.

Определенно жизнь нужно было срочно менять.

Едва дождавшись выходных, женщина поехала в порт. Сменив строгий офисный костюм на легкомысленные шорты и позволив волосам свободно падать на плечи, она почувствовала себя девчонкой. В сущности, она всегда ею была – просто позабыла на время, закрутившись в заботах и делах, которые теперь вовсе не казались ей такими важными.

В порту царила утренняя суета выходного дня.

Владельцы судов, всю неделю не чаявшие, когда же смогут выйти в море на своих красавицах, уже вовсю орудовали на палубах самых разномастных яхт и катеров – от огромных, больше похожих на корабли, до крохотных, вызывавших в памяти слово «лодочка».

Женщина во все глаза смотрела на эту новую для нее жизнь, бурлящую у самых ворот в настоящее море.

Как же ей хотелось принять участие в этом празднике жизни!

Но она была всего лишь женщиной с закинутой за спину пляжной сумкой, вовсе неуместной тут, среди просоленных всеми штормами мужчин.

– Вы кого-то ищете?

Она обернулась.

Высокий мужчина смотрел прямо на нее яркими голубыми глазами. На загорелом лице от глаз разбегались тоненькие паутинки морщинок.

Как ему объяснить, что она ищет не какого-то конкретного человека, а новую жизнь, манящую ее в каждом сне?

Но объяснять не пришлось.

– Надо же, в жизни вы еще красивее! – Мужчина не мог сдержать возгласа удивления. И, смутившись от ее вопросительного взгляда, пояснил: – Вы мне снились. Нет, правда-правда. Не знаю почему.

Она тоже не знала, но поверила. Ведь ей тоже снилось море.

Они разговаривали, потом пили кофе в портовом кафе, а потом он пригласил ее покататься на яхте. И она приняла приглашение.

Кошка, тихо сидевшая в уголке под пирсом, удовлетворенно мурлыкнула.

Все шло так, как и должно было идти.

Сначала они встречались только по выходным, отплывая от пирса, чтобы встретить вечерний закат и утренний рассвет.

А потом, когда октябрьские дожди и ветра больше не манили вдаль, женщина переехала жить к мужчине.

Вместе с кошкой, которую она совершенно случайно нашла однажды вечером во дворе.

Это была самая обыкновенная кошка – просто похожая на кошку из ее снов. И она вовсе не возражала, чтобы сменить место жительства. Женщина думала, что теперь она – ее хозяйка. Что думала кошка, так и осталось неизвестным.

Через год в доме мужчины кроме женщины и ее кошки появилось еще одно существо. Крохотный младенец громким криком заявил о своих правах на эту жизнь. Вскоре девочка научилась улыбаться, приводя в восторг маму и вызывая умиление у отца. А еще малышка очень любила кошку, с удовольствием засыпая рядом с ее мохнатым теплым боком.

А потом, когда весенние лучи солнца стали все настойчивее заглядывать в окна, кошка услышала разговор. Мужчина говорил, что оборудовал на яхте место для ребенка и теперь можно выходить в море всей семьей.

Конечно, с кошкой. Ведь девочка так ее любит.

Кошка аккуратно вылизывала лапу и думала, что мечта хозяйки все-таки сбудется.

И пускай ее настоящая хозяйка пока совсем мала, зато яхта и море в ее жизни уже есть.

И есть ее кошка.

Дух волка

Местные в Волчий лес никогда не ходили.

В ближний – да сколько угодно. И ягоды там, и грибы в сезон, а то вдруг березка молодая для чего понадобится или там сухостой на дрова. Где брать? Ясное дело – в ближнем лесу.

Не так уж и давно Волчий лес вовсе не был Волчьим. Местные знали, семья волков там живет. Но как-то уживались дружно, никто никого не задевал. Волки людей не трогали, даже на скотину в окрестностях не нападали. То ли лесной дичи хватало, то ли не ленились подальше отойти за добычей. Ни разу ничего не случилось. Ну кроме одного случая, когда городская цаца со своей собакой приехала. Да и не собака вовсе – так, срам один: мелкая, плешивая, глаза навыкате, ни рожи, ни кожи. Зато лаяла без перекуров. Пока городская тут осматривалась, эта шавка возьми и убеги в лес. Цаца за ней – да разве в лесу на каблуках нагуляешься? В общем, пропала псина. Местные живо мелюзгу наладили отыскать вредную тварюку в лесу, но вот не вышло. Задрали пустолайку волки – видно, их она тоже допекла.

Цаца поорала, и уехала. Думали, на этом и обошлось, однако все по-другому вышло.

Аккурат через неделю городские с ружьями понаехали – и шасть в лес. Даже не глядя, что сезон не охотничий. В общем, положили они волков. Всю семью, с волчатами. Отомстили за шавку, значит. И – уехали.

Вот тогда-то все и началось.

Первой неладное почуяла Анна-травница. Пошла с утра в лес и вдруг прибежала назад со всех ног: неладно там, говорит, страшно, аж ноги не идут. И волк воет.

Ну, мужики послушали-послушали, да и снарядились посмотреть. А когда и они белее белого назад воротились и про волчий вой рассказывать принялись, ясно стало: лес тот отныне Волчий, и человеку там больше делать нечего.

Дороге, казалось, не будет конца.

Он ехал с рассвета, спина затекла, и давно хотелось отлить.

Остановив фургон на обочине, он побрел к лесу. Нужно слегка размяться, да и справить нужду. Ох, не нравился ему ни этот рейс, ни тем более груз. Деньги, конечно, платили – мама не горюй, но все-таки паскудно это – детей как груз везти. Заказчик говорил, что сироты и усыновлять их будут. Но если усыновлять, то почему надо тайно везти, да еще и специальным отваром поить, чтобы спали в дороге? А вдруг на органы? Или еще чего похуже?

Шофер старался не думать об этом, но мыслям же не прикажешь. Может, по лесу прогуляется, и дурь из головы выйдет.

Вдруг он услышал, как сзади хлопнула дверь, и обернулся.

Утекла пигалица! То-то с утра ему показалось, что она, в отличие от двух других малолеток, не спит. Те сопели, как положено, а у этой как будто ресницы дрожали. Ну да он не приглядывался особо. Видно, зря. Догнать надо.

И водитель бросился вдогонку малышке, мчащейся в лес изо всех сил.

Она бежала, не разбирая дороги. Ей было все равно куда, лишь бы подальше от этого похожего на гроб фургона и от этого человека, увозящего ее неизвестно куда. Лес казался куда более безопасным, чем этот дядька, вливавший им в рот горькое снадобье, от которого невозможно хотелось спать. Больше всего на свете она боялась заснуть и никогда не проснуться, как не проснулась когда-то ее бабушка. «Убежать и спрятаться», – билось в такт шагам ее маленькое сердце.

Вдруг она споткнулась и, потеряв равновесие, закатилась в яму, над которой нависала большая бурая коряга. Девочка свернулась в комок, изо всех сил стараясь сделаться крохотной и незаметной, чтобы страшный дядька ее не нашел. Настигавшие ее шаги гулко прогрохотали прямо над головой. Но убежище осталось незамеченным, и мужчина, с хрустом ломая старый валежник, пробежал мимо.

«Хоть бы не нашел, хоть бы не нашел», – билась в голове мысль. А в ушах громом гремели его шаги. Внезапно что-то изменилось: шаги остановились резко, вдруг, словно бегущий наткнулся на препятствие, а через мгновение она услышала вой. Никогда еще ей не было так страшно! Зажмурив глаза, она затаилась, боясь даже дышать, а вой заполнял и лес, и нору, в которой она чудом оказалась, и даже сердце, бьющееся как барабан.

Сквозь вой и гул крови в ушах она услышала, как закричал мужчина – неожиданно тонко, срывая голос, – и, не разбирая дороги, помчался обратно в привычный мир асфальта к спасительной машине. Шаги вскоре затихли в удалении.

Вой тоже утих. И наступила тишина, не нарушаемая даже птицами. Лес тоже затаился в ожидании.

Она полежала еще немного, прежде чем решилась открыть хотя бы один глаз. Ничего страшного глаз не обнаружил – только песок и корни. Она села и осмотрелась: крышу убежища образовывали толстые корни вывороченной ураганом сосны. В пещере было темно, коряги, торчащие в стороны, заслоняли свет, делая незаметным вход. Видно, об одну из них она и споткнулась. Встав на четвереньки, девочка поползла к выходу.

Да, она сообразила правильно: огромная сосна лежала, выворотив к небу корни, давно заросшая ярко-зеленым мхом. Сзади слышался шум проезжающих по трассе машин, но туда было нельзя: злой дядька мог опять затолкать ее в фургон и напоить отравой, от которой звенело в ушах и нестерпимо хотелось спать. А вокруг стоял лес, густой, заросший, нехоженый…

Пожалуй, это еще страшнее, чем фургон. Девочка приготовилась заплакать, но не успела: на нее смотрели глаза. Почти скрытый кустами, в нескольких шагах от нее стоял огромный волк. Он был очень большой, даже больше, чем она сама, но почему-то не страшный.

– Это, наверное, ты прогнал злого дядьку? Иди сюда, – позвала девочка и протянула зверю измазанную песком и глиной ладошку.

Волк стоял, словно не решаясь приблизиться.

– Не бойся. – Почему-то ей показалось, что зверь робеет. – Ты хороший.

И, сделав шаг навстречу, она положила ручку на большую лобастую голову.

«Детеныш, я буду защищать тебя», – слова сами собой прозвучали в ее голове, а волк, только что стоявший у кустов, словно втянулся вдруг в ее маленькую ладошку, ставшую вдруг очень теплой.

«Нет, не может быть». Девочка недоверчиво оглянулась, ища глазами куда-то подевавшегося нового друга. Но лес стоял пустой и тихий, только время от времени о чем-то между собой переговаривались птицы. И еще она почему-то знала, куда нужно идти, чтобы выйти к людям. К добрым людям.

Пашка наконец-то уговорил деда, записного охотника, выполнить обещание и показать ему свои охотничьи схроны. Все-таки он, Пашка, уже большой, понимает, что к чему. Дед, правда, сомневался, все загадки загадывал: покажи, как будешь север определять, да какие растения к болоту выведут и всякое такое. Детские вопросы, в общем. А потом вообще предложил: а ты сам схрон найди – мол, здесь он, под самым боком. Вот Пашка и пошел лес прочесывать. И на девчонку наткнулся. Точнее, сапожки красные из кустов торчали. Пашка даже поначалу решил, что это дед над ним пошутил и красными сапогами схрон обозначил. Метнулся туда – а в сапогах девчонка, спит себе и не слышит ничего. Главное, маленькая, а одна в лесу – странно это. Пришлось деда звать. Дед и вынес на руках кроху из леса. Даже пока нес, не проснулась.

Слух пронесся мгновенно, и вся деревня взбудоражилась. Послали за Анной-травницей, да еще позвонили куда требуется. Еще бы, не каждый день в лесу незнакомые дети обнаруживаются. И, главное, о пропаже ребенка никто не сообщал. Что за девочка, чья она, как в лесу оказалась? Никто ничего не знал.

Первой сообщила новость травница: дескать, здоровый ребенок, просто слабенькая очень, умаялась сильно и изголодалась – видно, издалека шла. Напоила девочку отваром, велела кормить аккуратно, много сразу не давать, и все хорошо будет.

Потом из центра из социальных служб приехали. Копошились, бумаги составляли долго, но в конце концов забрали девчонку.

«И то верно, – решили местные. – Домой дите возвратить надо – небось родные ищут, изводятся».

На самом деле никто ее не искал и не ждал. А если и ждал, найти родственников не удалось. И девочку определили в детский дом.

За ней почти сразу закрепилась кличка Дикарка. Возможно, потому что нашли ее в лесу. Но скорее всего оттого, что она умела за себя постоять. Невысокого роста девчушка вовсе не дичилась, а с удовольствием играла со сверстниками. Но стоило ей почувствовать хоть малейшую угрозу, в глазах у нее вспыхивала такая бешеная ярость, что даже старшие не решались ее задевать.

Иногда вечером, когда все ложились спать, она вспоминала свое бегство из машины и страшного волка, который причудился ей в лесу. «Конечно, причудился – а как же иначе?» – думала она, подложив под щеку ладошку, становившуюся в такие минуты почему-то очень горячей.

А еще иногда ей снился сон: большой сильный волк смотрел на нее желтыми глазами и слышалось: «Детеныш, я буду тебя защищать».

Так прошло детство.

Потом девочка выросла, и началась совсем другая жизнь.

Правда, и во взрослой жизни ее не обижали. Молодая и красивая, она тем не менее вовсе не казалась жертвой. А если и казалась кому-то, то ему приходилось срочно менять свое мнение и убирать шаловливые руки. Ибо из глаз юной барышни на наглеца смотрел хищник, готовый растерзать обидчика.

Дикарка – прозвище прилипло намертво. Даже когда она вышла замуж, оно так и осталось при ней. «Дикарка», – говорил муж, покрывая всю ее поцелуями. И даже отдаваясь ему, она знала, что он прав. А потом, уже засыпая в его объятьях, она чувствовала под щекой тепло ладошки, и ей снился волк, готовый ее защищать.

А потом у нее родилась дочь.

Впервые держа в руках этот родной крохотный комочек жизни, она вместе с гордостью и счастьем вдруг почувствовала страх, которого не было с детства. Даже не страх, а панический ужас от того, что ее маленькая девочка вдруг окажется на пути большого дядьки с топочущими сапожищами, а она не сможет ее защитить! Никогда в жизни она так не боялась за себя, как сейчас – за эту маленькую жизнь!

Муж никак не мог понять, отчего его Дикарка вдруг стала такой пугливой. А она и сама не понимала, почему в панике просыпается среди ночи и бежит к кроватке, где сладко сопит ее курносое счастье.

Девочке уже исполнился год, и она, смешно переваливаясь с боку на бок, делала первые шаги. А счастливая мать все никак не могла успокоиться.

И все чаще ей снился волк.

В конце концов она рассказала об этом сне мужу.

– Давай купим собаку, – предложил он.

Идея показалась неплохой, и в ближайшие выходные родители вместе с малышкой отправились в питомник.

Щенков там оказалось великое множество. Белые и черные, коричневые и золотистые – все они казались женщине милыми, но совершенно чужими. Непонятно, как вообще могла в голову прийти идея, что какой-то щенок сможет защитить ее крошку.

Но девочке щенки очень нравились – она с удовольствием разглядывала эти пушистые мягкие игрушки, смешно копошащиеся каждый возле своей мамы, ревниво следящей за чадами.

Вдруг один щенок с толстыми лапами и по-детски еще висящими ушами, спотыкаясь, заторопился к гостям и, потянувшись, уткнулся носом в дочкину ладошку. Та завизжала от восторга и приготовилась тискать новую игрушку.

– Похоже, мы щенка выбрали. – В голосе мужа звучало удовлетворение от поездки и от дочкиного восторга.

Женщина присела на корточки и осторожно коснулась мохнатой головушки. Щенок поднял голову и доверчиво посмотрел ей в глаза.

В этот момент все и произошло.

Ее ладонь, лежащая на собачьей макушке, вдруг на мгновение стала невероятно горячей, так что щенок даже взвизгнул. В следующее мгновение – она запомнила его на всю жизнь – с милой щенячьей мордашки на нее смотрели желтые глаза волка, привидевшегося ей в том самом лесу.

«Я буду защищать твоего детеныша», – донеслось до нее.

И она, и щенок, – а может, волк, кто знает? – посмотрели на малышку, радующуюся новой игрушке.

«Собаки мало живут!» – вдруг тревожно забилась в голове мысль.

Волк – точно, волк – снова посмотрел на нее.

«Тогда я уйду в ее ладошку», – услышала женщина.

И волк, охранявший ее столько лет, вдруг пропал. Перед ней снова был самый обыкновенный щенок, так понравившийся дочке.

Вероятно, в этот миг и она перестала быть дикаркой. Но это было уже неважно. Тревога ушла: волк вновь оберегал нового детеныша.

Глаза и клыки

Артем подходил к машине, крутя на пальце кольцо с ключом и делая вид, что абсолютно спокоен. Как же, спокоен он! Да он просто в восторге!

А как иначе, если только что он стал полноправным владельцем черного, как ночь, внедорожника Х5 всего-то двухлетней давности, к тому же по нереально низкой цене: хозяин уступил сразу, даже торговаться не стал. Чудеса!

Вообще-то внедорожник Артем покупать не собирался.

Он бы и вовсе в объявления не залез, если бы старушка – «джетта» вела себя прилично. Так нет же, она чихала как простуженная и украшала асфальт пятнами каких-то разноцветных жидкостей. Услышав, во сколько ему обойдется очередной ремонт, Артем решил вложить деньги в транспорт, а свой рыдван сдать на запчасти – если, конечно, возьмут.

Вот почему, вместо того чтобы ехать по делам, он засел в интернете – ехать-то было не на чем. Выше «пассата» он и не замахивался – так просто, исключительно из эстетических соображений заглянул полюбоваться на недосягаемую пока мечту, Х5. И вдруг на тебе – стоит объявление и украшает собой верхнюю строчку портала. И главное, ну все как надо. А особенно цена. Да таких цен не бывает! Артем позвонил.

– Да, все правильно, – подтвердил владелец машины.

– А если я прямо сейчас к вам приеду? Дешевле будет?

Артем и сам понимал, что загнул, но голос в трубке произнес:

– Приезжайте, договоримся.

Как он гнал, чтобы успеть первым, – просто удивительно, как его «джетта» не рассыпалась по дороге. Но он успел вовремя.

И вот теперь его развалюха стоит, проданная на запчасти, в углу двора, а у него в руках ключи от роскошного, черного, блестящего на солнце внедорожника.

Нет, все-таки он молодец! Артем наслаждался новым автомобилем, собой и жизнью.

День вообще задался.

Есть все-таки в жизни счастье! С этой мыслью Артем выставлял код на двери офиса, чтобы отправиться домой.

Пока он ехал, августовская ночь уверенно занимала позиции. Не в первый же раз в жизни он возвращался домой затемно. Но почему-то сегодня на душе было тревожно. «Устал, наверное», – решил Артем.

Едва оказавшись в постели, он уснул.

Обычно сновидений своих он не помнил, и сегодня от сна осталось какое-то смутное впечатление. Кто-то ему снился. Кто-то, у кого были глаза и клыки.

Ночью прошел дождь.

По дороге на работу внедорожник с шелестом несся по лужам, приводя своего нового владельца почти в щенячий восторг.

И на сегодняшний день тоже жаловаться не приходилось, но ночь вновь принесла кошмар: глаза и клыки. И смотрели эти глаза прямо на Артема.

Утром он вспомнил бабку, которая регулярно жаловалась то на магнитные бури, то на космические испытания, то на повышенную солнечную активность, и внимательно изучил календарь: нет ли какого полнолуния или чего-то в этом роде. А по дороге включил не музыку, а какой-то канал, по которому передавали медицинскую передачу. Но там про солнечную активность или магнитную бурю ничего не сказали. А в прогнозе погоды сообщили, что «тип погоды второй, благоприятный».

Кошмары стали повторяться каждую ночь. Чем дальше, тем больше. Он просыпался среди ночи и обнаруживал, что сидит на кровати, обливаясь холодным потом и прижимая к груди одеяло в попытке заслониться, спрятаться от этих глаз и клыков. Желтые глаза и клыки хищника на узкой морде, невидимой в темноте.

Артему было страшно.

Он дошел до того, что записался на прием к невропатологу. Пройдя все анализы, ничего нового, кроме общей фразы «нервное истощение, вам надо побольше отдыхать», он не услышал. Он и сам изо всех сил желал бы побольше отдохнуть, а не просыпаться каждую ночь от ужаса, а потом лежать, не в силах сомкнуть глаз до тех пор, пока не рассветет. Таблетки, которые прописал врач, тоже оказались бесполезны. Нет, Артем, конечно, спал как убитый. А кошмар если и снился, то в памяти не оставался. Но оказалось, что лекарство берет его в плен: голова как ватой набита, и состояние словно кулаком получил по башке. Ни за руль сесть, ни вести бизнес в таком виде невозможно.

Два дня просидев дома, Артем задвинул таблетки в дальний угол. Через день глаза и клыки вернулись вновь. Только теперь они были еще и в машине. Возвращаясь затемно домой, он чувствовал, как тяжелый взгляд из темноты упирается в спину. Невидимый зверь выжидал.

Наконец-то он выспался! Друзья закрывали дачный сезон, были шашлыки, пиво, прекрасная компания, и Артем остался на ночь за городом. Утром, небритый и взъерошенный, он помчался в город.

Вдруг в глаза бросился торчащий из кювета багажник пронзительно красного цвета. Не раздумывая, он остановился и бросился на помощь. Пристегнутый в детском кресле, громко плакал ребенок. На водительском месте стонала женщина. А, черт! И никого на дороге. Артем судорожно попытался набрать номер службы спасения, но незаряженный телефон только поморгал и отключился.

Женщине явно требовалась помощь, и Артем с трудом перетащил ее в свою машину. А что делать с ребенком? Он схватил детское кресло и поволок его, отчаянно надеясь, что все утрясется и малышка успокоится. Она плакала, кричала и отбивалась от него крохотными ручонками, а он старался как-нибудь приладить детское кресло на заднем сиденье своей «бэхи». Наконец все ремни были пристегнуты, и он помчался, вдавив педаль в пол.

Почему-то ребенок успокоился. Время от времени Артем посматривал в зеркало, но сзади все было просто отлично, девочка увлеченно играла. «Хоть кому-то хорошо», – подумал он.

Вот и больница. Подхватив женщину на руки, он покосился на малышку. Та играла, не обращая внимания ни на него, ни на мать, и он решил оставить ее на месте. Только приоткрыл окошко, чтобы ей хватило воздуха.

В больнице началась суматоха: каталка, анкеты, вопросы. «Хорошо, что догадался взять сумочку», – подумал Артем. Женщину уже увезли, а Артем еще битых полчаса отвечал на вопросы и подписывал протоколы.

Выжатый как лимон, он вышел на улицу и, только увидев внедорожник, вспомнил: «Ребенок!» Первым побуждением было ринуться обратно в больницу, но, представив себе еще одну процедуру протоколов и анкет, он передумал. Подошел к киоску, купил сок, печенье и шоколадку в надежде, что это поможет, и открыл машину. Девочка сладко спала.

Артем воткнул зарядку в прикуриватель, и его телефон ожил. Отменив на сегодня встречи, он заказал эвакуатор для торчащей из кювета машины. Теперь нужно было что-то решать с ребенком. В телефоне из сумочки он нашел номер «Мама». Набрав побольше воздуха, словно собрался нырять с обрыва, он нажал кнопку. Женщина не вдруг поняла, что случилось, и почему ей звонит незнакомый мужчина. Больше всего Артем боялся, что у нее случится истерика и она бросит трубку, но обошлось. После первого шока женщина назвала адрес и велела везти к ней внучку.

По дороге малышка проснулась, но плакать и не думала. Почему-то ей было хорошо на заднем сиденье. Благосклонно приняв сок с печенюшкой, она увлеченно играла и разговаривала с невидимым собеседником.

Бабушка уже ждала их на улице. Едва Артем подъехал, она кинулась к машине вызволять сокровище. Сокровище выглядело вполне счастливым. Артем помог вытащить из машины детское креслице.

– А ты еще приедешь?

Вопрос застал его врасплох.

– Я хочу с тобой покататься.

Огромные голубые глаза смотрели с надеждой.

Он вопросительно посмотрел на женщину, ожидая, что она скажет что-то вроде «Папа тебя покатает», но реплики не последовало. Обе ждали его ответа.

– Конечно, приеду. Мы с тобой еще обязательно покатаемся.

К вечеру позвонил мастер из сервиса: машина доставлена – что делать? Список повреждений и цена вопроса заставляли крепко задуматься. Артем прекрасно понимал, что никакая страховая компания без протоколов и актов не оплатит расходы. Оставить все как есть? Хотелось, но почему-то казалось неправильным.

– Делайте, я оплачу.

Назавтра он позвонил в больницу.

– Все в порядке, вы можете ее навестить в приемное время.

Купив дежурный букет, Артем открыл дверь палаты. Глаза, такие же огромные и голубые, как у малышки, смотрели на него.

– Спасибо вам. Врач сказал, вы вовремя меня доставили. Как Сонечка?

Узнав, что Сонечка у мамы, женщина вздохнула с облегчением.

– Это все косуля. Она выскочила, а я испугалась.

Теперь стало понятно, как машина оказалась в кювете. Да, с косулей протокол не подпишешь…

Артем рассказал про машину.

– Ой, как неловко… – Алина явно расстроилась.

В попытке вызвать ее улыбку Артем, не подумав, брякнул:

– Привезти вам Сонечку?

– А вы можете? – Лицо на подушке осветилось улыбкой. – Конечно.

Так Сонечка вместе со своим детским креслицем снова оказалась в машине.

Странно, но она запротестовала, когда бабушка вознамерилась усесться рядом, недвусмысленно заявив о своем праве на все заднее сиденье, где и щебетала с невидимым собеседником всю дорогу.

В этот приезд Алина выглядела уже значительно лучше: лицо больше не сливалось по цвету с подушкой. Она обнимала соскучившуюся дочь и казалась такой красивой, что Артем спросил:

– Когда вас выписывают? Можно я вас отвезу домой?

Он и сам не знал, зачем спрашивает. Глупость какая-то.

– Ой, вы же, наверное, заняты, у вас работа, семья.

– Работа, конечно, есть. – Артем невольно усмехнулся. – А семьи нет, я один. Вы позвоните мне – я приеду.

В эту ночь Артем не просыпался. Желтые глаза по–прежнему глядели из темноты, но, возможно, он привык. Или зверь выжидает, чтобы напасть исподтишка…

Оставалось только ждать.

Назавтра он с утра погнал в порт. Ни в коем случае нельзя опоздать: встреча готовилась несколько месяцев. Конкуренты будут локти кусать, когда он подпишет контракт.

Но, похоже, кто-то другой планировал, что локти кусать будет Артем. На кольцевой его грубо подрезал большой джип. Второй такой же вынырнул из ниоткуда и прижал Артема к обочине, вынуждая остановиться. Из машин выскочили двое мужчин весьма внушительных габаритов. Подскочив к автомобилю Артема, они одновременно рванули на себя водительскую и пассажирскую двери, блокируя любую попытку убежать. «Похоже, не доеду до порта», – подумал он. Драться-то он, конечно, будет, но силы были неравны. Бравые молодцы, в отличие от него, явно большую часть времени уделяли физической подготовке, каковую намеревались применить прямо сейчас.

Двери распахнулись, и головы здоровенных амбалов влезли в салон. Один уже протянул руку, собираясь вытащить Артема за шиворот, как нашкодившего мальчишку, как вдруг замер: из-за спины Артема, с заднего сиденья, невидимого за затемненными стеклами, раздалось рычание. Низкий глухой рык грозно вибрировал, и Артем чувствовал, как волосы по всему телу встают дыбом. Обернуться он не посмел.

Амбалы, не сговариваясь, захлопнули двери и понеслись к своим машинам. Подняв тучу пыли, они умчались прочь.

Рычание постепенно утихло. Невидимый зверь, кажется, успокаивался. Но теперь сомнений не было: он есть. И он непредсказуем.

В порт Артем все же успел, и контракт был подписан. Теперь конкуренты могли беспрепятственно кусать локти.

Ночью снова явились глаза и клыки.

А назавтра он забирал из больницы Алину.

Едва машина подъехала к подъезду, навстречу, визжа от восторга, выскочила Сонечка, за которой семенила бабушка, безуспешно пытаясь надеть на нее какую–то шапочку и одновременно обнять дочь. Ни то, ни другое не удавалось, и все трое замерли на месте, образовав некое подобие скульптурной группы, из которой доносились визг, всхлипы и причитания.

Артем вынес из машины небольшой пакет с вещами и покашлял, обращая на себя внимание:

– Куда нести?

Женщины спохватились и принялись благодарить.

– А ты еще меня покатаешь? – Попытки отвлечь ребенка ни к чему не привели, девочка настаивала: – Я с ним хочу, на его машине. Покатаешь?

– Конечно, покатаю.

«И не раз», – подумал он и переглянулся с Алиной. Похоже, думали они одинаково.

– Я тебя провожу. – Сонечка послушно дала запихнуть себя в куртку, но вдруг ринулась в дом и вернулась, таща за собой большого мягкого медведя. – Это в машину. Так надо.

Алина с удивлением смотрела, как Артем послушно распахивает малышке дверь и как она, усердно пыхтя от напряжения, запихивает на заднее сиденье медведя.

– Все. – Сонечка удовлетворенно вздохнула. – Ты не забудь, ты обещал покатать.

И мама с дочкой направились к дому. На пороге Алина оглянулась и помахала рукой.

Хотелось петь, и на время Артем даже почти забыл о невидимом звере. Как вдруг почувствовал, что в машине не один. Кто-то дышал там, в темноте заднего сиденья. Волосы на затылке зашевелились, но заставить себя оглянуться Артем не мог.

Уже возле дома он долго сидел, не в силах решиться посмотреть. Наконец заставил себя медленно обернуться.

Медведь, оставленный Сонечкой, бесследно исчез. Вместо него лежал громадный, черного цвета пес, чьи желтые глаза смотрели прямо на Артема. Зверь жарко дышал, вывалив язык из пасти, украшенной устрашающими клыками.

Надо было что-то делать.

Артем решился

– Ну здравствуй...

Пес вежливо стукнул по сиденью хвостом.

Кажется, бояться больше не следовало, но все равно было жутковато. Стараясь не показывать страха, Артем то ли спросил, то ли предложил:

– Я буду звать тебя Джек.

Возражений не последовало.

– Пойдем домой?

Зверь с готовностью поднялся, ожидая, когда ему откроют дверь. Легко выскочив из машины, он тут же обильно пометил близлежащий куст и занял место у левого колена, демонстрируя воспитание.

Оба поднялись в квартиру.

– Завтра я тебе собачьей еды куплю, а пока своей поделюсь.

После ужина Джек начал обход квартиры. Обнюхав все углы, он покрутился по комнате, что-то выискивая. Внимание его привлекло старое кресло. Громадный пес уперся лбом в боковину и легко, как перышко, переместил мебель поближе к двери. Затем он взобрался туда и, устроившись поудобней, вздохнул и закрыл глаза.

Приглядевшись, Артем обнаружил, что теперь кресло занимает стратегическое положение: с него просматривалась и входная дверь, и все остальные помещения квартиры. Похоже, пес обустраивался надолго.

О том, чтобы улечься в постель, не могло быть и речи: Артем не находил себе места.

Он просто обязан узнать правду.

Невзирая на глубокую ночь, он позвонил продавцу внедорожника.

– Доброй ночи.

Похоже, звонок того не удивил.

– Доброй ночи.

– Скажите, а почему вы продали свою машину?

На той стороне словно ждали этого вопроса:

– У меня в ней погибла собака.

– Какая?

– Алабай. – Поняв, что слово собеседнику незнакомо, продавец пояснил: – Среднеазиатская овчарка. Очень большая, черная. Отличный друг был.

– А скажите, он любил спать в кресле?

Артем сидел и слушал, как большой взрослый мужчина на другом конце города плачет.

А спящий в кресле пес шевелил ушами.

Возможно, он тоже что-то вспоминал.

Страшный суд

Трубы трубили неистово, как в последний раз.

Собственно, это и был последний раз. Все слышали, как пастор в церкви предупреждал по поводу Страшного суда, и каждый знал, куда надо идти.

Целыми семьями горожане двигались на площадь. А куда же еще? Именно на площади с минуты на минуту должен начаться Страшный суд!

И действительно, все уже было готово. Прямо на входе архангелы в большой амбарной книге отмечали каждого нового горожанина, явившегося, чтобы безропотно исполнить свое последнее жизненное предназначение: представить на Страшный суд свою жизнь со всеми ее грехами и огрехами.

Несколько часов людской поток шел плотной толпой, потом, по мере заполнения площади – и амбарной книги, стал редеть. К концу подходили уже только жители самых дальних окраин.

И вот уж самый, казалось бы, последний немощный старичок, что жил возле ограды старого кладбища, добрался до площади и доложился архангелу, поставившему галочку напротив его имени специально выдернутым из крыла большим белым пером. Вроде все собрались.

Но почему-то Страшный суд все никак не начинался: архангелы, сгрудившись у входа на площадь, о чем-то совещались, сдвинув головы и заслонившись от всех своими невероятными крыльями. И, похоже, никак не могли договориться. Во всяком случае, один из них, кажется, Гавриил, гневно листал амбарную книгу, демонстрируя остальным пустые, незаполненные строки.

– Видно, кто-то не явился, – зашептались на площади. – Что теперь будет?

Люди вытягивали шеи, пытаясь рассмотреть, все ли здесь. Но разве в этом море голов разглядишь? Оставалось надеяться, что архангелы что-нибудь придумают. Площадь потихоньку успокаивалась, люди усаживались на землю, готовые ждать столько, сколько потребуется, чтобы отчитаться в грехах и получить либо прощение, либо наказание. «Скорее всего, будет наказание, – думали они. – Чего торопиться?»

И площадь замерла в ожидании.

Убедившись, что ни на одной из улиц, ведущих к площади, не видно ни единого пешехода, архангелы приняли решение отправиться на поиски и доставить всех недостающих, чтобы можно было начать наконец-то вершить Страшный суд.

«Стадион!» – Рафаил отчетливо чувствовал, что почему-то именно на стадионе собрались мятежные души, не пожелавшие явиться на площадь. Легко взмахнув крылом, он поднялся, чтобы в тот же миг очутиться посреди большого поля, окруженного рядами трибун. Тут и впрямь были люди. Одни из них, передвигаясь на колясках, с азартом гоняли по полю мяч. Другие, лишенные одной, а то и двух конечностей, тем не менее подтягивались на брусьях, отжимались, а некоторые даже бегали на протезах.

«Несчастные, – пронеслось в голове у архангела. – Вероятно, их заперли, а телесная немощь не позволила им выйти отсюда. Сейчас я их спасу».

И, распахнув ворота одной из трибун, он трубным гласом возвестил о скором начале Страшного суда.

Каково же было его удивление, когда никто не поспешил на зов. «Может, они не слышат?» – предположил он и повторил попытку.

– Я прошу вас не хулиганить и не мешать тренировке. – На архангела строго смотрел человек в спортивном костюме со свистком на шее.

– Так Страшный суд ведь! – возвестил архангел.

– Молодой человек, не морочьте голову! У нас до параолимпиады осталось меньше месяца, нам каждый час дорог. Дайте потренироваться, и пускай там на нас профессиональные судьи смотрят. Вы же видите, люди на полную катушку выкладываются, а вы мешаете. Идите себе с Богом, не мешайте людям верить в себя.

Рафаил аккуратно закрыл за собой ворота и задумчиво побрел обратно к площади.

Урсула не была довольна собой. Все знают, что она лучшая, но это никак не дает ей права расслабляться. Она знала, что может больше. Тем более что от нее требовалось только петь, то есть делать то, без чего была бы невозможна сама ее жизнь. И потому она кивнула учителю, показывая, что справилась с минутной слабостью и вновь готова к работе.

Пальцы учителя привычно легли на клавиши, и из открытого окна полилась бессмертная «Аве Мария»:

«Ave Maria,

Gratia plena.

Maria, gratia plena,

Maria, gratia plena.

Ave, ave, Dominus,

Dominus tecum,

Benedicta tu in mulieribus

Et benedictus,

Et benedictus fructus ventris,

Ventristui, Jesus.

Ave Maria…»

Иеремиил стоял перед дверью класса и понимал, что прервать эту музыку не имеет права даже во имя Страшного суда.

– Вы куда без спецодежды? Вам кто позволил регламент нарушать? – накинулся на Разиила старичок в белом халате и шапочке, полностью скрывающей волосы.

За спиной старичка суетилась целая куча народу в таких же белых одеждах.

– Иван Ефремович, смотрите, пошла, пошла реакция! – закричал кто-то.

– Отлично! Берите пробы! – не оборачиваясь, распорядился старичок. – Я сейчас.

И он вновь повернулся к архангелу: – Так вы по какому вопросу?

– Я, собственно, по поводу Страшного суда…

– А, да, слышал, в прессе писали. Но при всем уважении должен заметить, что наша лаборатория никак не может принять участие в вашем мероприятии. Вы же видите, мы на пороге открытия. Вакцина – это не мелочь какая-нибудь, мы для всего человечества работаем!

Михаил догнал их уже почти у вершины. Просто поразительно, для чего этим людям понадобилось, вместо того чтобы сидеть дома и по зову трубы явиться на площадь, карабкаться на этот почти отвесный ледник, задыхаясь, оскальзываясь, то и дело норовя рухнуть в пропасть. Он и сам слегка запыхался, даром что архангел. Мороз пробирался даже под крылья, несмотря на то что он секунду назад прибыл сюда, а эти люди идут по едва видимой тропе, возможно, уже несколько дней, а то и недель.

– Стойте! – Он протянул к путникам руку. – Вам надо вниз.

Ведущий повернулся к Михаилу и обжег его взглядом: на почерневшем от мороза и нехватки кислорода лице глаза горели нечеловеческим огнем:

– Вниз, говоришь? Нет, врешь! Нам надо вверх! Видишь вершину? Мы до нее дойдем, пусть сам черт стоит у нас на дороге.

«Дойдут», – подумал Михаил. И вернулся на площадь.

Ринальдо никак не мог оглянуться – картина не отпускала. Скорее, скорее, пока не ушло вдохновение и пока еще есть свет, выплеснуть на холст образ, мучивший его последние две недели. Пусть профаны думают, что художнику все равно, что писать, лишь бы деньги платили. Все так, но сейчас он пишет для себя, для души о том, что идет из самых глубин ее, из того самого душевного естества, которым является он сам. Он пишет – себя! И неважно, что в этот момент его душа пленена образом красавицы, обуздывающей сказочного единорога.

Обернуться и потерять хоть мгновение этого волшебного часа уходящего солнца Ринальдо никак не мог. Хотя и чувствовал за спиной присутствие постороннего.

Но вот солнце спустилось еще на один градус, и свет безвозвратно ушел.

Художник обернулся.

В дверях мастерской стоял высокий человек в балахоне, зачем-то оснащенном парой больших белых крыльев, и с интересом разглядывал висящие на стенах полотна.

– Вы заказчик? Мы с вами договаривались? – Ринальдо нахмурил лоб, пытаясь припомнить: неужели он кому-то назначил встречу?

– Нет, нет, лично с вами мы не договаривались. – Незнакомец представиться не пожелал. – Просто сегодня Страшный суд, и вас уже давно ждут на площади.

– Вы шутите? Я едва освободил время для своей картины – вы понимаете, своей, своей собственной, не на заказ, а вы говорите, меня где-то ждут! – Он разозлился не на шутку. – Так вот что я вам скажу, любезнейший. Подождут! Я, может быть, впервые в жизни пишу то, о чем поет душа. И никому не удастся отнять у меня мою картину!

Незнакомец с крыльями, оказывается, очень высок. Ринальдо осознал это, когда обнаружил, что яростно машет кистью на уровне его груди. Несколько капелек ярко-желтой охры попали на правое крыло, отчего оно казалось освещенным солнцем.

– Ой, простите, я сейчас уберу.

И он кинулся к столу за растворителем.

А когда обернулся, незнакомца в мастерской уже не было.

Ив любил Клер. А Клер любила Ива. Они любили друг друга с самой первой минуты, когда их взгляды встретились в переполненном вагоне метро. Они любили друг друга.

Но сегодня, сейчас, в это мгновение Ив любил Клер жадно, нежно, самозабвенно, беря всю ее и отдавая ей всего себя до капли, до дна. А Клер, отдавшись на волю его рук, послушная, мягкая и горячая, стонала от наслаждения его любовью.

Азраил – ангел смерти – стоял, набросив на себя невидимое покрывало, и не мог оторваться от созерцания того волшебного таинства, что сейчас разворачивалось перед ним. Он видел, как в чреве Клер прямо здесь и сейчас зарождается новая жизнь. На его глазах эти двое создавали нового человека, вкладывая в этот божественный труд всех себя без остатка.

Он знал, что никогда не сможет сотворить ничего подобного.

К вечеру архангелы вновь собрались на площади.

Люди по-прежнему сидели на земле. Наскучив ожиданием и проголодавшись, они доставали невесть каким образом оказавшиеся с ними припасы и, закусывая, вели неспешные беседы между собой.

Архангелы прислушались.

– А моя сноха всегда добавляет масло, да не рапсовое, упаси Боже, – только оливковое…

– Лучше с вечера прикормить, тогда утром они на то же место идут. На зорьке такая тишина, туман, ни зги не видно – только чувствуешь, как леска дрожать начинает…

– Медом пробовали? Говорят, мед очень для этого дела полезно…

– Две вместе, один накид, а потом убавляйте постепенно…

Гавриил пригляделся: несколько женщин, усевшись в кружок, принялись за вязание. Невероятно! Они пришли на Страшный суд, но взяли с собой недовязанные шарфы и носки, чтобы завершить начатое.

Архангелы, осторожно обходя сидящих, приблизились к старцу, расположившемуся на ступенях старинного храма. Из полуоткрытой двери звучал орган. Мелодия то рассыпалась по площади, то, набирая глубину, рокотала басовыми трубами.

– Бах, – сказал старец, вставая. – Прекрасная музыка.

Он оказался весьма высок, даже выше, чем некоторые из архангелов.

– Ну, что скажете? Где остальные? – обратился он к ним.

Архангелы переглянулись.

Как видно, они уже решили между собой, что отвечать, ибо вперед выдвинулся Самуил:

– Господи, они творят!

– Конечно, я же создал их по своему образу и подобию. Они – творцы.

– Но они все время творят. Даже здесь, на площади, они не останавливаются. Все, что они делают, от пирогов и носков до покорения гор, – это акты творения!

– И что? Что по этому поводу будем делать? – Старец, конечно, знал ответ, но как хороший учитель добивался, чтобы ученики нашли нужное решение сами, без подсказки.

Архангелы опустили глаза. Первым решился Уриил:

– Господи, прости нас. Ты сказал, что сотворил ты Землю, и поверили мы тебе. Но твои творения все еще создают и творят, и видим мы, что не все на Земле уже является сотворенным. Акт творения – божественный акт – продолжается. Что же делать нам?

– Что же, архангел света, если продолжается божественный акт творения, можно ли прервать его? Возможно ли судить тех, кто наделен силой творца?

Вечерело.

Незаметно с площади исчезли архангелы вместе с большой амбарной книгой.

Кто-то сказал: «Похоже, передумали – не будет Судного дня».

Люди стали расходиться с площади, торопясь вернуться до темноты под родную крышу.

А в церкви по-прежнему рокотал орган…

Каждая женщина немножко ведьма

В замке повернулся ключ, и из коридора раздалось громкое «Привет, ба!».

Голос, еще не окончательно оформившийся, в конце сорвался на фальцет. Привычно упала на пол сумка со всяким спортивным добром, за ней – ботинки, или тимберленды, как теперь говорят. И звякнул ключ, занявший свое место на полочке для ключей рядом с совой. Полка с совой – резной, деревянной – была всегда. Во всяком случае, Инга ее помнила с детства. Сова встречала ее, когда они с папой приезжали навещать бабушку Хильду. «Привет, Сова», – важно здоровалась с птицей маленькая Инга, а бабушка гладила ее по голове и говорила: «Вырастешь, тебе подарю».

Воспоминания прервал Эрик, весело заявивший:

– Да, да, я аккуратно. И руки сейчас помою.

Внук давно и наизусть выучил каждое бабушкино слово и временами поддразнивал ее. «К счастью, не каждое», – подумала Инга, вынимая из духовки только что испеченный штрудель. В кухне вкусно запахло корицей.

Вскоре руки были помыты, кимоно и прочее сушилось на радиаторе, а Эрик, голодный после тренировки, как молодой волчонок, жадно уплетал суп с фрикадельками. А потом они, как всегда по пятницам, сидели у камина. Она смотрела, как внук ест штрудель, шумно, как в детстве, запивая его какао из большой красной кружки и слушала все, о чем только хотел рассказать бабушке молодой человек тринадцати лет от роду: какой удар с ноги у новой девчонки, недавно пришедшей в их группу, о предстоящей на каникулах поездке в Диснейенд…

Это было традицией. С тех пор, как внук стал ездить на тренировки один, раз в неделю он непременно приезжал к бабушке на целый вечер. Утром после завтрака он, конечно, уедет домой. А пока мальчик рассказывал, а она вязала очередные носки и внимательно слушала, чтобы в нужных местах кивнуть или сказать что-то вроде: «Так, так. И что же дальше?». И все время в голове ласточкой кружила только одна мысль: «Теперь у него есть время!»

*****

– У меня уже не хватит времени….

Слова как ножом полоснули по сердцу. Бабушка Хильда сказала так однажды перед тем, как уйти навсегда в страну Теней. Но когда это произносит семилетний малыш…

Она смотрела, как невестка судорожно прижимает к себе ребенка, такого маленького и беззащитного, и как сын сжимает кулаки в бессильном отчаянии, не зная, чем и как помочь, и думала: «Ну нет, внука я никому не отдам!».

Тогда она прибежала к детям сразу же, как только узнала страшную весть: в школе погиб ребенок. Она мчалась, забыв про автобус, мимо витрин, откуда на нее смотрели горящими глазницами тыквы с вырезанными зубастыми ртами и вставленными внутрь свечами. На улице навстречу шла толпа молодежи в напяленных на голову ведьминых шляпах. Был вечер Хеллоуина.

Эрик в тот год только-только пошел в первый класс, а тут такое. И погиб не кто-нибудь, а его друг Бруно, с которым с детского садика вместе. Ужас! И вроде бы никто не виноват, полиция говорит: это – несчастный случай. Хотя как вообще могло случиться, чтобы семилетний мальчик нечаянно вывалился из окна?! Это же не годовалый несмышленыш какой-нибудь, должен был бы сообразить не лезть. А если не сам? Но полиция никаких следов насилия не обнаружила. У Эрика спрашивать нельзя, он и так весь испуганный, совсем потерялся. И, чтобы отвлечь мальчика от случившегося, она стала рассказывать, как недавно нашла школу таеквондо, совсем близко, рукой подать. Со следующего года можно будет его туда записать, и вырастет он сильный и в обиду себя не даст. Вроде все хорошо выходило. До тех пор, пока он не выдохнул в отчаянии: «У меня уже не хватит времени»…

– Почему, Эрик? – спросила мама, но ребенок только помотал головой и поглубже зарылся в ее руки.

Потом малыш наконец уснул, а они сидели и не знали, чем помочь.

А потом Инга поняла, что знает, что делать.

*****

Дома она, как в детстве у бабушки Хильды, поздоровалась: «Привет, Сова!» Поставила на полку рядом с резной птицей толстую белую свечу и слегка, совсем чуть-чуть, повернула зеркало, так, чтобы и сова и свеча отражались в нем. Завершив смену интерьера в коридоре, она вытащила из кладовки стремянку и полезла на антресоли. Там хранилась всякая всячина: банки, пустые и с вареньем, старый термос, ворох кистей, оставшихся после ремонта, бутылка олифы и еще какие-то коробки и свертки неизвестного назначения. Аккуратно, не спеша, Инга достала олифу, прозрачный пакет с венком из дубовых листьев, давным-давно высохших и шуршащих, и еще несколько свертков и коробочек. Все это она бережно сняла, вынесла на кухню, распаковала и достала много самых разных вещей, больших и маленьких. Остальное вновь закрыла, завернула и убрала на место. На столе в кухне остались бутылка с олифой, несколько дубовых листьев, пучок из веточек кипариса, несколько сортов то ли зерен, то ли семян и еще какие-то странные вещи. Можно сказать, на что они были похожи: на сухое крыло летучей мыши, на высохшую крысу, на зуб акулы… Словом, весьма необычный набор ждал на столе, пока хозяйка вернет на место многочисленные коробки и пакеты.

Потом стремянка была убрана, а Инга пошла на кухню варить пунш. Может быть, это был не совсем пунш. Вряд ли ей пришло бы в голову предложить отведать его зашедшим на огонек подругам. Нет. Сегодня она варила напиток совсем для других гостей.

Напиток кипел, тихо булькая. Свеча тем временем разгорелась, и в коридоре заметались тени, отражаясь в зеркале. Да и сова в этих тенях как будто изменилась. Теперь это не было стилизованное резное изображение, напротив, в зеркале отражалась самая настоящая белая полярная сова, мирно чистящая свой кривой мощный клюв. Наконец Инга сняла котелок с огня и аккуратно, как все, что она делала сегодня вечером, поставила его на табурет возле зеркала. Пар немедленно покрыл всю поверхность стекла, замутив изображение. Оно задрожало, переливаясь в отблесках свечи.

Инга встала точно против зеркала и, протянув руку к полке с совой, запела песенку бабушки Хильды. Сова прислушалась. Песенка продолжалась. Котелок, хоть и снятый с огня, почему-то продолжал булькать, и из него по-прежнему валил пар. Пламя свечи играло с тенями, заставляя их причудливо мерцать. Некоторое время ничего не менялось. Но знакомая с детства песенка продолжалась. Наконец сова взмахнула крыльями, едва не задев свечу, и, вспорхнув, уселась на правое плечо хозяйки дома.

– Привет, Сова! – Инга протянула руку и взъерошила перья на груди птицы. Та зажмурилась от удовольствия. – Покажи мне, что случилось с Бруно.

Зеркало помутнело, и пар вдруг собрался в маленькие капельки, словно бусинки покрывая стеклянную поверхность. А за этими бусинками развернулась картина, от которой у Инги дыбом встали волосы не только на голове, но и на руках.

И было отчего.

Она совершенно ясно увидела класс. Перепутать было невозможно, помещение с партами могло быть только классом. В уши ударили звуки: множество детей в перерыве играли в школьном дворе и шумели, как только могут шуметь дети. Класс же был почти пуст. Только у окна стоял, прислонившись спиной к подоконнику ребенок, в котором она немедленно признала Бруно. Перед ним стоял высокий, вроде бы очень красивый парень. Она не сразу поняла, почему красивое на первый взгляд лицо выглядит отталкивающе, пока не разглядела пустые, как дуло пистолета, ничего не выражающие глаза. Кроме этих двоих в комнате у двери было еще два старшеклассника, а в углу к своему ужасу она разглядела маленького, вжавшегося от страха в стенку, своего Эрика.

– Ну что ты стремаешься? Это только в первый раз больно. Вон в древней Греции все мальчики так делали.

Это говорил парень у окна.

Инга внезапно поняла, о чем это он, и что делали мальчики в древней Греции. Этот красивый парень был педофилом. И он хотел от Бруно того, что не должен хотеть ни один мужчина ни от одного ребенка. Теперь становилось понятно, отчего обычно жизнерадостный Эрик вдруг, пойдя в школу, перестал улыбаться и обрел вид затравленного щенка. Эти парни истязали малышей, упиваясь своей безнаказанностью!

Тем временем сцена двигалась к развязке. Большой парень сделал шаг к Бруно и протянул руку, чтобы схватить малыша:

– Хватит, поиграл и будет. Перемена скоро закончится, а нам еще дело сделать надо. Все равно никуда ты от меня не денешься!

Однако рука его схватила пустоту, Бруно, извернувшись, вскочил на подоконник и, не раздумывая, бросился в окно. Послышался короткий крик и глухой удар, за которым последовал пронзительный визг напуганных школьников.

– Черт, он сбежал!

Она даже не сразу сообразила, что теперь парень обращается уже к ее Эрику, обмочившемуся от страха.

– Ладно, подожди пока, обоссыш. И не вздумай хоть рот открыть! Полетишь из окна следом. Но помни, на Рождество ты мне должен подарок, и ты знаешь, какой. За себя и за этого говнюка, за двоих отдуваться будешь. Понял?

Вероятно, на какой-то момент она попросту отключилась, поскольку сова беспокойно завозилась на плече и тихо загукала. Зеркало снова начало мутнеть.

– Спасибо, Сова! – отпустила она птицу, вновь усевшуюся на родную полку.

Накрыла котелок крышкой и, прикрыв глаза, снова запела простую, с детства знакомую песенку. Когда песенка кончилась, коридор вновь стал самым обыкновенным коридором самой обыкновенной квартиры. Только по зеркальной поверхности тихо, словно плача, скатывались капельки воды. Свеча догорела и погасла. А резная деревянная сова по-прежнему сидела на полочке для ключей.

Сказать об увиденном невозможно. Образ в зеркале – не доказательство. А если и доказательство, то точно не здравого смысла. Можно самой загреметь в клинику. Однако Эрика нужно спасать!

И время есть только до Рождества.

****

Хорошо, что есть фейсбук.

Ничего не стоило продвинуть идею, что к Рождеству в школе нужно сделать праздник. То есть разумеется, праздник и так бы состоялся. Но каким-то удивительным образом в этом году возникла инициатива сделать праздник семейным, с родителями, с бабушками-дедушками и благотворительным базаром подарков и угощений. Никто ничего плохого в семейном празднике не усмотрел. Подхваченная массами идея разгорелась, и за два дня до рождества школа, захваченная старшим поколением, была отдана ему «на разграбление».

Старики оторвались на славу. Не только большой школьный зал, но буквально каждый угол был украшен и занят какими-то поделками, варежками, носками, тряпичными игрушками, бусами, головоломками, угощениями, открытками, словом, всякой всячиной. Не только директор школы и учителя, дети тоже, похоже, слегка обалдели от невиданной прежде активности старших, а те отрывались по-полной.

– Кто расскажет стишок, то получит пирожок! – надрывался чей-то дедушка.

– Загляни в волшебное окно, – крутил колесо большого калейдоскопа другой сеньор.

Словом, в школе на два дня воцарился некий дух рождественского бедлама. Каждый участник к тому же норовил отчитаться в фейсбуке, бабушки-дедушки делились фотографиями детей, примеряющих шарфики и митенки, разгадывающих головоломки или вышагивающих по лабиринтам. Всеобщее умиление набирало обороты.

Однако Инга ни на миг не забывала о цели всего этого сумасшествия. Ей во что бы то ни стало нужно навсегда избавить внука от угрозы, которая исходит от высокого парня. Остальные двое – Инга прекрасно это понимала – не более, чем статисты. Убери главного, и весь карточный домик искателей приключений рассыплется. И делать это надо немедленно, Эрик с каждым днем все больше замыкался в себе. Учителя в школе выражали опасения по поводу здоровья мальчика. Считалось, что он пережил серьезный нервный срыв, а поскольку разговоры со школьным психологом результата не давали, шел разговор о том, чтобы поместить мальчика в лечебницу. Как ни крути, угроза, нависшая над малышом, была более чем реальной и никто, кроме нее, не мог помочь.

Наконец, к концу второго дня она увидела глаза, похожие на пистолетные дула. Они смотрели прямо на нее. Несложно догадаться, кого они высматривают. Какое счастье, что она отправила Эрика, в эти дни неотрывно крутившегося рядом с ней, на первый этаж, принести коробку с лакомствами. Засахаренные райские яблочки снова закончились. Удивительно, на фоне всех подарков и лакомств незатейливое угощение с ножкой, торчащей из розетки шуршащей бумаги, пользовалось невероятным спросом. Парень приблизился к ней в сопровождении «свиты».

– Светлого Рождества! – приветствие красавца с пустыми глазами являло собой гремучую смесь из рафинированной вежливости и издевки. Он был опасен, как кобра.

– Ой, какой красивый молодой человек. И тебе светлого Рождества, – расплылась в улыбке Инга, делая вид, что очарована, и молясь, чтобы Эрик подольше задержался.

– Вот, держи, последнее осталось.

Как по волшебству у нее на ладони образовалось невероятно красивое аппетитное яблочко.

– Хм, спасибо! Я вам тоже подарочек припасу. – Парень взял лакомство.

Инга догадывалась о каком «подарочке» говорит этот подонок. Однако приходилось улыбаться.

– Эй, хочешь? – неожиданно обернулся он к одному из дружков и протянул ему угощение.

Инга почувствовала, как сердце в груди замерло, словно размышляя, есть ли смысл продолжать биться. И вдруг она увидела Эрика. Все внимание малыша было направлено на то, чтобы донести коробку, и угрозу он заметил, только подойдя к лотку.

– А, Эрик, наконец-то! – глаза-дула уставились на ребенка, а хрупкое плечико обхватила сильная лапа. – Пойдем, я тебе подарок обещал.

– Чуть позже, ребята, – нашла она силы вмешаться. – Он мне тут еще помочь должен. – А вот и вам, молодые люди, тоже по яблочку.

Она мгновенно сунула каждому из громил по бумажной розетке с угощением. И, повернувшись спиной к мерзавцу, наклонилась к внуку, едва не теряющему сознание от страха. Еле слышно шепнула ему в ухо: «Не бойся, я тебя в обиду не дам», придержала, полуобняв. Поняв, что пока тут ничего не обломится, парни отошли в сторону, однако не теряя из поля зрения ни сеньору, ни Эрика. Незаметно улизнуть не удастся. Остается надеяться, что все пойдет как задумано. Ведь каждая женщина немножко ведьма, и колдовство уже было выпущено на свободу.

Если же не поможет, то Инга припасла еще один запасной вариант. А пока она перебирала яблочки, рассыпавшиеся по коробке.

Долго ждать не пришлось.

За спиной поднималась суматоха. Она заставила себя медленно обернуться.

Сработало. Парень с пистолетными глазами двумя руками держался за живот, лицо побелело от боли, он стонал, почти переходя в крик. Уже звонили в скорую, по коридору стремительно мчался кто-то из учителей. И вот уже красавца, утратившего всякий лоск, уносят на носилках, а двое его прихлебателей стоят в растерянности, утратив вожака.

Теперь можно отпустить маленькое плечико и сказать: «Видишь, с тобой все в порядке. После праздников я запишу тебя в группу таеквондо. Хочешь?». И поймать полный надежды взгляд:

– Да, очень хочу!

Больше ничего сказано не было.

Ни тогда, ни позже.

Ярмарка на этом закончилась. Дома Инга достала из сумочки вязальные спицы и несколько раз аккуратно протерла их спиртом, а потом положила на балконе, чтобы выветрилось все, что на них было. Запасной вариант не понадобился.

А потом, уже после Рождества, села вязать пинеточки для маленькой Герды – сестрички Эрика. Теперь Герда уже большая и когда приезжает в гости, обязательно здоровается в коридоре «Привет, сова».

Инга уже обещала отдать ей полочку для ключей.

А старшеклассник в школу не вернулся. Потом вскрытие показало – что-то там случилось с аппендиксом, какая-то аномалия вроде бы. «Какая жалость, такой молодой», – обычная история.

Тень и Лунный Зайчик

Ночью над лесом поднялась большая круглая Луна.

Она неторопливо плыла по черному, усыпанному звездами небу, освещая верхушки деревьев. Но один Лунный Зайчик – молоденький и оттого очень любопытный – пробрался сквозь густую крону, чтобы посмотреть, а нет ли там, в лесу, чего-нибудь интересного.

Луна, как и положено, тихо двигалась своим путем, а Лунный Зайчик поспевал за ней, передвигаясь внутри леса от дерева к дереву.

В какой-то момент Лунный Зайчик почувствовал, что за ним наблюдают. Он внимательно огляделся по сторонам, но вокруг точно никого не было. Однако он решил все-таки проверить, так ли это. Стремительно убежав вперед, он вдруг обернулся и заметил, что ему вслед смотрит тень от старого дерева. На нем даже не было листьев, и потому тень выглядела тоненькой и как будто ненастоящей. Лунный Зайчик пригляделся внимательней. Тень определенно следила за ним.

Лунному Зайчику стало любопытно: зачем это он понадобился Тени? И он побежал по сырой от росы траве назад. Тень спряталась за ствол своего дерева, но Лунный Зайчик успел заметить, как она гибка и прекрасна.

– Давай поиграем, – предложил он.

– А как?

– Я стану светить на тебя с разных сторон, а ты будешь прятаться, а потом находиться.

– Давай попробуем, – согласилась Тень и спряталась за дерево.

Лунный Зайчик попытался обойти сухой ствол, но листья и ветки других деревьев сильно мешали, и Тени удалось основательно спрятаться. Тогда Зайчик пустился вскачь, торопясь найти новую подружку, пока луна не уплыла слишком далеко. Когда он пробился сквозь листву, Тень сразу нашлась. И тут же спряталась снова. Лунному Зайчику не оставалось ничего другого, как вновь отправиться на поиски.

Так они играли, пока Луна не ушла далеко от леса. Пришлось Лунному Зайчику ее догонять.

Назавтра Лунный Зайчик и Тень встретились снова. Ему даже показалось, что Тень ждала его и немножко скучала. Хоть и делала вид, будто ей все равно. И они играли почти до рассвета.

Так и повелось. Едва на небе появлялась луна, как Лунный Зайчик тут же бежал к своей подружке Тени. Им так весело игралось в темноте леса.

Но однажды случилось неожиданное.

Едва Лунный Зайчик пробрался под полог густой листвы, он немедленно обнаружил, что старое дерево больше не стоит, устремив вверх свои сухие ветви. На небо теперь смотрел только круглый, обрезанный под корень пенек с почти белой сердцевиной. Ствол же старого дерева, с таким же ровным светлым спилом, лежал рядом с пеньком. Рядом лежали ветки, отделенные от ствола и собранные в большую кучу. Пенек был, ствол был, ветки, пусть и отрезанные от ствола, были, а Тени не было!

Лунный Зайчик заволновался и принялся за поиски.

Он крался по росистой траве, перепрыгивая через невысокий кустарник в надежде отыскать свою подругу. И нашел! Тень – маленькая, скрюченная и очень грустная, сидела, спрятавшись за пеньком, и тихонько всхлипывала.

– Что случилось? – закричал Лунный Зайчик.– Кто тебя обидел?

– Меня никто не обижал, – шмыгая носом и вытирая слезы, ответила Тень. – Это все мое дерево. Ты же видишь, оно было такое старое, сухое и большое, что заслоняло другие деревья. К тому же оно начало сильно скрипеть. И лесник испугался, что однажды оно может упасть и поломать молодые деревья. Вот почему люди решили спилить его. Они не хотели обидеть меня – они пытаются уберечь лес. И это правильно. Вот только завтра они приедут снова, увезут дерево, и я совсем пропаду.

– Нет! – Лунный Зайчик был очень храбрым и умным. Он сразу придумал, как спасти свою подружку. – Мы сделаем так: я сегодня не вернусь к Луне, а останусь с тобой. Я не позволю тебе пропасть!

– Так нельзя, – заволновалась Тень. – Если ты не вернешься к Луне, тогда пропадешь ты, а я не хочу, чтобы ты исчез!

– А я и не исчезну. Подумай сама, я – это свет, а свет, как и доброта, не может пропасть! Я не пропаду, даже не беспокойся. А ты – Тень, а тень, как известно, может существовать, только когда есть свет. Я буду светить на тебя, а ты спрячешься от меня за каким-нибудь другим деревом. И все опять станет хорошо.

– А ты точно не боишься? – спросила Тень и потихоньку высунулась из-за пенька.

Лунный Зайчик посмотрел на нее и залюбовался: такая она была красивая.

– Я точно не боюсь! – Зайчик распрямился, увеличился и засверкал еще ярче.

От этого Тень тоже стала большой и такой таинственно глубокой, что у Зайчика захватило дух от восторга.

К утру Луна потихоньку ушла за горизонт, но Лунный Зайчик остался на поляне, продолжая освещать свою подругу. А Тень с восторгом и страхом смотрела, как в его свете блестят и переливаются капельки росы на траве. Это было очень красиво.

А утром взошло солнце.

Лес сразу же наполнился светом тысяч солнечных зайчиков, осветивших траву, кусты, спиленное дерево и пенек. Ярко и солнечно было в лесу, и от такого обилия света Тень на всякий случай спряталась под большой корень. Там и уснула. Сквозь сон она слышала, как шумят пилы и дрожит земля, как шелестит по траве ствол, когда его тянули в кузов большой машины.

А когда Тень проснулась, солнце уже покидало лес, уводя за собой своих солнечных зайчиков. А на поляне, засыпанной желтыми опилками, оставшимися от ствола, блестел Лунный Зайчик.

– Выходи, – сказал он.

Тень вылезла из-под коряги и гибко потянулась, раскинув тонкие руки, хотя ни ствола, ни веток дерева уже не было в помине.

– Как ты прекрасна! – Лунный Зайчик весь затрепетал от восторга.

И Тень благодарно заколыхалась в призрачном свете.

С тех пор так и живут в лесу Тень и Лунный Зайчик, излучая свет, добро и красоту.

А люди называют этот лес волшебным.

Пробуждение

В последние годы он старался пореже просыпаться. Сон казался куда более приятным, чем эта тусклая, почти лишенная жизни действительность.

В самом деле, разве можно считать жизнью нелепое прозябание в листве небольшого фикуса, по счастью, не сбрасывающего на зиму листья. Подумать страшно, если бы однажды деревце облысело, все увидели бы его, спящего, свернувшись в развилке между веток.

Но фикус, к счастью, листву не сбрасывал, и можно было продолжать спокойно спать и видеть сны.

Прежде ему часто снилось прошлое.

Тогда Эрин был сильным и гордым Духом леса, создателем всей этой живой зелени, от вздымающихся к облакам лесных гигантов до крохотной травинки, едва пробивающейся из-под земли. Они были неразрывны – он и созданный им лес.

Как же давно это было...

Бесконечное множество раз Ветер пригонял то легкие кучевые облака, то тяжелые фиолетовые тучи, извергавшие на шумящую зелень тугие хлесткие струи дождя под гром и молнии грозы. Случалось, молния попадала в дерево, и оно вспыхивало, вздымая вверх факел Огня. Яркие сполохи метались в ночи, но быстро гасли под рев и грохот потоков воды, извергавшихся с небес.

Иногда Ветер прилетал гневным и обрушивался на лес свирепой бурей, крушащей ветви, а то и деревья.

Но Эрин не обижался – как можно обижаться на Ветер? Такова уж его природа. К тому же они были друзьями. Кто, как не Ветер разносил семена, чтобы лес Эрина ширился и рос? Да и дождь бывал очень кстати. Он поил деревья и зелень, разгоняя по стволам и листьям древесные соки. А капли на чисто вымытой листве так чудесно сверкали на солнце.

Прекрасное было время.

А потом пришли люди.

Точнее, люди жили в лесу давно. Лес давал им еду и кров, как и всем прочим, кто решался поселиться под его кроной.

Эрин не возражал. Что за беда, если люди возьмут немного его богатств. Пока жив Дух леса, лес просто не может закончиться. К тому же люди оказались забавными существами. После удачной охоты, или нарубив бревен для жилья, они шли к его любимому – самому высокому дереву леса и клали под ним дары.

Это было так мило и интересно. Правда, разговаривать с ними не получалось. Эрин пробовал пару раз выйти к ним, но люди падали на землю лицом вниз и даже не решались на него смотреть.

Но подарков после этого становилось больше.

В общем, он решил тогда, что люди – существа безобидные.

Как же он ошибался!

Потому что пришли те, кто сжег его лес.

Невозможно было понять, почему чужаки пришли в его лес, как враги. Места и пищи в лесу хватало на всех, а если бы кто-то остался голодным, Эрин непременно вырастил бы еще что-нибудь специально для него. Но чужакам не хотелось делиться. И под сенью древнего, застывшего в ужасе леса, развернулась битва. Много людей осталось лежать на порогах своих хижин, а те, кто успел убежать, постарались скрыться в чаще, подальше от смертоносных стрел и копий врагов. Однако их белые одеяния издали просвечивали сквозь листву, и Эрину пришлось, пробежавшись по кронам, запутать подлесок, чтобы чужакам непросто было войти в лес.

– Им будет не с кем воевать, и они уйдут, – делился он думами с Ветром.

Бродяга Ветер, однако, не соглашался.

– Я уже видел этих чужаков. Они идут, как саранча и не отступят, пока не погубят всех.

"Не может быть", – думал Эрин. Но Ветер оказался прав.

Споткнувшись о преграду из колючих кустарников, чужаки не ушли.

Они отступили и, разбив лагерь невдалеке от опушки, чего-то выжидали. Только потом Эрин понял всю глубину их коварства.

Они ждали ветра.

Да, именно его лучший друг Ветер, сам того не желая, помог им. Торопливо, как всегда, он налетел на лес, послушно зашумевший кронами. В этот миг чужаки, вскочив на своих невысоких лошадок, во весь опор поскакали вдоль опушки, забрасывая лес горящими стрелами. И покатился с ревом лесной пожар, уничтожая на своем пути всё, от величественных деревьев до последней зеленой травинки.

Убедившись, что здесь не останется ничего живого, чужаки ушли.

А лес сгорел дотла.

Он долго безутешно бродил по пепелищу, отыскивая выживших. На поверхности не было ничего. Однако то здесь, то там под толщей пепла слышалось легкое шевеление. Это корни сгоревших растений пытались выбросить молодые побеги взамен сгоревших стволов.

Эрин неутомимо вдыхал в них жизнь, и вскоре сквозь слой прогоревшей земли тут и там стали пробиваться первые ростки. Ветер тоже старался помочь: он принес откуда-то из-за гор и океанов новые семена и по первой же просьбе гнал и гнал дождевые тучи, чтобы насытить влагой новые будущие деревья.

Лес конечно вырос. Правда, он не стал столь же неохватным и величественным, как тот, самый первый лес. Просто не успел. Что-то случилось, и гигантские волны смыли большую часть деревьев в бушующий океан.

Потом, уже после потопа, вновь и вновь случались пожары, наводнения, бури и войны. И лес становился все меньше и меньше, постепенно превращаясь в рощу.

Люди по-прежнему любили лес и селились неподалеку. Сначала один дом, потом еще несколько... Постепенно у опушки вырос небольшой поселок. А потом вновь случилось доселе невиданное: люди в поселке построили невообразимо громыхающий завод с высокими трубами, из которых беспрерывно валил серо-желтый вонючий дым.

И деревья стали болеть.

Поначалу у них облетали и засыхали верхушки, а спустя несколько лет ни единого зеленого листочка не пробилось в лесу по весне. И сквозь черные ветки, воздетые к небу, словно руки в мольбе, струился ядовитый дым.

И Эрин сдался.

Нет, сначала он, конечно, старался вдохнуть жизнь в то, что осталось от его леса. Да только вот не осталось практически ничего.

Вот почему он, прежде гордый и сильный дух, спит теперь в ветвях заморского фикуса.

Спит и видит сны.

Точнее, один сон. Он приходил все чаще и чаще и казался все более живым. А снился ему лес. И листва, молодая, весенняя, в которой играет шаловливый ветер.

Да, Ветер... Давно уже они не встречались.

В последний раз, случайно залетев в открытое окно, он что-то говорил о побережье, где теперь возвышались какие-то конструкции с большущими лопастями. Ветер играл с ними, а они вертелись, издавая мерный гул. Люди называли их генераторами. Ветру нравились генераторы, он с увлечением играл с новыми игрушками. Чтобы утешить друга, Ветер пытался сказать, что эти вышки чем-то похожи на деревья, и даже предложил отнести его на побережье, показать новшество. Но Эрин отказался. Уж он-то отлично знал, что настоящих деревьев больше нет. Ну кроме вот этого домашнего фикуса.

А потому не остается ничего другого, как устроиться поудобнее и снова уснуть.

Однако сегодня ему не спалось.

То ли солнце слишком ярко светило в окно, то ли Ветер разошелся, гоня по небу целые охапки пушистых облаков, но глаза словно сами собой то и дело приоткрывались. Что-то витало в воздухе, возможно – весна...

Ветру тоже не сиделось на месте. Как-то особенно разбушевавшись, он с силой ударил в окно, распахнув его. Занавеска отлетела в сторону и заколыхалась чуть не под потолком. Лист, обыкновенно прикрывавший Эрина, дрогнул.

– А, вот ты где! – Ветер заплясал по комнате. – Просыпайся, пора двигаться!

– Некуда мне двигаться.

Эрин поплотнее прижался к фикусу.

– Ошибаешься. Вчера, может, и некуда было. А сейчас все по другому. Держись крепче, я тебя отнесу.

Если Ветер разыгрался, кто может ему противостоять? Да и стоит ли доводить дело до урагана? К тому же из окна сладко пахло весной, а солнце щедро разбрасывало свои лучи, обещая свет и тепло.

Эрин решился.

– Я готов, – сказал он, отцепился от ветки, встал во весь свой крохотный теперь рост и раскинул руки, готовый оседлать Ветер.

Тот не заставил себя ждать. Закружившись в вихре, он подхватил старого друга и вылетел из окна.

Они летели над красными черепичными крышами и булыжными мостовыми, делящими город на квадратные ломтики.

С удивлением Эрин обнаружил, что в этом мире остались деревья и кроме его фикуса. Немного, но есть.

Но Ветер останавливаться не собирался. Они летели и летели дальше.

Постепенно дома становились ниже, крыши – разноцветнее, улицы – шире. Но главное, зелени становилось больше: каждый дом стоял в окружении старых знакомых – яблонь, груш или слив.

Однако Ветер лишь слегка качнул ветви, пробуждающиеся от зимнего сна, и помчался дальше.

Домов становилось все меньше, травы – все больше. И вот впереди раскинулось огромное, покрытое прошлогодним бурьяном пространство. Почему-то на нем копошилось множество людей.

– Ну вот, прилетели, – удовлетворенно вздохнул Ветер.

Он аккуратно опустил Эрина на краю поля.

– Я еще вернусь, – тихонько шепнул он другу и умчался ввысь и вдаль, вновь гоня перед собой стадо пухлых облаков.

"Наверное, к своим генераторам полетел", – подумал было Эрин. Но мысль улетучилась, едва он понял, чем заняты все эти люди. Они сажали деревья. Конечно, эти крохотные, размером с локоть, саженцы деревьями станут не скоро. Но судя по размерам поля, здесь вполне может получиться небольшая рощица.

Не веря глазам, Эрин подошел к ближайшему саженцу. Тот стоял, оглушенный происходящим.

Но Эрин-то был Духом леса! И уж, конечно, не мог допустить, чтобы целое будущее дерево вдруг пропало.

– Привет, малыш. – Он тихонько прикоснулся к верхушке растения, вдыхая в него жизнь.

От этого прикосновения саженец затрепетал и робко расправил крохотные веточки.

– Давай, смелее, – подбодрил его Эрин.

И тот, расхрабрившись, попробовал одним корешком прикоснуться к новой почве.

– Ну видишь, получается. Давай, врастай, а я к тебе потом еще подойду.

И он пошел к следующему саженцу.

Люди трудились на поле, пока солнце, устав, не ушло на покой. До самого горизонта, сколько хватало глаз, видны были крохотные, едва торчащие из земли саженцы.

"Да здесь не рощица, а целая роща будет", – думал Эрин, пробуждая к жизни растение за растением. С каждым следующим саженцем он, к своему удивлению, становился все больше. Теперь, при всем желании, он вряд ли смог бы поместиться под листом фикуса. Фикус определенно стал маловат. Да и зачем ему туда, если здесь зарождается на свет целая новая роща!

К утру жизнь играла в каждом деревце, и теперь они радостно вздымали к солнцу свои крохотные веточки с набухающими почками.

"Теперь можно и поспать", – он аккуратно прилег на краю засеянного саженцами поля и закрыл глаза. Но поспать не получилось, налетел Ветер. Где-то этот неугомонный хулиган набрал полные пригоршни колючек и бросал их прямо в лицо.

– Да перестань, – попытался отмахнуться Эрин.

Но разве это когда-нибудь помогало.

– Ну нет, ты лучше посмотри, что я принес! – Ветер радостно заплясал, закружив у самых ног небольшой смерч из сухой травы и...

– Где ты их взял? – дух рощи подхватил одно из летевших семечек.

– Наконец-то, я уж думал, ты и не заметишь! – довольный Ветер закачал веточки. – Я так давно их не видел...

Эрин задумчиво перекатывал на ладони семена. Те самые, из которых он когда–то создал свой первый лес. "Не может быть, – мелькнула мысль, – этих деревьев больше не существует". Однако вот же они, настоящие семена, и его ладонь ясно ощущает, как под твердой оболочкой бьется и просится наружу новая зеленая жизнь.

– Ну и долго ты собираешься тут стоять? – Ветер приплясывал в нетерпении, заставляя шелестеть нежные листочки заметно подросших саженцев.

Эрин оглядел зарождающуюся рощу, с удивлением обнаружив, что может, как прежде, охватывать взором каждый, даже самый дальний саженец. Все было в полном порядке, молоденькие деревца за ночь прижились и старательно тянулись вверх к солнцу. Здесь работа была выполнена.

– Полетели!

Дух леса лихо запрыгнул на плечи мгновенно набравшего силу Ветра и, оторвавшись от земли, взмыл ввысь вместе с драгоценными семенами, которые больше не нужно было беречь.

Он гордо мчался вперед, а под ним простиралась целая планета, готовая взращивать новые рощи и леса.

Настало время новой, зеленой жизни

История Лешего и Домовушки

Наконец-то после недели проливных дождей вышло солнышко.

Насквозь промокший Леший влез на березу, росшую на опушке, и растянулся на толстом суку, выставив под яркие лучи мокрую бороду для просушки. Разомлев от тепла, он почти задремал, но все же на всякий случай время от времени лениво оглядывал окрестности: вдруг что-нибудь интересное произойдет.

Солнышко обрадовало не только Лешего. Митя тоже обрадовался и собрался к бабушке в деревню.

На семейном совете решили, что он уже достаточно большой, чтобы отправиться в путь самостоятельно. Папа посадил его на автобус, и Митя поехал. Он отлично знал дорогу и совсем не боялся. А чего бояться, если бабушкина деревня стоит на взгорке и замечательно видна с остановки? Главное – не заснуть в дороге. И потому Митя внимательно смотрел в окно, пока не настала пора выходить. И вскоре он уже оказался на опушке леса, вдоль которого поднималась на взгорок дорога к деревне. Вскинув на плечи ярко-синий рюкзак с одеждой и гостинцами, мальчик зашагал вперед.

Вот этот-то рюкзак и заметил Леший. Он дремал на ветке уже давно, почти высох и заскучал. «А не пошалить ли мне?» – подумал он, глядя на рюкзак, который, плавно колыхаясь, проплывал как раз под березой.

Подумал и решил: «Пошалю!»

И тут же прыгнул в оттопырившийся карман синего рюкзака.

– Удиви бабушку – собери по дороге ягоды, – шепнул он мальчику.

Леший точно знал, что произойдет. Все, над кем он так шутил, даже не догадывались, откуда в их голове возникают порой очень странные мысли. Виданное ли дело – с полным рюкзаком идти за ягодами? Однако Митя конечно же решил, что мысль эта просто замечательная, и сошел с тропинки в поисках черничника. Вместе с рюкзаком. Ну и с Лешим, естественно.

Вот тут-то самое веселье и началось!

– Иди направо, там ягоды, – шептал ему непрошеный попутчик. – Нет, теперь налево, черничник-то именно там, – приходила новая мысль.

Митя и сам не заметил, как заблудился. Он устал, тяжелый рюкзак оттягивал плечи, а главное, он никак не мог понять, с чего он решил, вместо того чтобы идти к бабушке, отправиться за ягодами.

Но ошибки надо исправлять, а потому Митя подумал, что, пока не отдохнет и что-нибудь не придумает, с места не сдвинется, а то так недолго и совсем потеряться.

Он уселся на корягу, снял рюкзак и достал оттуда один из маминых пирожков, испеченных для бабушки. Ему показалось, что бабушка все-таки больше будет рада не пирожку, а ему, Мите, когда он найдется. Леший приуныл – игра как-то быстро заканчивалась. К тому же ему пришлось свернуться калачиком в кармане, чтобы Митя его случайно не нашел. А когда вдалеке раздался быстро приближающийся лай, стало ясно, что мальчика вот-вот обнаружат.

Так и произошло.

Из кустов выскочила Негра, большая черная собака с желтыми глазами, с которой Митя играл на прошлых каникулах. Узнав мальчика, она приветливо помахала ему хвостом, но почему-то принялась сердито облаивать ни в чем не повинный рюкзак.

За Негрой появился бабушкин сосед, дядя Степан.

– Ну, нашелся наконец! – радостно завопил он. – Пойдем скорей, бабушка волнуется.

И, вскинув на могучее плечо поклажу, взял Митю за руку просто на всякий случай, чтобы снова не потерялся. Негра лаять перестала, но почему-то пристроилась сзади, время от времени подозрительно порыкивая.

Очень быстро они добрались до деревни, а там и до бабушкиного дома, где сразу начались объятия, поцелуи и расспросы.

Потом они долго пили чай с мамиными гостинцами, и вконец умаявшийся Митя улегся спать, укрытый бабушкиным лоскутным одеялом.

А синий рюкзак, изрядно опустевший, так и остался лежать на полу в сенях.

Леший, напуганный сердитой Негрой, потихоньку осмелел и решился выглянуть из кармана, чтобы посмотреть, куда же он попал.

Туч на небе не было, и свет луны прекрасно освещал комнату.

Мальчик лежал на печи, бабушка тихонько сопела за занавеской.

Дом спал.

Вдруг легко скрипнула половица, и Леший насторожился. Ему показалось, что в доме есть еще кто-то. На всякий случай он решил посидеть незаметно и понаблюдать.

В самом деле, по комнате тихонько шла какая-то тетушка. Маленькая, ростом с ребенка, двигалась она практически бесшумно – во всяком случае, ни Митя, ни бабушка ничего не слышали.

«Домовушка», – сообразил Леший.

В лесу поговаривали, что некоторые волшебные существа почему-то предпочитают жить в человеческих домах и помогать людям. Леший никогда в домовых не верил и считал, что это просто сказка для маленьких леших и кикимор. А вот поди ж ты, оказывается сказка-то правдивой была. Очевидно, в бабушкином доме жила самая настоящая Домовушка.

Домовушка аккуратно залезла на печку и получше укрыла мальчика, который засопел еще слаще, поправила одеяло бабушке, а потом принялась наводить в комнате порядок. На столе вскоре не оказалось ни крошки, а все салфеточки, безделушки и половички находились там, где им и положено быть.

Оглядев свою работу, Домовушка посмотрела на рюкзак, брошенный на пол, и с неодобрением покачала головой. То ли ей не нравилось, что вещь лежит не на своем месте, то ли она заметила Лешего...

«Вот ведь как попался, – подумал он. – Выскочить на улицу нельзя – там эта большая черная собака. А здесь оставаться тоже опасно – вдруг эта Домовушка меня во что-нибудь превратит? Кто ее знает, о чем она думает».

А Домовушка и впрямь о чем-то думала.

Приняв решение, она тряхнула головой и ушла куда-то вглубь комнаты. Но вскоре снова появилась, волоча за собой небольшой пестрый половичок. И расстелила его в уголке неподалеку от рюкзачка. Затем пошла в сени и принесла оттуда деревянную миску с водой и вторую – с сушеными ягодами.

«Что она делает?» – терялся в догадках Леший.

Он вдруг почувствовал, что очень хочет и пить и есть. Да и поспать на мягком половичке было бы совсем неплохо. «Знать бы еще, для кого это приготовлено», – с тоской подумал Леший.

Однако никто не пришел ни пить, ни есть.

Сама же Домовушка, видимо, решила, что ее работа закончена, и направилась к большому валенку, стоящему у печки. В валенок она и залезла, и оттуда вскоре тоже послышалось сопение.

Убедившись, что все спят, Леший вылез из рюкзака. «Ай, будь что будет», – решил он и кинулся к плошкам. Попив и поев, он тут же и уснул, пристроившись на коврике.

А когда проснулся, в печке уже горел огонь, и бабушка ловко переворачивала на сковородке вкусно пахнущие блины. «Она же меня сейчас заметит», – в панике подумал Леший и приготовился бежать, но вдруг обнаружил, что на пестром половичке его почти не видно. «Не надо никуда бежать, – пришла мысль. – Во дворе большая собака, а здесь тепло, уютно, и никто ничего не заметит». Успокоившись, Леший повернулся на другой бок и снова уснул.

Сквозь сон он слышал, что происходит. Весь день и Митя, и бабушка ходили по всему дому, что-то делали, но никому не мешал пестрый половичок, рядом с которым так и остались стоять две плошки.

Вечером Митя первым залез спать на печку.

А бабушка пошла в сени и принесла оттуда блюдечко молока, которое поставила рядом с валенком. Потом налила в одну из плошек возле половичка воды, в другую насыпала горсть ягод.

«Неужели это мне?» – терялся в догадках Леший.

Наконец, как и вчера, дом уснул.

И вскоре из валенка вылезла вчерашняя Домовушка. Умывшись и причесавшись, она устроилась рядом с блюдцем с молоком и принялась за еду.

Поев, она убрала блюдце и вдруг подошла к половичку:

– А ты почему не ешь? Тебе что, ягоды не нравятся?

– Нравятся, – растерялся Леший. – Просто неожиданно как-то: меня в гости никто не звал – и вдруг кормят.

– А ты не хочешь быть гостем? – усмехнулась Домовушка. – А кем ты хочешь быть?

– Я не знаю...

– А что ты умеешь?

– Я… – Леший даже не сразу нашел, что сказать. Признаваться, что лучше всего на свете он умеет хулиганить и заманивать людей в лес, как-то не хотелось. Пришлось вспоминать, что же он может делать хорошего.

– Я могу успокаивать животных. Только не собаку, ясное дело! – торопливо добавил он,

– Вот и хорошо. У бабушки и коровы, и козы есть. Если они будут спокойными, то и молока больше дадут, – сказала Домовушка и облизнулась.

– А... – Леший не знал, что и думать. – Меня отсюда не прогонят?

С одной стороны, он вроде бы лесной житель. Но, с другой стороны, Домовушка была такой милой и симпатичной, а в доме на коврике так тепло и уютно, что уходить совсем не хотелось. Да и сушеные ягоды вовсе не были плохи.

– Если ты делаешь свое дело, то тебя никто не прогонит, – улыбнулась Домовушка.

Но Леший решил на всякий случай уточнить:

– А если я буду ухаживать за животными, спать я тоже должен буду с ними? – Уж очень не хотелось ему покидать дом: с коврика было так приятно смотреть, как ловко все делает Домовушка.

– Нет, конечно. Ты сможешь спать на коврике, если тебе нравится, – получил он ответ. – И кстати, в летнюю Янову ночь* (Ночь летнего солнцестояния, языческий праздник, сохранившийся в некоторых странах Европы) ты сможешь шутить, как хочешь и над кем хочешь. И люди на тебя не обидятся. – Домовушка улыбнулась.

– Правда?! – Леший совсем обрадовался.

Только подумать: не надо мокнуть в лесу, не надо потом сушить бороду, иногда можно пошалить, и к тому же тебе улыбается такая симпатичная Домовушка.

– Решено, остаюсь! Покажи мне, где тут коровы и козы.

Вскоре каникулы закончились, и Митя уехал в город.

А Леший так и остался в бабушкином доме.

Говорят, вскоре они с Домовушкой поженятся. По крайней мере, валенок теперь стоит прямо на коврике, а блюдечко с молоком бабушка ставит рядом с плошкой с ягодами.

А в лесу теперь больше никто не шалит.

Дверь в Эдем

Костер уже затухал, язычки пламени становились все меньше, а потом и вовсе пропали, а по черным углям время от времени пробегали красные всполохи, пробуждаемые к жизни порывами вечернего ветерка.

Августовское ночное небо отражалось в почти неподвижной глади озера вместе с звездопадом, казалось, падучие звезды, однажды упав, стремятся вновь подняться в небо.

– Ты загадал желание?

Он только кивнул, покрепче обняв Еву, уютно устроившуюся под его большой теплой ладонью.

– Я тоже загадала. Я хочу, чтобы мы всегда были вместе.

Конечно, это было и его желание тоже! Просто он не мастак говорить. Он только чувствует, как собака. И любит свою Еву тоже, как собака, до умопомрачения, до спазма дыхания, до конца. И пойдет вместе с ней до конца, и порвет за нее кого угодно.

Хотя – черт, он же прекрасно понимал, что в числе этих «кого угодно» вся родня этой лучшей в мире девушки. Никто из них не примет во внимание такую чушь, как любовь. Если у тебя нет ни состояния, ни положения в обществе, ты получишь в лучшем случае вежливый отказ. А Ева, что же, ее запросто могут сдать на время в какой-нибудь закрытый пансионат в каких-нибудь Альпах, чтобы вылечить от такой глупости, как любовь.

Он покрепче прижал к себе хрупкую девичью фигурку, пытаясь хоть на время создать ощущение безопасности.

Внезапно все изменилось.

– Смотри! – тревожно вскрикнула Ева, вскинув к руку к звездам.

На лес упала бесконечная тишина.

И сосны, и костер, еще секунду назад такие настоящие, обрели вид сказочной декорации.

Следы от падающих звезд вдруг словно пересеклись со своим отражением, и на поверхности озера появилось что-то вроде сверкающей серебряной то ли сети, то ли паутины. Налетевший ветерок ничуть не разрушил эту картину, напротив, паутина становилась все ярче. Вдруг сверкнувшие под дуновением угольки высветили большую фигуру, бесшумно спускавшуюся прямо к берегу.

Темная фигура достигла воды и, наклонившись, двумя руками потянула призрачную сеть, как рыбак, вытаскивающий невод. И сеть подалась, потянулась за руками, сдвинулась, обнажив черную-пречерную поверхность озера. Фигура выпрямилась и отступила к лесу, увеличивая черную дыру, в которой больше не отражались звезды.

Внезапно из этого черного небытия в небо вылетело что-то огромное, за ним еще и еще. И вскоре к звездному небу устремился поток странных существ, похожих на гигантских скатов. Они, как птицы, образовали клин и улетали все выше, медленно и бесшумно помахивая огромными плавниками.

Последний гигантский летун скрылся с глаз. Фигура на берегу чуть помедлила в ожидании, вдруг появится отставший от стаи. Не дождавшись, отпустила звездную сеть, вновь накрывшую озеро.

– Что это? – оглушительным шепотом спросила Ева.

– Молодые дайты, – раздался то ли шорох, то ли ответ. – Им пора вернуться домой.

Гигантский силуэт, казалось, смотрит прямо на них.

Адам в растерянности перевел взгляд туда, где должны были лежать их удочки.

Фигура словно прочитала немой вопрос:

– Не переживай, ты не мог причинить им вред. Пока портал закрыт, они не в этом мире.

– А как это?

Ох уж эта Ева, он сам бы, пожалуй, не решился беспокоить существо, способное создавать звездные сети, вопросами. Но тот, похоже, не рассердился.

– Видишь ли, человек, разные миры рождают разных существ. Так уж вышло, что лучшая колыбель для маленьких дайтов – ваша Земля. Нигде больше, даже на родной планете, их семена не дают всходов. А для взрослых дайтов эта планета слишком мала и легка. Вот и приходится помогать им возвращаться домой.

– А они разумные?

– Все разумные, кто больше, кто меньше. Главное, они живые и должны жить счастливо. А вы? Вы счастливы?

– Мы любим друг друга! – Адам встал, чуть заслонив собой Еву.

– Я вижу это, дитя! – Темный силуэт увеличился, заслонив почти все небо. – Но достаточно ли счастья вам на этой планете?

Адам с Евой переглянулись.

Несмотря на темноту, они видели ответ в глазах друг друга. На этой планете им придется трудно и долго бороться за счастье.

– Портал открыт. Пойдете?

Фигура жестом указала им под ноги. Сверкающая сеть незаметно расширилась и теперь лежала прямо у их ног, накрыв собой костер, в котором еще слабо теплились угольки.

– А что там? – Адам с детства был обстоятельным. – Там кислород есть?

Призрачная фигура заколыхалась, по лесу прокатился рокот. Они не сразу поняли, что это смех.

– Там есть кислород, – голос скрывал улыбку. – Там есть все, что есть здесь, кроме людей. Эдем – новая планета, ее нужно заселить. Хотите быть родоначальниками нового мира?

– Это как в Библии? – робко спросила Ева.

– Нет, Библия останется здесь. У вас будет своя история. Такая, какую вы сделаете.

– Мы согласны! Правда, Ева? – Адам повернулся к любимой. – Ты же хотела быть вместе!

– Да, Адам, конечно.

Он едва успел перевести дух, как вдруг Ева задала вопрос, обращаясь к грозной фигуре: «А мы можем взять с собой удочки и велосипеды?».

Над озером снова прокатился рокот. Похоже, незнакомца ситуация сильно забавляла.

– Да, и удочки, и палатку берите.

В считанные минуты влюбленные собрали свой скарб и встали, придерживая руками велосипеды.

– Добро пожаловать в Эдем, – сказал незнакомец, и серебряная сеть с шуршанием поползла по траве, оставляя за собой черное непроницаемое для взгляда пространство.

Адам и Ева переглянулись и вошли в Портал.

Эдем начал заселяться.

Маленькая фиолетовая хромосома

Его первый крик раздался ровно на стыке двух годов – старого и нового. Прямехонько в полночь.

Никто потом так и не вспомнил, то ли отбили-отзвенели свои положенные удары куранты, то ли младенец запищал вместе с последним из них. Да, по правде говоря, в то время никто особо и не вспоминал, не до того было: тут тебе праздник, а в родильном отделении словно сговорились – все места заняты, а новых рожениц всё везут и везут. И ведь не откажешь, не скажешь стонущей женщине: «Приходите после праздников». Врач и обе акушерки просто с ног сбивались, куда тут время запоминать, обмыли, обмеряли, запеленали, бирку привязали, чего еще? Роженица тоже не настаивала, смотрела на дитё и улыбалась счастливо.

Да и ребенок вовсе не проблемный, и вышел хорошо, и закричал, как положено.

– Смотрите, улыбается!

Возглас восторженной практикантки заставил старую акушерку поморщиться. «Откуда они берутся такие наивные, – мелькнуло в седой, покрытой стерильной шапочкой голове, – ничего, скоро поумнеет, вон их сегодня сколько». И она с тревогой оглядела ряд женщин, вздумавших рожать именно в эту темную новогоднюю ночь. «Дай Бог, чтобы со всеми так обошлось».

Но тревога оказалась напрасной – все, как один, детишки выходили здоровенькие, оглашая родильный зал громкими криками.

К утру, когда мамы с новорожденными уже отдыхали в палатах, акушерка присела наконец на маленький табурет и посмотрела в окно. Рассвет окрасил сумерки в розоватую дымку, в которой сверкал фиолетовыми искрами выпавший за ночь снег. И стояла такая оглушительная тишина, что казалось роддом, а может и весь город какой-то маг накрыл фиолетовым волшебным шатром, заставляя поверить в чудо.

Эти молоденькие все время веселятся. Вот и сегодня тоже. И главное, хохочут так, что даже ей, опытной, умудренной, от улыбки не удержаться. Куда ни кинь взгляд, все хохочут.

Ничего подобного прежде не было.

Она хорошо помнила день, когда ее впервые привели в это тайное место, куда допускались только избранные. Девушек отбирали очень пристально. Многих, не выдержавших испытания, отправляли домой. Тех же, кто остался до конца, ждали жрецы и оракул. Только та, на кого укажут боги, войдет в храм. Остальных либо выдадут замуж, либо оставят в прислужницах навсегда. Второй попытки не будет.

Так было прежде.

Торжественно и серьезно.

Как же изменились времена! Разве когда-нибудь можно было хотя бы предположить, что в этом зале окажутся не зрелые женщины, а почти девочки, только входящие в возраст. Какая уж тут серьезность, когда такие пигалицы, им бы еще в куклы играть, ишь как веселятся.

А что делать, людей-то расплодилось вон сколько, со старыми временами и не сравнить. Вот и берут девчонок-глупышек, жизни не нюхавших. Ведь у каждого должна быть своя судьба, а значит, надо кому-то сидеть и прясть эту самую нить судьбы.

Руки ее привычно задвигались, старая Мойра вновь потянула пряжу, творя нить чьей-то судьбы, тонкую и ровную, без единого узелка.

– А если фиолетовый? – звонкий девчачий голос выбился из общего гама, и старуха подняла голову, вглядываясь.

«Нет, не может быть!» – Она попыталась приглядеться, но ничего не увидела.

«Показалось, конечно», – подумала она и вновь унеслась мыслями куда-то вдаль, а пальцы все продолжали и продолжали бездумно прясть прочную длинную нить.

И мысли ее текли так же ровно.

На полу валялось несколько фиолетовых прядок, но их никто не заметил.

Мальчик рос крепеньким. Не болел ни разу, даже когда зубки резались, температура не поднималась. Докторша даже удивлялась, редко такие детишки попадаются. На ее памяти этот – первый. Вообще не капризничает, ты его осматриваешь, а он смотрит фиолетовыми глазками и улыбается. Замечательный мальчишка.

И вот ведь, что интересно, вокруг него другие дети добром заражаются, что ли. Она случайно заметила, зимой. Ведь как получается, один в садик какую-нибудь заразу принесет, все и подхватят. А ты бегай по гололеду, сопли лечи. А в этом году малыши болеть меньше стали. И на вызов приходишь – не капризничают. Не сразу сообразила, что к чему, потом уже сопоставила – все из одного садика. Как раз того, куда этого, веселого водят. Вот ведь как бывает.

В первый класс Макс пришел с огромными фиолетовыми гладиолусами. Надежда Петровна сразу его увидела. «Надо же, какой необычный мальчик», – подумала она, хотя вроде бы ничего необычного не было, ребенок и ребенок.

Но странное, дело, с ним все хотели дружить. Даже из старших классов приходили. Она поначалу прогоняла, думала, как бы не обидели малыша, но – ничего подобного. Почему-то первоклассник, в чьих глазах время от времени проскакивали фиолетовые искорки, пользовался авторитетом.

Была и другая странность: с этого года в школе вдруг резко улучшилась успеваемость. Что-то такое витало в воздухе, невидимое и неуловимое, отчего дети вдруг взялись за ум и направили свою неуемную энергию на пользу.

Причина этого так и осталась невыясненной, однако Надежда Петровна в глубине души верила, что все дело именно в Максе. Однако никому, конечно, об этом не говорила.

Университет бурлил. Ученый совет буквально сломал голову, пытаясь понять, что такое происходит со студентами.

То есть по внешним признакам выходило, что студенты, если не считать моды, – все те же, что и пятьсот лет назад, «Гаудеамус», застольная песня вагантов* до сих пор подходил к ним, как перчатка к руке. Однако это поколение, несмотря на всю внешнюю бесшабашность и безбашенность, каким-то мистическим образом умудрялось вводить преподавателей в ступор неуемной жаждой знаний. Уже не первый декан и даже профессор сетовал на то, что всякий раз идет на лекцию, как на экзамен. Маститые ученые переписывали собственные конспекты и до ночи засиживались в лабораториях, пытаясь не ударить в грязь лицом перед молодежью.

– Жалок тот учитель, которого превзошел ученик, – как-то в сердцах бросила немолодая уже заведующая кафедрой филологии, перефразируя знаменитую фразу Леонардо.

Самое интересное, что и в других вузах, не только на родине, но и за рубежом, происходило то же самое. Даже публикации появились в научных журналах, посвященные феномену развития молодежи. Правда, ни в одной из них не упоминались фиолетовые искры в юных пытливых глазах.

Он рвал и метал. Как могло случиться, что эта чертова сыворотка из закрытой лаборатории вдруг просочилась на волю?

Надо признаться, основания для гнева были и еще какие!

Нет-нет, сыворотка не содержала в себе никаких мегаопасных вирусов или бактерий. Ничего, что могло бы нести угрозу здоровью. За все время испытаний ни одно подопытное животное не пострадало. Дело заключалось в другом: проклятые мыши и кролики, напротив, обретали невиданное здоровье и иммунитет. «Лучше бы они сдохли!» – думал он, меряя шагами просторный кабинет. Так нет же, живы! Живы и здоровы!

То есть с одной стороны, никакой трагедии не произошло. Никакая страшная эпидемия не случится, никакая болезнь не поразит город, можно не волноваться, ни о чем не заявлять и не беспокоиться, что кто-нибудь когда-нибудь узнает об утечке.

Именно это он и собирался сказать сегодня на совете директоров, созванном по случаю происшествия. А что еще прикажете делать? Только говорить очевидное и надеяться, что никому больше не придет в голову мысль, которая второй час гоняет его из угла в угол кабинета. Потому что, если кто-нибудь еще додумается, не сидеть ему больше в этом кресле ни одной минуты.

«Интересно, а как ищут работу бывшие директора корпораций, с треском вылетевшие с работы? Неужели тоже на бирже?» – мелькнула шальная мысль.

Он махнул рукой, отгоняя наваждение. Если его выпрут, то никакая биржа не спасет. Хорошо, если просто удастся унести ноги и дожить полагающееся количество лет, пусть даже в каких-нибудь трущобах или под мостом. К слову, шансы дожить вполне велики. Уж кто-кто, а он точно знал, что произойдет с городом, в воздухе которого растворилось крохотное облачко улетучившегося препарата. Прямо сейчас кто-то вдыхает эту дрянь, и она, дрянь этакая, немедленно запускает механизм восстановления иммунитета. И этот горожанин перестает болеть! Сначала никто ничего не заметит. Потом люди станут все меньше и меньше обращаться к врачам, а спустя месяц-другой и вовсе прекратят покупать лекарства! Ну разве для этого нужны «охотники за головами»? Для того, что ли, они уговаривали юное дарование с фиолетовыми искорками в глазах, или какие там у нее, к черту, глаза, как будто это имеет значение, – чтобы она изобретала эту проклятую сыворотку? И что теперь прикажете делать? Ясно же, вчерашняя студентка тут ни при чем. Ну, создала и создала. Он-то сам о чем думал? Вместо того чтобы немедленно уничтожить эту дрянь и выгнать с позором «синеглазку», он, видишь ли, увлекся. А вдруг что-нибудь получится? И вот, на тебе, получилось.

– Ты этого хотел? – задавал он себе вопрос, кружа по кабинету. – О благе для человечества задумался? На теперь, получи это благо, сколько сможешь унести! Будешь жить в трущобах и не болеть!

Он посмотрел на часы: до начала заседания оставалось чуть больше часа. Надо было что-то решать.

Секретарша оторвалась от бумаг: где-то хлопнула дверь.

Она прислушалась, но никто не вошел. «Показалось», – подумала она, вновь погружаясь в документ.

На совете директоров он так и не появился.

И о летающей над городом сыворотке никто, разумеется, не сообщил.

Он расстелил коврик и опустился на колени, привычно повернувшись лицом к аль–Бэйт аль-Харам, как и положено мусульманину. Но молитва шла тяжело, мысли не давали покоя.

«Да что такое происходит?» – изо всех сил он пытался делать вид, что не знает ответа, но перед кем тут лукавить? Перед собой, или перед Аллахом? Можно пытаться прятаться от ответа, но, если ты знаешь правду, как можешь ты ее удержать? И что делать, если костер твоей жизни гаснет под ветром этой правды?

Двадцать лет он рассказывал молодым про Старца Горы – Ибн Саббаха, про его смертников–хашишинов. Рассказывал и ждал, когда же загорится во взгляде священная искра, и новый воин встанет под знамена Аллаха. Мир был прост – посвящать жизнь «акту божьего возмездия» – занятие, единственно достойное истинного правоверного.

Двадцать лет веры и опыта! Хасан точно знал, что нужно сказать, чтобы сидящий напротив мальчишка изменил свою жизнь. Но он и подумать не мог, что какому-то сопляку с непонятным фиолетовым взглядом вдруг удастся перевернуть его, Хасана, собственный мир! И вот теперь он должен принять решение умереть, или исправить причиненное им зло!

Он продолжил молитву. И вот, Аллах не отвернулся от него, ответ огненными словами сверкал в голове. Он исправит зло!

Хасан свернул молитвенный коврик, привычно обмотал тряпками верблюжьи ноги, чтобы скрыть следы, и исчез за барханом…

Он не позволит больше никому попасть в эту ловушку.

Лукас снял шляпу, и ветер, так неожиданно налетающий в горах, немедленно попытался растрепать его густые черные волосы. Но волосы остались на месте, как, впрочем, и голова, которая пока еще крепко держалась на плечах. Хотелось бы, чтобы так и продолжилось. Лама остановилась и удивленно посмотрела на хозяина влажными блестящими глазами: сегодня они свернули с привычного маршрута и, вместо того чтобы спускаться в долину, зачем-то продолжали подниматься вдоль каменистой гряды, где вовсе не пахло жизнью – ни корма, ни дома. Однако, похоже, хозяин менять планы не собирался, и животное покорно двинулось вперед, аккуратно переставляя копытца по еле заметной тропе.

За Лукасом двигалась кавалькада из остальных лам, тяжело нагруженных всевозможным скарбом. А за ними – семья. Эстебан, младший брат, помогал управляться с животными, женщинам же достались дети. Исабель шла молча, поддерживая одной рукой выступающий вперед живот, а другой – парео, в котором мирно дремал малыш Хуанито. Пепита, старшая, уже давно несла на себе Мигелито, а донна Тереса вела за руки хнычущих близнецов. Ясно, что все устали. Но также ясно, что останавливаться, пока они не пройдут перевал, невозможно. Он обязан позаботиться о семье и спрятать ее, пока не поздно. Потому что очень скоро они заметят, что Лукас не доставил груз, и тогда по его следу пошлют бойцов.

Лукас понимал, какой опасности он подвергает семью, но больше он не будет доставлять наркотики. Он кивнул, словно подтверждая свою мысль, и в глазах его вспыхнули фиолетовые искры.

Вседержитель был невероятно разгневан!

Даже Гера не отваживалась приблизиться к трону, на котором восседал владыка Олимпа. Все небожители, включая не только богов, но и полубогов и героев, сгрудились неподалеку в ожидании.

Наконец процессия, возглавляемая верховным жрецом, приблизилась к трону. Расступившиеся жрецы открыли взглядам огромную толпу оторванных от прялок и щуривших отвыкшие от света глаза Мойр. Никто не остался в священном убежище, никто не прял нить судьбы ни для кого из живущих. Люди – не боги, они подождут, пока Олимпиец решит судьбу виновной.

Кто-то не выдержал нервного напряжения, и по группе Мойр пошло движение, в результате которого одна из них – совсем еще молоденькая – оказалась вытолкнутой вперед.

Зевс с потемневшим от ярости лицом взирал на эту дерзкую девчонку, по глупости натворившую невесть каких дел. По правде говоря, самым простым решением было бы немедленно испепелить ее молнией в назидание остальным. Но олимпийский суд должен быть справедливым, по крайней мере, хотя бы внешне. К тому же девчонка была хорошенькой. И даже, к большому его удивлению, не выглядела виноватой или испуганной.

– Что натворила ты, глупое создание! – рокочущим басом обрушился он на пигалицу.

Единодушно ахнув, олимпийцы затаили дыхание.

Однако девчонка, похоже, не испугалась. То ли круглая дура, то ли что-то знает. Суд становился интересным, давно на Олимпе не случалось ничего захватывающего. Он махнул рукой, давая знак жрецам прекратить толкать растерявшуюся дурочку. Но никакой растерянности не было и в помине, в его глаза в упор смотрели яркие синие глаза девчонки:

– Я исправляю то, что было содеяно до меня. Для каждого, чью нить судьбы мне довелось прясть, нашлось у меня немного фиолетового волшебства. Мое веретено прядет нить другого сорта и меняет судьбы. И пусть я молода, немало судеб прошло через мои руки, немало на Земле людей, способных думать иначе и делать иное, чем прежде. Даже если ты поразишь меня прямо сейчас, я умру с мыслью, что я хотя бы пыталась исправить зло.

По Олимпу снова пронесся вздох. Громовержец даже заметил краем глаза, что некоторые боги приготовились поднять щит на случай, если он решит метнуть свою молнию. Но время молний еще не пришло. В конце концов, надо же узнать, что эта девчонка имеет в виду.

– О каком зле ты говоришь?

– Я об этих ужасных войнах, которые творят люди. Прежде они воевали копьями и луками, но теперь их оружия хватит на то, чтобы уничтожить всю жизнь на Земле. Почему ты позволяешь им это?

– Хм… – он замешкался с ответом, делая вид, что просто прочищает горло. Правда заключалась в том, что наблюдать все эти стычки, свары, скандалы и войны просто-напросто интересно. Какие еще развлечения у Олимпийцев? Или ссориться самим, что, во-первых, чревато, а во-вторых, давно утратило новизну, или наблюдать за другими. Ведь потешно смотреть, как они мутузят друг друга. Правда, прежде, когда они убивали друг друга в личной сватке, ощущения были, пожалуй, поострее, можно было представить себя на месте победителя. Теперь же, когда они пускают всякие ракеты и беспилотники, приходится увеличивать число жертв, чтобы хоть как-то усилить остроту переживания.

Но почему-то говорить правду не хотелось. «Политкорректности набрался у людей, что ли», – ухмыльнулся он про себя, но вслух произнес совсем другое:

– А какое дело мне до того, что там внизу творят эти жалкие людишки? Да пусть хоть все всех поубивают, велика ли печаль!

– Ты что, правда не понимаешь?

Пигалица шагнула вперед и порывисто протянула к нему тоненькие ручки:

– Ты бог ровно настолько, насколько люди в тебя верят! Не будет людей, чьим богом будешь ты? Хватит ли тебе власти, если останется только горстка олимпийцев?

Девчонка била, что называется, не в бровь, а в глаз.

Зевс поднялся во весь свой могучий рост, уходя головой в облака, с утра уже сгрудившиеся над Олимпом. По небу прокатился мощный громовой раскат, сверкнула молния. Афина подняла над головой щит, под который устремились боги.

Из пробитых молнией тяжелых туч хлынул ливень. Сплошная стена дождя обрушилась на Олимп и его обитателей, не оставляя ни единого сухого места. И видно было сквозь водяную пелену, как девчушка, промокшая и жалкая, побрела прочь, потеряв всякую надежду.

– Постой!

Могучий бас прокатился по округе, а туча, недавно такая грозная, откатилась прочь, повинуясь властному жесту громовержца.

Она обернулась. Освещенный полуденным солнцем Зевс возвышался над Олимпом и молнии в его руках сверкали золотом. Он шагнул к ней:

– Так как, говоришь, ты делаешь эту волшебную фиолетовую краску? Научишь?

*лат. vagantes — странствующие творческие люди в Средние века