По казённой надобности

Глава 1

1.

Шла девочка вдоль опушки к табору, раскинувшему шатры за двумя пригорками. Чёрные косы, цветастая идырака и полный подол душистых краснощёких яблок. Бабушка похвалит. Ай, как хорошо! Ноги сами в пляс идут, песня из души рвется:

– Ай, да кон авэло, Гран традэло, Ах, де ё рысако Палал пхэлэло...

Удар тяжелого, лохматого тела. Влажный высверк зубов. Жалобно забренчали медные мериклэ.

Алые брызги на примятой траве.

Не петь больше разорванному горлу.

2.

По первой пороше возвращался урядник из Вешек в Шексну.

Резво бежала орловка – умница и гордость хозяина. Раз-два, раз-два – печатали подковы мёрзлый тракт.

Придремал ездок под размеренный шаг. Вдруг испуганно всхрапнула кобыла, прижала уши и понесла, как на приз. Последнее, что увидел вскинувшийся спросонку человек – чёрная тень, взвившаяся в прыжке над возком.

3.

В конце святочной недели обнаружили мужики застывшее до гончарного звона тело шорника, что бобылем жил на окраине Вешек.

Взрытый снег до земли протаял от крови и вновь смёрзся карминными сосульками, а со двора уходила в недалёкий лес ровная цепочка звериных следов.

4.

– Прямо не знаю, что и сказать, голубчик, – исправник расстегнул ещё одну – последнюю – пуговку кителя, протёр усыпанный капельками испарины лоб вышитым платком. – Прямо жевуданский зверь какой-то!

– Жеводанский, – машинально поправил его визави, отставной гусарский ротмистр Пашутин, едва заметно скривив по-арапьему загорелое лицо.

Выбравшись из медвежьей шубы, приезжий охотник оказался тонким и беззащитно хрупким по соседству с тучным телом хозяина.

– А? Ну, я и говорю, жевуданский. Верите ли, Николай Андреич, дюжину человек с конца лета на тот свет спровадил. Прямо как есть, без исповеди и покаяния.

– Верю, верю, Кузьма Федотыч. Иначе за мной не послали бы. Да вы не трудитесь пересказывать – отчёты я почтой получил. Пока в поезде ехал – было время ознакомиться.

– И что скажете? – цепкие глаза жандарма впились в худощавый фас собеседника, примечая лёгкое подрагивание полуприщуренного века и белую ниточку шрама поперек кадыка.

– Да уж не знаю, что и сказать. Не нравится мне это.

– А кому оно понравится? Вот мужики шумят: нечистая сила... Развоевались, за колья норовят взяться. Прямо карбонарии какие-то! А мужику шуметь не положено. Чай, не Франция с Италией какие!

– Да уж, не Франция... – задумчиво повторил Пашутин, барабаня пальцами по столу рядом с надкусанным пышным кренделем. – Так в письмах сказывали: трупы нетронуты остались?

– Только горло перервано, – полицейский снова полез за платком. – А кровищи-то, кровищи... Прямо страсти Господни!

И перекрестил рубаху под распахнутым мундиром. Мелко, торопливо.

– Тогда мне скорей бы в Вешки, – твёрдо проговорил охотник. – Вы уж не обессудьте, Кузьма Федотыч.

– Чего там... Разве я не понимаю? Сам кровно заинтересован... Значит так, голубчик, сейчас мы ещё чаю попьем, перекусим, чем Бог послал, а в обед тамошний мельник будет домой возвращаться. По торговым делам в уезде был. Я приказал попридержать его. Он вас прямо и доставит. Эй, Матрёна, ещё самовар ставь!

5.

Мельниковы лошадки – круглобрюхие, коротконогие, по-зимнему лохматые – весело трусили в умятой колее. У мухортой, с успехом заменяя поддужный колокольчик, звонко ёкала селезёнка.

– Я так разумею, барин, – мельник встряхнул вожжами, умостился поудобнее, потянул кисет из-за пазухи. – По казённому делу к нам?

– С чего это ты взял, братец? – Пашутин, благодушно улыбаясь – умел исправник гостей принимать, щурился на искристый снег. – Я ж охотник. Охотиться еду.

– Знаю я, барин, на кого ты полювать удумал. Ничего хорошего с того не будет.

– Да ну?

– Шо б там не думай ты, барин, – мельник повернул к седоку разрумянившееся на морозе усатое лицо, щедро дохнул казенкой с луком. – Не простой то зверь. Свинцом много не навоюешь.

– Что ж мне на него припасти? – совершенно серьёзно поинтересовался Пашутин.

– Серебро, барин, тильки так и можно. Одно слово – вовкулака.

Заметив удивление седока, пояснил.

– С-под Полтавы я, барин. Все меня так Ёськой-Хохлом и кличут. А мельник я в прыймах.

– Вот оно что... Волкодлак, значит. Оборотень. А подозреваешь кого, братец?

– Эх, барин! Може и так, а може й эдак... Подозреваю, не подозреваю... Шо без толку на мужиков брехать, ровно кобель цепной?

Осип надолго замолчал, без толку теребя вожжи. Не проронил ни слова до самого села. Наконец в сумерках потянуло дымком, визгливо затявкали собаки.

Когда сани пересекли околицу, мельник снова обернулся:

– Ну что, барин, ко мне?..

– Спасибо, братец, у меня письма к отцу Серафиму.

– Тоди злазьте, барин, приехали. Тпру, родимые!

Розвальни стали у расплывшегося рубленого дома с резным крыльцом. Разбежавшийся с лаем через двор здоровенный рябой кобель нацелился было махнуть через плетень, но в последний миг передумал и вернулся с поджатым хвостом, пристыжено поскуливая.

Помогая охотнику сгружать чудной кожаный короб, Осип шепнул напоследок:

– Ты к леснику пригляделся бы... Або к студенту. Живет тут у Глашки-солдатки. Антихрист!

6.

В доме местного батюшки царил полумрак. Полыхала жаром печь. Пахло свечами, ладаном и квашеной капустой. Шагая через горницу к столу, Пашутин, заметил, что неровная походка его – последствия давнишней травмы колена – не укрылась от отца Серафима.

– Туркестан? – связал мысленно густой загар гостя с хромотой чинный, похожий на Владимира Крестителя, батюшка.

– Трансвааль, отче, – охотник, сменивший к ужину дорожный сюртук на мохнатый свитер с высоким горлом, присел на край лавки.

– Ишь ты! Далече вас занесло. «Трансвааль, Трансвааль, страна моя, горишь ты вся в огне!»

– Истинно так, – кивнул Николай Андреевич. – Истинно так. Не одобряете?

– С чего бы мне не одобрять? – священник склонил голову к левому плечу. – Ваше личное дело, где кровь проливать. За свою Родину ли, за буровскую... Только не совсем мне понятно, чем чужая родина своей дороже.

– А как же – «за кривду Бог накажет вас, за правду наградит»? Ведали бы вы, батюшка, что творили в Трансваале англичане просвещённые.

– Так я и не осуждаю. Так, к слову пришлось... Ну, да соловья баснями не кормят. Угощайтесь. Настоечки моя матушка готовит знаменитые. На своей, не на казённой.

Кроме изготовления рябиновки к талантам матушки относилась отменная засолка белых грибков и опят, квашенье капусты с брусникой, а также выпечка духовых пирогов с зайчатиной.

– А что вы думаете, отче, по поводу волка вашего? – поинтересовался Николай Андреевич, когда понял, что более не в силах съесть ни кусочка.

– Что, Ёська натрепал? – Серафим вылил в блюдце третью чашку обжигающего чая. – Мельник?

Пашутин неопределенно пожал плечами.

– Так и есть, – горестно покачал головой поп. – Мужики тут решили, что не волк это, а оборотень... Только от лукавого это всё. Бесовщина одна...

– А вы что думаете, отче?

– Неисповедимы пути Господни... – перекрестился на образа хозяин.

– Понятно. Значит, вероятность такую допускаете, так сказать, хоть и бесовщина?

– Странное дело. Я давно в этих краях, Андрей Николаевич...

– Николай Андреевич...

– Что? Ах, да, прощенья прошу покорнейше. Николай Андреевич. Конечно же. Так вот, давно я в этих краях. Всякого насмотрелся. И волки балуют. И медведь, бывало, задерет когда скотину, а когда и мужика. Но такого не было, что б зверь добычу нетронутой бросал.

– Известно, отче, известно. Это только люди для забавы убивают.

– Правда ваша. Хоть и горькая. Так вот, нетронутые трупы остаются. И цыганча приблудное, и коробейник... Да и урядник, что по этому делу приезжал. Он-то не верил ни в волков, ни в оборотней, бедняга.

– А что он вызнать успел, отче? Не знаете ли часом?

– Чего не знаю, того не знаю. Он-то, хоть и у меня всяк раз на ночлег останавливался, Порфирий Игнатьевич покойный, болтать не любил. Больше на пироги налегал.

– Это правильно. Пироги у вас замечательные.

– Ещё желаете? Так мы мигом...

– Нет, нет, что вы! – Пашутин даже руками замахал, отгоняя слова хозяина, словно назойливых мух. – Расскажите лучше, у кого побывал Порфирий Игнатьевич. Ну, в тот, последний, приезд.

Батюшка задумался на мгновение.

– А у кого был? У мельника был. У меня, само собой. К шорнику захаживал...

– Это которого на Святки загрызли?

– Истинно так... Что же это выходит?

– Да ничего пока не выходит, – Николай Андреевич улыбнулся ободряюще. – Скорее всего, просто совпадение.

– Да, припоминаю. К Тимке-леснику заглядывал. Он ещё жаловался, что хотел уговорить его, лесника-то нашего, помочь по лесу следов поискать.

– И что лесник?

– А, обычное дело, – отмахнулся Серафим. – Отказался Тимка. Нелюдимый он у нас. Чисто леший... Прости, Господи, что скажешь.

Батюшка снова оглянулся на образа, крестясь размашистым истовым жестом.

– И это всё?

– Да, собственно, всё. Ах, да! Если вам интересно, конечно. К студенту ещё заходил.

– Вот о нем я давно спросить хотел, – хитро прищурился Пашутин. – Что за студент тут у вас такой? Антихрист?

– Тьфу, опять Ёська? Сам забыл, когда последний раз у причастия был, а туда же... Анархист у нас живет ссыльной. Из Казанского университета. К Глафире Ложкиной на постой его определили. Под гласный надзор. Урядник завсегда, как приезжал, первым делом к нему заглядывал. Ну, и перед отъездом, само собой, ещё разок. Нешто вам Кузьма Федотыч не сказывал?

– Не до того видать исправнику было, – гость медленно поднялся. – Благодарю за угощение. Пойду спать, пожалуй. Завтра вставать рано.

7.

Проснулся охотник затемно. Да и не мудрено – солнце хоть и прошло уже полдороги к весеннему равноденствию, по утрам на небо не спешило.

Покряхтывая от удовольствия, умылся ледяной водой. Хотел было окатиться до пояса, но решил не шокировать хозяев. Всё-таки не генералиссимус.

– Сразу в лес пойдете? – батюшка всем своим видом показывал, что голодным гость выйдет из дому только через его, отца Серафима, труп.

– Что вы, что вы, отче... Торопиться ни к чему. Сперва осмотреться не помешает. С людьми поговорить.

– Тогда за стол прошу, – Серафим улыбнулся в густую бороду. – Вы, как я погляжу, по-спартански жить привыкли...

– Где уж тут поживешь по-спартански, – Пашутин преувеличенно горестно покачал головой, улыбаясь самыми уголками губ. – С вечора – пироги, утром – блинцы, поди?

– А у вас чутье, Николай Андреевич. Как догадались-то?

– Да вот учуял... А вы как догадались, что чутье у меня отменное?

Батюшка не ответил. Добродушно расхохотавшись, он увлек охотника за стол.

8.

Холодный ветер налетел на сошедшего с крыльца Пашутина, как свора голодных собак. Закружил, примериваясь покрепче вцепиться в полы шубы, сунулся было за пазуху, но, испугавшись собственной смелости, отстал. Только что не подскуливал.

Николай Андреевич зашагал по единственной улице, оглядывая невысокие, приземистые дома, наполовину занесенные снегом. Святки прошли, вряд ли оставив о себе воспоминания великой радости, до Масленицы ещё далеко. Мужики в большинстве своём отсыпались загодя, на всё лето сразу.

В овинах похрустывала сеном скотина. Над низкими, нахлобученными по самые окошки-глаза, крышами курились дымки.

Куда ж пойти? К мельнику? К студенту? Или махнуть сразу в лес к Тимофею?

У колодца его окликнул круглолицая молодка в кике и овечьей телогрейке.

– Поздорову тебе, барин.

– И ты здравствуй, красавица, – охотник остановился, с интересом ожидая, что будет дальше.

– Тебе уже Ёська на Тимофея-лесника натрепал? Али не успел?

– А ты никак в адвокаты к леснику метишь?

– Не знаю я таких слов, барин, – смутилась баба. – Только у самого Хохла рыло в пуху по самое некуда...

– Что ты говоришь?

– То и говорю! Как взял его в зятья мельник, так до Спасу не дожил, – молодка со злостью рванула ведро и пошла, хлюпая ледяной водой на черную поневу.

– Как помер мельник-то?

– Утром нашли на проселке. С перепугу, говорят, – зло бросила баба через плечо, не сдерживая шага.

«Ох, и Вешки. Куда там Мадридскому двору!» – подумал Пашутин.

– А скажи, красавица, как мне ко двору Глафиры Ложкиной выбраться? – охотник нагнал молодку, поравнялся и зашагал рядом, проваливаясь по колено в глубокий рыхлый снег.

– А тебе, барин, зачем?

– По казённой надобности, – усмехнулся, вспомнив мельника Ёську, Николай Андреевич.

– К студенту, что ль?

– К нему. Поговорить. Студенты, они люди образованные. Глядишь, и присоветует чего.

– Ну, коли так, пойдём, барин.

– Вот спасибо, красавица. Проведёшь, стало быть?

– Чего ж не провести, проведу.

У невысокой ладненькой избушки баба свернула с утоптанной тропки на более узенькую:

– Вот и пришли, барин.

– Здесь, значит, Глафира живет?

– Туточки. Заходи, гостем будешь.

– Так...

– Я, барин, я. Я и есть Глафира Ложкина. Чего уставился? Иди уж в дом, коль пришел.

В сенях Пашутин обмахнул веником снег с высоких унт, вошел в горницу.

– Александр Иванович, гость к вам. По казённой надобности! – крикнула Глафира, опуская ведро в угол и добавила потише. – Одёжу сюда, на лавку кидайте.

Не успел Николай Андреевич сбросить шубу и бобровый треух, как из второй, меньшей, комнаты избы-пятистенки появился студент. Худой, кадыкастый, с реденькой светло-русой бородкой и близоруко прищуренными глазами. Он придерживал на груди ношенную тужурку со споротыми петлицами. На указательном пальце чернело крохотное пятнышко – видно, студент не так давно что-то писал. Пахло от него кисловатым потом и какой-то неведомой хворью.

– Здравствуйте, – охотник по давней привычке стукнул пятками валенок, будто были на нём гусарские сапоги со шпорами. – Николай Андреевич Пашутин, гусарский ротмистр в отставке.

– Усольцев, – слегка поклонился студент, моргнул набрякшими веками. – Александр Иванович. Студент. Чему обязан визитом?

– Да поговорить хотелось.

– Поговорить? – анархист нахмурился, потёр переносицу. – О чём же?

– О звере, который у вас объявился. О волке.

– Ах, о волке, – Усольцев вздохнул с облегчением. – Значит, вы не по наздору?

– Помилуйте, Александр Иванович! Зачем мне это? У нас в России исправников с урядниками мало, что ли? Пусть жандармы своим делом занимаются, а я буду своим.

– Так вы следователь?

– Я? Что вы... Охотник я.

– О! Охотник? – На лице Усольцева промелькнуло любопытство. – Соблаговолите зайти ко мне?

За цветастой занавеской размещался узкий топчан, застеленный лоскутным одеялом, стол, весьма коряво сбитый из горбыля, табурет и обитый полосами жести сундук. На столе лежали листки бумаги, стояла чернильница с пером и свеча глиняной вазочке, заменявшей подсвечник. На ложе ссыльного Пашутин заметил две толстые книги с потёртыми уголками коленкоровых обложек. Обе раскрытые, но одна лежала обложкой вниз, а другая – вверх. На ней читалось надпись готическим шрифтом: Р.Вирхов «Целлюлярная патология».

Студент указал отставному ротмистру на табурет:

– Не побрезгуйте. – Дождался, когда гость сядет и пристроился на сундуке. – Так вас вызвали целенаправленно, из-за гибели людей? Или ваш приезд просто совпал?

– Конечно же, я приехал нарочно. Мы немного знакомы с исправником...

– С Кузьмой Федотычем?

– Именно. Он отправил мне письмо с просьбой о помощи. На его счастье, я не так давно вернулся из Африки. Вот поспешил настолько быстро, насколько мог.

Пашутин смотрел собеседнику прямо в глаза, растянув губы в яркой, обезоруживающей улыбке.

– И вы хотите застрелить этого волка? – без обиняков спросил студент.

– Застрелить или прогнать... – на мгновение задумался охотник. – Не суть важно. Главное, чтобы в Вешках никто больше не умирал.

– В Вешках всё равно будут умирать, – возразил Усольцев. – От пьянства, от непосильной работы, от заразных болезней...

– Тут уж я бессилен. Мне важно, чтобы прекратились нападения диких зверей.

– Разве звери причиняют людям больше вреда, чем свои же собратья-люди? Homo homini lupus est[1], как говорится. Обманывают, обворовывают, убивают, доводят до самоубийства. Не следует ли, прежде всего, бороться с этими социальными язвами?

– Так мы с вами договоримся неизвестно до чего. Хотите из меня тоже политического ссыльного сделать?

– А вы боитесь?

– Не боюсь. Просто не верю, что люди способны сами, без вмешательства высших сил, изменить своё общество, сделав его царством справедливости.

– Способны. Не за день, конечно. И даже не за год. Справедливость – это, прежде всего, равные возможности.

– Вы социалист?

– Анархист.

– Никогда не понимал, – пожал плечами Николай Андреевич, – какие разговоры о справедливости могут вести люди, выступающие за полное отсутствие власти и законов?

– Власть и законы – первые враги справедливости. Как ваше ружьё – первый враг волка, которого вы ищете.

– Я как раз ищу его для того, чтобы восстановить справедливость.

– С ружьём? – усмехнулся Усольцев и закашлялся. – Простите. У меня бронхи слабые.

– Я могу искать и без ружья, – нахмурился Пашутин. – Но будем ли мы равны с убийцей, когда сойдёмся один на один? Вам не приходил в голову такой вопрос.

– У меня голова и без того распухла от вопросов. Но, прежде всего, я вижу – вы не восстановить справедливость намерены, а отомстить.

– Если уж на то пошло, то не отомстить, а наказать. Наказать зверя – убийцу четырёх человек. Это только известные нам смерти.

– А может, этот зверь и есть наказание? Наказание для жителей Вешек.

– За что же, осмелюсь поинтересоваться?

– За глупость, алчность, злословие, лень...

– Вы, конечно, дольше моего обитаете в Вешках, вам виднее, но лично мне обвинение кажется надуманным. И, кроме того, в этом случае вам придётся признать, что наказание ниспослано какой-то высшей силой, но не Богом. Ведь Бог справедлив и милосерден.

– А кто вам сказал, что нет такой силы?

– А кто сказал, что она есть?

– Вы правы! – рассмеялся студент. – Нет никаких высших сил. Только анархия. И здесь, на земле, и на небе. Но пока что она не совершенна.

Пашутин покачал головой, провёл указательным пальцем по усам.

– Беседа с вами, Александр Иванович, была в высшей степени любопытна, хотя и бесполезна. Пожалуй, я откланяюсь.

– Погодите! – Встрепенулся Усольцев. – А вы приходили с некой определённой целью? Хотели что-то узнать от меня?

– Будете смеяться, мне тут намедни посоветовали приглядеться к вам, – прищурился гость, не собираясь вставать, вопреки только что сделанному заявлению.

– Поп?

– Ну, что вы, Александр... Отец Серафим не сказал о вас ни единого дурного слова.

– Это Ёська-мельник! – недовольным голосом выкрикнула Глафира из-за стены.

Студент внимательно посмотрел на Пашутина, и тому ничего не оставалось, как развести руками.

– Он самый. Ну, должен заметить, он вообще всех в Вешках подозревает.

– А у самого-то рыльце в пушку! – вставила невидимая хозяйка.

– Простите уж её, – виновато улыбнулся Усольцев. – Этот мельник всех замордовал... Первейший сплетник на селе. Раньше я полагал, что это женское занятие, а мужики себя серьезнее ведут, но ошибся.

– Да уж... – Охотник махнул рукой. – Он мне про многих наговорил, пока подвозил от Шексны. Кстати, он полагает, что в убийстве людей повинны не оголодавшие к зиме волки, а оборотни. По-малороссийски – волкодлаки. Вернее, один волкодлак. И охотиться он советовал серебряными пулями.

– Серебряными?

– А что вас удивляет? Старинное народное средство. Если не изменяет память, ещё Гоголь писал.

– Ну, мы же с вами взрослые люди и понимаем, что свинец убивает так же верно, как и серебро.

– Оборотня?

– Дался вам этот оборотень...

– Это не мне, это мельнику. Осипу... Как, кстати, его по отчеству величать?

– Никогда не интересовался. Думаю, Глафира Акимовна знает. Хотите? Спрошу.

– Да я и сам могу спросить. Не в этом дело. В самом деле, всё очень подозрительно. Не должен волк вот так на людей бросаться. Под весну дело было бы, я на бешенство погрешил бы. А вот так... Волк – зверь опасливый. Это я вам точно скажу. На человека за здорово живёшь не кинется. Тем паче в селе. Или на урядника зачем он напал? Другое дело, оголодавшая стая в лесу и одинокий путник. Но на тракте, днём... Урядник курил?

– Махорку.

– Значит, одежда дымом пропиталась. Ну, не должен волк бросаться на человека. Поэтому всё очень подозрительно.

– То есть, – задумчиво проговорил ссыльный, – вы довершено серьёзно возлагаете вину за смерти на некоего вымышленного оборотня? На существо, которое известно только в байках и бульварных романах? Странный вы человек.

– Да уж какой есть, – усмехнулся Пашутин.

– Что ж, воля ваша... Ищите.

– Буду.

9.

Вернувшись в гостеприимный дом отца Серафима, Пашутин наскоро перекусил пирогами с зайчатиной, выпил три чашки чая с вареньем и, понимая, что ещё немного и выйти из-за стола не получится, спросил у батюшки:

– Скажите, отче, как мне к леснику Тимофею попасть?

— Да зачем он вам, Андрей Никола... Ох, простите, пожалуйста, Николай Андреевич! Зачем он вам?

– Поговорить надо. Я иду по следам Порфирия Игнатьевича. Раз он к леснику ходил, значит, и мне надо.

– Порфирий Игнатьевич лес знал, как свои пять пальцев, а вы – человек новый в наших краях. Не ровён час, заблудитесь.

– Я в таких местах бывал, отче, что и врагу не пожелаешь. Половину Трансвааля пешком протопал. В Скалистых горах на гризли ходил. И в Бельгийском Конго на плоту сплавлялся. Что мне наш русский лес сделает?

– Я полагаю, в Бельгийском Конго не было снега и мороза.

– Совершенно справедливо полагаете. Зато там была муха цеце и чёрная мамба – в одном укусе яда на десять человек. Вы мне лучше порекомендуйте проводника. Вдвоём и в дороге веселей будет.

Отец Серафим вздохнул, покачал головой.

– Да никто не пойдёт. Боятся мужики. Даже за деньги не уговорите. Я и вам не советую. Часа два и стемнеет.

– А может, с вами пройдёмся? Прогуляемся после обеда, так сказать.

– Даже не уговаривайте. Нечего в лесу на ночь глядя делать, когда...

– Когда что?

Священник отвёл глаза.

– Договаривайте, отче, – усмехнулся Пашутин.

– Когда волки по округе рыщут.

– Просто волки?

– Просто волки.

– Я вам верю. Но к леснику сходить должен. Не сходятся у меня вопросы с ответами. Поэтому ходить надо. Волка ноги кормят... – На этот раз усмешка Пашутина получилась натянутой, будто через боль.

Он подхватил подмышку широкие лыжи, обтянутые по-тунгусски собачьей шкурой, вышел во двор.

Холодало. Мороз без стеснения покусывал щёки. Но снег падать не собирался. Во всяком случае, ближайшие несколько часов. Идти в лес можно.

Чёрно-белый лохматый пёс опасливо выглянул из конуры. Он с первой встречи сторонился Николая Андреевича и старался не попадаться ему на глаза. Но в этот раз спрятаться не удалось. Охотник подошёл к кобелю, поджавшему хвост, и положил ладонь на загривок.

– Не бойся... — прошептал он едва слышно. – Я тебе не враг. Мне помощь нужна.

Пёс открыл зажмуренные глаза и тихонько заскулил, выражая полное подчинение.

– Вот и молодец. Отведи меня, — проговорил Николай Андреевич, расстёгивая ошейник. Цепь упала в снег. – Отведи меня к Тимохе-леснику. Знаешь такого, Полкан?

Кобель встрепенулся, несколько раз вильнул хвостом. Побежал к воротам, но остановился, оглядываясь – мол, что ты отстаёшь?

Охотник встал на лыжи, кинул на плечо бельгийский бюксфлинт[2] – дорогая штука, не каждому по карману.

– Давай, Полкан!

Они побежали. Ветер свистел в ушах. Три селянки у колодца поглядели вслед странной паре и покачали головами.

Вот и околица. До леса совсем немного. Вскоре тяжёлые еловые лапы, засыпанные снегом, сомкнулись у Пашутина над головой. Пёс вёл его, не разбирая дороги. Николай Андреевич только и думал, чтобы не налететь лыжей на валежину. Тогда придётся возвращаться, проваливаясь по колено. Версты через полторы Полкан остановился, вздыбил шерсть на загривке и негромко зарычал.

Пашутин взял ружьё наизготовку. В левом стволе пуля Бреннеке, в правом — картечь. Он был готов даже к встрече с медведем-шатуном.

– Не бойся, Полкан. Вперёд!

Кобель неуверенно шагнул вперёд, словно ожидая засады.

Пашутин взвёл оба курка. Бесшумно пошёл следом.

Открылась небольшая поляна и наполовину заметённая снегом избушка.

10.

Дым из трубы не шёл, и это сразу не понравилось Пашутину.

Он подходил к жилью Тимофея медленно и осторожно, прислушиваясь к каждому шороху и оглядываясь по сторонам.

Самые худшие предчувствия, похоже, сбывались.

Дверь избушки открыта нараспашку, чего никогда не было бы, уйди хозяин в лес на промысел. На пороге уже целый сугроб намело.

Где же лесник?

Николай Андреевич внимательно оглядел двор.

Так и есть — волчьи следы.

А вот и пятна крови. Но это, по всей видимости, собаку загрызли. Не мог же Тимофей жить в лесу без собаки.

А вот и человеческие следы. Смазанные от быстрого бега. Шли они от поленницы на за крытый дранкой сарай. И дальше к лабазу – кладовке-срубу, поднятой на столбах на высоту аршина четыре. Удобно хранить припасы, если уходишь на несколько дней. Лесенку убрал и никакой зверь не заберётся по гладким окоренным брёвнам.

Но сейчас лестница стояла на месте. Отпечатки валенок обрывались около неё. А вокруг снег, что называется, взрыт звериными следами. Не один тут волк побывал, и не два.

Полкан шумно втягивал воздух ноздрями и глухо рычал, прижав уши. Кобеля била крупная дрожь.

– Тише, тише... – прошептал Пашутин, не убирая палец со спускового крючка. Задрал голову и сказал чуть погромче, заглядывая снизу вверх в приоткрытую дверку лабаза. – Эй, есть кто живой? Тимофей? Слышишь меня, что ли?

Никакого ответа. Только посвистывал лёгкий ветерок в верхушках елей, окружавших поляну. Николай Андреевич опасливо наступил на нижнюю перекладину. Ничего. Крепко, вроде бы. Охотник полез наверх. У подножья лестницы обречённо скулил Полкан.

– Тимофей! Откликнись!

Тишина.

Вторая ступенька. Третья...

Наконец, голова Пашутина оказалась прямо напротив распахнутой двери лабаза.

Скудный свет – солнце садилось, день переходил в сумерки – позволяло разглядеть застывшего, скорчившись в три погибели лесника. На бороде сосульки, растрёпанный чуб обмётан инеем. В данном случае слово «застывший» подходило больше всего. Николая Андреевич осторожно стукнул ногтем по пальцам Тимофея, которыми он насмерть сжал топор. Замёрзшая плоть зазвенела, как фарфор.

– Прости, Тимофей, – пробормотал охотник. – Не успел я.

Он быстро спустился, снова встал на лыжи и, едва слышно свистнув Полкану, побежал в сторону Вешек. Но ружьё теперь висело на груди и палец нежно касался спускового крючка. Не успели они сделать и сотни шагов, как пёс опять забеспокоился, начал жаться к ногам человека.

Пашутин огляделся. Никакой видимой угрозы, но, всё же, он ощущал чью-то ненависть, обволакивавшую, как промозглый петербуржский туман. В лёгком шёпоте еловых ветвей слышалось: «Уходи прочь... Ты здесь чужой... Уходи... Здесь тебе не рады... Уходи или умрёшь...» Внезапно качнулось молодое дерево, обрушив на тропу снежный поток. Николай Андреевич втянул голову в плечи, чудом не зажмурившись. В белой круговерти ему почудился промелькнувший волчий силуэт. Зверь вынырнул из-под одной ели и скрылся под лапами другой так быстро, что человек даже не успел вскинуть приклад к плечу.

– Пугать меня вздумал? – прошептал он. – Так я тоже могу!

Выстрел, нацеленный по макушкам, грохнул оглушительно в лесной тишине. Полетела хвоя, срезанная кратечью.

– Может, выйдешь? – крикнул Пашутин. – Или боишься?

Молчание было ему ответом. Напор разлитой в воздухе неприязни улетучился. Враг отступил. Надолго ли?

11.

Оставив лыжи в сенях и отряхнув снег с валенок, Пашутин огорошил отца Серафима прямыми словами:

– Нет больше Тимофея-лесника. Помер уже дня три как.

– Царствие Небесное, – перекрестился священник. – Как же так вышло? Горе-то какое...

– Замёрз... — Пашутин скинул дошку из овчины, подошёл к печи, протягивая к теплу ладони. – Насмерть замёрз. Если по следам судить, на него волки накинулись, он забрался в лабаз. Слезть побоялся, вот и замёрз.

– А ружьё?

– Надо думать, он по двору без ружья ходил. Топор в руках был, да... Но топором от стаи не отмахаешься. Хотя, если волки скопом накинутся, так и ружьё не поможет. – Охотник вздохнул. – Ружьё перезаряжать надо.

– Что ж это делается? – покачал головой батюшка. – Воистину, последние дни настали. раньше, люди говорят, хватало в воздух стрельнуть и стая разбегалась.

– Когда как, когда как... Я другие случаи знаю. Когда у волков гон, одного выстрела хватало, чтобы стая в клочки разорвала и стрелка, и лошадь. Сейчас же дело в другом...

– В чём же?

– Они на Тимофея не от голода накинулись. Они просто пришли его убить.

Отец Серафим перекрестился:

– Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас. – Заговорил взволнованно, путаясь в словах. – Как так? Почему? Они же звери неразумные, а не это вот... Не карбонарии какие. Да и чем карбонариям лесник может насолить? Сколько лет он по лесу ходил безбоязненно! Это теперь что же – из дома не выйти? По двору ходить и оглядываться?

– Сказать по чести, не знаю, – пожал плечами Пашутин. – Только сдаётся мне, вам волки войну объявили. – После паузы добавил. – Или не волки...

– Как это не волки? А кто тогда?

– Этого я пока не знаю, – уклончиво ответил Николай Андреевич. – Это мне и предстоит выяснить. Но завтра.

– Как же вы будете выяснять-то?

– До зари подумаю, а с зарею в лес. Поглядим, что за чудо у вас завелось.

От ужина он отказался. Спасть не ложился. Просидел, не раздеваясь и не зажигая свечи до рассвета. Неподвижный, как китайский истукан.

12.

Поутру сырой западный ветер нагнал клочковатых туч. Повалил снег, грозящий к вечеру замести всю округу.

Ещё затемно Николай Андреевич вышел во двор, раздевшись по пояс. Обтёрся снегом. В доме надел чистую рубаху. Покрутил в руках ружьё, но после поставил его в угол.

Отец Серафим, выглянув на двор, категорически воспротивился походу в лес, но, несмотря на уговоры, Пашутин всё же покинул дом. Стал за воротами на лыжи и ходко заскользил по снегу.

В лесу ветер поутих. Залепленные снегом ветки клонились, как руки великанов, норовя сцапать чужака. Охотник сосредоточился и пошел меж стволов широким зигзагом, прислушиваясь к одному ему ведомым ощущениям.

Перебираясь через бурелом, он обогнул овраг, миновал редкий березняк и, наконец, в неприметной ложбине, заросшей ельником, обнаружил то, что искал – низко срезанный пень, на торце которого катилось громовое колесо со спицами, загнутыми противосолонь. А посреди пня торчал насмерть всаженный нож с потемневшей от непогоды костяной рукояткой.

Охотник сторожко прошел кругом, оглядывая кусты; скинул под ёлку лыжи, на них легла дошка и прочая одежа; бережно повесил на сучок нательный крест, заменив его фигуркой выгнувшегося кота с толстогубой человечьей головой. Затем человек глубоко вздохнул и прыгнул через пень «рыбкой».

По ту сторону приземлился черный поджарый волк, взрыв снег крепкими лапами.

Неслышные человеку запахи и звуки ушатом холодной воды обрушились на оборотня. Осваиваясь с новым телом, он пошел дугой по ложбине, высоко поднимая подушечки лап. Пообвыкшись, принюхался и труской ходой побежал в чащу.

Оборотень не таился, не прятался под ветер, поэтому его заметили раньше. Из белесой мглы неслышно выступили желтоглазые тени. Шестеро матерых и четыре держащихся позади переярка. Прижав уши и показывая желтоватые клыки, вперед выступил вожак. Втянул воздух заиндевелыми ноздрями. Огромный – пудов пять весом, седой от прожитых лет. Его глаза светились первозданной мудростью, знаниями тех эпох, когда человек ещё не приспособил кусок кремня для топора.

Черный волк уверенно пошел навстречу. По мере его приближения ложилась вздыбленная шерсть на крутых загривках, опускались напряженные хвосты. Склонилась тяжелая лобастая голова вожака.

– Что ты хочешь, старший брат? – беззвучно возник в голове обороняя вопрос старого волка.

– Помощи. Здесь убивают людей. Укажите мне убийцу.

– Мне будет больно это сделать, старший брат.

– Ты хочешь облав? Яда, капканов? Хочешь смерти всех своих?

– Я не хочу этого. Я в ответе за свою стаю. Поэтому...

Старый волк смущенно моргнул и отвел взгляд янтарных глаз.

– Это покручь... Обещай, что не причинишь ей вреда.

– Покручь? – настал черед удивиться черному.

– Тебе привычней видеть человека, который оборачивается зверем. Когда-то я нашел нож во пне... И я мог становиться человеком. Я ходил в село. Я любил жену мельника, а она любила меня. Покручь – это моя дочь. Но у меня нет повода гордиться ею.

– Останови ее сам.

– Я не могу. Она сильней меня. Она не зверь и не человек. Она взяла худшее в волчьей и в вашей натуре.

– Обереги на пне?

– Да, это ее рук дело. Теперь мне нет хода в ваш мир. А волком я не в силах ей противостоять. Молодым нравится её удаль. Половина стаи сейчас бегает за ней.

– Значит, лесник Тимофей?

– Да. Это их вина. Я был против, но скоро меня перестанут слушать совсем.

– Это плохо.

– Я знаю. Мы никогда не были просто убийцами. Но человеческая и волчья кровь, смешавшись в покручи, породила чудовище.

– Ошибки молодости нужно исправлять, младший брат.

– Не убивай её. Лиши возможности перекидываться. Вытащи нож...

– Как мне убедить людей, что беда миновала?

– Ты сказал: ошибки нужно исправлять. Я стар. Я прожил два волчьих века. Я воспитал смену. Я искуплю вину кровью. Этого хватит?

– Я принимаю твою жертву, младший брат, – оборотень низко поклонился вожаку и, вспарывая плотный наст, черной стрелой помчал обратно.

Перекинувшись у пня обратно, Николай Андреевич с усилием расшатал и вытащил нож из пня. Размашистыми движениями соскоблил чародейские знаки. После сунул клинок в развилку ближайшего дерева. Надвил. Сталь не выдержала и хрустнула. На мгновение оборотню показалось, что он услышал вдалеке то ли звериный вой, то ли женский крик.

13.

Заливисто раскатился по перрону удар станционного колокола. Народ суетливо втаскивал багаж в тесные тамбуры. Необъятных размеров дама пронзительным голосом отчитывала сутулого супруга, судя по шинели, чиновнику двенадцатого разряда, за оставленные дом перчатки.

– Ну, прощайте, Николай Андреич, – исправник вздохнул. – Счастлив был знакомству.

– Взаимно, Кузьма Федотыч. Места у вас замечательные. Охота удалась. А если что не так...

– Что вы, голубчик. Прямо неловко, право. Всё расчудесно. Как вы этого зверя взяли. Просто сказка, – вспомнил полицейский сивую шубу матерого волчары, застреленного в Вешках. – Всем трофеям трофей.

– Заслуги мои в этом деле невелики, Кузьма Федотыч. Среди бела дна, не улице...

– Да, прямо осатанел зверюга вконец. На человека дурой попёр. Не зря все его волкодлаком считали. При такой-то наглости.

– Помилуйте, Кузьма Федотыч. Самый обычный зверь. Двадцатый век, паровозы, аэропланы. В Москве теперь электрическое освещёние в моде. А у вас тут оборотней ловят. Откуда?

– Скажите на милость, электрическое освещение! Что ж за штука такая?

– Потерпите, и до вас доберется вскорости. Как телеграф беспроволочный поставят... Слышали, в минувшем году «Генерал-адмирала Апраксина» спасали?

Колокол ударил во второй раз.

– Ну-с, прощайте, голубчик.

– До свидания, Кузьма Федотыч. Пишите, если что... – Пашутин занес ногу на подножку.

– Всенепременнейше... Да, вы слыхали, мельничиха-то повесилась. В Вешках.

– Что вы говорите?

– Как есть повесилась. Прямо на вожжах в конюшне. Ёську Хохла под стражу взяли. А толку? Всё равно отпустим. У него полнейшее алиби. Да и улик никаких – типичное самоубийство. Только с чего бы, молодая баба, при хорошем муже, при достатке?

– Действительно, с чего бы? Не Вешки у вас, а Мадридский двор.

После третьего колокольного удара паровоз со свистом выпустил пар и, натужно кряхтя, потащил состав. Вначале натужно, с каждой секундой ускоряясь, набирая ход. Оставшийся в толпе провожающих исправник взмахнул пару раз лисьей шапкой и, нахмурившись, пошел к казенному возку. Из головы его не шла горькая улыбка, сопровождавшая последнюю фразу охотника.

2001 – 2022

[1] Человек человеку волк (лат.).

[2] Бюксфлинт – тип двуствольного ружья, где один ствол нарезной, второй – гладкоствольный. Удобен для охоты на крупного зверя. В России 19 века были распространены охотничьи ружья из Льежа (Бельгия).