По эту сторону вечности

Глава 1

Вдох. Рука поднимается из воды, описывает дугу и снова ныряет впереди, чтобы пробороздить подбрюшье волны. Ноги непрерывно стригут поверхность, вздымая пену. Поворот головы — и новый вдох.

До берега уже осталось всего ничего. Рэн с большим трудом поборол в себе желание развернуться и заложить ещё один круг по озеру. Ему очень не хотелось возвращаться, но это ведь не серьёзно — убегать от недосказанностей, скопившихся на берегу. К тому же силы уже почти закончились. Слабое человеческое тело просто не позволяло уплывать от проблем.

Бывший пуэри выгреб на мелководье и утвердился на ногах, тяжело дыша. Безымянное светило тут же окатило кожу теплом, точь-в-точь как привычное, но оставшееся в невообразимых далях родное солнце. Рэн постоял с закрытыми глазами, представляя, что он всё ещё в Нирионе. Впрочем, особо стараться для этого не приходилось — этот мир почти в точности повторял свой прообраз. Во всяком случае, внешне. И пока ты стоишь, греясь на солнышке, ловя яркие пятна закрытыми веками, можно даже на миг запамятовать, что это — уже не жизнь, а лишь своеобразное посмертие.

Посмертие, в котором ты, забывшись, пытаешься нащупать родной Эфир — и не можешь. И рука сама тянется туда, где прежде была анима, а её нет. И вдруг наваливается невыносимое ощущение, что ты — не ты, а лишь изуродованная, ампутированная половина себя…

Рэн помотал головой, потом попрыгал на одной ноге, вытряхивая воду из уха. Глубоко вздохнул. Огляделся.

Противоположный берег виднелся узкой неровной полоской — так широко разлилось озеро. У дальнего, острого его конца начинались подножия гор, которые щедро подпитывали водоём спускающимися с ледников ручьями. Крутые склоны плавно переходили в залешенные холмы, которые постепенно сглаживались и терялись за деревьями. На полянке между лесом и озером расположился добротный бревенчатый дом и пара хозяйственных построек. В сторонке, между двух крепких берёз был натянут гамак; в нём лежала, слегка покачиваясь, светловолосая девушка. В десяти шагах перед дверью в дом располагалось большое кострище, вкопанное на пару ладоней в землю. Рядом с ним покоились три фигуры: две каменных и одна из плоти и крови, сидящая на разваленном повдоль брёвнышке.

Рэн, в задумчивости пытаясь нащупать несуществующую аниму, какое-то время смотрел на сидящего у огня мужчину.

— Я не кусаюсь, — сказал Он, не поворачиваясь.

Бывший пуэри лишь скептически хмыкнул в ответ, но решительно прошёл к костру и демонстративно разлёгся на траве.

— Ну, давай поговорим, — сказал он. — Пора бы уже всё прояснить.

— Только не жди, что я дам тебе ответы на все вопросы. Не всё я смогу объяснить.

— Я почему-то не удивлён, — фыркнул Рэн.

Ему не ответили.

Шелестели древесные кроны и камыш, чуть слышно плескались волны, потрескивали горящие дрова, и соловей, устроившийся на коньке дома, радовал всю округу своей неуёмной жаждой жить. Всё как дома. Но — не дом.

— Это иная вселенная, — утвердительно сказал Рэн.

— Я же уже объяснял…

— А я хочу убедиться, что всё правильно понял. Иная?

— Да.

— И ты её создал.

Его собеседник вздохнул и пробормотал что-то себе под нос.

— Что?

— Не я, — терпеливо отозвался Он. — Высшая сила — это другая моя часть. Внешняя. Это небо над твоей головой и свет местного светила. Земля, трава — всё вокруг. И ты теперь тоже её часть, только… самостоятельно мыслящая.

— А ты тогда кто?

— Я — то человеческое, что выделилось из изначальной сущности высшей силы. Строго говоря, я — Энормис.

Рэн сел и смерил пристальным взглядом сидящего перед ним человека. Да, внешность точно была та самая. При первой встрече на этой стороне было крайне удивительно видеть того, кого ты некогда собственными руками похоронил и чьи кости затем видел через щели в камнях. Но уже через несколько минут узнавание сменилось отторжением.

— Нет, — уверенно сказал Рэн. — Ты — не он.

По лицу собеседника пробежала болезненная гримаса, но Он тут же опустил глаза, спрятав лишние эмоции под маской кажущегося спокойствия.

— Может и так, — сказал не-Энормис. — Он, в конце концов, умер на твоих руках. Но и ты уже не тот Рэн, что принял его последний выдох.

— И это не моя вина, — скривился Рэн, вновь ощутив рваную пустоту на месте своего двойника.

— Я не об этом…

— Я знаю. И всё же я теперь человек.

Не-Энормис снова вздохнул. Его явно тяготила необходимость всё время оправдываться за то, над чем, по его словам, он был не властен. Но всё же он терпеливо сносил все упрёки и косые взгляды в свою сторону. Рэн понимал, что не хотел бы оказаться на месте того, кого не принимают и сторонятся некогда самые близкие и дорогие люди, но понимал также и то, что жалеть всесильное существо нет никакого смысла.

— В этой вселенной нет Эфира, — сказал Энормис так, будто эти слова уже навязли у него в зубах. — Здесь не может быть магии. Следовательно, существ, имеющих хоть какое-то отношение к магии, тоже быть не может. А пуэри всë-таки существа наполовину магические. Поэтому прости, Рэн, что здесь ты человек. Но прошло только три дня, как вы здесь. Потерпи немного, ты привыкнешь. Вы все привыкнете… Хотел бы я сохранить вас в первозданном виде, но это, увы, невозможно. Материя одной вселенной не может существовать в другой. Перенести вас сюда возможно было только полностью разобрав ваши разумы на мельчайшие частицы и воссоздав уже здесь заново. Слепить тела — не проблема. Но перенести альтера или Дар… Противоестественно. Как и оживить мертвеца.

Не-Энормис смотрел поверх огня на две статуи чёрного блестящего мрамора, которые будто бы составляли ему компанию. Первый — гном, сидящий на пеньке и устало глядящий в огонь. Второй — бородатый мужчина, с удовольствием затягивающийся из трубки.

Рэн помолчал, но потом усмехнулся.

— Иронично. Тот, кто распоряжается безграничным могуществом, разводит руками и говорит о своём бессилии.

— Это не я всемогущ…

— Да плевать. Хоть ты, хоть не ты — что мешало создать вселенную с Эфиром? Для чего это неполноценное трёхмерное пространство?

Рэн повернулся к собеседнику, но вдруг натолкнулся на твёрдый, немного даже пугающий взгляд.

— Я не знаю, — покачал головой не-Энормис. — Это решение принимал не я.

Рэна его тон не пронял.

— Но по твоим же словам выходит, что ты связан с этой высшей сущностью, которая сотворила здесь всё именно таким. Спроси же у того, кто на другом конце, почему всё устроено именно так!

Энормис снова опустил глаза.

— Я — очень точное подобие человека. Я могу осмыслить только то, что втискивается в рамки человеческого мышления. А твой вопрос подразумевает либо слишком очевидный, но ничего не объясняющий, либо слишком сложный для объяснения ответ. Да и человеческой логикой всë объять не выйдет. Я могу только попытаться кое-как перетолмачить…

— Не надо, — Рэн покачал головой. — Ты неправильно меня понял. Я не претендую на такие истины, и никогда не претендовал. Просто очень хотелось бы понимать, кто я, ослепи меня Бездна, теперь такой, и почему. На какой вопрос ты можешь дать ответ? Хотя бы можешь сказать, зачем нас непременно надо было убивать в Нирионе, подсылая Бесформенного?

— Вы как раз не погибли, — терпеливо поправил его не-Энормис. — То, что вы называете Бесформенным, вытащило вас из тел, подготовило к переправке в эту вселенную. Если бы не он, вы бы погибли, и здесь стояло намного больше красивых, но безжизненных статуй.

— Да с чего ты взял, что мы бы погибли? Откуда тебе это знать?

— Потому что Нирион был обречён в любом случае. Рассказать тебе истинный расклад?

— Удиви меня, — с готовностью кивнул Рэн.

Его собеседник снова вздохнул, словно рассчитывал на другой ответ. И всё же через несколько мгновений его глаза затуманились, как у слепца, однако то была явно не слепота. Скорее уж наоборот.

— Если бы Энормис не появился, и всё шло своим чередом, — глухо заговорил аватар высшего существа, — Нирион погиб бы ещё раньше. Тринерон просто расплавил бы его, как тысячи других, не сумевших оказать достойного сопротивления. И так уж сложилось, что именно в Нирионе обезумевшего Хранителя ждал серьёзный отпор в лице другого Хранителя, до поры до времени пребывавшего в спячке. Энормис был всего лишь телесным воплощением, обретшим самостоятельность, пока Анерон спал.

— А чего вдруг он впал в спячку? — осторожно спросил Рэн, уже слегка теряясь в предоставленных объяснениях. — Это ведь тоже какое-то высшее существо, разве нет?

— Последствия вселенского кризиса. Тринерона кризис свёл с ума, Бинерона вышиб прочь из вселенной, а Анерон настолько вымотался, занимаясь «тушением пожаров», что едва совсем не иссяк и впал в состояние, которое человек бы назвал комой. К моменту столкновения с Тринероном силы Анерона значительно восстановились, и он смог пробудиться. Правда, к тому времени он был уже не вполне собой.

Не-Энормис помолчал, словно подыскивая слова к тому, что собирался сказать.

— Во время кризиса большая его часть оказалась за пределами вселенной и образовала своеобразный кармашек. Небольшой, но всё же это был отдельный кармашек, больше не принадлежащий родительской вселенной в полной мере. Материя и энергия иных вселенных не могла бы существовать внутри Нириона, а вот энергия из этого кармашка — могла, но только искажая всё, с чем соприкоснётся. Говоря проще, Анерон стал отравой для вселенной, которая его породила. А так как его воплощением был Энормис, то всё, на что он так или иначе оказывал влияние, начинало… отмирать.

Рэн сглотнул подступивший ком. Не это ли он чувствовал с того самого момента, как Энормис вытащил его из временного мешка? Все эти годы, до самой смерти, Рэн думал, что мир стал ему чужим. А на самом деле Рэн, как и весь Нирион, просто «отмирал», отторгаемый всей остальной вселенной. Что ж, это как раз многое объясняет.

— Справившись с Тринероном, Анерон понял, что продолжать функционировать внутри родительской вселенной он не может. Чем дольше он в ней задержится, тем сильнее отравит. Единственным выходом было уйти за её пределы, то есть полностью обособиться и оформиться как нечто новое. Ты спрашивал, почему в этой новой вселенной нет Эфира, — мутные глаза не-Энормиса вдруг стали бездоннее неба. — Вот тебе одна из причин: нельзя было копировать существующую структуру пространства, потому что схожие структуры начали бы притягиваться и неизбежно порождать коллизии наподобие той, что в конечном итоге лишила родительскую вселенную всех трёх Хранителей. Казалось бы — всего-то убрал из структуры Эфир. Лишил свои миры магии. А всё же этого оказалось достаточно, чтобы предотвратить очередную вселенскую катастрофу.

Взгляд собеседника стал слишком тяжёл, и Рэн в смятении отвернулся. Поглядел туда, где в гамаке лежала Ари — такая же очеловеченная, как он сам. Потом наткнулся взглядом на бельевую веревку, где висело платье Лины. Где-то за лесом стояли дома Литессы, Мелиара, старушки Хелии, Мацхи и других — тоже обычных людей, без вечной молодости, без Дара, но живых. А потом Рэн посмотрел на две статуи, стоящие у костра, и вдруг ощутил взгляд не-Энормиса, направленный на них. В этом взгляде таились тщательно скрываемые тоска и сожаление — сожаление всесильного существа, вынужденного подчиняться не им придуманным правилам.

И собственная внутренняя рана вдруг показалась бывшему пуэри не такой уж значительной.

— Да, сумасшедшего Хранителя навсегда отвадили от Нириона, — продолжил не-Энормис. — Да и Анерон перестал оказывать дурное влияние, вытянув остатки души Энормиса наружу, в новую вселенную. Но даже у такого удачного исхода имелся один изъян. Нирион уже был заражён потусторонней энергией. Поэтому то, что Энормис фактически спас его от разрушения, привело к другому разрушению, только шестьдесят лет спустя.

— И в чём тогда был смысл? — спросил Рэн, едва сдерживая вязкую горечь, подступающую к горлу и глазам. — К чему было это светопреставление? Зачем было посылать за нами это… чудовище, заставлять жить в страхе? И ладно ещё я или Литесса, но ты хоть представляешь, что Бесформенный сделал с твоей собственной дочерью? Почему ты хотя бы её не пожалел и не предупредил?

Не-Энормис перевёл свинцовый взгляд на отдыхающую в гамаке Ари, и лицо его неуловимо изменилось… смягчившись?

— Как я уже сказал, речь шла не только об одном мире, — сдержанно ответил он. — Энормис, наверное, хотел бы сделать по-другому. И если бы он выжил, может, он счёл бы необходимым вас предупредить. Но он не мог выжить. Не должен был. Иначе всё это не сработало бы. В ту ночь на Одиноком Вулкане вселенная осталась в выигрыше, а человек… человек потерпел своё главное поражение. И он это поражение принял. Потому что такова была его цена. Не заплати он её, Нирион не протянул бы ещё шестьдесят лет, и тех, ради кого Энормис принёс себя в жертву, не удалось бы спасти.

— Спасти, — фыркнул Рэн. — Ты хоть представляешь, насколько страшного ты прислал «спасителя»? Да и в целом это больше походило не на спасение, а на убийство.

Его собеседник снова вздохнул, опустив глаза.

— Не я, — повторил он в который раз. — Не я его послал. А что касается убийства — да, это можно рассматривать и так. На эту сторону никто не может перебраться живым. Только вот при всей неприглядности вашего «убийства», сейчас вы живы. Все, до кого посланник смог дотянуться. В отличие от миллионов других, кого забрать было просто невозможно, потому что Энормис оказал слишком косвенное влияние на их судьбы. Думаешь, легко было создать способ перенести сознания из одной вселенной в другую? Знаешь, сколько усилий потребовалось, чтобы осуществить этот перенос? Не знаешь. И, что ещё показательнее, знать не хочешь. Это тебе не ромашки в поле рвать… Может, и можно было предупредить вас. Но тут, как всегда, встаёт вопрос цены, — не-Энормис поднял глаза и посмотрел на Рэна в упор. — Ты уверен, что цена тебя устроила бы?

Рэн изо всех сил старался выдержать этот взгляд, но всё-таки вздрогнул. Не потому, что испугался — просто Он вдруг посмотрел в точности как тот Энормис, который давно умер. Обязан был умереть…

А ещё стало тоскливо, потому что разговор протекал именно так, как бывший охотник пуэри предполагал. У Него на каждый вопрос оказался готов ответ. И каждый из этих ответов был так далёк и туманен, что Рэну оставалось только принять их на веру или отвергнуть — как нечто религиозное. Но более простых и понятных ответов Он дать не мог, потому что речь шла не о простых вещах. И по большому счёту получалось, что весь этот разговор, всё это выяснение правды не имело ровно никакого смысла — и Он будто знал об этом, говоря без особого желания.

Мог ли Рэн ничего не спрашивать, как это сделала, например, Лина?

Нет, конечно же не мог.

— Не знаю, — честно признался он. — Мне нечем измерить эту цену. Три дня назад я оказался здесь, а четыре дня назад я сидел на затерянном в океане острове и ждал смерти. И сначала я дождался твою дочь, а потом и Смерть пожаловала. Но, как выяснилось, не окончательная… И ничего в твоих объяснениях мне не близко, и мало что понятно. И всё же я их принимаю — какой смысл теперь что-то отвергать? Просто чтобы они улеглись в моей голове, должно пройти немало времени. Может, люди столько и не живут.

Он замолчал, задумавшись. Не-Энормис не прерывал молчания, глядя в затухающий костёр.

Рэн снова по привычке пытался почувствовать, сколько осталось в нём жизненных сил, но опять и опять натыкался на ту пустоту в своей душе, что зудела, точно потерянная конечность. И как люди живут в таком состоянии целый век? Что это за жизнь вечно неполноценной половины? Чем себя уравновешивать, и как вообще это возможно? И ведь живут как-то…

— Ещё кое-что мне объясни, — попросил Рэн.

— Спрашивай.

— Здесь собрались все, на кого Энормис непосредственно повлиял. Верно? Все мы так или иначе связаны. Но какого лешего здесь делает вот этот?

Не-Энормис перевёл взгляд туда, куда кивнул Рэн.

К гамаку, в котором лежала Ари, подошёл широкоплечий светловолосый парень. Он какое-то время стоял в стороне, любуясь девушкой, а потом склонился над ней и поцеловал в щёку. Та открыла глаза и с улыбкой обвила шею парня руками, затягивая в своё покачивающееся ложе.

Губы не-Энормиса тронула улыбка.

— Ответ на этот вопрос ещё сложнее, чем все предыдущие, — сказал он.

— И всё же как-то он сюда попал.

Человеческая часть не-человека медленно покивала.

— Он просто отказался принимать своё главное поражение. Послал в Бездну весь здравый смысл и сам бросился в неё следом. Самое потрясающее, что-то взяло и сработало. Он просто пошëл за ней.

— За Ари? — поднял бровь Рэн.

— Да. И не спрашивай, как ему это удалось. Никому кроме него это было не под силу, и всё же именно с ним Ари столкнулась в огромном мире — в нужном месте, в нужный час. И они притягивались друг к другу, хотя она должна была уйти, а он — остаться. Из-за того, что он сросся с демоном, я кое-как смог с ним связаться и даже попытался остановить. Как видишь, безрезультатно.

Немного повозившись, двое устроились в гамаке и затихли друг у друга в объятиях.

— Кое-что просто должно случиться, — сказал не-Энормис, глядя на них. — И ни время, ни пространство, ни катастрофическое столкновение вселенных не в состоянии этому помешать.

Рэн не нашёл, что на это возразить. Впрочем, ему и не хотелось. Он был отцом Ари намного дольше, чем это сверхсущество, по полдня глядящее в огонь. Именно Рэн растил её, воспитывал, тренировал, делил с ней хлеб и тяготы. Он как никто другой желал ей счастья. И если её счастье — Гвин — что ж, пусть будет так. Если парень нырнул за ней в Бездну, наверное, с ним девочка не пропадёт. Хотя кто теперь тут пропадёт, в тепличном-то безвременье…

Бывший пуэри глубоко вздохнул, поднял взгляд к небу — и с удивлением отметил, что звезда совсем скоро закатится за горы. Лес уже задышал вечерней прохладой, а тень от дома удлинилась настолько, что почти уже наползла на гамак.

Из леса вышла Лина с полной корзиной грибов и ягод. Она прошла мимо притихшей парочки, сняла с верёвки платье, бросив его на сгиб свободного локтя, увидела Рэна, улыбнулась. Потом посмотрела на Него, и улыбка её несколько поблекла. Словно смутившись, девушка поспешно скрылась в доме — только скрипнула затворяемая дверь.

Они все появились здесь почти одновременно. Годы и десятилетия, разделявшие их уход из Нириона, здесь обернулись минутами и часами, из-за чего Лина теперь выглядела едва ли не моложе собственной дочери. Литесса тоже категорически не походила на бабушку. Мацхи же, который оказался почти самым молодым переселенцем, наоборот выглядел старше всех. Кроме Хелии, разумеется.

Вспомнив о старой пиратке, Рэн вдруг осознал, что оставил подругу слишком надолго. Её домик стоял чуть дальше вдоль берега, выходя крыльцом на воду. Глядя на озеро, Хелия всякий раз морщилась, приговаривая: «маловата лужица». И хотя здесь у неё снова было две руки, облик её, чуть ли не единственной из всех, соответствовал возрасту. К счастью, здесь ей больше не приходилось доживать век в одиночестве.

Рэн со вздохом поднялся и начал облачаться в сброшенную перед купанием одежду.

— Мог ведь сделать её моложе, — пробормотал он, застёгивая ремень.

Человек бы не разобрал его слов.

— Ты о Хелии? — спросил Он.

— О ком же ещё?

Не-Энормис пожал плечами.

— Мог. Она сама не захотела.

Рэн даже замер на мгновение.

— Ты её спрашивал?

— Я пересобрал её разум по кирпичику. Спрашивать не потребовалось. Но если не веришь мне, можешь спросить её сам.

«А вот и спрошу», — чуть не ляпнул Рэн. Потом снова замер, поразмыслил и решил: — «Нет, лучше не буду».

Натянув сапоги, бывший охотник пуэри пошагал по направлению к домику Хелии. Но уже через несколько шагов остановился.

— Спасибо, что не бросил нас, — проговорил он с некоторым трудом, не оборачиваясь.

— Спокойной ночи, — отозвался Он, помолчав.

И Рэн, тихо усмехнувшись, ушёл.

Прохладный воздух проникает в лёгкие и, отогревшись, возвращается наружу еле заметным дышком. Дневное светило давно закатилась. На небо выплыл белёсый месяц в сопровождении мерцающей свиты звёздных скоплений. По верхушкам деревьев гуляет сонный ветерок. Озеро, тихо плескавшееся вечером, совсем затихло. В лесу летают светлячки, и кое-где в траве потрескивают цикады.

Вокруг царит покой, которого я не ощущаю.

Все разбрелись по домам. У Ари с Гвином есть отдельный дом, но они, как и в предыдущие вечера, остались на ночь у нас с Линой. Дочь никак не может насытиться общением с давно потерянной матерью. Вот и сейчас, хоть уже глубоко за полночь, в доме горят свечи и не утихает разговор. Ари, сидя рядом с женихом, рассказывает Лине истории своих долгих скитаний. Та слушает взахлёб, всё ещё не веря, что еë маленькая девочка теперь совсем взрослая, взрослее даже собственной матери.

Меня там не ждут. Конечно, когда они окончательно утомятся, я зайду. Лягу на отдельную кровать, стоящую в отдельной комнатушке. Закрою глаза. Притворюсь, что не слышу возню за стенкой — Лина всё ещё не может нормально спать на этой стороне вечности. Она, как и все прочие, меня не признаёт, хоть ей очень этого хочется — признать. Только Ари с Гвином, которые никогда меня не видели, относятся ко мне как к какой-то данности, а остальных аж скручивает изнутри при виде меня.

А что поделать? Я уже человек настолько, насколько это только возможно. И пусть они не верят, что я — Энормис, именно им я и являюсь. Возможно, я даже больше похож на Энормиса, чем сам Энормис в отдельные минуты. Но это не важно. Они просто должны привыкнуть. Перестать считать меня мёртвым. Перестать видеть во мне только человека. Тогда и только тогда на меня перестанут смотреть, как на памятник погибшему близкому. Хотя как прежде, я знаю, на меня уже никто не взглянет. Никогда.

Им удобнее, когда я говорю не от лица Энормиса. Что ж, их можно понять. Надеюсь, и они когда-нибудь смогут понять меня.

Над заботливо взрощенным девственным миром во всю ширь раскинулась ночь, а я всё смотрю в вечно угасающий, но никогда не затухнущий огонь. Лица моих погибших друзей в дрожащем пламени кажутся настолько живыми, что мне хочется с ними заговорить. И я говорю иногда, когда никто не слышит. Рассказываю то, чего никто не знает. Жалуюсь, шучу, вспоминаю всякое. Могу утверждать непоколебимо: нет более преданного слушателя, чем камень, как не может быть более верных друзей, чем те, кто уже отдал за тебя жизнь.

Они, мои вечные, уже знают, что случилось с их родным миром. Остальным я пока говорить не стал, а эта парочка — они знают всё.

Что Нирион бился в агонии, но так и не погиб.

Что его, ещё живого, разорвало натрое, и в таком состоянии заклинило, заморозило, закольцевало внутри себя.

Что теперь он не в той вселенной, но и не в этой, а так, на полпути, точно полумертвец, застрявший в предсмертной агонии.

И что в нём есть ещё жизнь. Очень мало, но та, что осталась, сделала свои ростки прочными, как камень. И как бы её теперь не угнетало тамошнее безумие, она выстоит, в каждом из трёх кусочков. Несмотря даже на то, что всё, на чём теперь держится несчастный Нирион — это яд, который некогда его отравил.

Я смотрю в затухающее пламя, а вижу три разных варианта одной и той же сферы, тонущей в полумраке. Я слышу тамошние стенания и боль, безутешные, безответные, безысходные, но снова ничего не могу поделать. Вот такой вот парадокс. Всесилие, увы, не терпит вседозволенности.

Но, хоть этим фактом и можно оправдать бездействие, успокоения он не приносит.

— Я слышу вас, — повторяю я шёпотом раз за разом. — Слышу и не оставлю.