Пляски мотыльков

О золотых цветах и грозных птицах

«Югэн» («сокровенный») – термин, включающий красоту таинственности, недосказанности, мастерство намека и подтекста».

– Большая иллюстрированная энциклопедия японского искусства

I

Он шел по каменной тропе так долго, что заболели ноги. Безмолвные жители лесов иногда приходили к ней возжигать костры, греть покрытые звериной шерстью тела среди теней прежней славы. На пути в Город забытых богов тлеющее пламя всякий раз напоминало Рену, что он не одинок. Каждое мгновение за ним наблюдали чужие глаза.

К вечеру Рен завершил странствие.

Между утопающими в земле остовами массивных башен из стеклокамня, стояли идолы. Лишенные голов, рук и глаз, навеки потерявшие славу, они внимательно вслушивались в трескучую тишину бытия. Превозмогая страх, Рен ступал между ними, там, где много веков назад правили огненосными колесницами цари народа, который отрекся от собственного имени. Развалины внушали трепет и чувство едва уловимой тревоги.

Идолы молчали.

Дикари ни разу не напали на него за все время путешествия по царской тропе. Они незримо сопровождали пришельца, посмевшего нарушить покой сумрачных чащ. Рен раз за разом твердил себе первое правило выживания в этом краю: никогда не сходить с дороги. Он не знал почему. Наверно, тропа была для варваров либо слишком священной, чтобы проливать на ней кровь, либо слишком ужасной, чтобы осмелиться отнимать добычу у тех, кто ждал странника в конце пути.

Вершина холма встретила его развалинами огромного купола, напоминавшего гнойник на теле прокаженного. Обломки странной крепости почти поглотила белесая лесная земля. Деревья пробились сквозь стеклокамень, разрушив кладку и превратив плоды труда и гордыни целых поколений в покрытую мхом груду обломков. Рен вдохнул воздух полной грудью. Под вечерним ветром шелестели листьями деревья. Рен сел на камень, откупорил флягу с вином, отпил и, смакуя вкус, грустно усмехнулся в ответ ожидавшим внизу варварам. Те больше не скрывались и стояли во весь рост, дав Рену возможность рассмотреть покрытые плотной темной шерстью тела. Она придавала детям леса сильное сходство с дикими животными. Во взглядах зверолюдей не было и следа интеллекта. Если бы они могли понять, что предки оставили на корм чащам, то наверно плакали бы. Неясно только, от великого горя или от небывалого счастья.

Город забытых богов молчал. Молчали и древние идолы. Смеркалось. Рен поежился и понял, что ни за что не хочет оставаться здесь на ночь.

Его собеседник появился неожиданно, прошелестев позади полами дорожного плаща.

– Они не тронули тебя? – с удивлением спросил Рен, приветствуя пришельца рукопожатием.

– Я акукар, дорогой друг, – мягко проговорил собеседник. – Хожу там, где захочу. Тем более – сегодня со мной нектар. Никто из сыновей чащи не посмеет меня ранить или задержать – слишком страшная ноша. Для них, – короткое молчание, – да и для всех нас.

Рен задумчиво покивал головой и снова отпил из фляги.

– Поганое место, – многозначительно произнес он.

– Самое близкое к сердцу леса. Из тех, где его дети тебя не тронут. Хочешь узнать почему? – загадочно улыбнулся акукар.

– Хочу убраться поскорее, – проворчал Рен. – Они дали тебе то, о чем я просил?

– Как видишь, – его собеседник показал черный флакончик, вырезанный из неизвестного дерева.

– Не был уверен в этом.

– Я тоже, – ответил акукар. – Но скорбящие старцы решили, что такое бремя – слишком тяжело даже для тебя.

– Удивительно, – пробормотал Рен.

– Нет. Я передал им все в точности.

– Ну я-то не рассказал тебе всего, – нервно хохотнул в ответ мужчина.

– Тем не менее, они согласились, – закончил мысль акукар. – Большая удача, или наоборот – смотря с какой стороны посмотреть.

– Не тяни.

– Акукары не питаются воздухом, дорогой друг.

Сморщившись, Рен отдал варвару-полукровке потертый кожаный кошель.

– Что там? – спросил тот.

– Перстни, цепочки… дамские серьги. Все, что осталось от богатств нашего рода, – Рен сделал долгий глоток из фляги. – Тот самый перстень тоже там.

Акукар кивнул.

– Серьезно. Я принимаю твою плату.

И, взяв ее в руки, отдал Рену сосуд с нектаром.

– Сработает? – спросил тот.

– Ни разу не бывало иначе.

– А часто бывало?

– Чаще, чем ты думаешь, – туманно ответил акукар.

Рен плюнул себе под ноги.

– А вино в пограничье дрянь.

– Чем богаты, – развел руками собеседник.

– В любом случае – спасибо, – отозвался Рен, – но мне пора идти.

– Да, – кивнул акукар. – Город забытых богов – плохое место, чтобы рассиживаться. Особенно на ночь глядя.

Луна вступала в свои права. Молчали развалины древней столицы, навеки потерявшей свое имя. Двое мужчин разошлись по разные стороны царского холма, а звероподобные дети леса провожали обоих до того часа, пока рассвет на востоке не стал, наконец, золотить небо.

***

То место называли в Сератине просто «наливалкой», за долгие годы его существования даже не удосужившись приделать над входом мало-мальски достойную вывеску. Потный смрад, разбавленное дрянное вино, сальные шутки, внезапные вспышки злости и дурацкого гогота – в тот злополучный вечер все спутники подобного рода заведений были на месте. Люд здесь обитал под стать названию: ремесленники, пропивающие последние гроши, небритые вышибалы, мелкое ворье и другие отбросы общества: городская требуха, как называл их когда-то один старый знакомый Рена. Настоящее дно, склизкое и темное, но именно оно и было нужно непримечательному гостю, прибившемуся в тот вечер к здешнему очагу.

Рен вошел без шума: слева от входа два полуголых громилы громко выясняли отношения, и их ругань, притянувшая взгляды посетителей «наливалки», прикрыла нового гостя словно плащ-невидимка. Протиснувшись между спящими на циновках возле очага – осень во всю пылала за стенами – и сидящими на невпопад разбросанных засаленных тюфяках, он присел на корточки возле огня, протянув к нему озябшие руки. Именно так и вел бы себя нищий бродяга, которым Рен усердно пытался притвориться.

Так потянулось время до полуночи: люди вокруг пили, засыпали, дрались, бросали кости, а странник грелся у огня, не встревая в разговоры. Поздний вечер обещал мирно – по крайней мере не более сурово, чем обычно – перейти в ночь.

Два прошлых оборота луны Рен никак не мог найти себе места: да и можно ли обрести покой, когда ни на мгновение не расстаешься с флаконом из черного дерева? Все-таки, в прошлом лесные дикари были еще более страшными людьми, чем теперь, раз умели создавать подобное. Он уставился на пламя, неистово танцующее в очаге. Жизнь человеческая как пылинка – порой достаточно одного неловкого движения, чтобы во мгновение ока она обратилась в пепел. Одного неосторожного слова, одной фальшивой надежды, одного поганого дня. Поленья трещали в очаге, совсем не обращая внимания на судьбы людские. Беззубый дед с дрожащими руками рассказывал пятую по счету похабную шутку. В ответ ему вспыхивали тлеющие угли сиплого женского смеха. За дверью громко рвало какого-то выпивоху. Мир во всем его бесконечном разнообразии существовал независимо от чувств молчаливого бродяги у огня.

Рен поднялся и вышел на улицу. Кривая и грязная, та спускалась к реке. Осень ударила ему в лицо ветром, едва не сорвав капюшон.

Быть человеком иногда невыносимо: память хранит слишком многое из того, что давно хотелось бы забыть. Сердце знает ошибки, а руки помнят холод злого железа, и никак не могут забыть. А порой… Порой в ушах снова звучит ее крик, ее протяжный отчаянный крик. Рен со злостью ударил подвернувшийся под ногу камень.

Он шел вдоль уснувшей реки, едва разбирая дорогу. В осеннем тумане проступали очертания правого берега, серебрящегося в лунном свете. Пригород Сератина остался далеко позади. После всего совершенного есть ли дорога назад? Иногда безмыслие – лучший выход из возможных. По крайней мере, в тот вечер Рену показалось именно так.

Нащупав под рубашкой заветный флакон, он вытащил его, одним движением сорвал крышку и выпил. Вода из озера безмолвных старцев оказалась какой-то горько-сладко-соленой на вкус, как будто кто-то решил смешать пот с сахарным сиропом. Мир описал перед очами Рена круг и померк, наверно, на веки вечные.

Река несла дальше сонные воды, а ночное светило дрожащей рукой чертило на них белесые полосы. В порту засыпали последние завсегдатаи «наливалки».

II

Вот уже десять лет госпожа Тельперина начинала утро с крепкого травяного отвара и чтения старых свитков. Она сидела среди подушек, полубоком к закрытому из-за холодов окну, и неспешно разворачивала похрустывающую желтую бумагу. Такое времяпрепровождение могло бы показаться странным для довольно молодой еще женщины, едва перебравшейся за вторую половину третьего десятка, но сердце ее постарело рано, а плечи давно согнулись под весом перенесенных испытаний. Тельперина не слишком любила показываться на людях, общаться со светом или еще как-то напоминать внешнему миру о собственном существовании. И на то у нее были самые серьезные причины.

«…кто может сказать точно, что послужило причиной упадка цивилизации нваллов? Гнев наших благородных предков, избавившихся от оков рабства этим полу-животным? Или, быть может, разочарование в тех жестоких путях, которым они следовали? Невозможно сказать наверняка, но из достоверных и заслуживающих доверия хроник, например, трудов Хала из Амб-Асакара или анналов третьего Анонима Шпиля, войско Короля-сокола в конце великого северного похода уже не встречало сколь-нибудь серьезного сопротивления. Вместо стрел и копий народ светил встретили только оставленные города, пустые крепости и, если, конечно, верить Анониму, немногочисленные нваллы, совершенно лишившиеся разума».

Тельперина оторвала взгляд от выведенных аккуратным почерком переписчика строк, отхлебнула из керамической чаши и взглянула на узор ставен. Отвар уже почти остыл, но все еще не потерял вкуса. На ставнях плясали дикие лесные парды, скаля клыки и выгибая мохнатые спины.

Женщина вернулась к чтению.

«Ученые последующих веков выдвигали множество предположений о том, по какой же причине нваллы, до этого так часто показывавшие сынам светил многочисленные примеры, как невероятной храбрости, так и совершенно звериной беспощадности к врагам, столь неожиданно отказались от борьбы. Самое смелое из них принадлежало, конечно, уже упомянутому мной Халу Амб-Асакарскому, автору сколь спорному, столь и оригинальному. Именно он рискнул связать исчезнувших во времени нваллов со звероподобными обитателями лесов континента, сославшись на то, что их внешний вид, омерзительный и нецивилизованный, полностью соответствует тому, как в хрониках Анонимов описываются заклятые враги и поработители людей светил. Тем более, что и легендарных нваллов, и лесных варваров отличает крайняя плодовитость…»

В дверь комнаты осторожно постучали.

– Войдите, – сухо ответила Тельперина.

На пороге появился фалькар Анлот, господин этих земель и этого поместья, огромный черноволосый мужчина, сокрушивший под знаменем Златоцвета несметное число врагов. А еще некогда спасший Тельперине жизнь и носящий в сердце общую с ней боль.

Каскады. Никто в этом доме не говорил про резню в Каскадах. Но в тот день Тельперина потеряла здоровье и красоту, а Анлот – жену и большую часть сыновей. Такое не забывают.

– Тель, – он, кажется, остался единственным на всем свете человеком, смевшим обращаться к ней при помощи короткого, домашнего имени, – у меня есть новости.

Она взглянула на фалькара с плохо скрываемым подозрением.

– Хорошие новости ещё бывают в наших краях?

– Иногда, – Анлот прошагал через спальню, и уселся на подушки напротив Тельперины. Выдержав паузу, он произнес. – Кажется, наш старый знакомый мертв.

Сердце женщины замерло, а вслед за ним остановилось и время. Воздух в покоях неожиданно стал спертым и тяжёлым.

Красный бастард мертв.

Мгновение минуло и мир снова сдвинулся с места, оставив во власти ужаса только покрытые паутиной шрамов бледные пальцы, предательски теребившие пожелтевшую бумагу.

– Ты уверен? – собравшись с мыслями, спросила она.

– Мои слуги недавно выкупили его родовой перстень. Ты знаешь, тот самый. С луной и солнцем.

Женщина кивнула. Перстни из Старых времен. Когда-то их хозяева вели народ светил в бой против жестоких поработителей-нваллов и коварных железных драконов. Теперь же они стали не больше, чем опасными игрушками в руках высокомерных аристократов.

– А как ты понял, что перстень принадлежал ему?

– Я хорошо запомнил рисунок, Тель. Тогда. В Каскадах, – в горле у кара Жаворонка пересохло. – Очень хорошо.

Анлот вынес ее на себе в тот злополучный день, помогая девушке поддерживать вываливающиеся потроха. Под защитой стен и копий дома Златоцвета, Тельперина сумела выжить и восстановиться. Когда госпожа спрашивала князя, почему он спас ее, тот лишь рассеянно кивал, и бормотал что-то невнятное. Видимо, и сам не мог объяснить себе, почему вытащил из того побоища именно Тельперину. Но все десять долгих зим Анлот заботился о ней, словно родной брат. Выбери она себе жениха из числа местных сереброкровых, он наверняка обеспечил бы ей завидное приданое. Впрочем, Тельперина так и не решилась обременить своим телом, неспособным даже ходить без посторонней помощи, никого из мужчин, предпочтя им одиночество и странный покой свитков, иногда напоминавший могильный.

– Да, такой у их дома был всего один, – продолжал князь. – Никогда сереброкровый фалькар по доброй воле не отдаст такой перстень, только если...

– ...его не снимут с его холодных и синих пальцев, – закончила Тельперина мысль друга.

– Именно, – проговорил Анлот. – Или отрежут вместе с ними, – кажется, мысль о том, как Красному бастарду отрезают пальцы, доставляла ему определенное удовольствие.

Тельперина облизнула пересохшие губы. Почему-то снова заболели шрамы на теле, наверно, ее тонкая кожа до сих пор слишком хорошо помнила холод каленой стали.

– Я не могу сказать, – наконец произнесла она, – что смерть негодяя приводит меня в восторг.

Князь хмыкнул.

– По крайней мере, – выдохнул он, – теперь отомщены все.

Женщина медленно кивнула. Ей не хотелось говорить дальше.

– Прости, что завел этот разговор, Тель, – сказал Анлот, глядя на посеревшее лицо Тельперины. – Я просто хотел, чтобы ты знала.

– Ничего, – проговорила женщина, вытирая слезы краем белоснежного платка, – не переживай. Теперь у твоего дома стало на целую проблему меньше.

Анлот поднялся, подошел к ней и бережно взял за руку. Князь молчал, и только его названная сестра тихо оплакивала гибель то ли возлюбленного, ставшего в тот злополучный день ее палачом, то ли собственные молодость и красоту, растерзанные им.

III

Все время, сколько он себя помнил, Уш был пускавшим изо рта слюни дурачком. Он сам думал так о себе. С тех самых пор, как он принялся просить подаяние, скитаясь между деревнями, Уш понял, что мысли других людей движутся слишком быстро, опережая его способность их понимать. Его часто били – за глупость, неряшливость и вечную спутницу нищих по имени вонь. Дважды он чуть не умер от побоев, и один – от холода, но всякий раз умел выкарабкаться, как будто силы, большие, чем человек мог себе вообразить, хранили его от смерти. Уш не знал сколько ему лет, да и считать дальше трех не умел, но был уверен, что, наверно, немного – иначе почему он так плохо думает?

Порой Ушу снились сны. Они были цветастыми, страшными и как будто пришедшими из другой жизни. В них он командовал обреченными армиями, оборонял крепости, ловко фехтовал и сражался под знаменем, на котором была нарисована птица красного цвета, пылавшая, словно кровь или ночная молния. Еще ему иногда снилась девушка, прекрасная и белокожая, с яркими губами, даже ярче алого стяга. Он любил ее, но каждый раз, когда видел в грезах, чувствовал печаль и вину. Уш не понимал, почему ему грустно видеть такую красавицу, но все равно сны нравились ему больше, чем мир, полный побоев и ноющего в животе голода. Нищий пристрастился спать, и именно из-за этого однажды чуть не замерз насмерть.

Он любил пересказывать сны окружающим, но те обычно или издевались над дурачком или отмахивались от бессвязных, как им казалось, историй про какие-то выдуманные сражения. Только пьяницы и блудницы любили его и иногда давали нищему немного выпивки или объедков.

Уш жил бродяжничеством до одного рокового утра. Ночью он прикорнул в пещере. Было раннее лето или поздняя весна, нищий весь день радовался теплым денькам, когда можно бегать по травке и жевать сладкие мясистые плоды с диких деревьев. Стоило только ему заснуть, завернувшись в тряпье, как перед глазами вновь явилась прекрасная белокожая дева. Она была погружена в печаль.

– Почему ты печальна? – спросил ее нищий, ежась от кусавшей за бока сырости.

– Ты всех убил, – ответила дева и взглянула на него так сурово, что бродяга даже вздрогнул во сне.

– Как я могу кого-то убить, когда я полный дурак? – не понял Уш, почесывая затылок. – Это меня все бьют.

Он сам поразился наглости спорить с такой красивой и благородной госпожой, но во снах нищий был неподвластнен страху.

– Кровь на твоих руках, – строго ответила собеседница и растворилась в клубах серебряного тумана, снова оставив Уша наедине с невыносимой тоской одиночества.

Тогда ему очень сильно захотелось заплакать и попросить прощения.

Пробудившись, нищий немедленно осмотрел и обнюхал руки. Не найдя на них никаких следов крови, Уш обрадовался тому, что дева оказалась неправа. Спустя некоторое время, по дороге в поселок со странным названием Сагарам, бродягу настигла иная мысль – дева наверно была права, но он просто не понял ее слова, ведь был дураком. Тогда нищий стал очень сильно думать, так сильно, что сел прямо посреди дороги и едва не погиб под копытами пронесшихся тут всадников.

Отряхнувшись от пыли, Уш решил все же добраться до поселения и попросить помощи там. Солнце вошло в зенит и сильно припекало. Нищий обливался потом, но упорно продолжал идти вперед. Теперь ему хотелось не только поесть, но и узнать смысл того, что хотела сказать ему таинственная красавица из сновидений.

Вскоре Уш добрался до Сагарама. Деревенька была небольшой: несколько аккуратных домов с деревянными крышами, корчма, родничок, возле которого болтали две женщины с глиняными кувшинами в руках. Бродягу приметил воин, куривший на крыльце корчмы. Видимо, наездник из числа тех, что чуть не затоптали бродягу на дороге. Рядом, на привязи, пили из корыта четыре коня. Животные устало отмахивались хвостами от назойливых мух. Их попоны были украшены лентами желтого цвета – знаком фалькара Анлота, что правил в этих краях.

Воин презрительно плюнул и зашел в придорожную корчму, громко хлопнув дверью. Недолго думая, Уш последовал за ним. Нищий подумал, что этот человек должен знать многое – ведь ездит по земле верхом и глядит на всех свысока.

Так Уш оказался в зале корчмы. Тут было темно и душно. За столом сидели четверо в высоких сапогах, желтых шарфах и с длинными мечами на поясах. Одним из них был тот самый курильщик. Нищий посмотрел на них, но люди фалькара не проявили к нему никакого интереса. Зато интерес проявил появившийся словно из ниоткуда хозяин заведения.

– А ну пш-шел отсюда, дармоед! – брызжа слюной во все стороны прорычал он и замахнулся.

Уш испугался и по наитию закрыл голову руками, отражая удар. Боль обожгла бродягу и едва не свалила с ног. Толстяк с удовольствием бил бы его еще и еще, но тут вмешался один из воинов.

– Эй, – зычно обратился он к корчмарю, – ну-ка завязывай.

Тот опустил метлу и обернулся.

– Хорош, говорю, – повторил воин, он был усатым и крепким, как большое дерево. – Что ты его лупишь?

– Да ходит тут всякая падаль, – выплюнул тот.

– Принеси лучше яблочного вина, – усач кинул корчмарю мелкую монетку.

Тот поймал ее в полете и отправился в погреб.

– Эй, оборванец, – обратился к Ушу неожиданный спаситель, – а ну, поди сюда.

Нищий подчинился и поковылял к столу всадников, шипя и потирая ушибленную руку.

– На кой ты сюда полез? – сурово спросил его усатый мечник.

– Я хотел рассказать истории, господин, – жалобно ответил тот, подобострастно склоняя голову перед собеседником.

– Ха, истории, скажешь тоже, – буркнул второй, тот, который курил у двери.

Они рассмеялись. Тут хозяин принес керамические чаши с вином. Всадники опрокинули их содержимое прямо в луженые глотки.

– Ну-ка, расскажи нам, – усач покрутил рукой в воздухе, – что ты там обычно за бредни сочиняешь выпивохам.

В его словах были и интерес, и презрение, и усталость от долгой дороги.

Нищий стоял, изучая глазами пол. Из угла рта потекла предательская нить слюны. Это рассмешило воинов, один из них добродушно хлопнул его по плечу.

– Давай, садись с нами. На, выпей, – он ткнул в Уша чашей и миской с каким-то мясом, – заешь. Я сегодня добрый – пояснил он, – на неделе сын родился.

– Вечно ты, Аран, тащишь за стол всякую дрянь, – ругнулся курильщик.

– Тебе жалко что ли? – недовольно повернулся Аран к собеседнику.

– Воняет от него.

– Так от тебя еще похлеще.

– Заткнись, – недовольно ответил тот и, видимо, смирился с присутствием Уша.

Остальные всадники тоже отреагировали на нового сотрапезника с плохо скрываемым недовольством, но прогонять не стали. Видимо, им тоже хотелось посмеяться над убогим.

Уш послушно сел на тюфяк. Пойло приятно обожгло нищему горло. Никогда в жизни, наверно, он не пил такого вкусного вина. А мясо! Мясо было просто вне всяких похвал.

– Так что за историю ты хотел нам тут рассказать? – проговорил усатый наездник, чавкая вымоченным в подливке хлебцем.

– Я всегда рассказываю свои сны, господин, – глядя в пол пробормотал Уш.

– Сны? – Усач оторвался от еды.

– Да, господин. Как-то раз я спал и видел цветастый сон. В нем множество воинов сражалось друг с другом в невероятной суматохе. Я слышал скрежет металла и чувствовал запах крови, – начал подробно рассказывать нищий, не забывая отхлебывать из чаши и заедать, – Очень страшно мне было, но во сне я страха не чувствовал, только пыл сражения.

– Пыл сражения? – четвертый воин, с зелеными глазами, усмехнулся, но потом внимательно пригляделся к Ушу.

– Да, господин, – закивал тот, чуть не расплескав выпивку, – пыл, даже радость от схватки. Я тоже в этом сне был воином, и даже очень хорошим. Враги бежали от моего взгляда и ложились под ударами длинного меча.

– Такого? – Аран со смешком выхватил свой и показал нищему. Пламя свечей хищно блеснуло на остром лезвии.

– Да-да, господин, меча совсем как у вас, но только ещё длиннее, – Уш был так рад, что едва не захлопал в ладоши. Несколько капель пойла все-таки упали на стол.

Наездник встал.

– Умеешь владеть им? – он протянул оружие нищему.

– Да ты в конец, я гляжу, ошалел, – выругался курильщик.

– Н-нет, господин, не умею, – пробормотал нищий, выставив перед собой освободившуюся от миски ладонь, и тут же сменил тему. – Знамёна... Да, в этом сне были знамёна, очень красивые и высокие, почти как этот дом, – разочарованный воин уселся обратно на тюфяк. – Я помню рядом со мной было какое-то знамя с красной птицей. И много воинов в шлемах с гребнем. Да, господин, с гребнем, вот с таким, как у вас в руках.

– Скажи, – прервал его усач, он видимо был среди всадников за главного, – а ты не помнишь стяг с золотым цветком?

– Хммм, – пробормотал нищий, – я помню этот флаг, да. Мне он приснился в другом сне. В этом сне я был загнанным диким лисом и убегал от охотников. Так мне казалось. Потом вокруг снова были лица, злые оскалы и запах крови. Мы сражались. Да, знамя. Над людьми было знамя со знаком цветка. Это цветок... Был похож на солнце. Златоцвет его, кажется, называют. Круглый такой. Теплый. Мне было приятно глядеть на него.

Старший воин внимательно смотрел на Уша.

– А с какой стороны от тебя было это знамя с цветком?

– С какой стороны? – задумался нищий. – По эту руку от меня, да, – он поднял свободную левую. – Почему вы хмуритесь, господин? Что-то не так?..

– Ну-ка возьми меч, – проговорил его собеседник, отстегивая от пояса ножны.

– Но, господин!.., – попытался возразить Уш.

– Никаких но! – рявкнул усач, – бери меч и выходи в центр залы.

Нищий подчинился, выбрался из-за стола и взялся за рукоять. Меч в его покрытых струпьями и ранками руках смотрелся до ужаса нелепо. Наездники скалились, уже предвкушая его дальнейший позор. Уш взмахнул оружием раз, другой – неумело и несмело. Наверно, командир всадников уже думал забрать клинок у дурака, пока тот не поранился, но вдруг движения нищего стали увереннее и тверже, а в глазах отразилась радость узнавания. Он сделал несколько финтов и встал в боевую стойку. Тело как будто само отзывалось на зов железа, двигаясь вслед за ним.

«Откуда во мне это? – подумал Уш, – я ведь жалкий дурак».

Проведя серию выпадов, он отсалютовал мечом глядевшим в недоумении воинам и, после одобрительного кивка, вернул оружие хозяину.

Усатый командир посмотрел на него с уважением, но так и не смог ответить, почему Ушу так стыдно перед белоснежной госпожой из ночных снов.

IV

Весь вечер древняя крепость весело провожала день Звездопада. По традиции, горожане всегда запускали по реке фонарики, символизирующие странствие людей светил среди далеких и чуждых звезд. На этот раз праздник выдался особенно примечательным, ведь знаменовал собой примирение двух давно враждующих семей: Плющей, что правили к северу от хребта и долинных Перепелятников. Даже фалькар Златоцвет, старавшийся держаться от подальше от любых политических дрязг, не остался в этот разв стороне, прибыв со всей семьей, чтобы присоединиться к пирам и стать для младших домов гарантом крепкого мира.

Несмотря на радость простолюдинов и пышные карнавальные шествия, между знатью все еще сохранялся ставший за два десятка лет привычным холод. В воздухе словно витал дух какой-то неуловимой тревоги. Но обычные люди едва ли обращали на это внимание:никто не ждал кровопролития в столь важный для всех праздник.

Напрасно.

– Фалькар! – обратился к Рену один из капитанов. – Все готово, как вы и приказали.

Красный бастард стоял на балконе и созерцал толпу внизу, медленно хмелея от вина, ночи и ожидания битвы. Ветер трепал рыжеватые волосы и багровый плащ; переливались сотнями огней Каскады. Старая крепость, построенная еще во времена нваллов. Здесь фалькары северного Галлана раз в два года проводили пиры: традиция, берущая начало еще в дни первых поселенцев. Сегодня Рен рассчитывал сломать ее и утопить в крови, багровой как вчерашний закат.

– Они не ждут удара, – продолжал воин, – мы застанем их врасплох, если начнем сейчас.

За последние два века никто не был достаточно безумен, чтобы осквернить кровопролитием праздник, куда молодежь со всех предгорий приходила искать себе пару. Но что ему терять в борьбе за власть? Значит, Рен будет первым.

Бастард встал вполоборота, окинув взором гвардию. Полсотни мечей, готовых идти с ним хоть в бездны океана, и еще две сотни слуг, ждущих команды внизу. Хорошее начало веселой ночи.

– Начинайте когда по реке пустят фонари, – по лицу Рена расплылась омерзительная ухмылка. – И пусть никто не уйдет обиженным.

Он сошел вниз, в сумрачную кутерьму праздника, надеясь, что броня не слишком заметна под торжественной одеждой. Следом спускались дружинники, до поры растворяясь в окружающей их толпе.

– Рен! Рен, нам нужно поговорить.

Бастарда окликнула Тельперина. Юная особа с блестящими от радости глазами. Когда-то он искренне любил ее, но в последние месяцы она все больше раздражала. Своей неугомонной радостью, бесцельными разговорами, доверчивостью. Хотя, наверно, больше всего, Рена злила в ней невозможность жениться. Ни один уважающий себя отец не стал бы выдавать дочь за жалкого бастарда.

– Что нужно вам, госпожа Тельперина?

Девушка выглядела какой-то обеспокоенной.

– Один разговор, но наедине.

Они пошли вниз по каменной лестнице, стараясь избегать захмелевших простолюдинов. Впереди шумела вода, обрушавшаяся с древних каскадных плотин, в честь которых крепость и получила название.

– Что у тебя на уме, Пери? – обратился к девушке Рен с притворной нежностью.

– Я слышала о тебе плохие вещи, Рен, – она явно была встревожена.

– Правда? – он улыбнулся уголками губ. – И кто же их распускает?

– Не так уж и важно.

– Нет, это важно. Кто говорил про меня дурно? – бастард почувствовал, как начинает закипать.

Тельперина проигнорировала вопрос.

– Ты правда хочешь войны, Рен?

– Нет, – ответил Рен, – я хочу только мира.

– Значит, – с надеждой спросила девушка, – слухи врут?

Подул пьянящий ветерок, такой, который может подарить людям только летняя ночь.

– Мир, любовь моя, достигается через боль, кровь и, – Рен процедил слова по одному, с паузами, – множество мертвых невинных людей.

Они остановились на старой каменной плите, сотню ступеней не дойдя до берега реки.

– Не делай этого, Рен, – тихо прошептала Тельперина, – не надо.

– Это я решу сам, дорогая, – бастард позволил маске сползти с лица, и его голос теперь звучал озлобленно.

Рен обернулся, чтобы взглянуть на черную водную гладь. По ней одинокими огоньками первые шли тряпичные фонарики, знаменуя финал торжества. В этот момент щеку бастарда обожгла внезапная боль.

Тельперина дала ему пощечину.

Пузырь ярости, доселе лишь тлевшей в голове, взорвался фонтаном бешеной лавы. Рен со всей силы ударил девушку по лицу, повалил на землю, одним движением выхватил из ножен саблю и рубанул наотмашь.

Запахло кровью и опьяняющим безумием. Сверху нарастал шум и отчаянные крики. Красный бастард перешагнул через тело возлюбленной и быстро пошел на звук.

Ночь обещала остаться в памяти ее переживших на долгие годы.

V

Фалькар Анлот, властитель долин и предгорий, проснулся позже обычного – наверно, по ту сторону хребта снова собиралась гроза, каждый раз заставлявшая сердце стареющего государя биться чаще. Полежав немного, он неторопливо поднялся, шлепнув босыми ногами по деревянному полу, умылся розовой водой, облачился в традиционную тунику и тяжелый, расшитый золотыми геральдическими цветами шарф. Потом препоясался. Анлот всегда делал это сам, без помощи слуг: не любил чужих людей в спальне, особенно по утрам. Господин с тоской взглянул на смятую постель и твердой поступью вышел прочь, навстречу очередному утру.

Стопы сами собой направили Анлота на продуваемую всеми ветрами запада смотровую площадку. Таков был утренний ритуал фалькара Златоцвета: окинуть взором землю, которую девять поколений сереброкровых предков завещали ему беречь. Анлот сполна оправдал их надежды: рожденный с мечом в руке, он принес в предгорья мир и порядок, каких не видели тут много веков. Жаль, что его мальчики этого уже не увидят. Но государь всегда должен быть готов провожать близких в последний путь – таково бремя власти от начала времен. Даже – фалькар тяжело вздохнул от этой мысли – если порой оно и невыносимо.

За окнами уже вовсю горел новый день.

Скрипучая лестница из голубого дерева встретила его так же, как и каждое утро прежде – тягучей песнью ступеней под башмаками. За годы она стала для фалькара такой родной и привычной, что без нее нельзя было представить начало очередного дня.

Поднявшись немного выше и пройдя через галерею, можно было попасть в крыло, некогда отданное Тельперине и ее служанкам. Обычно, по утрам там царила хрустальная тишина, но сегодня за дверями кипели какие-то приготовления. Заинтересовавшись, Анлот прошагал к покоям названной сестры и вежливо постучался.

– Войдите, – послышался оттуда голос Тель, такой же отстраненный, как и всегда.

Она сидела на постели, одетая в скромный дорожный костюм серо-серебряного оттенка, и тревожно сжимала в пальцах перчатки. Рядом пожилая служанка собирала вещи.

– Госпожа? – поприветствовал ее вопросом фалькар, перешагивая через порог.

Он никогда не использовал короткое имя Тельперины в присутствии слуг.

Тель повернула к нему лицо и взглянула с какой-то тяжелой грустью во взоре.

– Прости, Анлот. Мне нужно на время уехать отсюда, – произнесла она, всеми силами стараясь сдержать панику.

Фалькар Златоцвет шумно выдохнул.

– А могу ли я узнать причину этого отъезда? – холодно спросил он, оперев руку о книжный стеллаж.

Тельперина кивнула.

– Я чувствую, как зло приближается сюда.

– Что-что? Какое еще зло?

– Анлот, – она посмотрела ему прямо в глаза, и за ее взором фалькар увидел совершенно животный ужас, – ОН идет сюда.

Наплевав на приличия, Анлот бросился к постели и заключил сестру в объятия.

– Дорогая, послушай меня, – медленно произнес он, прижав ее голову к груди, – Красный бастард мертв. С его черепом поиграли какие-нибудь шеерезы, а сердцем пообедали черви. Он не придет сюда никогда по одной простой причине, Тель. Мертвецы не умеют ходить.

Тельперина отстранилась от фалькара и заплакала.

– Прости, Анлот. Я не знаю, что делать, – сквозь слезы произнесла она.

Тот взял женщину за руку, посмотрел ей в глаза и холодно произнес:

– Я не знаю, кто выпустил ему кишки в первый раз, дорогая Тельперина. Но поверь, если он по какой-то причине заявится к нам сюда еще раз, – Анлот выдержал многозначительную паузу, – я выпущу их ему во второй.

«...А потом посажу голову на кол, а тело порежу так мелко, что даже черви есть побрезгуют», – добавил фалькар про себя и понял, что у него скрипят зубы от злости.

Убедив Тельперину разобрать вещи и остаться под защитой стен, Анлот спустился завтракать. Утро выдалось ужасным: мало того, что Тель снова мучил призрак Красного бастарда, так еще и голова у самого Анлота разболелась из-за меняющейся погоды. Наверно, увидь повар поместья лицо, с которым господин Златоцвет поглощал его стряпню, точно стал бы переживать за свою жизнь.

Насытившись и выпив немного вина, Анлот решил прогуляться. Он выбрался на крыльцо и облокотился на перила. Денек выдался солнечным, даже жарким. Во внутреннем дворе сновали слуги и ремесленники. Возле стойла вернувшиеся из ночного разъезда воины отдавали мальчишкам уставших коней.

– Господин, – один из всадников с тяжелыми черными усами подошел к крыльцу и приложил кулак к груди, обращаясь к фалькару, – мы нашли для вас одного интересного человека.

Анлот вопросительно поднял бровь.

– Господин, – продолжил усатый воин, – три года назад, когда закончилась война, вы велели приводить к вам всякого, из числа тех, кто в ней сражался, но остался без крыши над головой. Даже если эти люди сражались за Бастарда.

Фалькар кивнул.

– Это так. Я действительно издавал такой указ. Но, кажется, за три минувших зимы сюда уже явились все, кто желал моей милости.

– Как оказалось, господин, не все. Возвращаясь из Аракурона, мы нашли одного такого человека, – всадник указал на переминавшегося подле с ноги на ногу нищего.

Анлот хмыкнул и неторопливо спустился по ступеням вниз. Он вгляделся в лицо оборванца: оно было грязным, заросшим, а изо рта у бродяги стекала слюна.

– Честно говоря, – пробормотал Анлот, – на воина он похож так же, как я – на госпожу Тельперину.

– Фалькар, – снова проговорил командир наездников, – сам оборванец говорит, что видел войну только во снах, но они совершенно точно описывают ее события. Сегодня утром он сначала подробно пересказал мне битву за Лисий брод, а потом показал отменное владение мечом. Думаю, господин, что этот человек – мечник из личной стражи Бастарда, просто хорошо получивший однажды по голове и помутившийся умом.

– Да, – согласился Анлот, – от службы в войске Бастарда и правда можно было одуреть. Но проверить твои слова легче легкого, – фалькар обнажил висевший на поясе клинок. – Эй, величайший воитель, – обратился он к Ушу, – ты меня слышишь?

Дурачок кивнул.

Фалькар протянул ему меч и сказал:

– Возьми и покажи, что умеешь. Если ты действительно так хорошо обращаешься с оружием, как говорит мой слуга, то я поверю тебе и окажу милость.

Нищий снова взялся за рукоять. Теперь он чувствовал клинок гораздо лучше, чем в прошлый раз – в теле, кажется, пробуждалось что-то далекое и покрытое туманом забвения. Он сменил несколько стоек, провел серию ударов, заставив воздух дрожать под свистящим стальным напором, и закончил представление, вогнав меч в истоптанную землю двора поместья.

Анлот уважительно покивал и, подойдя, хлопнул нищего по плечу.

– Мечник из личной стражи говоришь? – пробормотал он, протирая платком рукоять возвращенного оружия. – Охотно верю. Дайте ему стол, – обратился фалькар к слугам, – кров на пару ночей, да денег в дорогу. Всякому здесь известно, что моя щедрость не знает границ и распространяется даже на побежденных врагов.

Дурачок радовался как ребенок. Оно и неудивительно. Наверно, впервые за долгие месяцы этот оборванец хорошо поест да поспит в тепле.

Златоцвет посмотрел нищему в лицо. Оно показалось фалькару смутно знакомым. Наверно, решил он, сталкивались когда-то в бою: война с Красным бастардом шла долго, всех его мечников в лицо не запомнишь.

***

На закате дня, перед тем, как отправиться спать, он зашел проведать Тельперину. Та, кажется, немного пришла в себя после утренних событий и теперь снова сидела на подушках, положив на колени очередной толстый том.

– Сегодня был странный день, Анлот, – она говорила тихо, положив дрожащие пальцы на желтую бумагу свитка.

– Да, пожалуй, – фалькар грузно рухнул на подушки напротив Тельперины.

– Ты знаешь, что тот нищий со мной говорил?

– Все-таки выбралась погулять? – Анлот махнул рукой. – Надеюсь, он не забрызгал тебе все лицо слюной.

– Да, – кивнула женщина, – не зря же так долго надевала дорожное одеяние. Он странный малый, – она усмехнулась, – и почему-то все время просил прощения.

– У тебя? – Анлоту нравилось, когда она улыбалась.

– Да. Я сказала, что прощаю его, хотя и не знаю за что, – она выдержала паузу. – Лишь бы отвязался.

– Действительно странно, – фалькар потянулся к стоящей на столике чаше, но, увидев там вместо вина отвар, убрал руку обратно, – впрочем, кто разберет дурака.

– Есть в нем что-то пугающее, – произнесла Тельперина, следя глазами за рукой Анлота.

– В отваре? – не понял фалькар. – Конечно. Пить воду с травой, ужас.

Женщина разразилась мелодичным смехом.

– Да нет же, – сказала она мягко, – в этом нищем, – ее пальцы бережно погладили свиток. – Когда он говорил со мной, в его глазах были не безумие, но стыд и какая-то... скорбь, что ли.

– Не бери в голову. Все, кого хоть раз целовала война, носят в сердце немного стыда и скорби. Даже я.

– Он не такой как ты или твои воины, Анлот, – строго возразила женщина.

– Спасибо, – усмехнулся ее собеседник, – я рад, что пока не похож на пускающего слюни идиота, дорогая Тельперина.

Теперь рассмеялись они оба.

– Как бы то ни было – не бойся его. Пока ты в этих стенах, ты под моей защитой.

– Спасибо, – женщина помолчала. – Прости за то, что было утром. Я слишком испугалась и доверилась глупому предчувствию. Не стоило так делать.

– Не вини себя, – успокоил ее Анлот, – я не держу на тебя зла. Страху может поддаться каждый.

Фалькар Златоцвет и госпожа Тельперина говорили до середины ночи, пока стареющего воителя не начал сражать сон. Над поместьем в предгорьях стояла полная луна. Только крики часовых да всхрапывание лошадей на привязи разрывали звенящую прохладу тумана. В хлеву почивал нищий по имени Уш, впервые за многие дни сытый и не знающий никаких сновидений. А далеко на юге, в сердце Безмолвных лесов, скорбные старцы сидели близ черных вод озера и с привычным ужасом оплакивали злодеяния своего племени.

Ростов-на-Дону, 2024

Дни закатного пламени

Но как нам быть, как жить теперь без варваров? Они казались нам подобьем выхода.

– Константинос Кавафис

I. Скорбь знаменует память

...Они пришли в Кораут с севера, разоряя города вдоль побережий, жестокие варвары, посланные таутам за их злодеяния. Говорили, будто возвышенные паты страны Урбис, устав от бесконечных войн со слугами Дракона-младшего, послали варварам севера миллионы золотых монет, дабы те низвергли творение его гордыни во прах. Северян вел Обар Завоеватель, военачальник, не потерпевший за долгую жизнь ни одного поражения. Вместе с золотом мастера Урбиса подарили Обару древний доспех, не знающий изъяна, непробиваемый; удивительные сапоги, способные нести хозяина без приложения сил; и секиру, столь острую, что способна была разом разрубить всадника вместе с конем. С Обаром на юг пришли и его соратники-вожди, кривозубые и алчные, несущие черепа врагов на седлах и имя яростного борея на устах.

Северяне предали города Кораута огню и мечу. Один за другим твердыни Древних времен обратились в пепел, и богатства августейших семей были брошены в грязь на потеху стервятникам. Легионы Дракона, генералы, наводившие страх на все народы континента, бежали, знамена полков были попраны, а варварские вожди поили боевых коней из парадных фонтанов столичных дворцов. Покоренные таутами народы восстали, и подняли оружие против прежних хозяев. Одни говорили, будто Обар в битве у предгорий Каменной городьбы лично сразился с Драконом и порубил его секирой на части. Другие, что Дракон к тому времени умер сам от старости: оттого завоеватели из-за края известного мира и смогли сделать его империю уделом своего гнева.

Как бы то ни было, тауты потерпели поражение. Народ, три века правивший страхом, сам познал страх. Народ, не знавший пощады к врагам, сам познал беспощадность. Варвары разрушили их города, осквернили библиотеки, разбили молотами статуи и акведуки. Варвары торжествовали и никто из властителей континента не захотел им помешать. Ибо никто не любил таутов.

Обар Завоеватель, взяв в жены одну из осиротевших таутских аристократок, объявил себя новым царем царей, «Драконом не по крови, но по духу». Так он стал Драконом Обаром Завоевателем Третьим. Новый властелин сравнял с землей прежнюю столицу Кораута и построил дворец над остывшими кузнями древних людей, где день и ночь крутили колеса непознанные машины войны из прежних эпох. Его слуги за это считали Обара повелителем железа и пламени. В уцелевших городах ходили шепотки, будто с пестротой оружейной царя мог поспорить только его гарем.

Потом Обар умер, и на престол взошел его сын, Дракон Обар Четвертный. Проправил новый Дракон всего год, прежде чем верные соратники подсыпали ему отвару в вино. Царь выпил и четыре дня мучился в агонии, прежде, чем сабля одного из телохранителей не принесла ему наконец смертный покой. Затем настала пятнадцатилетняя смута, после которой трижды горевшую столицу занял Дракон Обар Восьмой и Величайший, прославившийся прежде тем, что в четыре года голыми руками задушил новорожденного брата. Обар Величайший провозгласил, что все беды новых хозяев страны Кораут проистекают из развратной таутской науки и дурной иероглифической письменности, после чего верные слуги царя царей принялись жечь свитки и разбивать молотами головы немногим уцелевшим грамотеям, тем самым показывая беспрекословную лояльность величайшему Дракону.

Так длилось два десятка лет, за которые тауты отчаялись и потеряли всякую надежду. Многие еще в первые годы бедствий ушли за восточный хребет, присягнув на верность патам Урбиса или городам-государствам Амитории. Другие пытались спасать осколки таутской культуры с помощью тайных обществ и подпольных библиотек. Третьи сами сжигали свитки с иероглифами, дабы выслужиться перед новыми повелителями страны.

II. Пожары осени

Октябрь пылал. Золотые и темно-багровые листы вспыхивали под лучами все еще греющего солнца и ниспадали с уставших за летние дни деревьев. Сады усеивали разноцветные догоревшие курганы. Они уж начинали медленно, но неуклонно подгнивать, теряя краску и становясь землянисто-коричневыми, прежде чем навеки воссоединиться с землей, породившей некогда деревья. В прохладном воздухе стоял особенный аромат, навевавший мысли о чем-то неуловимо свободном и благородном. Впрочем, ныне в городе у гор никто не мог бы поручиться, как на самом деле пахнут свобода и благородство.

Старый, потемневший от времени особняк, чьи лучшие дни давно остались позади, возвышался среди октябрьского пожара садов, словно одинокий старый великан, неожиданно для себя пробудившийся в таинственном царстве осенних деревьев. Окна его были черными, словно погасшие глаза уже обреченного человека. В пристройках вокруг вяло работали несколько слуг – день был долгим, зяблым, и трудиться им совсем не хотелось. В поместье чувствовалось легкое запустение, как будто хозяин его устал и от жизни и от забот. Одна лишь кухня, стоявшая несколько в отдалении от других строений, дышала жизнью и горячим дымом, валившим из закопченной трубы. Близилось время позднего, как подобало во времена Кораута у знатных господ, обеда.

По саду прогуливались два человека, ведя неторопливую беседу. Одним из них был беловолосый старик, опиравшийся при ходьбе на резную трость из светлого дерева с голубоватым отливом. Одежда его была несколько старомодной. Старик мог бы произвести впечатление чудаковатого пожилого придворного, которые прежде во множестве бежали под защиту хребта, если бы не строгая военная выправка, оставшаяся с ним даже в столь преклонные годы. Дряхлые руки все еще помнили тяжесть стального клинка, а несколько едва заметных шрамов украшали лицо и тыльную сторону ладоней.

Спутником старика был мужчина лет на тридцать моложе. Его волосы и неряшливая щетина, как и у многих в краю-где-рождается-солнце, были черными, словно смоль. Одет он был очень скромно, так, как в Корауте одевались странствующие торговцы или путешественники. Даже неискушенный взор отметил бы между лицами собеседников поразительное сходство, не объяснимое ничем, кроме близкого кровного родства.

– Приезжать сюда было очень небезопасно, сынок, – проговорил старик, прижимая к земле дряблый лист тяжелым наконечником трости, – не стоило лишний раз испытывать судьбу на милость, а слуг властителя на зоркость.

– Я знаю, – тихо ответил сын, потупив взор, – но не приехать я не мог. Тем более, делом все равно некому больше заниматься, кроме меня, – немного помедлив, мужчина продолжил, – теперь некому.

– Западный дом тоже пал? – в очах отца дрогнули тени тревоги.

– Да. За половину луны до моего приезда. Все что досталось мне – это пепел и тела друзей, обезображенные стервятниками.

Старик остановился и тяжко вздохнул.

– Тебе удалось спасти хоть что-то?

– Всего несколько свитков. Поэзия. Они сейчас со мной, в дорожной суме.

– Это очень неразумно, стоило их спрятать. Если бы стража решила обыскать тебя...

– Отец, – мужчина посмотрел старику прямо в глаза, – я хочу оставить эти свитки у тебя. Не как часть великого сокровища, что мы храним, но как добрую память.

Взгляд сына потяжелел.

– Ты все-таки решил уйти за хребет? – спросил его отец.

– Мы с тобой, – твердо ответил мужчина, – последние, кто помнит хотя бы часть мест, где сокрыта память нашего народа. Сколько лет мы несли эту тяжкую ношу, но теперь передать ее больше некому. Взгляни на южную страну. Повсюду пылают костры из таутских свитков, каждый день оставшихся в живых таутов казнят. Властитель видимо решил покончить с нами раз и навсегда. С нами, нашими песнями, нашей историей и нашей памятью.

– Я бывал за перевалом, – промолвил старик, – Давно, еще до последней войны. Иди от хребта на восток, через предгорья. Ищи знаки, поставленные во дни минувших царств. Иди по старому тракту, вдоль русла иссохшей реки. В конце ты найдешь землю, имя которой Урбис. Некогда это был город, однако ныне имя ему – руины. В одной из деревень на его обломках живет человек. Нет, – поправился он, – не человек, наполовину пат, по имени Акадур. Мы были знакомы в гораздо лучшие времена. Он старше меня, знает много, а хранит еще больше. Там, в безопасности, вдали от Обара и его слуг, составьте карту нашей страны, отметьте на ней все места, где спрятаны свитки, – отец замолчал на мгновение, – Все места, которые все еще живы для твоего сердца. Может быть не сегодня, но через десять, пятьдесят, сто зим кто-то будет хранить память о нашем народе и его книгах. Это лучшее из того, что мы можем теперь сделать.

На этот раз тяжко вздохнул уже сын. Его дыхание вырвалось изо рта невесомым белым паром.

– Разве ты не хочешь уйти со мной? Говорят, за хребтом жизнь совсем другая. Говорят, к востоку от Каменной городьбы живет множество наших собратьев, пусть и потерявших теперь свои песни.

Старик покачал головой.

– Я слишком прирос к этой земле и этой траве. Пустил корни, словно парковые деревья. Тяжело вырывать их и идти в иные края. Да и Сиафана тут лежит, и братья твои с ней.

– Они убьют тебя, отец. Так же, как убили моих друзей в западных городах.

– Пусть это будет на их совести, сын мой. Я не ищу смерти, но я и не страшусь ее. По крайней мере, я пытался жить как человек и спасти то, что еще мог спасать.

Они продолжили путь по тропинке.

– Как ты думаешь, отец, жива ли еще надежда? – неожиданно спросил мужчина.

Этот вопрос давно беспокоил его. С того самого момента, как он узнал о казни последних собратьев.

– До тех пор, пока жив последний из нас.

– До тех пор, пока жив последний из нас… – повторил сын.

Они простились в первые мгновения багрового заката, когда небо только начинало окрашиваться кровью заходящего солнца. Мужчина ушел на восток, к неровной черной полосе хребта, называемого Каменной городьбой, скрывавшей от жителей города угасающее светило1. Старик долго смотрел ему вслед. Потом, когда сын его скрылся из виду, поднялся на второй этаж поместья, вышел на открытый холодному ветру балкон и взглянул на возвышающиеся над городом башни крепости властителя. Отец снова тяжко вздохнул, и изо рта его вырвалось невесомое облачко белесого пара.

С каждым днем холодало все сильнее и сильнее. Зима приближалась к стране Кораут.

III. Тихие тропы

Город раскинулся в цветущей долине между рекой с одной стороны и дугой холмов, примыкающих к скальному хребту, с другой. Еще в седой древности, до того как люди побережья стали возводить в горах крючковатые пальцы сторожевых башен, местные пастухи-ноллы знали узкие и потайные пути, ведущие через хребет на восток. Потом, в дни империи первых Драконов их использовали бандиты и контрабандисты, чтобы связываться с иными странами, не привлекая внимания стражи. Эти бесчисленные тоннели и дороги назывались Тихими тропами, наверно потому что скальные стены хорошо заглушали звуки. Легенды гласили, что некоторые из тайных путей вели даже в подземные кузни Драконов-Обаров.

В последние десятилетия Кораута сюда выходили отряды стражи, а иные следопыты даже составляли карты, но нынешний владыка еще в самом начале своего правления приказал завалить булыжниками все известные входы на Тихие тропы. На счастье странника, слуги Обара были далеко не всеведущи.

Смеркалось.

Мадок брел по траве рядом с медленно разрушающимся старым акведуком. Когда-то, в куда как лучшие дни, по нему в город стремилась чистая горная вода, не чета той, что была в реке. Теперь все это осталось в прошлом, вместе со страшным Драконом-старшим, его мрачной державой и тысячами рабов, на окровавленных спинах которых она была возведена.

Пройдя от акведука несколько десятков шагов вправо, странник начал взбираться вверх по петляющей горной тропе. Идти было непросто – под ногами время от времени чавкала оставшаяся после вчерашнего дождя грязь, а зажигать лампу было опасно, свет мог привлечь внимание стражи.

Забравшись на самый верх, Мадок оказался на небольшом плато у иссохшего русла горной речки, видимо, некогда питавшей акведук. Путь уходил куда-то вдаль, петляя между седыми скальными великанами. Беглец вздохнул, поправил ремень заплечной сумы и хотел было продолжить путь, как вдруг...

– Не слишком ли далеко от города ты забрался, путник?

Сиплый голос прозвучал откуда-то из темноты, сотрясая морозный воздух. Мадок от неожиданности вздрогнул и резко обернулся, готовясь выхватить кинжал из-за голенища сапога. Из ночи навстречу ему вышел высокий мужчина в длинном черном плаще. Под плащом виднелся кожаный нагрудник – не столько защита, сколько знак принадлежности к воинской касте. Он молча изучал Мадока глазами, положив ладонь на эфес длинной и тяжёлой сабли, притороченной с левого бока к широкому поясу.

Он тоже был таутом, как и Мадок, но едва ли странник дождался бы от него сочувствия.

– Ты нем, путник? – со злой усмешкой спросил воин, – Я кажется задал тебе вопрос.

– Плохо слышу тебя, – ответил Мадок, – подойди ближе.

На лице воина расплылась недобрая ухмылка.

– Так я и думал.

Послышался скрежет металла, покидавшего ножны.

Тело Мадока поняло все гораздо быстрее, чем разум. Он резко бросился вперёд и всем своим весом обрушился на противника, так и не дав тому обнажить оружие. Они покатились по камням, вцепившись друг в друга мертвой хваткой, раня об острую крошку руки и лица. Наконец, Мадок ударил врага головой о землю. Воин коротко вскрикнул и обмяк. Странник высвободился из его ослабевших рук, замер и прислушался: если они дрались с командиром патруля, рядом должны были ошиваться его слуги из городского дозора. Но ночь была спокойна.

По небу ходили тучи.

Беглец взглянул в лицо своему врагу. Оно было неожиданно спокойным, разум покинул буйную голову воина, унеся вслед за собой ярость и злобу. Он был еще очень молод – не старше середины третьего десятка, а скорее всего и младше. Рубленные черты лица, обычные для выходцев с побережья, небольшая черная щетина, подобной которой никогда не бывает у чистокровных северян. Что искал он здесь, у никому неизвестной скальной расщелины? Контрабандистов? Беглецов на восток? Любовь всей своей недолгой жизни? Кто теперь знает?..

Мадок приложил два пальца к шее побежденного врага. Под ними в венах ритмично пульсировала кровь – молодой человек все еще был жив. Беглец вытащил из-за голенища кинжал, предательски блеснувший в проглянувшем из-за туч серебристом сиянии лунного света. Мгновение он рассматривал изящные изгибы узоров, украшавшие рукоять. Это было оружие таутов, народа кузнецов, поэтов, архитекторов и приспешников драконов. Его народа. Беглец ещё раз взглянул на покрытое сероватой пылью лицо поверженного врага, вздохнул и спрятал кинжал обратно.

Нехорошо убивать тех, кто не может себя защитить.

Перед тем как раствориться в ночи, Мадок бросил прощальный взгляд на родной город, видный с такой высоты совсем как на ладони. Беглец был уверен, что смотрит на него последний раз в жизни. В холодной осенней ночи окна и башни светились множеством теплых огней, напоминавших об оставленном доме. Наверно, где-то там, внизу, тревожно смотрит на горы и его отец, а в глубине поросших золотыми деревьями холмов, спят последним сном мать и братья. Какие-то из огней затухали, растворяясь в холодном тумане, поднимавшимся от реки, что несла свои черные воды на юг.

Мадок моргнул, смахивая из глаз неожиданно появившуюся там влагу, и вполголоса произнес слова древнего гимна:

Вернусь ли к тебе снова, город мой?

К садам твоим и тихим мостовым.

Не знаю, но хочу хотя бы помнить...

А потом он развернулся, всколыхнув холодный воздух полами плаща, и начал по Тихим тропам долгий путь на восток, туда, где за высохшей рекой стоит совсем другой город. Где свитки таутов не жгут, а их самих не закапывают живьем в землю, где нет черных плащей воинов владетеля. Тьма сомкнулась за его спиной, пряча свет и тепло родной земли. Исчезли в сумрачной дымке башни древних бастионов, усадьбы знати и торговцев, крепости варварских вождей. Через пару поворотов вокруг Мадока остались лишь ночь, горы и белый серп полумесяца Уцелевшей над головой. В глубине души он был рад, что не начал свою дорогу к свободе с убийства.

С неожиданной ясностью Мадок понял, что однажды вернется в страну таутов. Земля за горами полнилась смельчаками и обездоленными, искателями богатств и приключений. Он не просто сохранит знания – он соберет войско, получит поддержку урбийских семей и вернется. Вместе они выбьют варваров обратно за край мира и станут жить мирно и ладно, без драконов и тиранов. Если только он будет жив по ту сторону гор. Если только...

IV. У заката эпохи

То были дни великой жестокости и небывалых жертв. Всюду в Корауте совершались казни, унося жизни невинных людей и сокрушая последние осколки культуры таутов. Призрак липкой тревоги сковал улицы приморских городов. Топор палача, стук тяжелых сандалий дозорных о мостовые в ночи – таковы были символы той мрачной эпохи, увенчавшей последние годы правления Обара Величайшего и Последнего.

И уходя за перевал, Мадок даже подумать не мог, что оставляет позади ее последний день.

В ту же ночь, когда беглец ступил на Тихие тропы, государь всего побережья, прозванный сначала недругами, а потом и врагами «Убийцей букв», возлежал на горе подушек, страдая от обжорства и ставших уже привычными старческих недугов. Замок, выстроенный порабощенными таутами на вершине древней кузни, казался ему неприступным. Вокруг гудел сонм военачальников, наложниц и лизоблюдов, готовых при случае перегрызть друг другу глотки за благосклонность жестокого владыки. Вдоль стен стояли навытяжку безмолвные дворцовые стражи, свет сотен ламп отражался от наточенных лезвий парадных протазанов. Обар не знал, что это последняя его ночь, что в подземельях уже вспыхивают один за другим древние механизмы, оставшиеся без присмотра людей сведущих и ученых.

Царь с садистическим наслаждением слушал рассказы вождей и начальников карательных отрядов, смакуя, словно молодое вино, подробности расправ над таутскими грамотеями. Потом он хотел позвать одну из трех сотен наложниц, но горький дым уже заполонил залы и коридоры. К утру дворец прогорел дотла, и среди черных костей не разобрать было, где останки правителя, а где его соратников и слуг. Так величайший и ничтожнейшие обратились в одинаковый прах, развеянный ближе к полудню налетевшим осенним ветром.

Закат эпохи совершился, старое умерло, а новое подняло голову.

Странник, не ведавший об этом, уходил все дальше и дальше за хребет – туда, откуда некогда пришли на запад его предки. Через годы он вернется сюда с мечом в руке, отец своим людям, несущий надежду в земли, уставшие от междоусобных войн. Вернется под золотым знаменем и с помощью людей востока. Его потомки станут князьями и царями возрожденных таутских городов. Его статуи будут стоять на площадях и перекрестках дорог. Но пока Мадок еще не знал этого, прячась от промозглого ветра и думая, как растянуть на несколько дней скудный паек.

Пока он просто надеялся выжить.

Ростов-на-Дону, 2022

1В мире рассказа солнце восходит на западе, а заходит на востоке. Таковы особенности местной астрономии.

Торговцы волей или Искупление огнем

Вечер начался вполне приятно.

Мы встретились с уром1Агераном на закате солнца, в заведении «Третий завтрак», немедленно заказав хлеба, сыра и чего-нибудь выпить. Сначала зашел я, потом – Агеран. Хорошо было бы взять еще кого-то из его сыновей, но Наран занимался торговыми вопросами, а Вен-Марис опять куда-то запропастился.

Это было хорошее место, такое, куда не ходят залить за воротник обитатели Сырого города. Вокруг нас сидели торговцы, благородные странники, пара гвардейских офицеров. Девочка лет двенадцати играла на серебристом нае что-то классическое. Все, кажется, немоумные – яганов, кроме нас со стариком, не было. Совершенно не те люди, от которых ждешь плевка в стакан или пьяной драки, высшее общество, сливки нашей погрязшей в пороках земли. Волновало меня только одно – что помешало Агерану встретиться среди своих?

Не размыкая рук, задумчиво сложенных под подбородком, я послал ему мыслеимпульс. Тот даже не повел взглядом, но отправил свой в ответ.

«Безопасность».

Последнее с чем сын нашего народа способен ассоциировать нахождение вне общины, это безопасность. Впрочем, какая мне разница? Захотел старый поговорить о делах тут, пусть будет так.

Остановив поток рассуждений, я заставил себя прекратить думать об Агеране в пренебрежительном ключе. Если какая-то мысль прозвучит слишком громко – услышит, еще и обидится. Такое уже бывало, правда давно и нечасто. Когда с детства растешь среди себе подобных, постепенно учишься определенной дисциплине ума, приглушению мыслей, которые не желаешь показывать другим. В древние времена, когда у нас еще была своя аристократия, умение думать на публику «белый лист» считалось одним из самых благородных.

...Яганов прекрасных проклятие,

Данное прежде:

Разум друг друга для них

Словно ясная книга.

Как писал один поэт из соседнего Керрана. Керанийцы всегда восхищались нами. Что, однако, не помешало потом им сражаться на стороне царства Йос, лишившего розовый народ не только земли, но даже права носить оружие. Впрочем, нет на свете ничего глупее, чем все время вспоминать счеты прежних времен.

Наконец слуга подал заказанное. Я взял бутылку вина и, согласно правилам вежливости, предложил Агерану. Тот кивнул и, пригубив багряную жидкость, наконец снизошел до общения.

«Нужда. Работа. Смерть», – послал он три мыслеимпульса почти одновременно.

Ну да. Для чего еще я могу быть нужен, как ни для этого?

«Человек», – сообщил я ему в ответ.

Агеран вытащил из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист книгоцвета и протянул мне. Я осторожно принял и развернул.

«Наб Кафес. Связался с людьми дукжа. Убил двух человек. Нанес оскорбление Дому. Сейчас скрывается где-то в городе. Ты знаешь, что делать».

Знаю конечно. Как будто в первый раз старик предлагает подчистить за ним грязь. Но есть одно условие на этот раз.

«Последний», – передал я Агерану.

Он кивнул в ответ.

«Свобода. Вечность», – послал я следующие импульсы.

Старик снова кивнул. Он знал, что все идет именно к этому.

Лист я спрятал в каллан2– перед сном надо будет сжечь. Агеран сделал из бокала глубокий глоток. Девочка двенадцати лет играла на серебристом нае. Офицеры гвардии увлеченно резались в какую-то новую азартную игру с фишками. Сутулый продавец ковров хрипло рассмеялся.

«Дочь. Свадьба», – снова послал мне импульс старик. Так не хочет отпускать? Хотя партию мог бы найти и получше. Гораздо лучше.

«Уверенность, вопрос», – ответил ему. Пусть подумает еще.

Сыр был из молока сверов, жирный и пахучий. Видимо, попал сюда вслед за торговцами из северных земель.

«Уверенность. Старение».

Да. Девице уже пошел третий десяток – пора бы и пристроить куда-то. Благородные дома ее к себе не возьмут – плохая порода, а другим торгашам Агеран не доверяет. Не за немоумного же нашу Гиоль выдавать?..

Удар в голову был неожиданным. Ужас накатил как высокая волна в океане. Я увидел перед собой лакированный деревянный пол и услышал нечеловеческий крик. Спустя еще мгновение понял, что крик принадлежал мне. Рядом корчилось в агонии тело старика. На губах у него – кровавая пена. Один из офицеров, кажется, вскочил из-за стола, обнажая саблю.

Бывают вещи, отработанные до автоматизма, до животного инстинкта. Я заглушил мысли и перестал думать. Совершенно. На бесконечно долгие мгновения стал слюнявым идиотом. Я весь обратился в слух. Не в примитивный, физический слух – а в слух разума. Я искал его, как девушка ищет весточки от возлюбленного. Как младенец ищет материнскую грудь. Как пьяница – последнюю каплю зеленого пойла.

Надо мной склонились какие-то люди, кто-то кричал. Звали, кажется, лекаря. Все это было неважно. Важен был только мой враг и филигранный, искусно выверенный ответный удар. Но враг не открыл себя. Враг был опытен, и потому – я знаю, о чем говорю – интересен.

Я позволил себе открыть глаза и снова встретить мир вещей. Мир ответил мне ярким светом, ужасным шумом, нечеловеческой болью в висках и дрожью во всех конечностях. У выживания в битве умов были свои неприятные особенности. Я все еще старался думать не слишком громко, чтобы ненароком не спровоцировать соперника на второй удар. Впрочем, теперь-то я был настороже.

Старому Агерану повезло гораздо меньше. Импульс, посланный врагом, был слишком силен, и голова ура дома Марнсар, похоже, не справилась с пережитым. Такое бывает в схватках между яганами – мозг забывает как дышать и прокачивать кровь через сердце. Мерзкая смерть, хотя, наверно, и получше многих. Жаль старика. Прежде, чем контрабанда окончательно превратила его в хладнокровного людоеда, человеком он был неплохим.

Я попытался подняться с пола. Получилось не слишком успешно. Кто-то подхватил меня сзади под руки и силой усадил на стул. Вокруг были испуганно переговаривались люди. Неприятный баритон надрывно призывал искать «розоволицую скотину». Я попытался повернуться на голос, понял, что мир вокруг плывет, и, признав, что сделал уже все, что только мог, лишился чувств.

Следующие несколько дней пришлось отлеживаться в кровати дома и плевать в потолок. Служанка дважды в день приносила вино, жаренное мясо и медовые лепешки. Мысли путались – конечно, после такого-то – но тренировки со временем помогли направить их в правильное русло. Меня не оставляло беспокойство: что, если таинственный убийца, в мановение ока расправившийся со стариком, придет и за мной? Если Агерана убил кто-то из своих, то ему нетрудно будет подобраться к моему окну и ударить еще раз.

Кажется, родичи покойного тоже чувствовали мою тревогу.

Приближались похороны Агерана.

За ночь до прощания в дверь моего жилища раздался стук. На пороге стоял Наран – наследник убитого ура, мой неудавшийся шурин. Красные кудри, лежащие на плечах, были смазаны душистым маслом. Одежда как с иголочки – опрятная, гладкая, свежая.

«Можно?» – мыслеимпульс аккуратно кольнул затылок.

«Всегда», – ответил я, отмечая тактичность нового главы дома.

Наран всегда был педантичным и спокойным юношей, не слишком отличавшимся твердостью духа или склонностью к насилию. Его узкое, легкого пурпурного оттенка лицо редко омрачалось гневом. На мой взгляд, он был совершенно не приспособлен к управлению грязным царством покойного отца. Нарану стоило бы родиться в другой семье – у ткачей-Демагиров или книжников-Сивамов, приближенных к самому дукжу. Но не в Доме человека, обманывающего власть на торговле рудой.

«Стена», – коротко отозвался он в ответ на мои мысли, и я понял, что, кажется, дал собеседнику послушать лишнего. Впрочем, какое это теперь имеет значение – скоро я все равно закончу дела и покину город.

И никогда больше не увижу никого из этих людей.

«Слушаю», – помыслил я, игнорируя его замечание.

«Чисто, – ответил Наран, видимо, имея ввиду нашу безопасность. – Отец. Смерть».

«Атака. Неожиданность. Мгновенно», – я попытался передать суть.

«Имя?» – похоже, Наран горел местью.

«Нет. Подозрение».

Я указал ему на сундук с одеждой и послал мыслеимпульс: «Каллан. Карман». Он кивнул и достал оттуда тот самый листок. Развернул. Глаза Нарана быстро пробежали по строкам, а разум оставался спокоен, лишь искорка гнева полыхнула где-то далеко за стеной его чувств. Может быть я ошибался и парень не так уж безнадежен?

«Поиск?» – спросил наконец он.

«Начну», – как бы мне ни хотелось поскорее сбежать, найти убийцу Агерана теперь стало делом чести.

Новоиспеченный ур снова кивнул и, кажется, собрался уходить.

«Мгновение», – я попросил его остановиться. Он непонимающе уставился на меня в ответ.

Я же предпочел высказать свои догадки вслух. Конечно, у стен бывают уши, но в обществе яганов уши гораздо чаще бывают у чужих умов. Выслушав меня, преемник Агерана только и ответил:

– Ну что же. Придется, кажется, держать ухо востро.

Дверь печально хлопнула за его спиной. Хороший парень. Но сильно удивлюсь, если продержится здесь дольше года.

Яганов запрещали хоронить в городской черте – наследие темной имперской древности, когда керанийцы считали нас колдунами, распространяющими мор. Глядя в потемневшие от злобы глаза сородичей, я понимал, что жители Керрана были не так уж далеко от истины. По крайней мере, если считать болезненную гордыню заразной.

В часе пешей ходьбы от города, к северу от стен, располагалась долина курганов, где покоились почившие главы всех крупных Домов, с того самого года, как град Катамар во время войны дал приют немногим уцелевшим яганам. Традиция запрещала предавать тела собратьев огню, как это делали кераницы. Мы запирали своих мертвецов в курганах, оставляя наедине с тишиной и тем посмертием, которое они заслужили.

В тот день подобало выступить на заре. Розоватые волны света нежно омывали траурную процессию. Самыми первыми шли Наран и Вен-Марис – сыновья погибшего старика. Следом шесть рабов несли паланкин с его телом. Наран, как новый глава Дома, затянул протяжную похоронную песню, быстро подхваченную остальными.

Курганы встретили нас благостной тишиной: пылал рассвет, стрекотали птицы, прохладный ветерок легонько теребил края одежд. Пахло особенно – так, как не пахнет никогда, кроме раннего утра. Слишком прекрасный день для похорон такого гнилого человека.

Старика Агерана положили в заранее вырытую яму.

– Когда Ангиар, прародитель яганов, – произнес Наран ритуальные слова, приложив кулак к груди, – рассек главы и научил нас слышать разум, то хотел, чтобы мы правили над народами, – его голос звучал гулко в наступившей тишине, – и чтобы все у нас было общим. И чтобы мы были, как единое целое, лишены отличий. Чтобы мы дышали одним сердцем, и скорбели одним сердцем. Смерть ягана – боль каждого из нас. Смерть ягана – смерть каждого из нас, – его голос стал тише. – Прощай, ур Марнсар Агеран!

– Прощай, – повторили за ним мы все.

Я бы соврал, если бы сказал, что чувствовал в этот момент хоть что-то, хотя в курган и опускали человека, бывшего мне долгие годы и наставником, и отцом. Слишком много невинной крови было теперь на наших руках, чтобы ужасаться любой смерти.

Да, яганы, отличались от других народов. Мы умели слышать мысли друг друга – но разве от этого стали хотя бы немного друг друга любить? Разве перестали друг друга убивать ради наживы или забавы? Не знаю, чего там на самом деле хотел Ангиар, искатель тайн из Прежних времен, но, кажется, крепко ошибся.

На обратном пути, после всех подобающих похоронам ритуалов, когда солнце перевалило уже далеко за полдень, ко мне подошла Гиоль. Моя, если верить покойному старику, почти невеста. Ее красноватые, как и у всех нас, глаза, были мокрыми от слез. Красивая девушка, несмотря на боль. Я прикоснулся к ее уму и почувствовал хорошо скрываемую скорбь. Хоть кто-то искренне плакал по Агерану.

– Есть время поговорить?– ее певучий голос прорезал воздух.

– С каких пор ты стала общаться ртом? – я замедлил шаг.

– Меньший шанс, что подслушают, – она недовольно стряхнула с подола несколько пылинок. – Вокруг много опытных мыслителей.

– Понял.

– Ты в порядке? – поинтересовался я скорее из вежливости.

– В полном, – она взглянула куда-то вдаль. – Ненавижу этих людей.

Внезапно. Но ожидаемо. В конце концов, я ведь тоже их не жалую.

– О чем ты?

– Еще вчера, – она держалась из последних сил, я читал это в ее мыслях, – они были готовы вцепиться в глотку отцу по самому малому поводу, а теперь распинаются в любезностях, рассчитывая на подачки от Нарана. «Ах, прекрасная Гиоль, как мы скорбим», – передразнила она. – Прахоеды.

– Ну, – я пожал плечами, – такова жизнь. Кажется, за эти двадцать четыре года ты должна была уже привыкнуть.

– К плохому привыкнуть сложно, – Гиоль совершенно не по женски сплюнула под ноги, едва не попав в собственные сандалии.

«Ошибаешься», – подумал я, специально приоткрыв эту мысль и для собеседницы.

Она скривилась.

– Наран и Вен-Марис будут мстить, да? – лучше, наверно, поговорить о насущных делах.

– Они попытаются, – девушка пнула попавший под ногу камешек. – К сожалению, у них нет привычки верить моим догадкам.

Умом я продолжал рыскать вокруг в поисках отголосков чужих мыслеимпульсов. Не очень хорошая идея после пережитого недавно, но что поделать. Вдруг неизвестный враг тоже решит почтить память старика? Жизнь ягана тяжела и неказиста.

– Догадкам?

– Его убил кто-то из своих, – произнесла девушка и печально замолчала.

Я улыбнулся такой синергии умов.

Из-за ее мысленной стены просочились капельки тревоги и злости. Интересно, что бы это могло значить?

– Как думаешь, кто это мог быть?

Небо сегодня было невероятно красивым.

– Не знаю. Их просто слишком много, – она пояснила. – Недоброжелателей отца.

Поверь, красавица, уж я-то знаю, насколько много у старика было врагов. Благодаря мне некоторые теперь даже спят в семейных курганах.

– Перед смертью Агеран называл имя. Кафес по фамилии Наб. Предатель Дома.

Чугунная тишина в ее голове. Как будто глядишь в саму пустоту.

– Возможно, – осторожно произнесла девушка. – Может быть это и он.

– В любом случае думал найти этого Кафеса.

– Зачем тебе это? – все еще тишина в ее голове. Держит стену? – Никогда не думала, что тебя стала бы беспокоить последняя воля ура.

– Я должен был старику по самый гроб жизни. Ты знаешь.

– Думаю, мы оба можем считать тебя свободным, – почему она так печется о моем неучастии в охоте на предателя? Какие-то вопросы престижа?

Я остановился и шумно выдохнул.

– Ты так сильно за меня переживаешь?

Ни отзвука чувства. Как биться головой о каменную стену.

– Да, – ответила она, глядя мне в глаза.

Может быть ее уста и умели врать, но глаза – нет. Она переживала вовсе не за меня.

Но тогда за кого?

После похорон мне захотелось прогуляться. Общество сородичей с их напускными мыслями скорби вызывало гадливое отвращение. Я бесцельно бродил по улицам, нежась в лучах послеобеденного солнца. Многие считали меня за это дрянным человеком, но я любил летнюю жару всем сердцем, даже тогда, когда ее не разбавлял очаровательный морской бриз. Шаг за шагом ноги завели меня на окраины города – в квартал старых особняков.

Его построили еще в незапамятные времена, кажется, даже до войн Исполненной судьбы. Стены, похожие на крепостные, помнящие, наверно, десятки поколений горожан. Браки, похороны, кровавые вендетты. Бесконечный круговорот жизнь во всем ее многообразии.

Говорят, Ангиар, прародитель яганов, хотел создать лучшее человечество. Чародей или ученый, он сумел изменить саму природу нашего ума. Но много ли от этого вышло проку? Мы все еще оставались людьми, а значит – убивали, предавали, пьянствовали и прелюбодействовали, научившись со временем только прятать друг от друга поганые мыслишки.

Видимо, правильно говорят некоторые, что человек от рождения изуродован злом.

По крайней мере, глядя на мой жизненный путь, в этом можно были убедиться на весьма показательном примере...

«Остановка. Смерть», – стукнули в мою голову чужие мысли.

Я послушно остановился, ожидая худшего. По крайней мере, его удар не будет неожиданным.

«Подчинение – жизнь», – продолжал разглагольствовать мерзавец, посмевший мне угрожать. А может быть – тот самый мерзавец?

Скорее всего.

«Поворот. Лево. Дверь», – скомандовал он.

Я подчинился. Чем больше мы сократим дистанцию – тем лучше, если дело дойдет до драки. Конечно, в конце пути могла поджидать засада, но отступать было поздно. В любой момент враг мог начать схватку умов с непонятным исходом. Приказы таинственного противника привели меня в какой-то пропахший плесенью и дохлыми кротокрысами подвал. Мысленный собеседник стоял спиной ко входу, облаченный в длинный черный плащ с капюшоном.

«Спесь. Дешевизна», – громко подумал я, чтобы он услышал.

«Падение. Колени», – приказал мыслеимпульсом враг. Обиделся?

И тогда я ударил. Я знал, что скорее всего не закончу бой одной атакой, поэтому послал противнику целый шквал мелких раздражающих импульсов, одновременно с этим бросившись к нему в мире вещей. Сражаться и умом, и телом – путь не для всех, тем более не для слабых, но горький опыт стычек с бойцами конкурирующих за рынок Домов доказал – умение бить в мыслях еще не залог победы, особенно когда на твою голову внезапно обрушивается увесистая дубина.

Мерзавец развернулся и попытался поглядеть мне в глаза. Ищи другого дурака! Я повернул лицо в сторону и еще сильнее начал давить мыслеимпульсами. Атаки и оборона от его ударов заняли разум целиком. Ноги, наверно, двигались по одной лишь привычке, наработанной годами схваток и тренировок.

Враг собрал все мысли в кулак и попытался закончить все одним мощным броском. Это был не тонкий, обезоруживающий ужас, как в «Третьем завтраке», а тупой поток злобы, настолько примитивной, что от нее могли лопнуть сосуды в мозгу. У него это даже почти получилось: мир перед глазами темнел слишком быстро, и голова совсем отказывалась думать. Будь у черного плаща еще мгновение и он добил бы меня следующим же мыслеимпульсом. Но тело лишило мерзавца сладкого мига победы. Вложив всю физическую силу в удар плечом, я повалил врага на пол и рухнул следом, прижимая весом.

Удар затылком о камень – опыт не из приятных. После того, как натиск вражеских мыслеимпульсов ослаб, мне сразу же стало легче. Не долго думая, я со всей силы приложил врага кулаком в висок, отправив черного плаща на время отоспаться в страну волшебных грез.

Выдох.

Кажется, я выжил.

Еще раз шумно вздохнув, я поднялся с поверженного врага. Голова болела ужасно – сказались бой и перенапряжение последних дней. Вытянул вперед руки – дрожат. Плохо. Не хватало еще присоединиться к старому Агерану из-за того, что влез в несколько схваток подряд. К горлу подступал предательский ком. Отвернувшись от распростертого под ногами человека, я познакомил пол с остатками сегодняшнего обеда.

Немного придя в себя, снова склонился над черным плащом и, приложив палец к шее, проверил сердцебиение. Живой. Это хорошо – от мертвого проку мало. По крайней мере, хотелось бы понять кто это такой и чего от меня хотел.

Хотя и так понятно, что ничего хорошего.

Враг оказался безусым юношей, лет на десять младше меня. Его кожа, цвета розового мрамора, отличалась от более пурпурного оттенка здешних яганских родов. Приезжий? Но зачем тогда ему нападать на местного? Как будто, даже где-то его видел… Я связал юнцу руки при помощи его же пояса. Едва ли это помешает снова напасть мыслеимпульсами, но хотя бы на дух молодого искателя приключений подействует удручающе.

– Я рад, что ты пришел в себя, мой дорогой, – тихо произнес я, поигрывая ножом для разделки рыбы. Носить такие с собой было вполне законно даже ягану.

Он глядел перед собой с медленно пробуждающимся ужасом внутри головы. Что ж, так иногда бывает с теми, кто встает на нелегкий путь схватки умов.

– Не советую закрывать от меня мысли. Иначе может быть больно.

Юноша кивнул. Движения пока давались ему непросто.

– Начнем с начала. Твое имя? – я смотрел на него сверху вниз. Не очень комфортное чувство – властвовать над другим человеком.

– Наб Кафес.

Бывают же совпадения.

– Приятная встреча, не так ли? Ну хотя бы одним делом меньше…

– О чем ты? – испугался он.

– Э-нет, парень. Вопросы здесь буду задавать я один. Так вот, Наб, хотел бы у тебя сразу узнать одну вещь, – я наклонился и приставил нож к горлу. – Кто подговорил тебя напасть на старика Агерана?

– Что?!

Он действительно удивился – чувства и мысли парня лежали раскрытыми как книга с ламинированными иллюстрациями. Аж блестели.

– Проблемы со слухом? Кто повелел тебе убить старика?

– Я не убивал ее отца! – негодование вспенилось в нем словно прибой.

Не врет. Странно. Ладно, об этом потом.

– Ее отца… Ты был связан с Гиоль?

С каждым днем жить все интереснее.

– Да, – кивнул неудавшийся убийца. – И она здесь не причем.

Страх. Беспокойство за близкого. Интересно.

– Еще раз, – кончик ножа оставил на шее красную точку. – Как. Ты. Был, – я цедил слова по одному, чтобы сильнее надавить. – Связан. С Гиоль?

Он замялся. Ему было страшно. Страшно не за себя. Это хорошо – за годы в нашем гнилушнике я научился ценить в людях остатки чести.

– Ответь на вопрос.

– Я люблю ее! – именно в этот момент внутри Кафеса что-то сломалось. Я чувствовал это.

Хмык сам вырвался из моего горла. Понятно, почему старик хотел его прикончить. Паренек-то действительно на святое покусился.

– Мы хотели убежать, потому что ур Марнсар собирался выдать ее замуж насильно, – он замялся. В голове парня мелькнуло очевидное завершение фразы.

«…за тебя».

– Куда вы хотели податься?

«Запад», – читал я в его разуме. Неплохой выбор. Но слишком очевидный.

– В Алебран. На мою родину. Королевство бы нас защитило.

Не факт. Совсем не факт. Я потер подбородок.

– Ты оттуда?

– Да. С островов возле мыса.

Далеко его занесло.

– Как ты связан с людьми дукжа? – допрос начал утомлять, но отпускать парня без ответов на все вопросы было бы непростительной глупостью. Едва ли мы встретимся еще раз.

– Мой отец служит у него советником.

Страх резко вспыхнул в голове Кафеса. Он понимает, чем все может обернуться.

– Первый раз слышу, чтобы яган прислуживал йосам.

– У нас другие порядки. В Алебране это не зазорно.

Как скажешь.

– Он знает, чем ты занимаешься в свободное время?

– Нет, – Кафес шумно сглотнул.

– Согласись, будет грустно, если у него станет на одного сына меньше?

– Не убивайте меня, – жалобно попросил он. Страх плескался в глазах паренька как озерная вода под ветром. Жалко его, конечно. Но он пытался лишить меня жизни.

– Если ты не убивал Агерана, то зачем напал на меня?

– Чтобы защитить Гиоль, – неожиданно твердо ответил он. На душе у него вдруг зазвенела бронза отваги.

– От меня? – позволил себе усмешку.

– Да, – все так же серьезно кивнул парень. – Госпожа Гиоль говорила, что отец хочет выдать ее замуж за тебя. Насильно, – повторился мой неудавшийся убийца.

– Ну так он мертв уже несколько дней. Думаю, тебе об этом прекрасно известно. Зачем нападать сейчас?

– А ты думаешь, что его сын поступил бы с сестрой как-то иначе? – теперь в голосе Наба звучали нотки отчаяния, гулкой пустотой отдававшиеся в его голове. Видимо, до юноши наконец дошло, в каком непростом положении он оказался.

– Понятия не имею, – я плюнул на пол. – Она тебя послала?

– Нет.

Не она. Это правда. Какая-то ерунда получается.

– А кто?

Молчание.

– Кто тебя послал? – я начал терять терпение.

– Никто. Сам.

– Врешь. Твоя голова для меня – это как холст. Я все вижу, Кафес. Ты не мог заранее знать, куда я сегодня пойду. Да никто не мог!

– Мне назвали место прямо в голове. Что ты здесь гуляешь. Я не знаю кто это был. Честно. Назвался доброжелателем. Потом уже сам услышал твои мысли. И рискнул.

– Недавно то есть?

– Да.

Я напрягся. Значит, убийца, направивший руку малолетнего недоумка, мог быть где-то рядом. Очень плохо. Смертельно, я бы сказал.

– Ты представляешь, кто я вообще такой? – надо теперь думать, что делать с этим властелином разума.

– Примерно. Гиоль говорила…

Я посмотрел юноше в глаза, пуская вперед импульсы страха.

– За тридцать лет в этом городе, дорогой Кафес, я убил людей больше, чем пустынная лихорадка, – и усмехнулся. Нехорошо, наверно, выглядело со стороны.

Отчасти это правда. Что еще хуже – многих из них перед смертью я успел прочувствовать. Лучше не знать какого это – всем сердцем ощущать страх человека, жизнь которого обрываешь раньше срока. Иногда кажется, что великий Ангиар просто нас ненавидел, потому и одарил такой поганой особенностью.

– По хорошему, – продолжил я, – тебя следовало бы отправить вслед за ними. Но убивать дураков, говорят, плохая примета, – еще раз плюнул на землю. – Вижу, что ты действительно невиновен в гибели старика. Так что у тебя появился шанс спасти свою никчемную жизнь. Исключительно из уважения к нежным чувствам нашей дорогой Гиоль. Рекомендую им не пренебрегать.

– Ч-что я должен сделать?

Как же он боялся. Это и хорошо – страх заставляет голову работать. Хоть иногда.

– Возьми ненаглядную свою деву в охапку и проваливай из города как можно быстрее. Осядьте где-нибудь на другом конце побережья, хоть бы и в Алебране, откройте дело, родите штук пять или шесть детей. И никогда больше не лезьте в темные делишки. Контрабанду. Убийства. Особенно ты. Услышал меня?

Юноша зашелся нервными кивками.

– Вот и славно.

Я рассек его путы.

Иногда можно причинять людям и добро.

Если бы я был умным человеком, то в тот же день уплыл бы из Катамара на первом выходящем в море корабле. Кошачий король на севере или рыцари на западе – укрыться можно было где угодно, и никто бы меня никогда не нашел. К сожалению, бывает так, что некоторым людям слишком хочется во всем разобраться. Поэтому, оставив мысли о бегстве, я направился прямиком к Гиоль.

Она ждала меня в комнате изящных искусств, безмолвно застыв перед холстом с кистью в руке. Но полотне мрачный человек в странных доспехах шагал между звезд. Видимо, копия какого-то древнего наскального барельефа, еще из Прежних времен.

– Знаешь, дорогая, у меня к тебе есть некоторые вопросы, – вроде бы спокойно произносили мои уста, пока ум выпускал на волю мыслеимпульс ревущей ярости. Если бы он был ветром, то заставил бы землю дрожать.

«СМЕРТЬ! СРАЖЕНИЕ!»

Девушка вздрогнула и уставилась на меня.

«Не понимаю», – ответила в уме она.

– Ты надоумила Кафеса на меня напасть? – едва не рыча выплюнул я.

В ее голове вспыхнули и стыд, и ужас.

– Ты что, нашел его? – она схватила меня за руку. – Он жив?!

– Зависит от твоей способности отвечать на вопросы, – жестко оборвал ее я, но тут же решил быть с несостоявшейся невестой помягче. Волна гнева схлынула, обнажая оставшуюся после себя пустоту. – Меня просто только что пытались убить.

– Что?! Кто?

Удивление не было притворным.

«Стена», – напомнил я ей про правила приличия. Хотя, конечно, без нее читать Гиоль было удобнее. Девушка спохватилась и начала глушить мысли, как и подобает яганской девушке из благопристойного Дома.

– Угадай, – откликнулся я, обрушая седалище в одно из кресел.

– Так ты все знаешь…

– Да, он рассказал. Когда ты обещаешь выжечь человеку мозг – это хорошо развязывает язык.

Она посмотрела на меня с плохо скрываемой злобой.

– Впрочем, – продолжил я, игнорируя холодную ярость Гиоль, – теперь я точно знаю, что это не ты. Да и не стала бы ты подставлять любимого под удар, верно?

– Мерзавец, – только и прошептала она в ответ.

– Можешь злиться сколько угодно, – я облокотился на спинку, – но ты не базарная клуша и прекрасно понимаешь, что не защищать себя я не мог. Вообще, за то, что я сохранил недоумку жизнь, могла бы и спасибо сказать.

– Спасибо, – произнесла она так сухо и бесцветно, что сразу стало ясно, что благодарностью тут и не пахнет. В глубине души – я явно читал это за стеной приличий в ее голове – Гиоль все еще злилась.

Ну и ладно.

– Теперь нужно понять, кто стоял за этим нападением, – решил я перейти к делу. – Сдается мне, что он хотел прикончить двух зверей одним ударом.

– То есть? – из-за шока девушка плохо соображала. Это чувствовалось.

– Ослабить боем одного из нас и добить выжившего. Парень-то талантливый. Лет через десять легко превзойдет и меня и покойника Агерана.

– Думаешь?

– Знаю. Глаз наметан в таких вещах.

Гиоль отложила кисть.

– Он ведь сказал тебе?

– Про старика? Да. Я верю недоумку.

– Не называй его так.

– Что вижу, то и говорю. Сейчас не время для сантиментов, – в голове я послал ей импльс «Извини». Чуть помолчав, добавил. – Думаю, за нашим столкновением мог стоять убийца ура.

– Ты так уверен в этом? – девушка начала нервно протирать кисть тряпкой.

– Вполне себе. Смотри, я сразу сказал, не помню, тебе или Нарану, что подозреваю кого-то из своих. Помнишь?

– Нет. Наверно вы говорили с Нараном. Но у меня была такая же догадка.

– Точно. Сначала я думал на твоего Кафеса, тем более, что раньше он был связан с Домом. Но если он отпадает, то вариантов масса. Признайся, Агеран был не тем человеком, которого многие хотели бы видеть живым.

– Увы.

– И этот кто-то хорошо Кафеса знал. Правильно?

– Что сказал сам Кафес?

– Ничего конкретного. Но можешь спросить еще раз.

– Я не знаю, когда мы снова встретимся, – Гиоль потупила взор.

– Скоро. Но пока о деле. Думаю, – я выдержал паузу и начал врать, – что это мог быть кто-то из дворца. Разве отец Кафеса единственный яган с востока, которого держит у себя дукж?

– Не знаю. Наверно.

– По крайней мере, попробую подумать в эту сторону. А ты пока собирай вещи, – я поднялся с кресла. – Скоро твой ненаглядный увезет тебя в новую, прекрасную жизнь.

– Ты отпускаешь меня? – девушка искренне удивилась. И, кажется, обрадовалась.

– Давай признаемся друг другу честно – ничего хорошего из задуманного стариком брака все равно бы не вышло. А ты явно заслужила лучшую жизнь, чем бесконечная возня в этом смердящем гнезде порока.

И тогда впервые по отношению ко мне во взгляде и уме Гиоль отразилось нечто, похожее на искреннюю благодарность.

После разговора с уже точно бывшей невестой я зашел в какой-то дешевый кабак и опрокинул пару рюмок горькой. Это помогло немного развеяться и хоть чуть-чуть расслабить потрепанный последними схватками ум. Мысли туда лезли самые прескверные. Впрочем, и поделом.

Враг мой был опаснее, чем стая ямников-людоедов, если сумел, не открывшись, надиктовать мысли этому мальчишке. Да. В честной схватке один на один он сожжет мне голову, как нерадивая хозяйка пряный суп. Но кем же был этот таинственный противник?

Я опрокинул третью рюмку и закусил ломтем подсушенного хлеба. Хорошо.

Как же хочется просто уехать отсюда подальше. Забыть весь этот город как страшный простудный сон. Перестать жить убийствами. Завести хозяйство и красивую жену. Пусть даже и немоумную. Но разве зло просто так отпускает тех, кто настолько глубоко в нем погряз?

Враг точно входил в близкое окружение старика, так как знал Наба Кафеса. И при этом достаточно умело скрывал свой потенциал – в этом я уже успел убедиться и в «Третьем завтраке», и сегодня.

Попробовал вспомнить всех людей, в разговоре с которыми бы упоминал Наба, месть за Агерана или собственную прогулку. Методом исключения осталось двое: Гиоль и Наран. Был еще Вен-Марис, но его в роли убийцы-кукловода я никогда и не представлял – слишком верный Агерану и, кажется, более чем довольный ролью уровой правой руки. Тем более, что убивать ему было выгоднее старшего брата, а не отца. Хотя, кто знает… В пользу невиновности Гиоль говорило слишком многое, чтобы подозревать ее всерьез. Да и яганские женщины не выходили из дома просто так – она точно привлекла бы внимание в городе. Но Наран… Неужели он всю жизнь так умело скрывал потенциал?

Здесь, по хорошему, стоило бы оставить в покое дурацкую месть и сбежать. Но, на беду, я решил поступить иначе: просидев в кабаке до позднего вечера, направил стопы обратно в особняк Марнсаров. Мне хотелось поговорить с «наследным принцем». И, как оказалось, это желание было взаимным.

– Почему ты ходишь непонятно где? – вместо приветствия недовольно проворчал Наран.

На всякий случай я во всю начал держать в голове стену.

– Не знал, что должен отчитываться перед тобой, ур Наран.

– Теперь знаешь, – он потер виски. – Времена нынче неспокойные, а ты – один из лучших бойцов Дома. Стоит быть настороже.

– Нет, – отрезал я.

Он вопросительно на меня посмотрел.

– Я больше не боец дома. Выхожу из игры.

Разве я не говорил этого раньше? Совсем плохо соображаю из-за всех этих схваток умов.

Губы Нарана скривились в недовольной гримасе.

– Неприятно это слышать. Ты знаешь, что только что случилось?

Я догадывался, но решил уточнить.

– Что?

– Твою невесту похитили, – видимо, молодой ур хотел произвести этим впечатление.

– Печально, – только и выдавил из себя я.

Надеюсь, он не почуял в моей голове коварной искорки радости. Впрочем, если и почувствовал, то истолковал все по-своему.

– Склизкий человек, – выругался Наран. – Даже на Гиоль тебе наплевать! Когда бросишь нас?

– Как только расквитаюсь с убийцей Агерана, – мой голос стал холодным как тахебардская сталь.

Небольшая провокация.

«Опасность. Бессмысленность» – сказал его импульс в голове

«Честь» – ответил я.

– Понял, – проговорил Наран через рот, – А похищение Гиоль?

– Мне не нужны ни Гиоль, ни доля в наследстве, ур. Я же сказал – хочу оставить это все позади. И уехать. Ты знаешь, я жил с вами только потому, что по гроб жизни был должен старику. Но старика больше нет – и я ухожу, как только закончу с делами.

Наран кивнул. В его глазах была тоска.

– Вина? – осторожно предложил он.

– Спасибо. Уже залил в себя почти целое ведро.

– Как знаешь.

Я повернулся спиной и собирался уже начать подниматься в покои.

«Остановка», – окликнул он меня в мыслях

«Что?» – не понял я.

– Этой ночью, – произнес Наран, – я хотел бы обсудить дела в узком кругу.

Как скажешь. Я кивнул в ответ.

Самым мудрым решением в тот момент было бы бежать без оглядки. Но я снова решил остаться.

Мы встретились в полночь, в малой обеденной комнате. Эта часть особняка была, скажем так, не для посторонних – ее видели только самые приближенные к уру члены Дома. Когда я вошел, Наран сидел за столом, положив подбородок на сцепленные в замок пальцы. Перед ним горел канделябр с несколькими свечами. Если бы ур Марнсар был девицей, я бы назвал такую встречу романтичной. К сожалению, девицей Наран не был, а романтикой в комнате даже не пахло.

Мыслеимпульсом он предложил мне сесть.

– Хорошая ночь, – произнес молодой глава Дома.

«Дело», – обратился я в мыслях. Он проигнорировал. Плохой знак.

– Иногда концы многих веревок складываются так, – проговорил Наран, – что можно обрубить их одним ударом. Верно?

– Да, – кивнул я, принимая правила игры. – Так бывает.

– Ты ведь знаешь, почему мы сейчас разговариваем? – он смотрел прямо на меня, но избегал встречаться взглядами. Ожидает схватки умов? Интересно, когда нанесет удар?

– Потому что науськанный тобой щенок не смог меня убить?

Я решил поднять ставки до максимума.

– Что? – это явно выбило ура из равновесия. Я почувствовал даже через стену в его голове.

– А ты думал, я не догадаюсь, Наран? Не знаю, кого ты там нанял или может быть сам такой талантливый, но план вышел что надо. Причем, – я нащупал в рукаве каллана рукоять ножа. На всякий случай, – восхищен твоей способностью к импровизации. Когда не получилось убить меня сразу, нашел способ прикончить еще и недоумка.

– Ты несешь чушь! – вспылил обычно спокойный юноша. – Я не убивал отца! И ты это прекрасно знаешь!

Ладно, я его переоценил. Не протянет и пары месяцев в нашей клоаке.

Тогда я позволил себе презрительный хмык.

– А к чему тогда все эти разговоры по ночам?

Он вздоргнул от негодования.

– Вен-Марис поймал того, с кем бежала Гиоль.

Вот как. А Наран разве не знает его?

– А вы разве не знакомы?

– А должны? – спросил он, видимо даже не осознав, что я почти раскрыл себя этим вопросом.

– Неважно.

Дверь за спиной Нарана отворилась, и в комнату вошел его младший брат. Младший, правда, ненамного – они двойняшки. Волосы Вен-Мариса были собраны в строгий хвост, борода острижена коротко, по-походному. Сейчас, как и всю жизнь прежде он был воплощением этакой строгости, почти военной: кожаные сапоги вместо сандалий, каллан без узоров, металлический взгляд красноватых глаз. Следом, пошатываясь, деревянными шагами шел Наб Кафес. Выглядел он отвратительно, надо признать: покрасневшие от слез глаза, расцарапанное лицо, дрожащие руки и колени. Мальцу, конечно, не позавидуешь. Надеюсь, что хотя бы с Гиоль все в порядке.

– Давно не виделись, – обратился ко мне Вен-Марис.

«Взаимно», – послал я ему мыслеимпульс.

– Сопляк многое рассказал, – он облокотился на стену, – особенно когда я залез в голову.

Бедный парень. Никому такого не пожелаешь.

– Как там Гиоль? – решил я спросить о важном.

– Слишком хорошо для твари, опозорившей род, – Вен-Марис хищно улыбнулся. – Но это вполне поправимо.

Наб Кафес при этих словах вздрогнул. Я посмотрел ему в глаза – в них отражались ужас, боль и печаль вынужденной покорности. Да, именно покорности... В это мгновение меня осенило. Странно, что Наран не догадался. Вен-Марис сейчас полностью контролировал тело юноши – прием не из легких, даже если предположить, что тот перепахал мальцу все мозги.

Опытный мыслитель, знающий цену схватке умов.

Всю жизнь скрывавшийся в тени отца и брата.

И наверняка хорошо посвященный в их планы.

Все сошлось. Надо же было так ошибиться, не взяв его в расчет!

Стараясь не подавать виду, я приготовился драться или бежать. За время, пока я думал, прошло от силы несколько мгновений.

– Не говори так! – возразил ему Наран. – Она твоя сестра!

«Почему все идет наперекосяк», – слишком громко подумал он при этом.

Потому что плохой из тебя вышел глава Дома, ур Наран.

Я, впрочем, не лучше.

– Она потаскуха, пошедшая против воли отца, – Вен-Марис улыбнулся еще шире. – Ее наказанием станет боль. Ужасная боль.

Наран поднялся в гневе. По какому-то наитию я последовал за ним.

– Я глава дома! Не тебе решать!.. – начал он.

Вен-Марис нанес брату мыслительный удар такой силы, что почувствовал даже я. Ур опрокинулся на пол, утягивая за собой скатерть со стоящим на ней канделябром. Убийца повернулся ко мне.

Мы поняли друг друга без слов.

Брошенный нож блеснул в отблесках разгорающегося пламени.

Я попытался удержать мысленный удар Вен-Мариса.

Мир померк в первый раз, и я понял, что ноги подкосились и перестали мне подчиняться.

Враг прижимал руку к горлу. По одежде растекалось алое.

Воспользовавшись его замешательством, ударил в ответ.

Потом мир снова померк.

Разум упорно отказывался превращаться в жижу.

Он приблизился, и я увидел его искаженное нечеловеческой злобой розовое лицо.

Мы встретились взглядами и утонули друг в друге.

Самое первое воспоминание – жирные губы старика Агерана расползающиеся в улыбке. Кто-то справедливо называл бы ее мерзкой, но в те годы она казалась мне очень родной.

– Хороший мальчик, – произнес старик так ласково, как умеет.

Я впервые заговорил с ним в мыслях. Давно это было.

«Ненавижу тебя», – сказал голос врага в голове.

Кривые улицы Катамара. Они вышли один на один – два розовокожих мальчика, снявших рубашки. Самый злой из двух все хотел быть таким же, как и брат – важным и любимым. Чтобы отец тоже его заметил. Эту драку впервые он выиграл в уме, заставив соперника кататься по земле, скулить и просить о пощаде.

Ночь. Склад возле старого порта. Я смотрел на конвульсивно дергающиеся ноги умирающего мыслеборца. Он пытался уцепиться рукой за мои башмаки. В голову тогда лез животный страх – его адский животный страх.

– Добивай, – сказал мне старик, вытирая платком текущую из носа кровь – так иногда бывает, когда во время схватки умов напрягаешься слишком сильно.

Я кивнул.

Вен-Марис в моей голове все еще ненавидел меня.

Вечер, почти такой же розовый, как и наша кожа. Они сидели на одном из курганов в долине и смотрели на облака. Яган и его белолицая подруга.

– Так хорошо с тобой, – сказала она.

Вместо ответа он накинул девушке петлю на шею и начал душить. Она из немоумных, компрометирующая связь, отец приказал избавиться. Тело за годы так и не нашли.

Я пошатываясь глядел на полтора десятка мертвых яганов. У половины – до основания выжжен ум. Еще половина – с ранами от ножа, который, весь красный от пролитой крови, все еще сжимал в трепещущей от усталости руке. Мертвецы – мужчины дома Тсем, пытавшиеся помешать старику проворачивать какие-то делишки. Разгоралось утро. Они думали, что в этой истории будут охотниками. А охотником оказался я.

– Жаль, что тебя тогда не убили, – срывающимся шепотом произнес враг.

Да. Жалость. Мне действительно жаль. Жаль, что прожил всю жизнь вот так.

Иногда человеку нужно хорошо ударить по голове, чтобы его настигло просветление.

Десятки трупов. «Я убил людей больше, чем пустынная лихорадка». Их лица проплывали в угасающем сознании:

Арн Бедев,торговец запчастями древних машин. Натравил на старика своих дуболомов, не поделив цену. Не яган, поэтому пришлось убить ударом дубины в висок.

Пикк, Эврн, Гирин, Сах – люди дома Гев. Сжег им разум во время ночной стычки.

Бергем – какие-то личные счеты со стариком. Подсыпал яд в вино и подтолкнул выпить.

Фид Поллан – убийца, посланный конкурентами. Заставил его ум забыть что такое дышать.

Калапагар – варвар откуда-то с севера, работавший на конкурентов. Не ягар, пришлось топить в бочке с водой. Крепкий был.

Карг Насан – один из людей старика, пытавшийся перейти в другой Дом. Напал на него на улице, прячась за стеной. Как он кричал, когда умирал от кошмаров.

Они все заслуживали смерти не больше, чем я сам. Многие – гораздо меньше. Почему же я должен сопротивляться врагу? Какая разница, кто в нашей с Вен-Марисом схватке победит? Разве есть между нами разница?

Гиоль, – сверкнула в растекающемся сознании мысль. – Кто-то все еще должен защищать Гиоль.

Где-то за пределами разума враг грузно рухнул на пол. «Кровопотеря», – подсказал опыт. И я неожиданно понял, что все еще лежал на полу малой обеденной комнаты, а рядом со мной два свежих человеческих трупа. Два сына человека, который растил меня и учил плохому. А вокруг все сильнее разрастался огненный ад без надежды на бегство.

В такие моменты думать нужно невероятно быстро. Но голова, изнуренная схваткой с, наверно, сильнейшим мыслеборцем нашего поколения, к такому была уже неспособна. От дыма стало тяжело дышать. Смерть снова схватила за горло и принялась душить.

Ну что же. Вот и расплата за ошибки. Ошибки ума и ошибки сердца. В общем-то закономерный путь для человека, делом всей жизни которого было отнимать ее у других. Иначе и не бывает – разве что в сказках.

Я попытался перевернуться и начать ползти к двери.

Мечты. Пасторали. Месть за старика. Все потеряло смысл перед лицом огня. Я много раз чувствовал чужую смерть, но все равно никогда не думал, что это будет так страшно.

Перевернулся. Теперь надо ползти.

Первый рывок. Из горла вырвался крик. Теперь второй. Спасительный выход с каждым из них становился все ближе. Третий. Выдох. Перед глазами потемнело.

Больше не могу.

Погибать очень страшно.

Если бы я мог вернуться...

Стало нечем дышать.

Очень страшно.

...и все исправить...

Совсем нечем.

Неожиданно, дверь распахнулась и кто-то резко потянул меня вперед. Затылком я почувствовал льющуюся воду, а потом – глоток свежего воздуха.

И темнота.

Очнулся я уже на корабле. Он покачивался на волнах и плыл куда-то в туманную голубую даль. Кажется, раскрыв глаза в первый раз, я не поверил, что все еще жив. Но такие чудеса все еще порой случаются в нашем израненном подлунном мире.

Меня вытащил Наб Кафес, тот самый глуповатый парень, жизнь которого я пощадил. До сих пор не знаю, почему поступил тогда именно так, но, благодаря жениху Гиоль, ужасная смерть от огня минула меня в этот раз. Возлюбленная убедила парня взять меня с собой в Алебран. Не знаю, зачем понадобился им – слуга из меня плохой, а снова лезть соплеменникам в голову не хотелось. Возможно, так она выражала благодарность за спасение их жизней от Вен-Мариса.

Что происходило дальше в Катамаре – мне неведомо. Наверно, очередной передел подпольного рынка руды. Когда я снова выучусь ходить, обязательно обойду целый свет, но не этот гниющий город. Хватит с меня Катамара и его обитателей. Особенно, розоволицых.

Я откинулся на подушке и прикрыл глаза. На палубе Наб Кафес увлеченно рассказывал Гиоль что-то про страны за морем. Та слушала его вполуха, наслаждаясь синевой горизонта. Ум подсказывал, что они счастливы.

Можно сказать – благодать.

1Почтительное обращение к главе яганского Дома

2Верхняя мужская одежда в некоторых странах Кайрана. Представляет собой длинную куртку без пуговиц, застежек и воротника. Калланы часто украшают узорами и традиционной вышивкой.

Холод, боль и золотистый мед

Сидел король шотландский, Не шевелясь, в седле. А маленькие люди Стояли на земле.

– Р.Л. Стивенсон, «Вересковый мед»

I

Кирн лежал, скрючившись на полу в кромешной тьме и неугасающей боли. Пытка казалась вечной. Он считал время страданиями, потому что во тьме подземелий Мустакальда не было ни дня, ни ночи. Ему нужно было думать хотя бы о чем-то, и он думал о своих мертвых детях.

Вария, прекраснейшая из дев. Какие у нее были волосы, какой нежный голос. Она была так добра к нему! Если бы он только знал тогда, как сильно ее тело отравлено нечистыми водами замка Мустакальд. Зло, рассыпанное по земле и разлитое в воздухе, подтачивало силы всех, кто долго жил в сердце царства Кричащего короля. А тем более – несколько поколений. Может быть, сделай их предки иной выбор – и девочки были бы живы. А может быть – и сама Вария, изможденная непрекращающимися болезнями.

Потом он думал о доме. Не о холодной башне в крепости фирбара, ставшей пристанищем стареющего воина после того, как Кирн овдовел. А о доме родителей – с расписанными узорами сводами, потрескивающими в очаге дровами. О еде которую готовили служанки матери. Как давно это было. Теперь и они мертвы.

Потом он думал о себе и испытывал сокрушение. Много крови было на руках Кирна – и слишком часто она была невинной. Путь меча завел его когда-то в худшие места.

Так он лежал ли, сидел – думал по кругу. Когда мысли заканчивались, Кирн возвращался в начало. И думал снова.

Сто бесконечностей мучений спустя он услышал голос. Голос был сиплый и усталый, но в тот день и в тот недобрый час прозвучал слаще меда.

– Эй! – обратился он к узнику, – Э-ээй. Ты живой там?

Кирн разлепил глаза. Ничего не поменялось – перед ним все еще была тьма, имя которой – конец.

– Чудовище ты или мое безумие? – вопрос потонул в беспросветном пространстве перед ним.

– Значит живой. Это хорошо, – неведомый собеседник прокашлялся.

– Так чудовище ты или безумие? – повторил вопрос Кирн.

По всем землям Израненного Магрума бродили поверья об ужасных тварях и злых духах, населявших подбрюшье королевской цитадели. Наверно, за Кирном наконец пришло одно из таких. Смерть давно не пугала бывшего дружинника. Он выдохнул, представляя, как изо рта вырывается пар – в узилище было не только темно, но и холодно.

– Не любой голос, который говорит с тобой – чудовище.

Кирн кивнул.

– Верно. Но где мы находимся? – флегматично поинтересовался он, – Я бы удивился иному.

– Так удивись.

Над нам нависла темная фигура с кривыми пальцами. Страха не было, боевого задора тоже – ничего хорошего жизнь уже все равно не обещала.

– И всё-таки, я не зверь. И не твое безумие.

Верилось в это слабо. Впрочем, что он теряет?

– Кто же ты? – спросил Кирн.

– Человек.

И это слово показалось пленнику прекраснее, чем все золото мира. Впервые за столько… дней? Впрочем, какое значение было у потерянного времени? Теперь в темноте был еще один человек. А значит – неохотно заворочалась надежда.

– Откуда ты, человек? – Кирн поднялся на лежанке и вгляделся во мрак.

Собеседник указал наверх.

– Оттуда.

II

Небо нависало над порубежнойзаставой: тяжелое, серое, беспросветное, словно кусок необработанного свинца. Ветер озлобленно завывал, почти рычал, между пожелтевшихлысыххолмов. Холодная и тоскливая осень провозглашала в этом протяжном воевладычествонад израненными землями королевства Магрум. Кирн поежился и попытался плотнее закутаться в плащ из шерсти сверов. Увы, толщины не хватало, чтобы защитить обладателя от цепких когтей разбушевавшейся непогоды.

– Дождь будет, – отстраненно пробормотал стоявший рядом белоусый Лорук.

Кирн обернулся на голос.

– Кости опять ноют, сен1капитан, – объяснил тот.

– А та мазь тебе разве не помогла? – решил поддержать беседу Кирн. Перебрасываться пустыми фразами со стариком было всяко лучше, чем вслушиваться в странные песни выси. Хоть какое-то развлечение в этой дыре.

– Нет, – Лорук потер усы, – Но вообще прогревает хорошо, советую.

– Угу, – буркнул в отвел командир, – надо будет попробовать. Обмажусь ей до самых кончиков ушей. Может, хоть так почувствую тепло.

Старик в ответ разразился каркающим смехом.

– И чего вы тут стоите, сен, – почти заботливо произнес он, – шли бы обратно в дом.

– Что б тебе в дозоре было не скучно.

– Обманываете, сен, нехорошо, – усмехнулся собеседник Кирна.

Тот лишь вздохнул.

– Да чую неладное что-то. Не сидится мне.

– Понимаю. Чего ради нас вообще сюда послали, сен?

– Да кто его знает. Сам слышал, какие-то темные делишки высоких господ. Мы, Лорук, люди маленькие, – воин откашлялся и добавил, – Даже я.

– А я думал, фирбар2 вам так мстит.

– Мстит? За что?

– Да кто их там знает.

– Там, – Кирн сделал акцент на первом слове, – тоже почему-то всем этим интересовались. Даже, – онначал говорить вполголоса, едва не заглушенный ветром, – даже совсем там.

– А вот этого вы мне не говорили, сен.

– Да я никому не говорил, старина. Но его превосходительство фирбар обмолвился ненароком, что все эти вещиволнуют даже не его, а самого, – Кирн тревожно выдохнул, – Кричащего короля.

Его товарищсудорожно сглотнул.

– Ох и влезли...

– То-то и оно. То-то и оно, – повторил воин, пристально вглядываясь в полоску холмовна горизонте.

– Что же это там такое хотят тайком провезти? – продолжил недоумевать седоусый.

– Да хоть всю армию Тахебарда с карликами в придачу. Нам-то какое дело? Сказали искать странные вещи, вот мы и ищем. Вроде как.

Воины замолчали. Его величество Кричащего короля они боялись куда больше, чем всю армию Тахебарда, тем более в придачу с карликами.

Начал накрапывать мелкий дождь. Холодные капли, словно острые жала, впивались в лицо.

– Ладно, – пробормотал Кирн, – тыкак всегда прав, старик. Пойду выпью и погреюсь. Думаю, странности от нас не убегут.

– Бывайте, сен. Как будете возвращаться – захватите и мне чего-нибудь, – добродушно пробормотал белоусый.

Внутри заставы было тесно, жарко и шумно. Прибывший накануне отряд потеснил здешних дозорных, и теперь они были вынуждены делить с ними отнюдьне самый большой деревянный дом. Командир искренне надеялся, что это мучение продлится не слишком долго, и вскоре посланцы фирбара обретут то, что ищут.

Воины поприветствовали Кирнаодобрительными возгласами. Не откликнувшись, он зачерпнул ковшом медовуху и, выдохнув, залпом влил в себя горячее пойло. По желудку растеклось блаженное тепло. Потом присел на освобожденное специально для него место, привалился спиной к стене и уставился в потолок.

Он солгал старому Лоруку.

На самом деле, Кирну было прекрасно известно, зачем их отряд приехал сюда, на забытую всеми заставу у края верных Кричащему королюземель. Такие отряды рыскали по всей южной границе. Фирбары отобрали самых проверенных командиров, чтобы ни один не раскрыл завесу страшной тайны. Дело касалось чести и репутации короля. Его верные слуги искали девушку. Девушку, одним лишьчудом избежавшую ужасной смерти. И король, и фирбары, и вся остальная высокородная рать искали ее только для того, чтобы отправить на смерть еще раз.

Девушку должен был пожрать дракон, поддерживающий жизнь Кричащего властелина.

Воистину, Магрум был проклят.

Кирн был лучшим из командиров фирбара Черных холмов. Три похода против непокорных племен к западу от Выгоревшего хребта, пограничные стычки с Тахебардом, «особые поручения» – он видал на своем веку всякое. Любимый сын лансурийского рода, присягнувшего властелину Мустакальда еще несколько поколений назад.Почему же сейчас ему было так противно?

Он уставился в стену, словно пытаясь прожечьее взглядом. На старом дереве плясали огненные блики.

Впрочем, известно почему – он сломался. Так бывает, когда верность владыке проходит через испытания. Проржавел и треснул, как поганое железо. Вопрос в том – когда?..

– Сен капитан! – дверь с грохотом распахнулась.

Кирн обернулся на звук.

– Сен капитан, – произнес молодой дозорный с покрасневшим от холода носом, – Лорукзовет вас.

Недовольно ворча себе под нос, воин поднялся и снова выбрался на мороз. Первые несколько мгновений он даже не ощущал пронизывающих до костей касаний осеннего ветра.

– Повозка на горизонте, – произнес старый десятник, едва завидев командира. – Нужны люди.

Почерной ленте дороги к заставе и правда приближалась какая-то убогая колымага, покрытая неряшливо выглядящим навесом из шкур и запряженная сверомулами. Приглядевшись, Кирн заметил на козлах двух маленьких человечков: северные карлы, именуемые к западу от хребта словом «вамхи». «Низкое племя», бродяги, изгнанные когда-то за пределы уютных рукотворных бастионов своих собратьев. Интересно, что заставило их отправиться в путь через пограничье? Обычно сыны малого народца не любили рисковать.

Кирн приказал позвать еще пару-тройку дозорных на всякий случай. Он почувствовал как под перчатками вспотели ладони. Неужели все совершится сейчас? Впрочем, где карлам спрятать в своей повозке целую девицу?

– Пойдем им навстречу.

Лорук лишь недоуменно посмотрел на командира, но приказу подчинился и поплелся следом вместе с подошедшими к ним воинами.

Повозка с карлами приблизилась.Один из вамхибыл совсем седым, с выцветшими хитрыми глазками на сером лице, а второй – сопляком, физиономии которого едва ли хоть раз касалась бритва. То ли отец и сын, то ли дед и внук, трудно разобрать. Тем более, когда речь идет о карлах. Белоусый вскинул руку, привычным жестом останавливая их. Старый карла натянул удила.

– Слезайте на землю, – гаркнул следом за товарищем Кирн, – у меня приказ пата фирбара!

Карлыс поспешностью подчинились. В их движениях Кирн видел даже не покорность, а унизительную привычку к подчинению, въевшуюся в поколения вамхи, словно дорожная пыль в полы старого плаща. И этот народишко считал себя потомками Прежних людей? Смешно. Впрочем, и сами магрумары недалеко от них ушли.

В глазах молодого карлы была заметна плохо скрываемая тревога.

Они и правда прятали ее? Или просто боялись больших людей? Или прятали совсем не девушку, а обычную контрабанду?

– Позвольте уточнить, сен капитан, – подал тонкий голос седой вамхи, – с какой целью вы нас остановили? Мы честные циркачи.

– Ничего особенного, – успокоил его Кирн, – обычный досмотр. Видите заставу? – он указал большим пальцем себе за спину. – Мы просто посмотрим, что вы везете.

III

– А разве смысл темноты не в том, чтобы ты отчаялся?– они беседовали с неожиданным пришельцем уже… долго.

Тот засыпал Кирна вопросами, на которые измотанный воин едва ли мог с легкостью подобрать ответ. Тем не менее, он по крайней мере пытался.

– Ее смысл в том, чтобы я страдал. Вопрос в том, – Кирн решил перехватить инициативу в свои руки, – что здесь делаешь ты?

Костлявый усмехнулся.

– Сражаюсь. А ты?

Кирн задумчиво вгляделся в пустоту перед собой.

– Умираю. Наверно.

Они помолчали.

– Как ты сюда попал?– спросил он наконец у пришельца.

– О-о, – это долгая история, – откликнулся тот.

– Мы торопимся?

– Ничуть.

– Когда-то я был молод, – начал собеседник Кирна, крутя в пальцах овальную металлическую трубочку, – и звался Батран. Было это дюжину и ещё половину дюжины лет назад. Давно. Я родом с юга с континента. Наша семья много лет занималась сохранением старых знаний в горах на границе империи. Но жажда славы снедала меня. Дни и ночи я грезил о славе. О надежде возродить наследие древних. И однажды мне довелось получить приглашение от самого Кричащего короля. Тогда оно казалось очень заманчивым… А идеалы владыки Мустакальда – заслуживающими внимания.

– Король обманул тебя?

– Не совсем. Он обещал оказать всяческую помощь в исследованиях определенного рода. Первые пару лет даже был весьма любезен. Но стоило мне однажды прогневать его величество достаточно сильно, как воины короля заковали меня в кандалы и заставили денно и ношно разбирать для тирана изуродованное временем старое железо.

– Подло, – Кирн поморщился, – Как думаешь, почему он так поступил с тобой?

– Потому что человек, для таких как Кричащий король, всегда означает либо угрозу, либо предмет. Он могущественен, но ужасно беззащитен – и трясется за свою жизнь как лист на ветру. Жаль, что я тогда был слишком заносчив и опьянен его расположением, чтобы понять это сразу.

– Понимаю о чем ты говоришь, – кивнул воин.

– Неужели?

– Мне довелось спорить с ним однажды.

Глаза ученого тревожно блеснули в темноте.

– И о чем же вы спорили?..

– Обо мне.

– Странно, что ты пережил эту встречу, – задумчиво констатировал Батран.

– Как видишь, – Кирн развел руками, – Но, ты хотел дорассказать.

– Да. С первых дней плена я стал думать о побеге.

– По крайней мере, у тебя был шанс.

Ученый кивнул.

– И я им воспользовался. Когда сделал это первый раз, они настигли меня в дневном переходе отсюда: плохо знал горы и меня поймали. Тогда слуги короля побили меня. Хорошо так побили, – протянул Батран, – Но я не отчаялся.

– И бежал второй раз...

– И бежал второй раз, – он начал говорить с придыханием, – В этот раз я был умнее. Несколько месяцев общался со слугами из числа местных, чтобы узнать про тайные тропы в окрестностях Мустакальда. Но меня все равно поймали.

– Стража оказалась чересчур бдительной?

– Нет. Просто слуги оказались лжецами и рассказали все воинам властителя.

Кирн сочувственно вздохнул.

– После этого случая они сломали мне пальцы, – продолжил ученый, – до сих пор плохо гнутся. Но я все равно не отчаялся и тогда...

IV

– Мустакальд!!! – сен Кавахар ворвался в толпу лансурийских копьеносцев, орудуя двуручной секирой.

Он был закован в титанических размеров броню, похожую на панцирь какого-то древнего животного, только состоящий целиком из отливающего буро-зеленым цветом металла – работа мастеров древности. Из-за прорезей глухого шлема на лансурийцев смотрела холодная темнота. Вельможа не знал страха и тем более не знал пощады: неуязвимый для оружия врагов, он оставлял позади лишь мертвецов и расколотые щиты.

Он стал для них самой смертью.

Кирн оглядел дружинников, поправил бармицу и призывно поднял клинок. Тот блеснул рыжим в лучах заходящего солнца. Они ринулись вперед, следом за Кавахаром, обрушив на врага всю ярость и отвагу Черных холмов. Сражаться с западными варварами было просто: они не знали кольчуг и кожаных нагрудников, плохо держали строй и бессмысленно гибли под мечами воинов Кричащего короля.

Вскоре все было кончено. Кавахар оперся на древко секиры, открыл забрало и брезгливо оглядел поверженных повстанцев.

– Ну и за что вы умерли, идиоты? – спросил он в воздух с нескрываемым презрением.

– За твою славу, сен, – откликнулся Кирн, протирая лезвие меча.

Остальные воины разбрелись по полю боя в поисках выживших. Взять пленного – даже одного – было бы очень полезно, но Кирн сомневался в успехе подобной затеи. Сен Кавахар всегда работал на совесть.

– Хитрый льстивый варвар, – усмехнулся вельможа, – ведь, сложись история иначе, и ты мог быть среди них.

– Не мог. Мои предки всегда отличались благоразумием, – почти серьезно ответил ему капитан.

– А вот и пленник, – кивнул Кавахар в сторону приближающихся дружинников.

Лансуриец был одет в потрепанный стеганный доспех, теперь почти полностью залитый кровью. Но на самом мужчине ран видно не было.

«Хорошо. Дольше продержится».

– Именем Кричащего короля требую, чтобы ты ответил на мои вопросы, – высокомерно произнес на лансурике Кавахар, подходя к нему.

– У короля нет имени, это всем известно, – дерзко ответил варвар.

«Есть».

– А у тебя? – вельможа склонился над ним и пугающе улыбнулся.

– Разве оно нужно тебе? – побежденный смотрел в глаза Кавахара без страха. Как смотрят на неизбежность.

– Зачем вы восстали против владыки?! – не выдержал Кирн и зачем-то вмешался в разговор. Его предки все же были родом из этих земель.

Вельможа взглянул на воина с непониманием, но не мешал.

– Вы существуете против природы, – ответил побежденный враг. – Король поедает ваших детей. Даже зверь защищает свое дитя. Но не вы, – лансуриец харкнул кровью.

– Вы восстали потому что не хотите платить Девичий налог? – спросил капитан.

– Мы восстали, чтобы не уподобиться вам никогда.

– Ваш клан будет истреблен, а выжившие взяты в рабство. Ты же понимаешь это? – Кирн понял, что так и не убрал меча в ножны.

– Да, – лансуриец кивнул с ледяным спокойствием, – Но оно стоит того.

– Что?..

– Вам не понять, почитатели короля.

И поверженный враг горделиво посмотрел на Кирна.

– Выудишь еще что-то полезное? – обратился к дружиннику Кавахар.

Кирн покачал головой. Не стоило дальше тратить время на эти бредни.

Вельможа в ответ кивнул и со всей пугающей мощью обрушил секиру на голову непокорного ненавистника магрумарского короля. Во все стороны полетели кровь и ошметки мозгов.

– Мог бы и аккуратнее, – брезгливо пробормотал капитан, вытирая попавшие на лицо брызги.

– Я думал, смерть изменников тебя радует, – разочарованно произнес вельможа.

– У всего есть предел, – глубокомысленно ответил Кирн.

«У лансурийцев он оказался здесь. Интересно, найдется ли предел и у меня?» – думал он, провожая взглядом угасающее солнце.

V

Повозка доверху была заполнена непонятным и скверным хламом: какими-то пыльными ларями, стоящими друг на друге, старыми дурно пахнущими тряпками, хранимыми неизвестно зачем и покрытыми паутиной грязных разводов. В углу в гордом одиночестве возвышался глиняный сосуд, от которого шел тяжелый запах винного спирта. Кирн поджал губы и постучал сапогом по дну, пытаясь справиться с волнением.

Что-то здесь было нечисто, он чувствовал это, как гончие лисы чую тдобычу на охоте. Карлы могли провести его разум, но не его сердце. А может быть все это – лишь плод разыгравшегося воображения?

Он еще раз стукнул по дну ногой. Звук удара отражался от него как-то странно...

– Лорук! – Кирн высунул голову из кибитки, – Иди сюда, посмотри.

Откликнувшись на зов, усатый воин забрался внутрь. Теперь в повозкестало еще теснее.

– Поищи на полу, тут может быть люк, – тихо проговорил десятнику Кирн, и выбрался на свежий воздух. После вони, даже холод, снова пробравший сена капитана до костей, не так пугал. Он опять взглянул на потупивших взор карл.

Они были встревожены. Но что здесь удивительного? Любой карла испугается, когда в его скарбе начнут рыться люди фирбара. Может быть, ему просто показалось, и нет здесь никакой загадки, никакого – Кирн едва не улыбнулся собственному каламбуру – двойного дна.

– Эй, – обратился он к старому карле, – как звать тебя?

– Минд, – ответил тот тонким голосом.

– Это твой сын?

– Почти. Подмастерье, – усмехнулся вамхи.

– Куда вы направляетесь?

– Мы скромные циркачи, сен, – уклончиво ответил Минд.

– Это яуже понял. Куда вы ехали?

Это «ехали» как будто немного вывело старого бродягу из равновесия.

– Мы направляемся на юг, – собеседник Кирна пытался отвечать спокойно, но голос его едва не сорвался, – в Стангерт, там сейчас ярмарка, сен капитан. Потом уйдем в Тахебард на ближайшие пару сезонов.

Кирн хмыкнул. Общение с карлами было ему неприятно – слишком тонкие голоса и слишком вытянутые вперед серые физиономии. Так и хотелось ударить в рожу вместо ответа на очередную фразочку.

И с каких только пор он стал таким злым?

– Лорук, что там у тебя? – окликнул капитан своего товарища.

– Кажется,что-то есть. Нужна пара крепких ребят.

Губы Кирна непроизвольно расплылись в злорадной ухмылке. Он бросил взгляд на карл. Младший выдал себя – в его глазах отразился даже не страх – ужас.

– Минд, а что вы прячете под дном повозки? – спросил он, наступая на маленького человека.

– Ничего запрещенного, сен, просто бутылки с выпивкой, – затараторил в ответ старый карлик.

– Ну так самое время ее оценить, – Кирн едва не рассмеялся испуганному старику в лицо.

Капитан жестом приказал воинам забраться в фургон. Пару минут оттуда были слышны только пыхтение и возня. Потом на мгновение повисла странная тишина.

– Командир! Командир, тут женщина! – не скрывая удивления прокричал Лорук.

Забыв про карликов, Кирн подошел и заглянул в повозку. Как они предполагал, под полом было углубление, небольшое, чтобы внутри мог лежа поместиться не самый толстый человек.Теперь там сидела сгорбившаяся девушка в совсем не по размеру ей крестьянском платье, беспомощно обхватив плечи руками. В памяти капитана навсегда остались ее волосы – длинные и ухоженные, цвета меда – такие редко бывают у людей запада. Семанийка, наверно. Она отворачивала лицо,но прерывистые всхлипы выдавали Кирну ее слезы.

– Выведите прочь.

Не оборачиваясь, он выбрался из повозки. Позади Лорук пытался силой вытащить пленницу из ее убежища.

Кирнтяжко вздохнул и приказал воинам подвести карликов. Те даже не попытались бежать. Внешне они все еще старались сохранять видимость спокойствия, но в глазах уже читалось все: ужас, удивление и гадливое чувство презрения. К нему, Кирну, презрения, от мелких бродячих недорослей.

Как только он докатился до жизни такой?..

– Что это такое? – холодно спросил их воин.

Вся злость, копившаяся в его сердце с начала дня, как будто испарилась, оставив после себя лишь пустоту, серую, словно осеннее небо.

Маленькие люди молча стояли на земле и сверлили его взглядами. Как же ему хотелось испариться, словно льду по весне.

– Вы оглохли?! – Кирн повысил голос. – Я прикажу вас пытать!

Неожиданно из-за спины капитана донесся очередной всхлип, и тонкий девичий голос сбивчиво проговорил:

– Не надо, пожалуйста, не делайте им больно, я все расскажу сама.

Кирн обернулся. Девушка поднялась из убежища и смотрела на капитана прямо, даже несколько властно. Теперь он смог разглядеть ее лицо. Она была красивой, эта беглянка, хотя дни тяжелого пути и наложили на нежные черты печать усталости. Такую с великой радостью взял бы в жены любой знатный человек.

«А ведь моей старшей тоже могло бы сейчас быть столько лет», – подумал про себя капитан.

– Лорук! – неожиданно для себя рявкнул он. – Выведи ее из этой клоаки, в конце концов! И дай что-нибудь теплое укрыться!

VI

Много лет назад в городишко на западных отрогах Выгоревшего хребта приехал стареющий семанийский сказитель. Он был родом из владений одного фирбара, управлявшего серебряными рудниками. Несколько дней старик сидел в корчме, пил, ел и травил байки. Сказитель отличался от лансурийцев – жителей западного плато и предгорий, что чувствовалось во всем: одежде, жестах, акценте. Перед Кричащим королем склонялось немало семанийцев с востока, но этот, похоже, не служил никому, кроме замшелых легенд своего народа. После одной, его и погнали из города взашей. Теперь Кирн не вспомнил бы ни лица рассказчика, ни имен друзей, с которыми эту историю слушал. Но саму сказку запомнил на всю жизнь.

...Семаниец влил в себя остатки медовухи, прокашлялся, снисходительно посмотрел на развесивших уши мальчишек и начал.

– Да, детишечки, послушайте-ка сказочку. Кхм-кхе. Жил в прежние времена на этой стороне моря кно-Кермгоорн, – старик бегло говорил на ук-лансурике, языке западных земель, – Он был сыном кно-Бермоолда, первым из людей моря покорившего Горелый хребет. Подчинялись ему отважные щитоносцы востока, зверобои и шлемоломы, да и люди долин чтили этого государя за воинственный нрав. Такой муж и у всякой девы вызывал любовь, и у всякого врага – ужас. Иными словами, – сказитель икнул, – все хорошо было у кно-Кермгоорна. Но если бы и дальше так продолжалось, то никакой бы сказочки и не получилось, правильно?

Благодарные слушатели согласно закивали.

– Стареть он начал. Огненные волосы стали серыми. Руки ослабли. Ноги уже не такие прыткие были. Вот как со мной. Так что, прослышал однажды кно-Кермгоорн про волшебную пещеру, от Прежних людей оставшуюся. Сказительница, беззубая старуха, рассказала ему, будто в пещере этой запрятана тайна одна. Кто прознает ее, будет править вечно. Хитры были Прежние люди. Потому-то и стали Прежними. Задумался кно-Кермгоорн об этом и понял, что всю жизнь-то только о таком и мечтал, – тут старик назидательно поднял палец вверх. – А ведь ещё первопроходец Ингмаар, Правдоискателем называемый, установил, что ни к чему нам знания мертвецов. Чужие они, не мы их делали, да и на погибель в земле зарыты. Нехорошо воровать у мертвых – так говорят. Но разве кно-Кермгоорн слушал мудрецов и поучения предков? Он собрал копьеносцев и рудокопов, камнеборцев и землеведов, да принялся рыть землю, где железные звери спят под горами. В месте под названием Мустакальд.

Хозяин корчмы, наблюдавший за ними, насупился и мрачно посмотрел на старика. Он, кажется, начал догадываться к чему все идет.

– Крепость там была старая. Такая старая, что вся уже под горы ушла. Рыл он первый год, – продолжал тот, – и не нашел ничего. Рыл второй год, и не нашел ничего. Рыл третий – и снова ушел ни с чем. Да, долго он там копался. А на четвертый год пришел к кно-Кермгоорну один колдун. На вид сгорбленный, но рука у него одна была железная, а другая бронзовая. Один глаз людской, второй – стеклянный. И сказал чародей: "Знаю я, чего ты ищешь, кно-Кермгоорн. И я ищу того же. Покажу тебе путь к секрету-чтобы-править-вечно. Но сторожит его зверь о ста руках, весь из металла. Если ты сразишь зверя – научу тебя чему ты хочешь". Во-о-от, – сказитель выдохнул, – так оно и было, – семаниец почесал шею, – кхм. Эй, малой, принеси-ка ещё того красного пива. А-то горло совсем пересохло. Чего уставились так? – недовольно взглянул он на мальчишек, – дедушке передохнуть надо.

– Передохни, да проваливай, – проговорил хозяин, – Добром эта сказка не кончится.

Старик недовольно посмотрел на него.

– Не твое дело, не для тебя рассказываю.

– Рассказывай у себя в хлеву про такое. Или где вы там живете, – черные брови корчмаря сдвинулись еще ближе.

Семаниец проигнорировал выпад и продолжил.

– ...Выкопали они проход и пошли вниз. Долго шли. И наконец, добрались. Пещера там была или зал какой-то. Стены все белым железом обшиты, как солнцеголовые раньше делали, только ещё лучше. И спал там зверь волшебный, Прежними людьми для охраны поставленный. Тогда кно-Кермгоорн схватил свое копьё, да и начал тварь эту колоть, куда попадет. И дружинники его. Зверь начал огонь извергать, искры метать, шипеть, а потом так сильно пламенем плюнул, что и сам сгорел от злобы такой, и сотня воинов семанийских впридачу. Не знаю, как это так получилось. Может, промазал. Но, скажу вам, лучше бы он по кно-Кермгоорну попал. Прикончив чудовищного стража, кно-Кермгоорн увидел трон, весь сверкающий и прекрасный. А подле трона – корону, цепями к нему прикрученную. Вот она, мечта его. Недолго думая, уселся он на трон, нацепил корону, тут-то престол древний его и сцапал. Потому что не велено было народу нашему в подземные развалины лезть! – произнес старик на выдохе и обнаружил перед лицом полную кружку красного пива. – Вот, молодец, внучек. Хорошее пойло. Давно такого не пивал. Да. Кхем. Так вот. Сцапал трон кно-Кермгоорна, воткнул в него горла бессчетные, из которых в него жижа колдовская и потекла. Закричал кно-Кермгоорн от ужаса, или от боли, кто теперь разберёт, да так навеки с разинутым ртом и остался. Жижа ему умереть не даёт или сила злая, а мочи встать с трона этого проклятого нету. И когда слуги нашли его, назвали пещеру эту Залом Безмолвного крика. Потому что рот у кно-Кермгоорна был распахнут, а вот вопля уже никто не услышал. А знаете, из чего жижу эту делают, для престола проклятого?..

– Заткни! Свою! Поганую! Пасть! – в семанийского сказителя прилетела пустая кружка.

Произошедшее дальше Кирн помнил смутно. Кажется, старика били, или старик кого-то бил – эти старые семанийцы всегда крепче, чем кажутся – а потом прогнали из города восвояси: жители западных долин не любили, когда им напоминали о цене их верности Мустакальду. Вскоре о случившемся все забыли. Но один урок из этой истории мальчик все же сумел пронести сквозь годы.

У Кричащего короля когда-то было человеческое имя.

VII

– Они не могут вам ничего рассказать, потому что дали клятву молчать. Маленький народ серьезно относится к своим словам, гораздо серьезнее, чем лансурийцы, – начала беглянка рассказ. Позади стоял Лорук с боевым топориком в руке.

Кирн мрачно хмыкнул.

– Ты думаешь, я не знаю, зачем вы ждали нас здесь? Вы – продолжение лап железных драконов. Люди без чести и без совести.

– Закрой рот! – сорвался воин.

Он давно так сильно не кричал. Девушка отшатнулась от Кирна, закрыла лицо руками и заплакала. Лорук и другие воины смотрели на него в недоумении: командир всегда отличался хладнокровием, даже в самым жестоких схватках.

Кирн вдохнул и выдохнул. Ярость огненной волной поднялась в его сердце, но тут же схлынула обратно.

– Тебя хотели отдать в качестве почетной жертвы великому дракону Мустакальда? – капитан пришел в себя и снова начал говорить спокойно, даже мягко. Настолько, насколько умел.

Зачем он это спрашивал? Все ведь и так очевидно. Очередная попытка потянуть время. Отсрочить неизбежное.

Девушка опустила руки и взглянула ему прямо в глаза. Из-за покрасневших и распухших от слез век на него глядело затравленное несчастное существо, потерявшее всякую надежду. Когда-то она была прекрасна, дышала жизнью и радостью. Но сломалась, наверно, еще тогда, когда ее выводили из фургона карл. А может и раньше. Подземелья королевской твердыни, говорят, беспросветны и полны ужасов.

На мгновение стало тихо. Слишком тихо для этого места и этого времени, словно даже вездесущий ветер предпочел сохранить молчание.

– Да.

И вселенная снова взорвалась шумом и движением.

– Как тебе удалось бежать? – немного придя в себя, Кирн продолжил допрос.

Время. Он просто тянул время.

– Не твое дело, – выплюнула из себя беглянка.

– сен командир, – обратился к нему Лорук, – давайте отведем их на заставу. Зачем девочке стоять на моро…

– Помолчи, – огрызнулся Кирн.

Его товарищ кивнул и больше не влезал. Похоже, он понял, куда ввязался.

– Если ты не будешь отвечать, я начну пытать карл, – снова начал угрожать капитан.

Девушка взглянула на него с такой ненавистью, что Кирн едва не отступил на шаг. Слишком рано он посчитал ее сломленной птицей.

– Мне помогли добрые люди в крепости. Потом я бежала через дикие земли и встретила вамхи.

– Куда вы направлялись?

– В Бин-Авбат, по старой западной дороге. Но планы изменились.

– Вы и правда рассчитывали перейти там границу? – Кирн понял, что, сам того не замечая, избегает смотреть ей в глаза.

– Мы не перешли ее даже здесь.

– Сколько тебе лет?

– Что? – не поняла вопрос девушка.

– Сколько лет назад ты появилась на свет?

– Дюжина и еще четверть.

Слишком мало для страшной смерти.

Кирн кивнул и подошел к повозке. Ветер трепал его плащ. Было холодно, но воин уже не обращал на это внимания. Почему жизнь преподносит такие подарки? Почему именно ему? Ведь они же могли поехать через другую заставу, выбрать дорогу, на которой беглецам бы повстречался другой отряд. Кровь была бы не на его руках.

Все-таки железо треснуло.

Через два дня с севера прибудут люди Кричащего. Колдуны, служащие нечестивому полутрупу. Презираемые даже сынами падшего Магрума. Но чем он, Кирн Тарун лучше них?

Отдать невинную душу обратно в лапы древнего дракона, который ее сожрет. Который за прошедшие века сожрал сотни таких же, но так и не насытился, и никогда не насытится, пока Кричащий король будет жив. Просто исполнить приказ фирбара, повеление давным давно проклятого за свое вероломство владыки, приросшего к нечестивому трону. Отправить ее обратно в пасть чудовищу, а себя до конца дней обречь на память об этом. Что может быть страшнее собственной памяти?

– сен командир, – снова обратился к нему Лорук, – вы в порядке? сен, – он подошел совсем близко, – вы ведь знали о ней с самого начала?

– Да, – Кирн понял, что ему хочется заплакать, прямо как этой запуганной девчонке, которая сейчас дрожала от холода, кутаясь в чужой плащ.

– Она оттуда, да? С востока? Я слышал, в трактирах говорили, – сплюнул десятник.

Кирн вновь протяжно вздохнул. Почему это так его тронуло? Почему он так распереживался из-за какой-то девчонки? Только из-за красивых волос цвета меда? Из-за своих дочерей, которые так и не стали взрослыми?

Решение пришло в голову молниеносно, хотя зрело оно очень давно, еще на пути в пограничье. Железо все-таки сломалось. Кирн сильно рисковал и, скорее всего, обрекал на гибель весь отряд: Кричащий король никогда не прощал измены. Капитан бросил быстрый взгляд на заставу. Там не было никого – все грелись в тепле. Впервые в жизни он порадовался нерадивости и лени пограничной стражи.

– От вас, старик, я хочу только молчания. Сколько нас здесь? – он быстро окинул взглядом людей. – Пятеро? Хорошо. Запомните, – он обратился к воинам, сторожившим карл и беглянку. К счастью, все они были из его отряда, – в фургоне ничего не было. Задержались мы здесь потому что карлы тайно везли бататную водку.

– Ты ведь понимаешь, что это предательство? – спросил его Лорук.

В его взгляде была смерть. Старым друзьям не разойтись. Белоусый воин сжал в деснице топорик.

Но командир оказался быстрее.

Кровь брызнула из артерии Лорука тугой и очень красной струей. Он захрипел, издал какой-то нелепый звук, захлебываясь, и повалился наземь.

Капитан хладнокровно протер кинжал, вернул его в ножны, и, не глядя в сторону агонизирующего приятеля, подошел к старому карле.

– Возьми, – произнес он, отстегивая кошель, – этого хватит, чтобы подкупить стражу на границе с Гиаланом. Прячьте девочку обратно и катитесь отсюда побыстрее.

Минд, казалось, сам не мог поверить в происходящее. Впрочем, как и пленная дева.

Капитан повернулся к дозорным.

– Если спросят – отвечайте, что его убил я. Почему не говорите. Об остальном – помалкивайте.

Он впервые сомневался в своих людях. Наверно, и они сегодня впервые усомнились в нем.

«Значит, смерть неизбежна?»

– Скажи, – обратилась беглянка к Кирну, – скажи, капитан, зачем?

– Что? – обернулся он.

– Почему ты это делаешь?

Ветер трепал мед ее волос. Все-таки – как красиво.

– Потому что так надо.

«...Чтобы не уподобиться вам никогда».

Она лишь кивнула в ответ.

– Как тебя зовут, воин?

– Это совершенно неважно.

– Я расскажу от твоем подвиге на юге, если доберусь туда живой.

Кирн усмехнулся.

– Не теряй времени, – только и ответил он.

Карлы собирались быстро, с той прытью, на которую способен только их маленький пронырливый народец. Несколько минут, и медовласая дева снова скрылась в потайном месте. Минд хлестнул вожжами, и цирковая повозка тронулась прочь от заставы.

Кирн вспомнил, что так и не спросил имя спасенной девушки.

Ветер трепал плащи воинов фирбара, завывая в бессильной злобе. Каждое новое утро было все холоднее – приближалась зима.

А вместе с ней и неумолимый гнев Кричащего короля.

VIII

У Мустакальда было много имен. Замок чудес, Старая крепость, Поддымный город – из-за вечный серых туч над шпилями башен – но самым запоминающимся, пожалуй, было другое. Твердыня Скорби. Так звали град Мустакальд те, кому не посчастливилось стать недругом его властелина.

Кирна ввели в Зал безмолвного крика. Пульсирующее болью сердце империи их неумирающего правителя. Кандалы натерли руки и лодыжки, идти бывшему воину было непросто. Вдоль серых стен, перепачканных копотью факелов, стояли бесконечные механизмы, пульсировавшие от напряжения сил, извергавшие дым и рокочущий гул. Некоторые из них пережили не одну починку, другие и вовсе казались изуродованными молотом неведомого врага. Телохранители и придворные – искатели королевской милости, собравшиеся со всего Магрума – смотрели на Кирна со страхом и презрением. О пропаже жертвы так и не объявили на публику, но слухи, подлые обитатели полумрака, уже ходили, и решение владыки Мустакальда наказать Кирна их лишь усилило.

В конце залы возвышался престол: титаническая махина, сплавленная из откопанных в недрах замка металлов нескольких цветов, испещренная чем-то вроде черных пульсирующих кровеносных артерий, скрепляющих ее с огромными ржавого цвета резервуарами позади. Говорят, именно в один из них заливали кровь пожранных железным драконом дев. На престоле сидел Кричащий король. Хрупкая, обтянутая потемневшей кожей фигура в истлевших царственных облачениях. Повернутая набок голова, увенчанная странной короной из золота, и уста, словно искаженные в крике столь страшном, что голос человеческий не смог бы его выразить.

Стражи вели Кирна вели через весь зал. Придворные осыпали его проклятиями и угрозами. Гвардейцы смотрели с презрением сквозь узкие прорези шлемов. Не позволив дойти лишь несколько шагов до подножия престола, воина остановили. Повисла скорбная тишина, нарушаемая только монотонным гулом древних механизмов и заговорщическим шепотом придворных.

Властелин Мустакальда раскрыл очи. Они были выцветшего карего цвета, ставшего почти серым.

Тут пленник услышал голос проклятого владыки, звучавший будто бы изнутри его разума.

НА КОЛЕНИ!

Произнес проклятый король.

Кирн остался стоять без движения.

Словно следуя приказам повелителя копьеносцы приблизились и синхронно ударили Кирна древками по ногам. Застонав от боли, воин рухнул на пол. Тогда слуги неумирающего короля схватили его за руки и рывком подняли вверх, поставив на колени.

ТЫ ПРЕДАЛ МЕНЯ!

Произнес Кричащий король.

– Это так, – твердо сказал в ответ Кирн, и сам удивился собственному спокойствию.

ТЫ ОБРЕК МЕНЯ НА БОЛЬ!

– Это так, – снова произнес Кирн.

ТЫ РАСПЛАТИШЬСЯ ЗА ЭТО!

– И это так, – в третий раз ответил узник.

ТЫ ОЧЕНЬ СПОКОЕН.

Проговорил внутри его головы король.

Я ХОЧУ ЗНАТЬ ПОЧЕМУ.

– Потому что так было правильно.

ЧТО ТЫ СКАЗАЛ?

– Потому что так было правильно! – громко повторил Кирн.

Придворные хранили молчание.

РАЗВЕ ПРАВИЛЬНО ПРЕДАТЬ ГОСУДАРЯ?

- А разве ты государь?– почему-то капитан не испытывал ни страха, ни трепета. Только усталость. И немного отвращения.

Я ПРЕДАЮ ДЕРЗКИХ СМЕРТИ

– Это так.

НО ТЫ ДЛЯ МЕНЯ ЗАГАДКА, КИРН ТАРУН.

Очи Кричащего короля на мгновение замкнулись.

Наверно, со стороны человек, разговаривающий с молчащей мумией правителя, выглядел нелепо. Но стражи и придворные молчали, пораженные и устрашенные.

А Я ЛЮБЛЮ ЗАГАДКИ, КАК ТЫ МОЖЕШЬ ВИДЕТЬ. Я ХОЧУ ПОНЯТЬ ТЕБЯ, КИРН ИЗ ЧЕРНЫХ ХОЛМОВ. ТЫ СЛУЖИЛ МНЕ ДЮЖИНУ И ЕЩЕ ПОЛОВИНУ ДЮЖИНЫ ЛЕТ. Я ЗНАЛ ТВОЕГО ОТЦА. Я ЗНАЛ ТВОЮ МАТЬ. Я ЗНАЛ МАТЬ ТВОЕЙ МАТЕРИ И ТВОЕГО ДЕДА, ПРИШЕДШЕГО С ПЛАТО. ОНИ РОСЛИ НА МОИХ ГЛАЗАХ И УМИРАЛИ НА МОИХ ГЛАЗАХ. ТЫ СЛУЖИЛ МНЕ МНОЖЕСТВО ЛЕТ БЕЗ СТРАХА И СОМНЕНИЯ. ПОЧЕМУ ЖЕ РЕШИЛ ПРЕДАТЬ?

– Потому что так было правильно.

ВСЕ ИЗ-ЗА МЕРТВЫХ ДОЧЕРЕЙ, ДА? ТЫ СПАС ЭТО МЯСО, ПОТОМУ ЧТО ТВОИ ДОЧЕРИ МЕРТВЫ?

– Возможно.

РАЗВЕ ЭТО ОТВЕТ?

– Разве это вопрос?

НЕТ.

Пауза.

ЭТО ПРИГОВОР.

– И я принимаю его, – сказал Кирн, – Если цена такова.

Я РАЗОЧАРОВАН ТОБОЙ, КИРН ТАРУН. ТВОЕ МУЧЕНИЕ БУДЕТ ДОЛГИМ. ТЫ БУДЕШЬ МОЛИТЬ О СМЕРТИ. ТЫ БУДЕШЬ МОЛИТЬ О КОНЦЕ НИКЧЕМНОЙ ЖИЗНИ. НО Я СДЕЛАЮ ТАК, ЧТО ТЫ ЕЩЕ ДОЛГО НЕ ВСТРЕТИШЬ ЕГО.

– Все мы встретим конец однажды. Даже если приковываем себя к жизни железной цепью.

БРОСЬТЕ ПРЕДАТЕЛЯ В САМЫЕ ГЛУБОКИЕ ХОРОМЫ ХЛАДА, И ПУСТЬ ВЕКА БОЛИ ВСТРЕТЯТ ЕГО!

Взревел прикованный к трону властитель, и от ненависти, бушевавшей в сердце короля, стало больно в висках.

– Как они встретили и тебя, Кермгоорн! – крикнул Кирн, когда копьеносцы тащили его прочь. – Как они встретили и тебя!..

IX

– И теперь ты бежишь в третий раз?

Ученый хитро прищурился. В темноте его лицо было едва различимо, но Кирн почему-то был уверен, что это так.

– Не только я. Мы все.

– Ну и где же эти твои «все»?

– Увидишь, – загадочно проговорил он.

Прошел час или два. Теперь тишина перестала быть гнетущей – Кирну не хотелось признавать, но он с трепетом ждал того неизвестного, что должно было произойти.

– Как ты думаешь, зачем Кричащему королю понадобилась кровь дочерей его вассалов?– тихо спросил он у Батрана.

– Он продлевает с ее помощью жизнь, – отмахнулся тот. – Вернее, поддерживает.

– Но как? Пьет?

–Почти, – ученый принялся ходить по камере взад-вперед. – Девушек пожирает дракон. Очень древний. Наполовину живой. Наполовину железный. Сросшийся с самим Мустакальдом как уродливая химера. И очень злой. Слуги короля бросают туда дев, и дракон… – ученый замялся – …перерабатывает их на полезные вещества. Которые по артериям крепости втекают в короля. Самый лакомый дар...

– Да, – кивнул Кирн, – Отвратительно.

– Ты служил этому человеку много лет.

– Я не знал, – воин вздохнул, – Вернее знал. Но не до конца.

– Что-то изменилось?– с плохо скрываемой иронией спросил Батран.

– Да… Нет. Не важно. Продолжай.

– Как ты думаешь, почему именно дочерей?

«Дочерей», – со звоном отозвалось в голове Кирна.

Ученый подождал ответа и, так и не получив его, продолжил.

– Дракон Мустакальда ненавидит все прекрасное и невинное. И с наслаждением его уничтожает. А Кричащий король… – Батран хмыкнул. – С людьми, которые ради власти, денег и близости к трону готовы отдать на ужасную смерть собственных детей, можно делать все что угодно. Королю это нравится.

«Все что угодно».

– Зачем вообще построили этот замок? Кому в голову могло прийти подобное? – в пустоту спросил воин.

– Никто не знает точно. Да и Прежние люди не были единомысленны. Замок строили, перестраивали, рушили и строили снова. Кто знает, что еще могут скрывать его глубины? – философски произнес Батран.

– Так что ты задумал?– решил наконец перейти к делу его собеседник.

– Я ведь говорил, что исследовал для Кричащего короля устройство крепости, темные и забытые ее углы?

– Нет.

– Теперь говорил. Недавно я был в самых глубоких недрах – тех, в которых принимает пищу дракон. И обнаружил, что чудовище в гневе. Очень сильном гневе…

Их беседу прервал устрашающий грохот, похожий на удар исполинского молота. Стены узилища сотряслись, а сверху на пленников посыпалась каменная пыль. Следом за грохотом пришел монотонный рокот, идущий откуда-то из мрачных недр твердыни. С каждым мгновением он все нарастал, пока не стал совсем невыносимым.

– Что происходит?! – едва перекрикивая ярость глубин, воскликнул Кирн.

– Я говорил!! – учёный,поднял руки, сжатые в кулаки, счастливый как ребенок, сделавший первый шаг. – Я говорил!!!

– Это сделал ты?!

– Это сделал дракон!Он обезумел!В ярости! – прерывисто выдыхая прокричал в ответ тот. – Я правильно рассчитал время!

В темнице стало тепло. Жар шел от земли, но с каждым новым мгновением нагревалась и металлическая дверь, отделявшая узников от свободы.

– Почему становится жарко? – снова спросил Кирн, не уверенный, что будет услышан.

– Чудовище извергло пламя недр. Теперь оно ходит по коридорам. Стучится. Убивает.

– Дракон?

– Огонь его гнева!

Дальше они сидели молча. Слишком громко было вокруг. Постепенно гул и рокот стихли.Стало ощутимо прохладнее. Неожиданно, дверь узилища со скрежетом отворилась.

Кирн вопросительно посмотрел на Батрана.

– Дракон устал и заснул, – пояснил тот. –Наверно. Поторопимся.

Они отправились вперед, в неизвестность. Только теперь воин понял, насколько же ослаб за то время, пока лежал в темнице без движения. Ноги едва несли потерявшее мускулы и жир тело, а сжатый, прелый воздух как-то странно давил на голову.

Как давно он попал сюда?

Гул тем временем снова начал нарастать. Где-то неподалеку все время шипел пар,и пару раз они с учёным спотыкались об изуродованные,сваренные заживо тела часовых. Кирн старался не думать о том, что случится, если волна драконьего пламени настигнет и беглецов.

Все двери оказались открыты, и остальные узники выбирались на свет. Многие из них были ужасающе искалеченными, у кого-то не хватало руки или ноги. Некоторые даже не могли идти сами, передвигаясь ползком или на четвереньках.

– Что это такое? – скорее по инерции спросил у Батрана Кирн.

– Несчастные люди, жертвы Кричащего короля, – откликнулся ученый. – Или ты думал, что Хоромы хлада строили лично для Кирна Таруна?

– Мы должны помочь им, – строго проговорил воин, оглядывая измученных пленников.

– Они нас задержат.

– Ты прав. Но давай сделаем хоть что-то.

«Железо все-таки сломалось».

Несколько изможденных мужчин и женщин решили к ним присоединиться. Горстка беглецов шла все дальше и дальше. Вскоре мрачные тюремные коридоры сменились более светлыми и просторными. Эти, однако, оказались не такими обжитыми: мертвые стражники встречались пленникам куда реже, а после очередной развилки и вовсе пропали.

– Куда мы? – спросил Кирн ученого, когда они остановились перевести дух.

– В-воздушные шахты, тут недалеко, – Батран согнулся и опустил руки на колени. Ему, не обладавшему крепким телом, идти было еще тяжелее, чем воину.

– Воздушные что? – два этих слова рядом показались Кирну очень неуместными.

– Потом!

– Шаги! – испуганно пробормотала одна из женщин.

Воин прислушался. Кто-то и правда приближался. Кто-то очень тяжелый и большой.

Из тьмы плохо освещенного коридора показался страж. Его огромные доспехи грязно-зеленого цвета были смутно знакомы Кирну. Из-за прорезей глухого шлема слышалось тяжелое дыхание. Последние часы ясно дались ему нелегко. Руки воина, мрачно возвышавшегося над беглецами, были пусты, но одних только огромных перчаток хватило бы, чтобы их всех перебить.

– Далеко собрались? – гулко пророкотала железная громада.

Кирн огляделся в поисках подходящего оружия. К сожалению, ничего подобного под рукой не было. Остальные люди сделали шаг или два назад. Капитан едва ли не физически ощутил распространяющийся среди них страх.

– Ты ли это, Кавахар? – неожиданно резко спросил у него ученый.

«Точно! Второй северный поход», – подумал Кирн.

Впрочем, теперь их шансы выжить и вовсе стремились к нулю. Сен Кавахар предпочитал не оставлять после себя живых.

– В Твердыне не так уж и много одаренных палеостальными панцирями людей, Батран.

– Тебе ведь дорога жизнь, да, Кавахар? – наседал на него ученый.

– А тебе?

Батран презрительно хмыкнул.

Больше всего в жизни Кирн ненавидел вынужденную беспомощность. Но что он здесь мог поделать? Броситься на огромного, закованного в непробиваемый металл воина с голыми руками?

– Будешь тянуть время, Батран? Я переживу поцелуй огня второй раз. А вы?

– Мы?

– Ты и твои отбросы, – воин скрестил руки на груди. – Вы его переживете?

– Я думал, что ценен для твоего хозяина.

– Много думаешь.

– Значит, ты не оставил мне выбора. Закройте глаза! – крикнул ученый, обращаясь к спутникам.

Кирн рефлекторно подчинился. Неожиданно в коридоре стало настолько светло, что это чувствовалось даже сквозь плотно сомкнутые веки. Кто-то позади нечеловечески закричал. Теплело.

Свет исчез так же неожиданно, как и появился.

Батран сидел на полу, кататонически раскачиваясь из стороны в сторону. В руках он сжимал ту самую овальную трубочку из серебристого материала, теперь оплавленную с одного края. У ног ученого, словно груда изломанного железа, лежал воин Кавахар, в нагруднике которого зияла уродливая дыра с растекающимися краями. Какая бы сила не создала этот свет, стража подземелий он прожег насквозь.

Кирн положил руку на плечо спутнику.

– Ты в порядке?

Тот не ответил, лишь повернул глаза на звук. Они были совершенно бесцветными – как у слепых. Кровь тонкими струйками стекала из них по щекам. Кирн взвалил его руку себе на плечи и, поддерживая потерявшего зрение ученого, пошел вперед, в обход убитого врага. Остальные пленники двинулись за ним. Некоторые из них тоже ослепли.

Путь через воздушные шахты был долгим. Двигаться стало тяжелее. Кирн думал, что это место будет похоже на своего рода карьер, где рабы Кричащего короля день и ночь добывают из штолен какой-то особый воздух. Но шахтами воздуха оказался лишь очередной коридор, идущий под углом наверх, к тому же заполненный очередными кучами бесполезного изломанного хлама. Подьем был нелегким. Люди позади падали и вставали. Кто-то уже не поднимался, кого-то еще пытались тащить. Поддерживать ученого становилось все труднее.

Наконец, впереди показалось маленькое яркое окошко, увеличивающееся с каждым новым шагом. Кирн почувствовал дуновение свежего воздуха.

Свобода!

Последней преградой на пути к ней стал узкий лаз, измазанный сажей, через который пришлось ползти. К счастью, Батран и другие ослепшие могли ориентироваться на свет и почти не нуждались в помощи.

Выбравшись, беглецы оказались у подножья горного утеса. После долгих часов в полумраке подземелий солнечный свет слепил глаза. Кирн подставил лицо под его ласковые лучи и впервые с того страшного осеннего дня позволил себе улыбнуться.

– Мы выбрались? – с сомнением спросил его Батран.

– Да, – коротко ответил воин.

Землю тряхнуло и слева от спасшихся узников с грохотом и пылью обрушилась одна из башен замка Мустакальд, погребая под собой не успевших сбежать часовых.

– Вот и конец пришел Кричащему королю, – задумчиво пробормотал один из беглецов.

– Поделом! – злобно прошипел второй.

Воин положил ученому руку на плечо.

– Спасибо, Батран. Твоими трудами мы все обрели свободу.

– Не стоит благодарности, – проворчал тот, – Только теперь я, кажется, слеп навсегда. Нам нужно еще уйти от людей короля. Рано радоваться.

– Им будет чем заняться, поверь, – произнес Кирн, окидывая взглядом безжизненные холмы вокруг крепости. Те были испещрены свежими оврагами и разлетевшимися обломками рухнувших укреплений. Похоже, дракон разбушевался не на шутку. Вдалеке чернел лес. – Но медлить и правда не стоит.

И они пошли сквозь израненную землю – побитые, покалеченные пленники замка Мустакальд, в отчаянной и едва ли удачной попытке обрести потерянную в его подземельях свободу. Хромые, измотанные, некоторые – лишившись очей. У них почти не было надежды уйти живыми: рано или поздно в крепости восстановят порядок и отправятся всадников в погоню за беглецами. Тем не менее, на сердце у Кирна было спокойно.

Он вдыхал воздух, казавшийся как будто чище и глядел на приближающиеся скрюченные деревья.

Ростов-на-Дону, 2025

1«Сен» или «сенкр» – уважительное обращение к вышестоящему в культуре лансурийцев.

2Термин, обозначающий у некоторых семанийских народов князя или правителя некой области.

Нелюдь

Тут он по нечаянности перевел взгляд на вершины Туманных Гор, откуда бежал ручей. И его осенило: «А там, наверное, тень и прохлада, под этими горами! Там солнце меня не выследит. А какие у этих гор, должно быть, корни — всем корням корни! Там, верно, погребены тайны, до которых с начала мира еще никто не докопался».

–Дж. Р. Р. Толкин, «Содружество Кольца»

Охотник шел по следу уже третий день. Путь его лежал через ущелья и лесистые долины. Заканчивались первые летние деньки. Звонкие ручейки неслись со склонов в низины. Эта часть гор была хорошей, ибо тут, в отличии от восточных земель, редко попадались йомы и другие гиблые места. Иди себе и иди, главное привалы не забывать делать.

Вана из Скважного всегда работал один. Пока другие охотники объединялись в группы и даже целые ватаги, он, больше собратьев-людей доверял охотничьему нюху и своему чудо-оружию. Твари обычно очень тонко чувствовали опасности, и толпа неотесанных мужиков, грохочущих башмаками и помахивающих топорами, сколь хорошо не была бы организована, загодя оповещала искомую жертву о своем появлении. Чудовище скрывалось и охота затягивалась.

Вана с самого раннего детства любил делать все быстро и аккуратно. Да и людей не слишком-то и жаловал. Впрочем, несмотря не то, что его вечное одиночество приносило с собой немало рисков, имело оно и свою выгоду – в отличии от других охотников, вынужденных делаться полученной добычей со всей оравой загонщиков, помощников, насаживателей на рогатины и прочим сбродом, неизбежно привязывавшимся к ним и задерживающимся и в отряде охотника (и на этом свете) не слишком долго, Вана работал только на себя, и посему требовал гораздо меньшую плату за свои услуги. За ним тянулась добрая слава человека нежадного, настолько, насколько она вообще может быть присуща человеку такой профессии. Впрочем, обитатели Камар всегда относились к губителям нечисти лучше, чем их соседи из болотных земель. Простые шахтеры и работяги, живущие переправкой сокровищ недр в город Теплого камня, были более склонны доверять грязную работу пришельцам из низин, чем полудикие охотники, день за днем сдерживавшие наступление Леса. Поэтому уже несколько лет Вана кормился именно в горах. И дела его тоже шли в гору.

Обычно Ване приходилось иметь дело с какими-нибудь выползшими из Червиных пещер гадами или обитателями лесных чащ, вроде саблезубых волков. Из йомов, конечно, тоже вылазило всякое, но, во-первых, крупные йомы были далеко, во-вторых, даже тамошние твари отступали перед громоподобной мощью астара.

Порой, правда, охотников на нечисть нанимали вовсе не для борьбы с чудовищами, и те из них, кто не боялся замарать руки, как, например, Вана в более юные годы, когда был еще не в пример беспринципнее, чем ныне, обращали свои умения и бесценный опыт против собратьев по человеческому роду. Хотя, конечно, странным было бы ожидать от подобных людей каких-то особенно высоких моральных ценностей. «Чистые руки пусть будут у чистых воротничков» – язвительно замечал старый Сем, пока его однажды не сожрала гигантская жаба.

В свое время охотнику почему-то особенно врезалась в память история ватаги Филефора Горелого, которому хватило ума порубать где-то в лесу какого-то восточного вельможу со свитой. Ирония судьбы заключалась в том, что этот вельможа оказался близким родичем князя, правившего в том самом городе, где незадачливые душегубы остановились на постой после своих грязных делишек. И когда они, упившись зеленогона, начали на весь посад горланить о своих сомнительных подвигах, нашлись добрые люди, доложившие об этом князю. По пьяни-то всю ватагу легко повязали, а потом и в йоме бросили. Вот так-то.

Горная тропка, которой шел Вана наконец вывела его на небольшое почти совсем лысое плато. Лишь пара сероватых кустов жалась к темному провалу пещеры. Под подошвами сапог захрустела белесая галька.

Вана расчехлил астар и смачно сплюнул пожеванный шарик бодр-травы в гальку. Оружие, словно радуясь встрече с хозяином после долгой разлуки, радостно уткнулось рукоятью в ладонь. Маленький красноватый огонек прицела заплясал на скальной стене. Охотник сбросил со спину походный мешок.

Наконец-таки.

Смакуя каждое мгновение, он твердой походкой пошел вперед. Ладони вспотели в предвкушении. Оскаленная пасть пещеры приближалась.

Шаг.

Интересно, кинется ли нелюдь на него сейчас? Или, наоборот, затаится, оттягивая неизбежное?

Шаг.

Вана остановился и пустил вперед себя ослепительно-белую молнию из астара.

Черный провал на мгновение вспыхнул светом и из глубин его донесся грохот и треск. Видимо, охотник слишком перенапрягся и заставил астар выстрелить гораздо сильнее, чем стоило бы.

Но на этом все. Нелюдь должен (должен!) был вылететь из своего жалкого убежища, полыхая потусторонним звездным огнем как клеттурхамский факел. Но этого не произошло. Значит, либо его утихомирил уже первый выстрел, либо…

Вана рванулся вперед, прямо в оскаленную, дымящуюся пылью пасть.

Пещера оказалась совсем небольшой. Ее глубины едва хватало, чтобы нелюдь мог скрываться от солнца днем. Из всех пожитков тут была лишь собранная из мха постель. На противоположной входу стене, словно сочащийся кровью шрам на скальном теле, зиял след от выстрела из астара, с которого несколькими раскаленными докрасна слезинками стекал расплавленный камень. Рядом с постелью лежала книга. Небольшая тетрадь в потертой кожаной обложке, которую Вана едва разглядел под слоем осевшей пыли. Находка заинтересовала его. Он никогда не слышал о том, чтобы у нелюди была культура, тем более письменная. Прежде чем взять книгу с пола, охотник еще раз оглядел пещеру, окончательно убедившись в том, что иного выхода на свежий воздух отсюда не было. Увы, нелюдь бежала еще до появления охотника.

Вана вышел обратно на гальку, отряхивая одежду от пыли. Угасшее чувство охоты принесло вслед за собой усталость. Стоило немного отдохнуть, прежде чем продолжать погоню.

Охотник поднял с земли свой мешок и извлек оттуда видавшее виды покрывало, которое он расстелил на камнях и уселся, скрестив под собой ноги на южный манер. Затем он достал сухари и солонину, завернутые в чистую белую тряпицу с вышитыми на ней цветочными узорами. Их он взял в дорогу в той же деревне, от жителей которой и узнал про нелюдь, обитавшую где-то неподалеку. Правда, сначала услышав от селян эту историю, бывалый охотник сначала не поверил: уж слишком редко в последние годы встречалась нелюдь в этих краях. В последние годы – совсем перестала показываться. Последних из этого племени, почитай, еще деды нынешних горцев добивали. Даже сами рассказы об этих тварях обросли таким количеством дополнений, легенд и мифов, что уже и не отличить, что правда, а что – вымысел базарных баб. Говаривали, вот, например, что кожа у этих мерзопакостников горела, стоит только солнцу на небе показаться. Что живут (или жили) они под землей, в огромных городах из чистого золота и других богатств подземных, хранят знания великие, да заставляют молоко в ведрах киснуть на расстоянии. Впрочем, последним из этих слухов Вана был наименее склонен доверять, вполне обоснованно списывая их на не в меру суеверных обитателей горных деревень.

Жуя длинный кусок солонины, Вана отряхнул рукавом с найденной книги пыль и, положив рядом с собой, раскрыл. Не то, чтобы он был большим грамотеем и искушенным книжником, но, благодаря правильным знакомствам, читать и писать научился еще юности, и с тех пор, нет-нет, да и почитывал какую-нибудь книжку. Особенно, если события в ней описанные не содержали в себе той заумной блажи, которую люди образованные именовали «глубокими смыслами» и «особой культурной ценностью». Взглянув на первую страницу, охотник увидел непонятные царапины, как будто кто-то скреб куском угля по странице. Несколько последующих страниц было изуродовано подобным же образом.

– Умел ли нелюдь писать? – сам себе мысленно задал вопрос Вана и уже собирался было ответить на него отрицательно, как вдруг на очередной странице обнаружил привычные буквы глагианского алфавита. Потерев от изумления глаза, он снова уставился на раскрывшуюся страницу.

Да, глагианица. Старомодная, какая обычно бывает в очень старых книгах, но все же. Неожиданно. Нелюдь освоил письмо?

Протерев о штанину руку после солонины, Вана принялся читать:

«Запись первая.

Нашел эту тетрадь у павшего сына народа людей. Он спустился в каверны, упал и сломал себе шею. Не знаю, зачем он начал это странствие. Мы с Наставником нашли у него еду, оружие, золото. Еда – есть благо. В эту ночь не придется идти в деревню или искать каких-нибудь гадов каменных подземелий. Хотя Наставник говорит, что не любит еду сверху. Она пропитана духом солнца.

У прекратившего жить я нашел и эту тетрадь. Часть листов была исписана, но я их выбросил. Теперь она моя. Странно. Никогда не видел, чтобы кто-нибудь из Народа писал. Может быть, я буду первым. Хотя я буду и Последним. Забавно. Всегда я знал буквы и много читал книг: с поверхности и наших.

Возможно, Наставник будет против этой тетради. Но он не знает язык солнца, столь сильно он ненавидит верхнее светило. Меня научили этому языку другие, прежде, чем ушли в Пустоту. Я верю Наставнику, ибо не знаю множество коловращений времени никого кроме него, но стану писать, как пишут сверху, дабы он не прочитал и не понял.

Пусть эта тетрадь станет второй моей главой. Клетью для разума.

Наверно, стоит писать сюда как можно чаще.»

Охотник оторвался от чтения и посмотрел на солнце. Пора было уходить, дабы пройти хоть какое-то расстояние до заката. Бродить ночью по горам было не слишком-то и умно. И небезопасно.

В тот час Вана сам до конца еще не понимал, какой чудесный артефакт попал в его руки. Мысли сына того народа, у которого, как полагали все до сего дня, вообще не было мыслей, что уж тут говорить про язык, буквы и письменную культуру. И тут – заметки. Подробные. Запись за записью, мысль за мыслью. Охотник уже смутно предвкушал какие барыши ему светят, стоит прийти с этой книгой к какому-нибудь из придворных ученых.

Но сейчас действительно важна была только охота.

С плато, так же, как и из пещеры был только один выход: неровная тропка. И один путь – вниз, до развилки. Одна из них вела в поселья, откуда пришел Вана, а другая – к старому, медленно зарастающему тиной озеру. Значит, нелюдь отправился именно туда. Другого и быть не могло.

Вана начал спускаться по тропе, насвистывая песенку.

Удивительно, каким же простым пока выходило все дело. Не нужно было даже брать след.

К озеру он добрался уже на закате.

Конец весны – ночи были коротки, а значит, если идти целый день, то все равно нагонишь нелюдя, который может перемещаться только ночью. По идее.

Впрочем, нелегкая доля охотника предполагала, в немалой степени, полагаться на случай.

Перед сном Вана снова начал читать эту странную, не человеком, но чудовищем написанную книгу, сквозь строчки которой сквозила какая-то похожая на детскую непосредственность.

«Запись вторая.

Еды оказалось не так много, как мы изначально предполагали. Видимо, придется ночью идти в деревню, наверх. Наставник хочет попасть в чертог кур, и захватить, если не птицу, то хотя бы ее плоды.»

Усмехнувшись словосочетанию «чертог кур», Вана отметил про себя, что, видимо, не только шрифт, но и содержание книг с поверхности, которые читал нелюдь, было весьма и весьма старомодным.

«Все еще скрываю от наставника эту тетрадь.

До каких же низменных глубин пал Народ!

Запись третья (сбивчивым почерком).

Мне кажется, что мир треснул. Наша ночная вылазка оказалась неудачной. Собаки подняли переполох. Наставника ранили трезубым копьем в живот. Не знаю, в моих ли силах его спасти. Мы ушли слишком далеко от старых стоянок. Боюсь, что Наставник не дойдет.

Будет ли рациональным его добить?

Запись четвертая.

Вывожу эти строки дрожащей рукой. Я сам принял свой венец Последнего. Наставник пал от моего удара. Он долго мучался и, наконец, заслужил свой, обретенный в Пустоте покой. Весь вчерашний день он бился в лихорадке. Рациональные принципы, остатки величественного скелета Народа… Нет смысла расходовать драгоценные припасы на бесполезные части общества. Ампутация. Вот что я совершил.

Хотя я все еще испытываю сомнения. Это неправильно. Алгоритмы, поющие внутри головы говорят, что не должно быть сомнений. Путь Народа, путь отбросивших душу, их не предполагает. Есть только эффективность. И долг.

Мой долг – долг Последнего.

Почему же люди так ненавидят нас? Почему просто не могут занять свое справедливое место в мире? Наверно, в этом есть что-то глубоко свойственное ничтожным, отжившим свое алгоритмам существования. Вся парадигма человечества давно должна была смениться чем-то новым. Впрочем, теперь все эти размышления не имеют ровным счетом никакого смысла. Разве что кто-то в будущем решить повторить судьбу и незримый подвиг Народа перед непрерывным законом развития всего сущего… Но, тогда, полагаю, они должны будут до всего дойти сами.

Странно, кажется, я очень сильно изменился за прошедший день. Возможно, лишь теперь все, заложенное в меня наставниками и теми, кто был прежде, наконец дало всходы. Наверно, лишь теперь я работаю правильно, как нужная деталь в механизме. Последняя деталь, все еще вращающая шестерни.

Рука теперь совсем не дрожит.

Я – Последний. Возможно, именно в этом и заключается мое следование. Сидеть во мраке пещеры и ковырять угольком, оставшимся от лучины, летопись последних дней Народа.

И все-таки: как же низко мы пали.

Запись пятая.

Заметил за собой, что со временем начинаю записывать все более и более сложные словесные конструкции. Развивает ли это письмо меня? И стоит ли развиваться тому, кто все равно не передаст накопленное кому-то еще?

Почему все собратья, ведомые мне и неведомые, сгоревшие на солнце и сгинувшие во мраке пещер, все те, чьи следы остались в алгоритмах моего разума, ни разу не писали книг? Ничего не рисовали? Ничего не создавали? И почему к этому так стремлюсь я, регулярно отдавая этой сшитой стопке бумаг самое ценное, что у меня есть – мысли?

Теперь, неся на своих плечах ношу всего Народа, я должен быть ответственен и совершенен как никогда. Дабы, растворяясь в пустоте, осознавать, что деяния наши были не напрасны.

Народ появился много веков назад. Алгоритмы и книги с поверхности гласят, что некогда мы жили среди людей. И что еще удивительнее – мы были людьми. Величайшими людьми своего века, раз уж решили возложить на себя тяжесть пути разума. Но другие люди были слишком примитивными, слишком телесными, подверженными страстям и эмоциям. Разум людской был слишком отличен от наших отточенных механизмов для мышления, он было облеплен лишними чувствами и мыслями. Люди обладали душой, и поэтому были неэффективны. По сравнению с нами, они – лишь грязь на структурированных волнах мироздания.

Воистину, велики были ненависть и отвращение первых из Народа к этим существам, раз до сих пор память доносит до меня отголоски таких чувств к тем, кто странствует под солнцем.

Народ же отрекся от собственных душ, заменив их тем, что было более совершенно – алгоритмами. Увы, бремя плена человечности продолжило преследовать нас, и дети Народа рождались людьми. Лишь долгие годы тренировок, выжигающих из разума и тела все, лишенное рациональной обоснованности, могли породить новую, достойную часть социального механизма. Увы, сам я не до конца прошел это обучение из-за гибели Наставника, однако, вполне осознав и себя, как часть целого, и алгоритмы, как часть целого в себе.

Первые из нас ушли под землю, в самые глубокие пещеры, скрывшись за толщами земли и камня от сиюминутных владык верхнего мира и отравляющих разум лучей солнца. Так и родился Народ. Народ, которому никогда не было равных. Народ-механизм, народ-машина, единый структурированный разум-организм. Жизнь наша, жизнь моя, ибо все бремя очищенного разума теперь лежало на мне, Последнем, вся тогда представляла собой одну большую четко распределенную пляску в великом деле создания того-что-будет-лучше-человека. Мы возвели под землей, с одним лишь искусственным светом фосфоресцирующих ламп, величайшие города, до руин которых, порой, все еще стремятся добраться охотники за сокровищами. Мы, при помощи...» – тут охотник не смог прочитать слово, оно было незнакомым и слишком сложным для понимания, – «...стали совершенны и телом, и разумом, Это была вершина нашего развития, наш триумф. Люди с поверхности порой приходили торговать к нам, или пытались покорить наши светоносные залы, но мы всегда с легкостью сокрушали их. Механизм работал и был неразрушим. Так казалось Народу.

Впрочем, даже поднявшись так высоко над людьми, мы не утеряли того странного, иррационального качества, имя которому «надежда». Казалось, что нашим надеждам по созданию нового существа, нового разумного мира суждено сбыться.

Я помню эхо тех времен, словно пляску далеких отражений вокруг костра. Часть памяти моей, прежде чем влиться в разум, проделала долгий путь сквозь время.

Не знаю, когда точно в наш совершенный механизм попало семя разрухи. А может, оно изначально было там заложено? Может, до поры, оно танцевало вместе с нами? Великая цивилизация стала клониться к закату. Народ был вынужден покинуть свои прекрасные города, которые больше не могли поддерживать в функционирующем состоянии, и уходить все выше и выше, к земной коре, нигде не задерживаясь надолго. Последние из нас, несколько поколений назад добрались до пещер, прогрызенных еще очень давно гигантскими червями.

Вот и все.

Вся история Народа, и вся тщета наших усилий.

Теперь я, и весь народ во мне, бесцельно брожу по пещерам, не зная, куда направиться. Возможно, стоит посетить Библиотеку.»

Охотник закрыл тетрадь и сонливо потер глаза. На небе раскинулись жемчужные сети звезд. Пламя костра плясало, весело потрескивая пожираемым сушняком.

Вана лег на расстеленную подстилку и перевернулся на спину. Перед тем как заснуть, он всегда долго смотрел на звезды, до тех пор, пока не начинало казаться, что само небо смотрит на него своими зоркими сияющими глазами. И ни разу еще Вана не мог выдержать этого проникновенного взгляда.

Спал он всегда вполглаза, в одежде, с длинным островным ножом на поясе и астаром под рукой, готовый к схватке в любой момент.

Он поднялся с первыми лучами рассвета, умылся росой и наскоро позавтракал тем, что осталось со вчерашнего вечера.

Спустя час охотник уже оказался близ озера, окончательно пробужденный быстрой прогулкой через утренний лес. Озаренные кроваво-золотыми лучами восходящего на небосклон светила, озерные воды, едва колеблемые утренним ветерком, невесомым шелковым покрывалом предстали перед охотником. Берега озерные были несколько небрежно окаймлены узором зеленеющих кустов, камышей и согбенных в вечном своем плаче ив. Радостный лягушачий хор возвещал пришествие нового утра.

Вана присел на корточки у самой кромки воды и, зачерпнув горстью из двух ладоней, омыл лицо, уже во второй раз за утро. Потом он напился. Ледяная вода, собиравшаяся в озеро из горных ключей, освежила и тело, и разум.

Само собой, нелюди на озере не оказалось. Наверняка ушел ночью.

Надо было брать след.

Вана принюхался. Крылья носа широко разошлись в стороны, обнажая поросшие жесткими черными волосами ноздри. Чутье… Не просто так злые языки звали охотников «песьими детьми». Было, и правда, в этот момент в Ване что-то собачье.

Признаки того, что нелюдь был здесь, он нашел быстро: переломанные ветви, странные отпечатки ног во влажной грязи. Нелюдь не умел правильно ходить по лесу – такое и немногие из людей-то могут. А раз днем он идти не мог, по меньшей мере, так говорили старые сказания, да и в найденном дневнике об этом было упомянуто, то одному человеку, тем более человеку, имеющему богатый опыт подобного рода дел, нагнать его не представляло труда.

Так подумал Вана.

Он шел три дня на восток, через болота и перелески, едва не угодив один раз в какой-то угасающий йом. Следы были достаточно хорошими для того, чтобы идти не напрягаясь. И, хотя запасы провизии подходили к концу, Вана все же был в приподнятом состоянии духа. Отступить ему не давала охотничья гордость.

На привалах, недолгих и редких, он продолжал читать дневник. Книга эта, страница за страницей становящаяся все сложнее и лучше, заинтересовала его.

«Запись шестая.

Биб-ли-о-те-ка. Длинное сложное слово, словно ускользающее от языка. И обязательно с большой буквы.

Когда Народ совершал свой великий исход наверх, он постепенно утрачивал все великие знания, скопленные за века процветания. Всякий из нас тогда был уставшим и посеревшим от пыли. И тогда было решено собрать в одном месте все всё более редеющие знания, и надежно огородить их в своеобразной Клети-с-разумом.

Дабы никто не прошел туда и не осквернил своим присутствием последнее святилище величайшей мудрости Народа, Клеть была защищена вратами из неразрушимого металлического сплава. Единственный ключ, приводящий в движение механизмы, открывающие ее, передавался между предводителями Народа, пока не оказался сначала у Наставника, а потом уже и у меня. Ныне же, окончательно осознав судьбу и долг Последнего, когда весь Народ уменьшился в размерах до одного лишь меня, стоило впитать в себя всю эту мудрость, что была сохранена. Ибо никто, кроме нас не достоин владеть ею, ибо после нас она должна уйти из мира.

Если до сего момента во мне оставались еще какие-то следы беспокойств аи неуверенности, то теперь, зная грядущие пути, вложенные в меня алгоритмы работают правильно, ведя к цели и даровав железную волю.

Я лишен свободы выбора, как и любой из Народа. Есть лишь путь. Путь Последнего.

Библиотека оказалась поистине величественной. Стоило только огромной, блестящей в неверном свете мха, двери отвориться, как весь пещерный коридор озарил луч, столь ослепительно-белый, что даже зажмурив глаза все еще видел его неповторимое сияние. Если мы создали такой восхитительный искусственный свет – так зачем же нам и правда солнце, лишь обжигающее своими ничтожными лучами?

И в тот миг, преисполнившись благоговения перед самим собой, я вошел внутрь, воссоединяясь с тем, что по праву всегда было моим.

Вечное! Величественное! Правильное!

Теперь я поистине велик!

Велик!

Запись седьмая.

Величие оказалось ложью. О, какой же я безумец. Чего стоят все эти знания, все эти алгоритмы?!

Запись восьмая.

Брожу по пещерам в поисках пищи.

Поджег Клеть.

Что же, пожалуй, пришло время подробно поведать обо всем, произошедшим со мной а последнее время.

Стоило мне провести в Клети разума достаточно долгое время, как, сначала немного, а потом все больше и больше, призрачное сияние, точно сотканное из тумана символов, стало разгораться в Библиотеке, создавая повсюду мерцающий свет. Я созерцал круговращение математических формул. Нарастал рокочущий, кипящий, гул, вдруг резко оборвавшийся с короткой вспышкой. Казалось, что она отняла у меня не только зрение, но и разум, самое драгоценное…

Я очнулся, но, видимо, уже много часов спустя, среди железных томов старых книг. В голове установилась какая-то пустая тишина. Звуки и образы медленно возвращались короткими пощелкиваниями. Даже сейчас тяжело описать это.

А потом, потом, когда разум мой восстановился, приняв… Величайшие знания, прекрасные и бесценные, стали его достоянием. Но прежде я пытался расколоть голову о камни, столь мучительным было это знание. Так казалось мне в тот миг. Знание, что превыше всего, перед которым стоит склониться в подчинении.

Мысли мои снова спутались…

На следующий день безумие вновь одолело меня, вынудив метаться по всей Клети (вот уж действительно, когда это название подошло ей как никогда). Я даже писал что-то в Клеть Малую, свою тетрадь, но, по большей части, прочитать это уже нельзя. Вновь пытался расколоть голову о камень, но, к счастью, ничего из этой затеи не вышло.

Затем, какое-то странное и даже пугающее безмыслие снизошло на меня, как отдохновение. В почти животном состоянии рассудка я бессмысленно бродил по пещерам, стаптывая ноги в кровь, искал какую-то пищу, вроде той, которая становится добычей крысокрабов. Возможно, я даже пытался напитать себя мхом.

А потом… Потом меня охватила безумная, неведомая никогда прежде злоба.

Новые знания помогли мне создать горючее, очень хорошее горючее – вещество, которым я и уничтожил библиотечную клеть. Как же я ненавидел в тот миг свои знания. Как же я ненавидел себя и весь душный пещерный мир-механизм.

Ненавижу ли я все это сейчас, преследуемый дымом моего деяния, разносящимся по каменным коридорам?

Я не знаю. Пишу эти скорбные строки в надежде прояснить хоть что-то в голове, но, увы, ничего не выходит.

Запись… Я сбился со счета.

Уже очень долго не писал ничего в этот дневник. К величайшему своему стыду, множество листов отсюда пришлось использовать для растопки костров по ночам – зима. Впрочем, обо всем следует рассказать по мере установленного природой порядка.

После тяжелого помутнения рассудка, случившего со мной в Клети-из-камня-и-стали, я предпринял безумное, совершенно не оправданное рационально решение – отправиться на поверхность. Прежде, мы с Наставником часто отправлялись туда, дабы добыть пропитание или обменяться какими-нибудь припасами с дикими поселенцами.

Даже ночью бродить там было опасно, ибо голубоватый свет луны, о какое предательство, так же нес в себе отпечаток пылающего солнечного гнева. Поэтому, прежде, чем отправиться по путям вверх, следовало облачиться в специальный наряд, состоящий из бинтов, черной смолы и стеклянных окуляров. Только так можно было уберечь себя от солнца, что ненавидя нас, преследовало даже ночами. Выходя на поверхность, я даже подумать не мог, что бинты станут мне второй кожей.

По какому-то невероятному стечению обстоятельств, лишь только выйдя из Червиных пещер, я столкнулся с людьми. Сами люди, впрочем, их за людей даже толком и не считали, уравнивая в своих глазах с чем-то вроде нас. Прокаженные. Меченые вороньей язвой. Почти нелюдь. Кучка этих несчастных, изгнанных из родных селений, ждала, прижимаясь друг к другу, около жалкого костерка. На них тоже были бинты. Поэтому, возможно, они меня и не прогнали.

Наставник много раз объяснял психологию подобных существ. Если для высших звеньев пирамиды бытия было характерно поведение, именуемое им «атомизацией», то есть разделением на все меньшие части, вплоть до кристаллизации чистого совершенного индивида, то для низших же существ было, наоборот, характерно собираться в стаи, и чем ниже существа, в тем большие стаи они сбивались. Народ, стоит тут отметить, потому и полагал себя великим, что воплощал всех в одном и одно во всех. Впрочем, теперь это уже и не так важно.

Низшие существа, недо-люди (и недо-нелюди) сидели предо мной. И что-то непонятное, какая-то невыразимая словами сила заставила меня подойти к ним и начать общение. Никогда прежде мне не доводилось говорить с людьми. Я ночами приходил к ним всю зиму, и все чаще ощущал сколько же у нас с ними общего.

Над нами минерально светились звезды.

Теперь-то я понимаю, что это было предвестием смерти. Или новой жизни?

Алгоритмы слышались тогда все слабее и слабее.

В одну из ночей, забыв обо всем, я засиделся до самого рассвета, и был вынужден поспешно бежать. Не в силах добраться до Червиных пещер, в итоге, я нашел защиту от солнечных лучей в какой-то затхлой дыре, среди скальных расщелин.

Следующей ночью я сошел с ума. Ибо решил не возвращаться к старым коридорам и старым пещерам, а отправился дальше в горы.

Так стал я странствовать от пещеры к лощине, от лощины к пещере. Много дней я шел поющими долинами и гремучими горными реками. Шел, придавленный грозным видом сияющих в лунном свете гор-исполинов. Гул знаний из прежней жизни, из затхлых подземелий, гул Народа, перебивался гулом живого мира. Прекрасного, расцветающего живого мира! Нечто новое, пахнущее весенними ночами и дикими яблонями наполняло, нет не разум… Может ли так случиться, что у меня есть душа?

Наконец, я нашел эту гостеприимную обитель. Она небольшая, и даже лучи солнца лишь изредка проникают сюда. Впрочем, мне они уже почти совсем не страшны: кожа настолько свыклась с бинтами, что я даже перестал обращать на них внимание.

Можно ли всю жизнь провести в этом прекрасном месте?

Тут, внизу растут самые разные деревья. Я не знаю, как большую часть из них называют люди, потому придумываю свои названия, которые часто беру из старых книг. Народ замолчал в моем сердце, к добру ли, к худу ли?

Запись последняя.

То, что я поведаю ниже, будет, скорее, неким итогом всего существования Народа, нежели новой историей из жизни, стремящейся вперед.

Все время, пока я бродил по поверхности, меня, все чаще, чем дольше я находился вдали от пещер, настигало какое-то странное чувство. Оно подобно сияющему белому цветку, вроде тех, что произрастают прямо на озерах, раскрывающему прохладные лепестки прямо в груди.

Все время Наставник и весь дух Народа, стоявшие за моей спиной, убеждали, что у нас нет душ. Что мы выжгли их. Что душа – удел слабых людей. Что она не нужна, нужен холодный разум. Но вот, разум перестал быть моим в полной мере, после Библиотеки. Что же осталось?

Вела ли дорога, которой шел Народ к чему-то доброму. Великие Первые, что отняли у себя души, а у нас солнце. Были ли они правы? Прав ли разум тогда, когда изгоняет все остальное?

Не за бездушность ли отвергает нас солнце? Не поэтому ли нас так сильно жгут его лучи? Не поэтому ли гонят нас люди?

И куда пришел я с грузом всего народа на своих плечах?

Много раздумывал я над этим в последние дни.

В конце этой ночи я принял решение.

Я сниму бинты и отправлюсь с первыми лучами прочь из пещеры. Возможно, я обращусь в пепел. Но что мне жизнь без души? А возможно, на самом деле душа у меня есть. А значит, я не нелюдь, а человек.

Эту тетрадь я оставлю здесь с прочими пожитками, дабы кто-то, кто обнаружит мое жилище (я порой сталкивался ночами с селянами, пугая их до глубины души), мог узнать эту историю

Историю заката нелюди. И, возможно, историю начала человека».

На этом дневник завершился.

***

Вана проснулся на рассвете, как и обычно. Единственным отличием от привычного ему утреннего ритуала было то, что он не помнил события, происходившие вчерашним вечером. В висках саднило. Веки были тяжелыми, и, едва разлепив их, охотник обомлел от неожиданности.

Напротив него, на пеньке, расслабленно покручивая в руках астар (его, Ваны, астар!), сидело бледновато-серое существо, похожее на человека. Ростом оно не выделялось: едва ли взрослому мужчине до груди. Телосложения незнакомец тоже был не особенно-то и крепкого, со впалой грудью, тонкими ручками, которые все были покрыты ссадинами и царапинами, видимо от долгой ходьбы по лесу, кривоватыми, похожими на птичьи лапы, ногами, обутых, впрочем, в хорошие башмаки из какого-то желтоватого материала. Помимо этого, из одежды на нем были потрепанные штаны, ободранные чуть выше голеней, и висевшие на ногах как на ветках. Глаза существа были почти матово черными, с едва различимыми точками зрачков, а хищноватая ухмылка не предвещала для Ваны ничего хорошего. Вся эта странная пародия на человека вызвала в его голове лишь одну единственную мысль: «Нелюдь!»

Добыча. Его, охотника Ваны добыча, которая теперь сама на время стала охотником.

Ненадолго.

– О, ты уже пробудился?

Нелюдь странно произносил слова, будто приноравливаясь раскрывать рот для речи.

Вана попытался приподняться на локте, но тело почему-то едва слушалось его. Нелюдь наставил на него черную иглу астара.

– Не надо двигаться.

Охотник понял намек и на время оставил попытки шевелиться. Но только на время.

– Ты уже понял, кто я?

Вана кивнул. Во-первых, потому что в таких ситуациях лучше всегда соглашаться, во-вторых – потому что и правда понял. Еще бы тут не понять.

– Это хорошо. Плохо то, что ты шел за мной по пятам. Зачем ты это делал?

«Он не знает? Или знает?» – мысленно спрашивал себя охотник, начиная бояться уже по-настоящему.

– Де… – язык едва шевелился, – На..а...града…

– Люди из шахтерских селений обещали?

– Д..да, – охотник закивал головой.

– Я нашел среди твоих вещей тетрадь. Мою тетрадь. Ты читал ее?

Вана снова кивнул.

– Значит ты понял, что я уже человек. У меня есть душа. Разве хорошо убивать того, кто с душой человека?

– Э...э-э-э… – Вана что-то невнятно промычал. Надо ли говорить, скольких людей он убил на своем веку, не то что нелюдей.

– Печально, что многие еще не видят правды. Не верят музыке, которая льется с небес прямо в центр груди.

Вана лежал ни жив ни мертв. Его все-таки обыграли. Он знал, что рано или поздно это случится. Найдется кто-то удачливее, хитрее. Злее, в конце концов. Но что бы вот так… В лесу, среди глухоманья, от рук не то человека, не то злой карлы, выбравшейся из пещер Червя, без сил даже пошевелить руками.

– Это наше оружие, – произнес нелюдь, глядя на матовую поверхность астара, – Мы создали его, дабы сильные волей могли сокрушать подземных червей.

– Ты… ты отравил меня!? – прошептал охотник.

Нелюдь взглянул на него безднами почти черных глаз и промолчал. Вся жизнь промелькнула у Ваны перед глазами.

– Вы как грязь, – наконец проговорил серокожий, – как опухоль на теле человечества, – и в голос его пробрались страшные металлические нотки, – вас надо гнать, жечь, устранять…

По лицу Ваны катились слезы. В горле хрипел полушепот-полукрик:

– Не убивай меня.

В глазах дитя пещер промелькнуло удивление.

– Не убивать?

– Пощади…

Вана, прежде еще сохранявший надежду хотя бы смерть встретить без страха, теперь, рыдая, униженно просил о милосердии.И кого просил? Даже не человека! Уродца, нелюдь, пещерную тварь! Вана боялся.Всеобъемлющий, нечеловеческий страх сковывал его теперь лучше всякого яда. Всю жизнь он только и делал, что убивал. Безжалостно, надежно. Холодный, острый инструмент, дающийся в те руки, которые могли предложить хорошую оплату. Вот и вся его жизнь, и вся тщета его стараний. «Что, – с ужасом думал Вана, – что ждет его на Той Стороне, после тьмы последнего вздоха?»

– Пощадить?

Казалось, что нелюдь искренне удивляется.

– Не убивай, – прохрипел Вана.

Их взгляды встретились.

Человек, в котором так много было от нелюди, и нелюдь, так походивший на человека.

Астар полетел в кусты, описав темную дугу.

Вана, широко раскрыв глаза от изумления, наблюдал как сутулая спина его врага растворяется в зеленой листве.

Он ушел.

Он ушел! Ушел пощадив его!

Вана вновь принялся плакать, на этот раз – от счастья. Жизнь, едва не ускользнувшая от него в это роковое утро, вновь возвращалась в обмершие члены.

Он жив! Он все еще жив!

***

Едва добравшись до Старокопа, полубезумный Вана отправился ко двору местного князя, где его, приняв за нищего, или, что еще хуже, бродячего оккультиста, побили стражники, после чего, впрочем, благодаря защите местного придворного мудреца, хорошо знавшего охотника в прежние времена, его все-таки пропустили. Именно этому мудрецу, в итоге, Вана и продал бесценную тетрадь за какую-то чисто символическую сумму.

После этих событий Вана ушел от мира в какую-то далекую обитель вглуби Холодных земель, где и провел остаток своих дней, живя как простой человек и охотясь разве что на зайцев.

А по горным тропам еще много лет бродили слухи о странствующем мудреце, что порой бросает взгляд темных и грустных глаз на цветущие яблони по весне.

Ростов-на-Дону, 2020

Последний аргумент

«Дорогая сестрица,

надеюсь, что ты хорошо устроилась на островах. Твой жених показался мне достойным человеком. Обычно чутье меня не обманывает.

Я понимаю, что, после всего бывшего между мной и нашей семьей в прошлом, едва ли ты захочешь меня видеть или даже читать эти строки. Я не осуждаю тебя. Лишь прошу – вспоминай обо мне хоть иногда.

Отправлю это письмо с последним караваном, уходящим на юг, если таковой еще смогу встретить. Слуги из поместья почти все разбежались, а оставшиеся сбегут со дня на день. Не могу их судить – кажется даже погода пророчит наступление черных дней. Воины легиона забили большую часть скота, и съели все, до чего могли дотянуться. Многие из них не видели отдыха после битвы на полях Ольберона.

Едва ли я достоин того, чтобы сражаться за нашу несчастную землю в дни испытаний – но кто еще будет сражаться, когда самые достойные сыны Амитории устлали холодными телами все северные провинции? Скорее всего, мне суждено пасть в одной из бесчисленных стычек с чернорукими варварами. Но можно ли посметь уклониться сейчас от своего долга?

Поэтому еще раз прошу – постарайся помнить обо мне. Как бы горько это ни было.

С любовью, твой заблудший брат».

I

Город стоял над морем, город живой и теплый. Набережные из белоснежного мрамора окаймляли изгибы берегов его гавани. Тонкие шпили башен вздымались в рассветное небо. Город называли Амиаром. Он раскинул крылья улиц и красных черепичных крыш на самом южном мысе восточного континента. Многие поколения жителей возвели вокруг него три кольца прочных стен из бежеватого камня. Полнились гавани его торговцами и заморскими гостями, заполнявшими рынки и таверны разноязыким гулом и рассказами о далеких странах.

Люди этой земли, Амитории, были потомками жителей великой древней державы Эрлимар. Рыжеволосые и ясноглазые, они много веков назад покорили все Внутренние моря, повелевая волнами и окрестными народами. И хотя теперь дни славы старого Эрлимара были в далеком прошлом, жители Амиара все еще полагали себя куда цивилизованнее соседей. Народом они были шумным, если не считать, конечно, чопорной аристократии, любили музыку, танцы и особенно – споры. А самыми лучшими из споров считали спорыоб истине во всей ее красе и полноте. Говорят, что эта любовь к разговорам о вечном передалась им от эльфов, еще до того, как те скрылись на своем острове от посторонних глаз.

Поколения добродетельных правителей сохранили в Амиаре тлеющую славу старой империи, превратив его в желанную для всякого алчного завоевателя жемчужину. Много раз за последние три сотни лет пришлые полководцы и варварские короли стремились завладеть Царем городов, прибрав к рукам его неисчислимые богатства. Но всякий раз им приходилось отступать перед еще одной из многочисленных добродетелей амиторийцев, имя которой – доблесть.

Он пришел на рассвете. Высокий человек в длинном плаще бродил по золотящимся в лучах восходящего солнца садам Амиара. Розовая дымка зари стояла над морем. Человек шел среди вековых дубов, положив руку на рукоять притороченного к поясу старинного меча. Такие умели делать только во дни старой империи. Утренние цветы, подобные утонченным придворным дамам, были покрыты серебристой вуалью росы. Маленькие травинки пробивались среди серо-голубых камней дорожек. Неровная линия туч издалека наступала на город с севера, гонимая ветром. Кусочек неба над далекими горами уже потемнел, предвещая скорую бурю, но с южной,приморской, стороны все еще было светло, и деревья, словно сияя изнутри, оставались светлыми. Пришелец присел на одну из расставленных вдоль дорожек деревянных скамей, любуясь удивительным сочетанием красок. Ветер растрепал его золотисто-рыжие волосы.

В воздухе отчетливо пахнуло грозой.

Когда-то по этим садам прогуливались чинные семейства аристократов и влюбленные парочки. Дети резвились среди деревьев.Но теперь скамьи были пусты. В этот нежный рассветный час город уже не спал.

Город готовился к обороне.

Побыв среди деревьев еще немного, человек, пришедший на рассвете, отправился прочь. Чем дальше он уходил от сердца садов, тем шумнее становилось вокруг. В обычно сонном припарковом квартале слышался топот множества ног, звон металла и гортанные команды командиров. Где-то вдали тревожно били колокола дозорных башен. Наконец, пришелец, перемахнув через ограду, оказался на одной из улиц. Мимо него прошагала дюжина копьеносцев, гордо вздымающих ввысь сверкающие стальные острия. Воины слишком торопились и не обратили на него внимания.

Лишь на одной из площадей странник смог найти незанятого человека. Молодой мужчина стоял, прислонившись к стене таверны и жадно пил из большой деревянной кружки. Судя по добротной броне и украшенной серебристой вязью рукояти длинного меча, происхождения он был далеко не самого простого, но, пожалуй и не самого знатного. Один из воинов младших Домов. Напротив него, уперев руку в бок, стояла дебелая женщина средних лет в накрахмаленном фартуке. В ее глазах были и интерес, и тревога. Из распахнутого окна порой робко показывала длинный нос молодая девушка – ее дочь или служанка. По левую руку от пьющего воина робко озирался мальчишка-оруженосец,сжимающий его шлем.

Странник подошел ближе и прислушался к разговору, что вели между собой хозяйка и воин:

– Нет, – уверенно проговорил мужчина и махнул рукой, – Зря только бегают. Сейчас штурмовать точно не будут: тучи идут, земля размокнет. Пехота застрянет еще на подступах.

– Надеюсь, – сдержанно ответила тавернщица и, чуть помолчав, добавила, – У меня двое там на стенах всю ночь караулили.

– Ну, здоровья им, – воин допил, отдал кружку и стал прощаться. – Да и ты не хворай, добрая женщина.

– Эй, – окликнул его странник.

Воин обернулся за звук.

– Да осветит солнце твой путь, добрый человек! – поприветствовал его пришелец. Пара зеленых глаз смерила странника оценивающим взглядом. – По одежде вижу, что прибыл ты сюда издалека.

Странник кивнул. Его одеяния и правда знавали лучшие времена.

– Моя родина в северных провинциях. Но пробраться в город было нелегко.

– Меня зовут Риней. Риней из дома Дукан, – представился воин, приветственно склонив голову. – А кто ты такой? – Риней посмотрел на странника с недоверием.

– Я странствующий рыцарь, лёгкий человек, – ответил тот. – Имени у меня больше нет.

Риней положил ладонь на рукоять меча. Мальчик поспешно отошел назад, словно почувствовав сверкнувшее в воздухе напряжение.

– Мне не нравятся люди, скрывающие свое имя. Особенно тогда, когда город кишит приспешниками Дракона.

Безымянный странник усмехнулся и одним движением достал что-то из-запазухи. Риней рефлекторно выхватил меч, направив серебристое острие в грудь бродяги. Но в руках человека без имени были только железные амулеты.

Этими нагрудными знаками царь-Дракон награждал наиболее верных своих слуг из числа эльфов-отступников. Теперь они безжизненно болтались в руках Безымянного, напоминая о печальной и бесславной гибели хозяев. На некоторых можно было разглядеть бурые следы засохшей крови.

Риней лишь молчаливо кивнул в ответ и спрятал меч обратно в ножны.

– Ты хороший воин, Безымянный, – только и проговорил он.

Так без слов, они поняли друг друга лучше, чем после самых пышных речей.

«Я хотел бы теперь рассказать о самом черном часе цивилизации, обратившемся по мановению судьбы, в самый светлый. В эти дни можно было узреть и примеры величайшей подлости, гнусности, трусости и коварства. Слуг, вонзающих клинок в спину господина, мудрецов, впавших в безумие отчаяния, воинов, растерявших всякую доблесть. Но иные очи видели и обратное: героев, бросающихся на всемеро большее число врагов, доблестных жен, становящихся плечом к плечу с лучшими мужами Амитории, благородных ораторов, словом и делом укреплявших защитников Города. Так была явлена величайшая отвага, которую только можно себе представить. В предшествующей главе я уже рассказал о горечи поражений, преследовавших воинства Его Светлейшего Величества в первые три года войны с державой Кораут.

Посему нет ничего удивительного в том, что светлейший наш государь размышлял в те дни о некотором договоре с Драконом Востока, дабы прекратить столь ужасающее кровопролитие. Когда же до ушей государя дошло, что Змей восточных отрогов самолично пожелал возглавить осаду Амиара, его размышления, если верить записям некоторых очевидцев, приобрели еще более тревожный характер. После прибытия в окрестности Города городов первых вражеских отрядов, Его Светлейшее Величество немедленно собрал Малый совет. Свою речь на нем он начал с признания положения дел совершенно отчаянным...»

– Хроника Агамия Слепого, Амитория, 352 г. 4-й эпохи людей.

II

Никто точно не знал, в какой момент во главе одного из незначительных княжеств далекого востока стал Дракон. Не знал никто и о том, когда и почему это чудовище появилось. Иные мудрецы убеждали, что некогда Дракон был человеком, но увлечение колдовством не довело его до добра. Другие книжники говорили, что жители востока пробудили ото сна одну из тварей, что бродили по этому миру еще до начала эпохи людей. Как бы то ни было, Дракон был разумен, нечеловечески коварен и до безумия жесток.

Но никого в державном Амиаре на самом деле не волновало, что там происходит на полудиких границах ойкумены. И очень скоро гордые жители прибрежных городов поплатились за свою неосмотрительность. Змей Востока быстро собрал под черные знамена огромную армию и, карая неугодных огнем и мечом, провозгласил пришествие на континенте новой власти – своей. Величайшие владыки восточных земель бросили ему вызов и были низвергнуты со своих тронов. Их страны были разорены, поданные обращены в рабство, а города преданы мечу. Очень скоро оказалось, что многие цари, в страхе перед карающей дланью черного змея предпочитали перейти на сторону врага, все быстрее и неуклоннее выстраивающего на континенте свою мрачную власть. Воины и мудрецы со всех концов Великоморья пытались сразить Дракона в честном бою, но все, как один, распрощались с жизнью или рассудком. В конечном счете на пути чудовища и его бесчисленной армии остались лишь старые стены города Амиара.

Странник и Риней поднимались на вершину башни по спирально закручивающейся винтовой лестнице. Подъем был нелегким. Наконец, воины оказались на вершине. Помимо них, на площадке был и отряд стрелков во главе с угрюмым бородатым десятником. Они с Ринеем перебросились короткими приветственными фразами.

Рыцари остановились на мгновение, чтобы отдышаться. В лицо ударил прохладный ветер. Пахло грозой: небо на севере стало непроницаемо серым.Отсюда открывался прекрасный обзор полей перед городом, ныне усеянных палатками армии Дракона. Маленькие черные квадратики отрядов в каком-то неведомом рыцарям порядке выстраивались в стройные тяжеловесные линии, лепящиеся к остальным окопам. Среди них возвышались тяжелые стенобитные машины и осадные башни. Над рядами воинов вздымались грозные стяги с изображениями оскаленных пастей, червленых змеев, переплетающихся в геральдическом экстазе, хищными орлами с золочёными клювами и бесчисленным множеством иных существ и знаков, которые только мог вообразить человек.

– Они строятся? – крикнул Риней командиру стрелков, – Все-таки решили атаковать?

Тот мрачно кивнул и снова уцепился взором за то, что происходило внизу.

На мгновение показалось, что среди солдат пульсирует какой-то черный вал, непонятно зачем вырытый среди лагеря. Но, со смесью ужаса и омерзения, оба воина поняли, что это не земляная насыпь — а тело злобного змия. Под угольно-черной чешуей пульсировала кровь, гонимая хладным сердцем.

Неожиданно все вражье воинство пришло в движение, заколыхавшись, словно воды на ветру. Загрохотали барабаны, и бесчиленные квадраты полков двинулись вперед. Дракон решил штурмовать город немедленно, не дожидаясь хорошей погоды.

Демонический, потусторонний рев сотряс воздух и землю, заставив лучников на башне вздрогнуть от страха и неожиданности – так Змей Востока звал своих приспешников на битву. Но тут же со стен ответила Дракону высокая бронза эрлийских горнов. Все пришло в движение: командиры отрывисто отдавали команды суматошно перемещающимся отрядам. Кто-то поднимал на стены камни, бревна и бадьи с маслом, дабы защитникам было чем встретить слуг Дракона, когда те доберутся до первой линии обороны. Рыцарь заметил, что Риней застыл, пораженный масштабом развертываются событий.

Битва за Амиар началась.

«В тот же день воины Короля-змея решили пойти на приступ стен Владыки городов. Такова была мысль их властителя, ведь он полагал воинов страны Амидор немощными и потерявшими мужество. Словно черные тучи, шли воины под знаменем змеи, и было их такое количество, что посчитать было невозможно. Они соорудили множество лестниц и подвезли к стенам града разрушительные машины, которые порабощенные люди страны Нолхалант несли на себе множество миль.

Однако, доблесть защитников была отменной. Прежде всего, неприятели были встречены множеством стрел, поразивших столь многих из них, что под некоторыми знаменами не осталось и половины копьеносцев. Тогда, увидев такое число убитых врагов, государь Амидора отдал своим рыцарям приказ немедля атаковать врага. Так защитники совершили вылазку, и посекли множество слуг Короля-змея. Этим завершился первый день битвы.

На второй день осады подошли главные князья страны востока со своими дружинами. И воинов было под стенами Амиара так много, что не было видно горизонта. Тысячу раз лучники выпускали в них острые стрелы и тысяча тысяч врагов нашла от этих стрел свою смерть. Тогда князья востока стали совещаться, размышляя, как лучше одолеть воинов страны Амидор. Разум отказал вождям дружин, и они решили атаковать город при помощи осадных башен, камнеметательных устройств и множества таранов и иных машин. У воинов Амиара кончились стрелы, а потому стены заняли доблестные воины короля, вооруженные острыми копьями и тяжелыми мечами. Началась сеча на стенах. Воинов короля Амидора было в дюжину раз меньше, чем воинов Короля-змея, но всякий его рыцарь стоил сотни людей востока. Много храбрых мужей в тот день нашли свою смерть.

Тогда на третий день к стенам города подошел сам Король-дракон. Он был вдвое выше самой высокой башни и вдвое толще каждой стены. Он изверг огонь из своих уст, и врата города обратились в пепел. После этого в них хлынули многие тысячи слуг Змея, и завязалась кровавая схватка. Среди рыцарей страны Амидор был один, которого прозвали Безымянный, ибо имя его никому не было известно. Узрев столь большое число врагов, он не поддался страху, но лишь покрепче сжал свой клинок и крепкий щит. Предавшись боевому неистовству, он поверг наземь много сотен воинов востока, обрушая на них могучие удары, которые рассекали рыцарей Змея до самого паха пополам. Узрев такую доблесть, каковой никогда прежде им не доводилось видеть, они обратились в бегство, бросив свое оружие на землю, словно рабы. Это вызвало у мужей Амидора лишь презрение, ведь свободному мужчине не подобает расставаться с оружием по доброй воле.

Увидев позор своих воинов, Король-змей пришел в ярость и подверг бегущих мучительной смерти, ведь был гордым королем и не желал терпеть ущерба своей чести, который бы неизбежно приключился, служи столь женоподобные рыцари под его знаменем и дальше.

Тогда безымянный рыцарь произнес такие слова:

– Нет ничего славного в том, чтобы одолеть сотни и тысячи таких лишенных мужества людей, как эти слуги змея. Я истребил их неисчислимое множество, но ведь и Змей сделал это. Вот достойный соперник, с ним и сражусь.

Все рыцари Амидора вокруг признали, что это была отменная мысль, подобающая настоящему ясеню битв. Услышав похвальбу Рыцаря-без-имени, нечестивый Змей ответил:

– Ни один воин не мог сразиться со мной, посему и ты не сможешь. Я повергну тебя в пыль и сожру.

Так и начался поединок между Безымянным рыцарем и Королем-змеем, продлившийся до конца дня».

– «Роман о рыцарях стран Востока», Северные королевства, 439 г. 4-й эпохи людей.

III

– У тебя руки дрожат.

Безымянный повернул голову на оклик. Лицо Ринея напоминало жуткую маску, покрытую пылью и кровавыми брызгами. Но все же он улыбался.

– Я знаю, – после некоторого рассуждения ответил странник: долгие часы схваток без отдыха вымотали его.

Он привалился к каменному парапету и сполз на мостовую, даже не удосужившись стянуть с головы тяжелый шлем. Перед его взором простирались уродливые картины войны:выгоревшие остовы домов, окровавленные тела в переулках, из которых к небу возносились бесчисленные стоны раненых, сливающиеся в жуткий пульсирующий гул. Очередной приступ воинов Востока провалился – царские схоларии отбросили врага до самых городских ворот. Но какой ценой?

– Риней, я должен сразиться с Драконом.

– Что? – воин криво усмехнулся.Видимо, он подумал, что Безымянный рыцарь шутит.Белые зубы, сверкнувшие на его окровавленном лице выглядели довольно жутко.

– Их слишком много, а нас слишком мало. Сколько еще дней продержится город? Неделю? Но если убить Дракона, то его армия распадется.

– Ты обезумел? Никто не мог сразить Змея Востока в поединке вот уже много лет!

– Но что нам остается? Только рискнуть.

– Дракона охраняют тысячи стражей. Как ты планируешь сразиться с ними? – наконец, Риней воспринял слова странника всерьез.

– Я просто брошу ему вызов. Думаю, честолюбивая тварь не откажется.

Рыцарь и сам не помнил, как оказался за воротами. Воспоминания плясали хороводом, словно дети на празднике молодой весны. Вот, они с Ринеем о чем-то спорят с главнокомандующим: толстым мужчиной в позолоченном нагруднике. Вот его облачают в лучшие доспехи, которые только смогли найти. Вот его провожают восхищенные взгляды лучников и копьеносцев. Вот скрипят цепи и петли. И вот он уже на холодных камнях за разрушенными воротами города.

Напротив него, словно огромная туша какого-то доисторического левиафана, распласталась по равнине армия народов востока. Тысяча знамен реяла над ней, тысячи и тысячи шатров были разбиты на вытоптанной земле. А небо было серым и плаксивым, порой разражаясь дождем.

Узрев одинокого рыцаря перед вратами, Дракон все понял и без слов. Понял и принял вызов. Войско расступилось и чудовище выползло вперед.

Вблизи Змей Востока был еще отвратительнее, чем мог показаться с башен города.Жирная чешуйчатая туша оканчивалась утончением на котором покоилась костистая вытянутая голова. Маленькие, давно не двигавшиеся лапы торчали на теле чудовища бесполезными когтистыми наростами. Он напоминал не столько змею, сколько разжиревшую сороконожку. Дракон подобрался к страннику. Его совсем не пугали лучники на башнях – тело чудовища не боялось ни стали, ни огня.

— О, привет тебе, мой милый бродячий рыцарь. Не буду спрашивать тебя об имени, — голос Дракона звучал сладко, словно мед. Волнами эта сладость разливалась в воздухе вслед за звуком. Но смрад его дыхания и злобный блеск в маленьких глазках заставили рыцаря вспомнить, что перед ним беспощадная и хитрая тварь. – Такие как ты всегда погибают одинаково. Вот только зачем и для чего?

— Зачем я пошел на погибель, чудовище, ты не поймёшь, – презрительно бросил в ответ рыцарь. – Да и за что тоже. Разве доводилось тебе слышать, как здоровается утром солнце? Разве видел ты танцы прибоя в лучах восходящей зари? Тишь родного берега? Знаешь ли ты тепло очага и женские руки, пахнущие хлебом? Ласковые слова родного края? – рыцарь помедлил. – Я – лёгкий человек, чудовище, мне не страшно умирать.

— О, глупый маленький рыцарь, – рассмеялся змей, – сколько раз я слышал эти бредни. Сколько сотен пали в бою со мной «за свои дома и женщин». И все они нашли смерть. Их дома стали пеплом, а жены – наложницами моих генералов. Я пожрал три сотни философов, и ни один из них не убедил меня, что есть его не стоит. Я сломал хребет пяти сотням паладинов вашего царя. Мои войны прошли сквозь вашу державу и проучили ее огнем. Даже ваш владыка трусит и хочет целовать передо мной землю. Ты будешь биться со мной? Я убивал эльфийских военачальников и они молили о пощаде. Если я пожелаю, то исторгну рев и стены города содрогнутся, а защитники погибнут от ужаса. Такова мощь моей тлеющей ярости. Беги, глупец, ибо я сокрушу ваши твердыни: и доблесть, и гордость, и честь. Порабощу ваших детей и оскверню ваши святыни. Не стой на моем пути.

Безымянный рыцарь потянул из ножен меч и встал в боевую стойку.

— Но у тебя есть ещё один путь, герой, – продолжил Дракон, закручиваясь кольцами вокруг рыцаря, – преклонить колени предо мной, пред тем духом, который мы несём на остриях наших копий. Ты разумный человек, я это вижу. Да, я выжигаю города, но разве можно достичь чего-то значимого одной лишь любовью? Разве мой закон не лучше добродетели? Посмотри на моих слуг – у них нет нужды ни в еде, ни в женщинах, ни в злате, ни в славе. Весь континент прошли они, от гор на востоке до последнего моря у стоп Амиара. Разве не о них сложат славные баллады? Разве не их обласкают любовью прекраснейшие из жен? Прими холод моего сердца и жар моего разума. Ваш старый мир падёт, номы вознесемся над его пеплом и будем пировать. Рано или поздно ваши очаги все равно остынут. Но если вы поклонитесь мне, я сделаю вас первым народом своей империи. Я научу вас создавать смертоносные машины. Вы будете править миром под моим могучим крылом. Только лишь поклонитесь мне… Подумай, герой, за что ты сражаешься и против чего.

К своему ужасу, рыцарь начал замечать в словах Дракона свою логику и даже некоторую извращенную справедливость. Женщины, власть, слава – какой воин откажется от этих щедрот?

— Твои речи сладки, змей, и хорошо соблазняют. Этого у тебя не отнять. За спиной твоей тьма шлемов, чьи хозяева пали душой ради твоих лживых обещаний. Но плоды твоих дел я видел многократно и всем добрым людям они хорошо известны – это кровь, боль, смерть и осквернение. Твои герои – суть разбойники. Твоя награда – хуже самого страшного наказания.

– Разве? Но чем же мой путь хуже вашего? Не вы ли залили свой город кровью, встретив моих людей с оружием в руках? Не вы ли сами обрекли себя на позор и поражение? И не такую ли судьбу готовите моим верным слугам?

– Мне нечего сказать тебе Дракон, кроме последнего слова. Последнего аргумента.

Меленькая голова Дракона приблизилась к лицу безымянного воина, и он почувствовал невыносимый смрад, идущий из оскаленной в предвкушении людоедской трапезы пасти.

— Какой аргумент, мой маленький тщетный рыцарь? О чем ты говоришь?

И тогда доблестный рыцарь воздел свой острый меч и вонзил его в глаз чудовища по самую рукоять. Змей востока заревел, тело его забилось в конвульсиях, из пасти начала течь угольно-черная пена. Она выжигала траву и распространяла вокруг себя отвратительный запах гнили.

– Вкуси, чудовище, мой последний аргумент, – прошептал рыцарь и принялся выбираться из-под агонизирующей туши. Несостоявшийся император Вселенной метался в последнем своем танце, в окружении обгоревших камней и мертвых тел, перед лицом всей своей огромной армии. Но месть Дракона все же настигла рыцаря: перед лицом безымянного странника мелькнул налитый кровавой ненавистью глаз и могучий удар оборвал его жизнь. Два мертвых тела лежали на земле, под развалинами городских ворот: героя и Дракона.

Так закончилась история Рыцаря-без-имени и началась легенда.

Ростов-на-Дону, 2021

Цепи и воды

Мрачные слухи бродили по сонным тропкам Стародубравья. Редкие странники рассказывали жителям охотничьих деревушек, что бродит по лесам чудище страшное, полузверь-получеловек. Рассказывали, будто воет он ночами, словно от страшного горя. Говорили еще и о том, будто не может взять его ни стрела, ни меч, ни копье острое. И от того воет это чудовище так тоскливо и злобно, что ищет по лесам какую-то утерянную драгоценность, но найти никак не может. Тени клубились под кронами вековых деревьев, и охотники, уходя на промысел, чутко прислушивались – не подстерегает ли их этот зверь дикий.

Один следопыт как-то раз даже похвалялся, будто бы смог поразить воющее чудовище с помощью особенных арлидийских стрел, привезенных из-за моря, и даже показывал якобы содранную с чудовища шкуру. Как потом выяснилось – шкура оказалась медвежьей, и стрелок был с позором изгнан. А слухи тем временем не прекратились, расползаясь по окрестным землям все сильнее.

В эти самые дни одичавший человек продирался сквозь безлюдные заросли. Он шел на звук текущей воды. Ноги вывели его к ручью, бравшему начало где-то в холмах. Добравшись до ручья, он рухнул на четвереньки, совсем как зверь, и принялся жадно пить, помогая себе руками. Напившись, человек сел на берегу и завыл волком.

Он вспомнил, что некогда звали его Дагар. Что родился он к югу отсюда, в Срединных землях, где бескрайняя зеленая равнина лишь изредка перемежается перелесками. Отцом его был богатый землевладелец. Дагар вспомнил, как отец учил его в детстве обращаться с мечом и ездить на коне. Вспомнил песни, которые пела ему мать, склонившись над колыбелью. Вспомнил детские годы, и веселый ветер, бьющий в лицо.

Дагар был самым младшим ребенком в семье. Наследство стареющего отца братья точно бы разделили между собой, оставив Дагару лишь жалкие крохи. С самых ранних лет он был очень гордым и не желал довольствоваться этими подачками. Поэтому, вскоре после совершеннолетия Дагар собрал ватагу лихих людей и ушел на запад, в Пограничные земли. Край этот был совсем диким: засушливая степь, рассеченная несколькими небольшими реками. Ни кола ни двора на много дней пути вокруг. Разбойники прозвали его Стервятником.

Обычно их отряд разорял деревни к юго-востоку от степей. Но иногда они забирались и на запад, в земли Ольбрии. На самом деле, Дагару Стервятнику было все равно кого грабить и убивать.

На первых порах ватаге Стервятника сопутствовал успех. Когда он в своем длинном плаще, обнажив саблю, несся во весь опор во главе отряда лихих всадников, мало кто из врагов мог не дрогнуть. Сталь сверкала в его руке, а ветер бил в лицо. За все годы разбойной жизни никто ни разу не слышал от Дагара и доброго слова, и даже самым верным его сподвижникам доставались лишь злобные взгляды исподлобья, презрительные усмешки да пинки. Стоит ли удивляться тому, что головорезы бросили Дагара, когда тому не повезло попасть в беду? Всю жизнь Дагар презирал людей. Они казались ему суетными, нерасторопными, скудоумными. В глубине души, вероятно, презирал он и себя самого, но едва ли был готов в этом признаться.Он вспомнил все годы, полные жестокости и убийств. Он хотел подняться очень высоко, но упал очень низко. Он вспомнил как оказался в этом лесу и почему не хотел возвращаться обратно. Он вспомнил все дела свои. Вспомнил и завыл волком.

Время неспешно текло своим чередом. Журчал ручей. Человек сидел на земле и оплакивал прежние дни. Все тело его саднило от боли, будто огненные бичи впивались в кожу.

В полдень Дагар нашел силы подняться и отправился прочь от ручья. На теле саднили раны. Ступать было тяжело. Он не знал куда шел, потому что не помнил дороги. Память, столь услужливо напомнившая о разбойных летах, совсем не сохранила воспоминаний о лесе. Ноги словно сами вывели его на едва заметную тропу. Дагар все шагал по ней, пока, наконец, не увидел вдалеке поднимающийся дым. Если есть дым, значит там селение. А если есть селение, значит есть и люди.

Поселок оказался совсем небольшим: несколько деревянных домов, обнесенных прочным тыном, да ворота со сторожевой вышкой. На вышке сидел, свесив ноги, скучающий сторож: паренек лет двенадцати.

– Кто ты такой будешь? – с недоверием спросил он Дагара, когда тот приблизился.

Дагар остановился. Он молчал, не находя что сказать. И правда – кто же он такой? Разбойник? Сын дворянина?

Сторож пристально вглядывался в пришельца: одет в лохмотья, грязный, пришел из леса, не может сказать кто таков. Очень уж это подозрительно.

– Ты отвечать-то будешь, бродяга? – еще раз спросил сторож, попытавшись сурово повысить голос и едва не дав петуха, – Или ты немой?

«Кто ты такой?» – словно колокол гремел вопрос селянина в голове Дагара. «Кто ты такой?»

– Я… – прошептал он, и продолжил громче, чтобы человек на вышке услышал, – Я – человек!

Паренек смерил Дагара недоуменным взглядом, но видимо, ответ его устроил.

– Да вижу я, что человек, – смягчившись, произнес он, и после добавил– Ладно, вижу, что ты не тать какой, больно жизнью битый, а там староста разберется.

Отворив ворота, сторож провел Дагара через деревню к одному из домов. Внешне он ничем не отличался от других: стены, сложенные из потемневших от времени бревен, дощатая кровля, огород за забором.

Внутри за большим дубовым столом обедал дородный бородатый мужчина средних лет. Рядом на лавках сидела полная рыжеволосая женщина с двумя детьми, видимо жена.

– К нам тут бродягу какого-то принесло, – обратился сторож старосте.

Староста деревни, привыкший, по видимому, сурово сдвигать брови, поднял голову от миски.

– Тебе тоже доброго дня, Бор, – проговорил он, мрачно глядя на сторожа.

Паренек замялся. По правде сказать, взор мужчины вселял в Дагара страх. Староста промокнул рот хлебным мякишем, и грузно поднялся из-за стола.

– Бродягу принесло. Бывает, – произнес он, словно катая слова по языку, – Эй, – обратился он к Дагару, – зовут-то тебя как?

– Да...Дагар, – пробормотал в ответ тот.

– Дагар, значит. Хорошее имя, высокородное. Откуда ты родом будешь, Дагар?

– Из леса, – только и смог выдавить из себя бродяга. Слова пока давались ему с трудом.

– Дагар из леса, – усмехнулся староста. – Хороший гость, ничего не скажешь. А как это тебя в лес занесло, не помнишь?

Дагару показалось, что бородач просто играет с ним, как кошка играет с крысой, прежде чем сожрать.

– Долго рассказывать, – проговорил он.

– Ну ты все же расскажи. Времена нынче неспокойные, лихих людей много. Как знать, не навлечешь ли на нас ты беду?

Дагар вздохнул и указал рукой на скамью.

– Сяду? – спросил он.

– Садись, – ответил староста.

Дагар сел. Дети, мальчик лет восьми и девочка лет пяти, смотрели на него со смесью страха и интереса. Их мать – с плохо скрываемой тревогой.

– Я родился на юге, – начал Дагар рассказ. Говорить стало чуть легче. – Потом вел дела. В Порубежье.

– Дела? – староста крякнул и хитро прищурился, – Какие такие дела могут быть у доброго человека в Порубежье? Места у нас тут дикие, но про ватажников мы слыхали. С ними ходил поди?

Внутри у Дагара все онемело. Он не ответил. Неужели он с таким трудом добирался до людей только ради того, чтобы нелепо погибнуть от рук озлобленных селян? Впрочем, мог ли Дагар их за это винить? Сколько горя он когда-то приносил таким бородатым крестьянам, их женам и детям. Бродяга сжался и приготовился к худшему.

Староста нахмурился. Его жена смотрела на Дагара со все большим страхом, приобняв руками сынишку.

– Как тебя в леса занесло? – пророкотал голос бородача.

– Не хочу говорить, – только и смог произнести Дагар, – Не хочу. Противно.

– Ну, не хочешь говорить – дело твое, – гораздо суровее, чем прежде произнес староста, заставив лесного пришельца затрепетать, – Выкинуть бы тебя прочь, бродягу поганого, да больно жалко бедолагу. Видать, хорошо тебя жизнь потрепала. Да и оружия у тебя нет. Дам тебе кров и стол, с батраками нашими, но тогда и работать придется. Задаром у нас не кормят. И замашки свои разбойные тут не выказывай, усвоил? Коли обидишь кого, разговор коротким будет. Понял?

Мужчина смотрел на Дагара твердо, но без страха. Да и кто бы теперь боялся жалкого, полуголого человека, умоляющего взять на постой.

Дагар кивнул. Здешние жители были суровы, но по-своему добры.

– А пока иди в баньку, отмойся, да поешь хоть что-то, – смягчился тем временем хозяин дома, – Кожа да кости, смотреть на тебя грустно.

Помывшись и поев, Дагар захотел спать. Староста решил не нагружать бродягу работой в первый день и милосердно разрешил отдохнуть в стоявшем рядом с домом сарае. Едва оказавшись на сене, Дагар сомкнул веки и заснул.

В ту ночь ему впервые за долгое время приснился сон...

...Ватага всадников атаковала клином. Два десятка разбойников, улюлюкая, неслись на стражей западного удела, сжимая в руках копья и длинные сабли. Клин возглавлял их атаман, жестокий Стервятник. Копыта грохотали по земле, топча траву и поднимая пыль. Навстречу им, скакал отряд княжеской стражи. Он видел, как шлемы и кольчуги блестят под лучами полуденного солнца. Головорезы Стервятника не могли похвастаться столь же хорошим вооружением. Впрочем, на их стороне была численность.

Два отряда неумолимо приближались друг к другу.

Стервятник решил применить хитрость. Когда до сшибки оставалось всего ничего, он скомандовал своим всадникам атаковать противников слева. Атаман рассчитывал застать врага врасплох лихим фланговым ударом.

– Налево, – во всю глотку прокричал предводитель разбойников, – Налево и руби!

Ватага ответила ему радостным боевым кличем. Заслышав крики разбойников, дружинники ответили им своими. Стало очень шумно. Затея Стервятника почти удалась: им просто не хватило времени. Слишком долго всадники разворачивали коней. Маневр не удался, и вот – уже во фланг ватаги Стервятника врубились на полном скаку княжьи всадники.

Металл заскрежетал о металл. Стервятнику повезло оказаться не в центре сражения, где уже несколько его товарищей расстались с жизнью. Ватажники отчаянно сопротивлялись, но куда им было до лучших воинов западного удела. Стервятник, который всю жизнь был сообразителен, и на этот раз быстро понял, что дело складывается не в его пользу.

– Бежим! – рявкнул он, – Отступаем! Вертай коней!

Разбойники принялись разворачивать скакунов. Они еще могли бы уйти от погони и рассеяться по степи. Стервятник пришпорил коня. Неожиданно для него, из-за лежащего за их спинами холма показалось полторы дюжины спешившихся лучников. Видимо, они оказались там заранее. Командир стрелков взмахнул рукой и в сторону ватажников со свистом устремились стрелы.

– Засада! – отчаянно крикнул кто-то из разбойников.

– Рассыпайсь! – только и успел скомандовать Стервятник.

Одна из стрел сразила под ним коня. Он едва высвободился из стремян, прежде чем рухнуть в пыль. Рядом пал конь, придавив Стервятнику ноги. Атаман закашлялся, пытаясь освободиться из-под придавившей его туши.

Несколько уцелевших разбойников во весь опор скакали прочь от холма, бросив окруженного всадниками предводителя.

– Этого живьем хватайте! – лязгал командир отряда. – Это Стервятник!

Тот попытался подняться, но мертвый конь не позволял ему сделать это быстро.

«Неужели все? Неужели конец?!» – с содроганием сердца подумал Стервятник. Дружинники спешивались. Его быстро скрутили и, сковав цепями, перебросили через луку чьего-то седла.

Взор пленного устремился в землю. Там колыхалась выгоревшая под солнцем желтая трава.

– Ну что, Стервятник, спета твоя песенка? – усмехнулся командир отряда, забираясь в седло. – Теперь на виселице у нас попляшешь.

Разбойник молчал. Впервые за долгие годы ему стало страшно.

Отряд отправился на северо-восток, прочь из выжженных солнцем степей. Солнце стояло в зените…

Дагар проснулся в холодном поту. Он еще чувствовал привкус пыли на губах.Поднявшись с соломы, он закрыл лицо руками и заплакал. Слишком яркими были пришедшие во сне картины прежней жизни. Он очень хотел изгнать их из памяти, но память вернула все. Тело обжигало болью — на нем до сих пор остались следы цепей, которые теперь болели так, словно их жгло огнем. Как же он дошел до такой гнусной жизни?!

Бродяге показалось, что его сейчас стошнит от отвращения.

Он вспомнил, как попытался бежать в первый раз. Вспомнил, как возле границы великого северного леса, все-таки смог освободиться от цепей и скрыться среди деревьев. Вспомнил страх, страх, как у гонимого зверя, когда дружинники вошли под лесную сень вслед за ним. Словно загнанный волк, он бежал, помогая себе руками, принюхивался, скрывался, углубляясь в лес все дальше, и дальше, и дальше, пока лес не поглотил его.

***

Дагар прожил в деревне несколько недель, до наступления теплых дней. Местные жители держали не слишком большие огороды и поля, все больше добывая себе пропитание охотой и рыбалкой. Дагар старался помогать им как мог: ставил силки, проводил часы с удочкой, чинил заборы. Селяне поначалу относились к нему со страхом недоверием, слухи о беглом головорезе распространились быстро, да и сам он не мог еще толком с ними объясниться. Но потихоньку лед между Дагаром и деревенскими треснул: он наловчился резать детям игрушки, а те порой приносили от родителей крынку молока или кусок хлеба, смазанный медом. К моменту его ухода, некоторые из поселян относились к странному бродяге даже с какой-то теплотой.

Самое удивительное, что за прошедшее время Дагар вновь научился говорить. Он еще не мог складывать сложные предложения, но слова, в отличии от первого дня, стали даваться Дагару легче. Единственным, что омрачало жизнь пришельца из леса, стали раны, нанесенные ему цепями. Они так и не заживали, постоянно причиняя жгучую боль. Со временем, однако, он свыкся с ними, наверно как калека свыкается с отсутствием ноги или руки. Душа Дагара страдала гораздо больше, чем тело.

Во дни, когда весна окончательно ступила в свои права, он решился уйти. Дагар не мог сказать точно, что влекло его в путь, но он знал, что остаться на хуторе навсегда было бы неправильно. Дорога звала его дальше. Распрощавшись со старостой и поселянами, взяв с собой в путь еды на несколько дней да вырезанную из ветви палицу, на случай встречи с разбойниками или зверьми, Дагар отправился прочь.

Путь его пролегал через цветущий весенний лес. Идти было приятно и радостно. Лес радовался пришедшему теплу. Так он и странствовал целый день, насвистывая под нос беззаботную мелодию и останавливаясь порой, чтобы отдохнуть и поесть.

Ночь застала Дагара в дороге, прикрыв лесную зелень мягко-серой синевой сумерек. Вот уже начали петь ночные птицы, скрывающиеся в ветвях, но странник упорно продолжал идти вперед по едва заметной тропке, так же, как шел и при свете дня. Где-то недалеко, если конечно жители охотничьей деревушки не соврали и ничего не напутали, должен был вздыматься над древесными кронами огромный камень, воздвигнутый в незапамятные времена одним из древних эрлийских королей. Теперь, когда небеса становились все темнее, разглядеть камень было бы гораздо трудней. Наконец, деревья расступились, открывая взору странника небольшой холм, на вершине которого стояла огромная, за прошедшие века совсем поросшая мхом каменная глыба. Под ее черной тушей горела далекая пока бусинка костра.

Заметивее, путник ускорил шаг, радуясь возможности пообщаться с людьми после целого дня одинокого странствия. А на тот случай, если люди эти окажутся не столь дружелюбными как он надеялся, Дагар положил ладонь на палицу. Воспоминания поднялись из глубин памяти будто сами собой и больно кольнули его сердце.

К счастью, сомнения Дагара не оправдались, ибо неверный свет пляшущего огня выдал лишь одинокую фигуру, зябло протягивающую руки к костру. Старик.

Подходя, Дагар постарался принять себе самый дружелюбный вид, на который только был способен, дабы ненароком не напугать старика внезапным появлением из тьмы. Тот, однако, заметил странника раньше и приветственно поднял руку. Дагар в ответ показал раскрытые ладони. Он пришел с миром.

– Здрав!.. – по традиции первым произнес путник, – проговорить сразу же после этого «будь» он не смог. Впрочем, говорил Дагар довольно громко и его слова пронзили темную тишину сумрака, – Я – Дагар. Странник. Пришел с миром.

– И ты будь здрав, – спокойно ответил ему старик, подняв лицо, – садись к огню и раздели, коли пожелаешь, мою скромную трапезу.

Дагар благодарно кивнул, обрадованный тем, что все прошло хорошо и старика не напугала отрывистая речь. Затем, разложив на земле плащ, дабы не зазеленить штаны, странник присел к костру полубоком и блаженно вытянул уставшие за день ноги. Рядом с собой он примостил мешочек с едой, которую дали ему в дорогу селяне. По телу расходилась приятная боль наконец расслабившихся мышц. Над огнем побулькивал чем-то съестным помятый металлический котелок.

Они встретились взглядами со стариком. Светлые глаза его, будто совсем не замутненные старостью, полнились какой-то неведомой силой, и пламя костра едва отражалось в них. На мгновение Дагар, не выдержав, даже отвел взор с сторону.

– Ты с юга? – говор у старика был странный, не такой, как у местных. Тоже, наверно, пришел откуда-то издалека.

– Да. Средние земли. Думаю, слышно. А ты?

– Я пришел сюда из очень далекой станы, – почему-то размеренный голос старика умиротворял, – ты такой, поди, и не знаешь.

– Ну, – отходчиво сказал Дагар, – Не говори.

Старик в ответ на эти слова добродушно хмыкнул.

– На север путь держишь? – снова спросил он странника.

– К горам.

Дагар подтянул мешок к себе, порывшись, достал деревянную флягу. Уже почти поднеся флягу к губам, он вспомнил о вежливости и воспитании и предложил ее старику. Тот с благодарностью принял, отпил несколько глотков и передал обратно. Почему-то, пока Дагар шел, жажда не так уж и одолевала, но стоило остановиться на отдых – принялась мучить стократ сильней. Кисловатый квас, растекшийся по горлу блаженной прохладой, по счастью, смог утолить ее.

– А отчего ты путь держишь здесь? – спросил через некоторое время старик с хитрым прищуром, – и почему через эти края?

Вопрос был хорошим. Стародубравье слыло не лучшим местом для одиноких путешественников: на много лиг вокруг не было ни одного крупного поселения, лишь немногочисленные хутора и села скрывались среди густых древних лесов. Поэтому, конечно, любителей идти через эти земли на север или восток никогда не бывало много.

– Долгая история, – уклончиво ответил Дагар, – но и ты тут. Ты тоже идешь.

– Не хочешь говорить. Ну, будь по твоему.

Старик помешал деревянной ложкой кипящий суп и предложил страннику присоединиться к трапезе. В свою очередь,Дагар поделился с ним хлебом и солониной. Некоторое время они не говорили, поглощая еду и упорно работая челюстями. Наконец, насытившись, Дагар лег на спину, подложив ладони под голову.

Уже совсем стемнело. Над ним простиралось бескрайнее черное полотно небес, усеянное белыми пятнышками звезд. Что-то в этом странном старике заставляло путника доверять ему. Что-то недоступное человеческому разуму, но наверно, легко объяснимое сердцу.

– Ладно, старик. Я расскажу. – наконец произнес странник, – Поймешь меня или нет.

– Поведай же.

– Печаль у меня. Дурное в прошлом делал. Много. Душа стонет. На теле раны… Не заживают. Я ищу покоя. Покоя и тишины.

Несколько минут они молчали, и лишь звуки ночного леса нарушали эту печальную тишину. Потом старик тихо произнес:

– Многие люди следуют тем же путем, что и некогда ты. Многие погибают, иные – добиваются почета, и славы, но все они теряют, в конце концов, самих себя. Тебе не поможет одиночество. И дикий лес тебе не поможет.

– Почему?.. – так же тихо спросил Дагар.

– Потому что зло пустило корни в твоем сердце и мучает тебя. Куда бы ты не бежал – не убежишь от него. Хоть червем в землю заройся. И ходить бы тебе с этой раной на сердце всю жизнь. Но, на твое счастье, я знаю место,где тебя исцелят.

Казалось, что светлые глаза старика смотрели прямо в душу.

– Что же это? – спросил Дагар, едва не подскочив. «Неужели это правда? Неужели освобождение от боли может быть так близко?»

Старик поднялся.

– А ты точно хочешь отречься от былого? Не хочешь вернуться к своей старой грязи? Что бы ты там дурного не натворил. А то помогу я тебе, а ты опять за старое примешься.

Пару мгновений снова стояла тишина.

– Да, – твердо произнес Дагар после раздумья, – Да. Я не хочу. Не хочу жить так, – он сделал вынужденную паузу, – как жил.

– Тогда слушай внимательно, странник. В дневном переходе отсюда деревня находится. Большая, возле дороги. Местные называют ее Огнецветной. Недалеко от деревни бьет из земли родник древний. Вода из него исцеляет раны разные и недуги любые. Отопьей ее немного – и будешь, словно заново родился. Спросишь там, в деревне. Думаю, что проводники найдутся.

– Какой родник? – не понял Дагар. – Ты уверен, старик?

– Ты же сам доверился мне. Мое дело – показать тебе дорогу, – туманно ответил тот, – Верить мне или нет – дело уже твое.

Дагар кивнул. Впрочем, лишний крюк на день-другой его бы не затруднил. Странник посмотрел на далекое небо, где перемигивались друг с другом маленькие жемчужинки звезд.

– И как туда добраться? – спросил Дагар.

– Нетрудно, – улыбнулся старик. – Отсюда на запад ведет лесная тропа. После недолгого пути по ней, ты окажешься на перекрестке. От него иди на север, не сворачивая. Там та деревня и будет. Если завтра с утра выступишь, то к закату и доберешься.

– Спасибо тебе. Добрый человек, – проговорил Дагар.

Старик улыбнулся.

– Спать нынче пора. А завтра с утра нам обоим в путь.

***

Дагар открыл очи, стоило только подняться рассветному солнцу. Старика возле уже видно не было. «Уж не привиделось ли мне все это?» – подумал Дагар. Но нет, кострище было на месте. Значит, этот странствующий мудрец и правда говорил с ним вчера. Интересно, почему же он тогда ушел, не пожелав прощаться.

Наскоро позавтракав, Дагар снова отправился в путь. Довольно скоро он нашел ту самую тропу, о которой говорил вчера загадочный старик. Она шла почти от самого холма и скрывалась среди лесных зарослей. Ступив на нее, Дагар отправился на запад.

Удивительно, почему раньше он никогда не обращал внимания на красоту природы? Всю жизнь, он отмахивался от нее, словно от чего-то надоедливого и бессмысленного. Ни красота утра в степи, ни запах трав и цветов, ни бескрайние просторы равнин никогда не привлекали его. Теперь же,Дагар шел по тропе, прикрытый разлапистыми ветвями елей-великанов, и все восхищало его: и шелест листьев под весенним ветром, и хруст веточек под ногами, и завораживающее пение птиц, и этот неуловимый свежий запах утра, разлитый в воздухе.

Такстранствовал Дагар, позабыв о времени.

Неожиданно для себя он услышал где-то недалеко человеческую речь. Дагар прислушался. Говорили о каких-то деньгах.

«Конечно, – осенило Дагара, – разбойники». Видимо, нашли себе жертву. Кого еще встретишь на лесной тропинке в такой глуши?

Не задерживаясь, Дагар рванулся вперед, ломая ветки, на ходу вытаскивая из-за пояса палицу.

Трое разбойников, с тяжелыми дубинами наперевес подступали к двум путникам. Один из путников обнажил меч. Позади него стоял второй, огромный, разминающий кулаки.

– А-ну п-шли отсюда вон, – проговорил меченосец с глубоким презрением и встал в боевую стойку.

– Э-не, – ответил ему бородатый головорез, оскалив потемневшие зубы, – уйдем мы отсюда только с твоими денежками.

– Или через твой труп, – мерзко усмехнулся другой.

Именно в этот момент позади на дорогу выбрался Дагар. Лишь мгновение потребовалось ему, чтобы оценить положение дел.

Разбойники обернулись.

– Еще раз говорю, – произнес меченосец, – п-шли отсюда и останетесь целы.

–Косой, заткни его! – рявкнул бородач.

Один из разбойников, взвесив в руке дубину, двинулся прямо на мечника. Тот парировал удар дубины взмахом меча.

Завязалась потасовка. Дагар обрушил палицу на злодея, что стоял к нему ближе всех. Тот попытался уклониться привычным движением, но Дагар предвидел это, ведь и сам когда-то был разбойником. Оглушенный лиходей осел в дорожную пыль.

Мечник бросился вперед, еще раз парировав удар, метивший ему в голову. В следующий миг он поразил бородатого разбойника быстрым колющим ударом в шею. Последний из уцелевших головорезов, бросил оружие и ринулся прочь через кусты. Воин хотел было догнать его, но Дагар успокаивающе вскинул руку.

– Оставь его. Пусть убегает, – столкнувшись с недоуменным взглядом меченосца, Дагар пояснил, – Не опасен. Уже.

Оглушенный разбойник на дороге глухо стонал и держался руками за голову. Тот, кого сбежавший вожак шайки назвал Косым, был мертв.

Мечник спрятал оружие в ножны.

– Приятная встреча, – облегченно произнес он, протягивая руку Дагару.

– Да, – коротко ответил Дагар, пожимая ее, – Кто ты?

Мечник кивнул.

– Бар Тедор из Далагарада, по прозванию Девятипалый. А это, – он указал рукой на стоящего позади увальня, – мой слуга, Мал.

– Мал? – Дагар усмехнулся, – Хорошее имя. А я -- Дагар. Тоже бар, – тут его взор упал на висевшую но поясе палицу, – Без меча, – угрюмо добавил он.

Тедор понимающе кивнул.

– Куда держишь путь, Дагар? – спросил он, склоняясь к тонущему разбойнику.

– В деревню. Огне…, – Дагар запнулся, – …цветная.

– Слышал про такую, – бар с подозрением посмотрел на Дагара, – И зачем же тебе туда?

– Источник. К нему и иду, – Дагар был не рад тому, что пришлось раскрыть свои намерения незнакомцу. Но врать человеку, с которым они только что вместе бок о бок сражались было как-то… неправильно.

– Удивительно, – произнес Тедор, протягивая руку к голове разбойника, – какие только бывают совпадения. Мы с Малом тоже идем к источнику.

Дагар недоуменно поднял брови.

– Как так?

– Потом расскажу, – поморщившись, проговорил Тедор. – Сначала надо позаботиться об этих злодеях. И о живом, и о мертвом.

Наскоро похоронив мертвеца недалеко от дороги и крепко связав его живого подельника, странники отправились на север. Оглушенного лиходея понес на себе Мал, перекинув через плечо, как мешок с зерном. Раненый все никак не мог понять, где находится. Дагара это не порадовало – сегодня он снова вынужден был прибегнуть к насилию. Они с Тедором решили отдать разбойника жителям Огнецветной, как доберутся. И пусть уж те сами решают, как наказать злодея.

Они снова шли через лес. Тропа на этот раз была шире

– Зачем ищешь источник? – наконец спросил Дагар.

Рыцарь задумчиво изучал облака, почти не обращая внимания на дорогу.

– Я родом из западных земель, – начал он, – Красивая страна, там много лесов и холмов, каменистые пляжи. Часто бывают торговцы из Эрлимара и Брумвуора. Род мой древний, но, увы, не самый знатный. Впрочем, это не так важно. Однажды, – тут взгляд бара стал печальным, – мне довелось встретить девушку, которая была прекраснее, чем закат над морем. Ее родные были вовсе не против нашего брака, если бы не одна досада, – Тедор на мгновение замолчал и продолжил рассказ снова. – Она была слепой от рождения. И я обещал ее отцу, что во что бы то ни стало, найду способ исцелить его дочь. Так получилось, что на запад проникли слухи об этом источнике в северных лесах, вот мы с Малом и отправились в путь.

Дагар кивнул.

– Грустная история.

– Да не сказал бы, – откликнулся Тедор, – история не бывает грустной, пока может закончиться хорошо.

– Сколько идете? – снова спросил Дагар.

– Что? – не сразу понял бар.

– Путь, – попытался объяснить странник. – Сколько уже?

До Тедора наконец дошел смысл его вопроса.

– Несколько дней точно. И, к сожалению, на нашем пути мы потеряли коней.

Дагар уважительно кивнул.

– А ты почему к источнику идешь? – решил узнать у него Тедор.

Дагар задумался.

– Ты знаешь… Раньше я был зверь. А теперь. Теперь хочу быть человеком.

Он почувствовал свою боль как никогда остро.

– О чем ты, воин? – снова не понял его слова бар. – Какие звери?

– Неважно, – решил замять разговор Дагар. – Вода из источника лечит. Даже раны... Которые ничто. Ничто больше не может.

Остаток дороги до Огнецветной они прошли почти в полном молчании.

***

Огнецветная деревня оказалась крупным поселением, укрывшимся от мира в зелени нескольких окрестных холмов. Вокруг, на лужайках, росли какие-то цветы, издалека похожие на рассыпанные среди травы золотые огони. Наверно, именно из-за них деревня и получила свое название. Пара десятков дворов была окружена прочным частоколом, а на возвышенности стояла приземистая деревянная башня.

– Добрались, – облегченно сказал Тедор, – уж не думал, что дойдем.

– Да, – ответил ему Мал.

– Интересно, – продолжил Тедор, – за каким из холмов источник?

– Скоро узнаем, – впервые за долгое время пробормотал Дагар.

Они спустились в долину. Поприветствовав дозорных на воротах, и оставив на их попечение уцелевшего разбойника, странники решили поужинать. По счастью, поселок был довольно крупным и в нем даже была корчма, почти не отличавшаяся от других домов. Одноэтажная, сложенная из потемневших бревен, она привлекала внимание разве что вывеской, на которой был изображен пикирующий ястреб. Художник, тем более по меркам такого захолустья, был довольно талантлив и ястреб вышел на славу.

Странники вошли в корчму. Внутри почти никого не было, только на дальнем конце одного из столов грузный мужчина неторопливо пилэль из пузатой кружки, да хозяин вальяжно дремал на табурете возле камина, никого в этот час не ожидая.

– Эй, добрый человек! – крикнул ему Тедор.

Хозяин встрепенулся и разлепил веки. Мгновение он осоловело глядел на вошедших, а затем с кряканьем поднялся.

– Приветствую вас, добрый гоcподин!

Тедор кивнул.

– Будь добр, подай три пива и что-нибудь поесть.

В руки корчмаря упала серебряная монета, и он быстро отправился на кухню. Там мужчина о чем-то поговорил с двумя кухарками, после чего на кухне закипела работа. Запахло жаренным мясом. Корчмарь принес пиво, и снова удалился. Наконец, он вернулся, неся с собой ароматно пахнущую тарелку. Когда блюдо оказалось на столе, Тедор обратился к мужчине вновь:

– Останься с нами еще на мгновение, добрый человек.

Хозяин недоуменно покосился на странников.

– Чего вам нужно?

– Что ты можешь рассказать нам про местный источник? – сразу начал рубить с плеча бар.

Хозяин расплылся в широкой улыбке.

– Вы ищете волшебную воду? – произнес он с какой-то странной интонацией.

Дагар кивнул.

– Да, – хрипло ответил он.

– Источник затерян в предгорьях, – ответил корчмарь, – вам будет трудно добраться туда без проводника.

– Проводника? – проговорил Тедор, – Готов поспорить, что ты знаешь одного такого.

– Именно, господин бар, – на удивление услужливо произнес хозяин, – знаю.

– И где же нам найти его? – спросил Тедор, беря с тарелки сочный кусок мяса.

– Если вы всерьез намерены идти сейчас, то я немедленно позову, и вы обо всем договоритесь, – корчмарь усердно пытался совместить любезность перед знатными господами и привычную жителям лесов суровость.

– Зови, – сказал Дагар.

–Да, – согласился Тедор, – мы отправимся в путь сразу после ужина.

Хозяин кивнул и ушел куда-то прочь из корчмы.

Ели они в молчании. Еда здесь была не слишком изысканной, но вкусной. Чувствовалось, что, готовя ее, постарались на славу. После еды пришла сытая сонливость. Странники расслабились.

Спустя некоторое время хозяин корчмы возвратился. Вместе с ним пришел высокий мужчина, одетый по-походному. За спиной у него был виднелся закрепленный ремнем дорожный мешок, а руке – повидавший многое деревянный посох.

– Господа, – обратился к ним корчмарь, – это Яс, наш следопыт.

– Привет тебе, Яс-следопыт, – доброжелательно произнес Тедор.

– И вам привет, добрые господа, – ответил в свою очередь Яс.

– Садись, – указал ему на скамью Дагар. От звука его голоса хозяин почему-то вздрогнул.

– Хозяин, принеси человеку пива, – приказал Тедор.

Корчмарь отправился на кухню, оставив Яса вместе со странниками. Следопыт сел на скамью, приставил посох к столу, сбросив мешок под ноги.

– Меня зовут Тедор. Это Дагар, – бар указал на Дагара, – а это – Мал.

– И куда мне следует повести вас, господа? – спросил Яс, присаживаясь.

Дагар взглянул на него.

– Хозяин не сказал?

Следопыт помотал головой.

– К источнику, – сурово произнес Дагар.

Яс вопросительно поднял бровь.

– Господин, а откуда вам известно про источник?

– Неважно.

– Нам с баром Дагаром, – вмешался в разговор Тедор, – нужно добраться туда, и чем скорее, тем лучше.

– Ну, не важно, так не важно, – согласился следопыт, – Но путь к источнику не так прост, как кажется.

– Вот поэтому мы и решили нанять проводника, – заметил Тедор.

Корчмарь подошел с пивом. Яс опрокинул кружку,вытер рот рукавом и внимательно посмотрел на Дагара.

– Вы хотите, чтобы я повел вас через лес на ночь глядя?

– Да, – кивнул Тедор, – есть какие-то поводы ждать до утра?

Следопыт почесал заросший светлой щетиной подбородок.

– Как бы сказать. Думаю, мы можем успеть до темноты, если выступим сейчас. Но если вдруг задержимся, то придется ночевать в лесу.

– Так себе перспектива, – пробормотал Тедор. – Неужели нет никаких других путей?

– Нет, господин. Либо ждать до утра, либо рискнуть.

Бар повернулся к Дагару.

– Что думаешь?

Дагар задумался. Наконец, он ответил, стараясь взвешивать слова:

– Кто знает, что будет завтра?

Тедор согласно кивнул.

– Я тоже думаю, что стоит рискнуть и идти сейчас. Мы же сможем добраться туда прежде, чем наступит ночь?

– Да, – кивнул Яс. – Я думаю, мы сможем заночевать там, у источника, а утром отправиться обратно.

Ловким движением Тедор бросил на стол звякнувший металлом кошель.

– Этого тебе, проводник, на дорогу.

Яс благодарно склонил голову и подбросил кошель в руках.

– Спасибо, господин. Я отведу вас туда, куда пожелаете. Вы готовы выступить в путь прямо сейчас?

– Да, – отрезал Дагар.

И корчмарь, и Яс, и Тедор посмотрели на него с недоумением.

– Хорошо, – следопыт поднялся с лавки, – Тогда, я думаю, нет смысла рассиживаться.

***

Не зная пути, странники полностью положились на проводника. Они вновь шли через лес. Виды вокруг, казалось, совсем не отличались от того, что странникам уже довелось увидеть в Стародубравье: цветы и травы распространяли свой восхитительный аромат; то тут, то там, виднелась дикая яблонька или молодая груша. Но все же было в этих зарослях что-то зловещее. Словно едва уловимый аромат, разлитый в воздухе. На мгновение Дагару даже показалось, будто кто-то несколько раз окликнул его из-под тяжелых корней старых деревьев. Впервые за последнее время ему было неуютно в окружении леса. Дагар напрягся, но виду не подал.

Так странники дошли до шумной горной реки, несшей свои воды куда-то на юго-запад. Дальше, видимо, она впадала в одно из лесных озер, скрытых в непролазных чащах.

Перед путниками виднелся остов деревянного моста. Доски и бревна выглядели новыми, на них не было следов гнили,будто совсем недавно какая-то нечеловеческая сила обрушила деревянное строение в холодную речную воду. Проводник остановился.

Дагару показалось, что в этот момент следопыт немного побледнел.

– И куда мы пришли? – спустя некоторое время не выдержал и начал ворчать Тедор, – Как интересно мы отсюда попадем на другой берег?

Яс повернулся к нему.

– Еще недавно этот мост был цел. Мы построили его пару лет назад, когда к источнику стали чаще приходить путешественники. Места здесь дикие,почтенный бар, кто знает почему мост рухнул. Будем надеяться на лучшее, но видимо придется делать крюк на запад. Там, ниже по течению, есть брод. По нему и перейдем. Я надеюсь.

Тедор тяжело вздохнул, но смолчал. Они отправились вдоль берега река. Дагару показалось, что путь занял довольно много времени. Благо, весной темнело поздно. Неожиданно, кто-то позвал его из чащи. Голос был тихим, такой легко спутать с шелестом травы.

– Слышали? – обратился Дагар к спутникам.

– Что? – недоуменно уставился на него следопыт.

– Голоса, – недоверчиво пробормотал Дагар.

Яс прислушался.

– Нет, господин. Я ничего не слышу.

– Я тоже, – заметил Тедор.

Дагар тоже почти ничего не слышал. Это был словно какой-то неразборчивый шепот, доносившийся теперь еще и из тенистых нор под корнями. Будто-то кто-то звал его. Странно. Раньше он никогда не сталкивался ни с чем подобным.

Перейдя реку вброд, спутники отправились обратно на восток, снова вдоль реки. Только на закате ониопять выбрались на старую тропу, только на сей раз – уже на северном берегу. Когда они прошли немного дальше, солнце скрылось за горизонтом. Ночь набрасывала на небо звездное покрывало. Скоро должно было стать совсем темно, как и всегда в лесу по ночам.

Яс указал на небольшую полянку.

– Тут и остановимся, – пробормотал он, словно будучи чем-то встревожен.

– Сколько осталось идти до источника? – немедленно спросил Тедор.

– Немного, но в темноте мы туда уже не поднимемся, – ответил проводник, – Слишком опасно подниматься. Камни скользкие.

– Ты обещал... что дойдем до темноты, – проговорил Дагар.

– Да, – согласился Яс, – но через здешние леса идти не так уж и просто. Тем более, что ночью тут может быть весьма опасно. Лучше не отходить далеко от огня.

Они разожгли костер и устроились на ночь. Спать пришлось на расстеленных плащах, подложив под голову руки и походные сумки. До полуночи на страже должен был сидеть Яс, а после – неповоротливый Мал.

Дагар так устал за день, что, стоило сомкнуть глаза, как он сразу уснул.

Ему снова снились сражения. Гарь пограничных деревень жгла ноздри, а кожу вновь и вновь опаляла боль от цепей.

Наконец,Дагар пробудился от странного шелеста. Протерев глаза, он сел и огляделся. Было тихо. Стрекотал кузнечик. Потрескивали догорающие в костре ветки. Мал сидел на бревне чуть в стороне от лагеря, чутко вслушиваясь в ночь.

– Дагар, – донесся до него едва слышимый шепоток.

Дагар обернулся на звук. Возле дальних кустов клубились какие-то сумрачные тени. Он поднялся с плаща и сделал несколько шагов в их сторону, стараясь не разбудить спящих товарищей.

Лики прошлого снова встали пред взором Дагара. Невинные люди, павшие от его меча. Кровь, пролитая его руками. Зло, пустившее корни в его сердце.

– Не иди к источнику, Дагар, – шептали тени, – не иди туда. Не оскорбляй чистые воды своей грязью. Не оскверняй землю своими шагами.

– Стервятник! Убийца-стервятник! – мерзко шипела другая тень, – Недостоин!

– Иди к нам, в наши объятия! Спрячься под землей, слейся с ней, станцуй с тенями!

Темная линия прочертила воздух и Дагар вскрикнул от боли.

– Дагар! – громом прогремел в темноте голос Тедора. – Дагар, приди в себя, уже наконец!

Дагар слышал эти слова словно через вязкий болотный туман.

– Вернись в лес! Ведь ты уже не человек! – прошептали тени, – Беги от людей, ты их уже недостоин!

Он стоял, озябнув в холодном ночном лесу, сомневаясь, не решаясь сделать один единственный шаг вперед. За прошедшие дни он полюбил жизнь, людей полюбил, да и себя тоже, что уж кривить душой. Он совсем не хотел снова бродить по лесу как зверь. Он не хотел опять бежать от себя.

Поэтому шаг вперед сделал Тедор.

Клинок со свистом рассек воздух перед лицом Дагара. Тени с шипением заклубились.

– Беги к нам! Беги от людей! Скорее! Не медли!

– Иди к нам Дагар! Спрячься в корни, заройся в землю! Беги! Беги!..

– Нет… – прошептал Дагар, и силы покинули его.

Бывший разбойник рухнул на траву, будто подкошенный сильным ударом в ноги.

Тедор стоял рядом и пламя костра отражалось в его светлых глазах. В руках он держал обнаженный меч.

Дагар осоловело смотрел на него и плакал.

Яс с Малом оттащили Дагара обратно к огню и сунули ему в руки мех с вином. Кислое пойло смочило горло и расслабило тело.

– Куда это ты собрался, на ночь глядя, почтенный бар? – спросил Тедор, присаживаясь рядом.

Может быть внешне мечник и пытался сохранять видимость спокойствия, но голос его едва заметно дрожал.

– Лесные чудовища, – пробормотал Яс, – не думал, что они могут подойти так близко к огню.

– Что еще за чудовища? – обернулся к следопыту Тедор, – Почему ты про них ничего не сказал?!

– Да, я и сам не слишком верил в их существование, вот и решил не пугать...

– Спасибо, – резко ответил Тедор, – не испугал.

Следопыт проигнорировал его выпад и продолжил.

– Мерзкие твари, обитающие в чащах. Как говорят старики, заманивают путников голосами, а потом пожирают. Не думал, что они станут охотиться на кого-то из нас. На самом деле, нам еще очень повезло.

– Повезло? – наконец разлепил губы Дагар.

– Да, очень повезло, – тревожно проговорил следопыт, – видимо это была слабая тварь, молодая. Со взрослым и крепким чудовищем господин бар бы не совладал.

Тедор только хмыкнул в ответ.

– Мост тоже был их делом? – мрачно спросил он.

– Не знаю, – только и смог ответить проводник, – обычно они не покидают чащи, но я уже ничему не удивлюсь.

– Есть еще в этом лесу какие-то вещи, которыми ты не захотел нас пугать, Яс? – проговорил наконец Тедор, – Я хотел бы узнать об этом прежде, чем мы с ними столкнемся.

– Нет. Простите, я не хотел, чтобы все вышло вот так.

– Не страшно, – неожиданно даже для самого себя сказал Дагар, – Я жив. Значит не страшно. Давайте спать.

***

Утром они продолжили путь. Всю оставшуюся ночь Дагару опять снились какие-то туманные кошмары. Память снова и снова возвращала его в дни старых битв и старых преступлений. Крики людей и коней звенели в его ушах, перемежаясь порой мрачным шепотом лесных теней. Из-за этого, утром он шел через силу, стараясь чаще напоминать себе, что скоро их путь завершится.

Дорога пошла в гору. Идти стало еще тяжелее. Снова саднили раны, словно пытаясь отыграться за намерение исцелиться. Чем дальше в холмы заходили странники, тем спокойнее становилось вокруг. Исчезло сковывавшее волю Дагара чувство тревоги.Через некоторое время идти ему стало даже немного легче.

Наконец, обогнув несколько холмов, странники оказались перед скальным проходом, на вершину которого вела едва заметная тропа.

– Это же предгорья Зеленой гряды, верно? – спросил Тедор.

– Да, господин. Они самые, – ответил следопыт.

– Хорошо на север мы забрались.

Дагар промолчал. Даже мысль о том, чтобы карабкаться по горам его, сына равнин, совсем не радовала. Но, видимо, другого выхода не было.

Подъем выдался совсем не простым. Камни поросли мхом, и ноги на них скользили, как и предупреждал вчера вечером следопыт. Тропа была очень узкой, и, карабкаясь по ней, Дагар понял, почему Яс не решился вести их здесь ночью. К счастью, наверх взобрались они вполне благополучно: никто, даже неуклюжий громила-Мал, не сорвался вниз.

Вверху открывался восхитительный вид на окрестные земли. Кроны деревьев шевелились в такт порывам ветра. Воздух был особенно свежим и невесомым, словно апрельская любовь.

Источник бил ключом из скального разлома в природную купель, образовавшуюся здесь за много веков. Вокруг буйно цвела зелень. Ветви кустов свисали к воде, создавая приятный сумрак.

Странники стояли в благоговейном молчании. Наконец Тедор промолвил:

– А откуда вообще известно, что источник волшебный?

– Нам остается только довериться чьим-то словам, – пробормотал Дагар.

На своем пути он тоже сомневался, но в глубине души все же доверял словам встреченного мудреца. Да и кому еще было верить? И вот, Дагар сделал первый шаг в сторону источника. Потом еще один. Неужели здесь его исцеление?

Он склонился над купелью и взглянул на свое отражение. Темная щетина, покрасневшие из-за недосыпа веки. Шрамы на лице. Дагар зачерпнул ладонью воду и выпил. Казалось, будто ничего не изменилось. Мгновения медленно протекали сквозь пальцы вместе с каплями влаги.

И тут он понял.

Тело больше не болело. Кожу перестало жечь огнем.

Ран не было. Он исцелился.

Рядом набирал в мех воду для своей слепой возлюбленной Тедор. Дагар поднял лицо к небу, закричал и заплакал. Но на сей раз это были слезы радости. Сверху сорвались первые капли дождя и вскоре вода обрушилась с небес, омывая уставшую землю.

Он исцелился. Он снова стал человеком.

– Здесь наши пути расходятся?

Дагар взглянул на небо. Пылал жаркий полдень. Странники остановились на перепутье.

Стародубравье они оставили позади еще вчера и все утро шли через перелесок. Здесь, в отличии от древних лесов, было светло и уютно, почти как дома.

Одна из лежавших перед путниками дорог вела вперед, на юг. Там, вдалеке, зеленели под южным солнцем широкие, золотые от ржи равнины, порой казавшиеся их жителям бескрайними.У самого горизонта поднимался ввысь трубный дым какой-то деревушки.

Другой путь вел на запад, туда, откуда был родом бар Тедор. Там ждала его прекрасная слепая девушка и большой дом над берегом моря. Шел этот путь через такие же перелески, тянувшиеся почти до самого побережья.

– Жаль все же расставаться, – после некоторого раздумья наконец произнес странник.

– Жаль, – согласился Тедор, – но ничего не поделаешь. У каждого свой путь под этим небом. Не думаю, что ты захочешь делать крюк через весь восточный край.

– Да, – согласился Дагар, – не буду заставлять родных ждать меня еще дольше. Они и так ждали слишком долго.

– Куда подашься после того, как увидишь родной дом?

– Не знаю, – честно ответил странник, – не знаю.

– Ну, надеюсь, ты найдешь себе какое-нибудь подобающее дело. И хорошую жену, – усмехнулся Тедор, – Если вдруг судьба занесет на запад, обязательно дай знать. В моем доме ты всегда будешь желанным гостем, бар Дагар.

– Ты тоже, друг, ты тоже… – Дагар замолчал, – Ладно. Пора мне в путь. Время не ждет.

– Да, – кивнул собеседник, – не будем задерживаться. Тем более, что свидимся еще наверняка.

– Свидимся. Обязательно свидимся. И ты бывай, добрый Мал, – обратился к слуге Дагар, – Хоть ты и не слишком разговорчив, но компания твоя была весьма приятна. Никто во всей Ольбрии так хорошо не таскает битых головорезов.

– Благодарю вас, господин, – тихо ответил слуга.

Простившись с друзьями, Дагар зашагал на юг. Перелесок, наконец, закончился, и он шел, осененный лучами полуденного солнца, опираясь на палку и перекинув через плечо мешок с пожитками. Идти было легко. Свежий ветер, гулявший по равнинам, приносил с собой приятную прохладу. На небе не было ни облачка, только бездонная лазурь. Черная лента дороги уходила вдаль, за горизонт.

Ростов-на-Дону, 2022

Человек и Железный лес

При рождении его нарекли именем Перш, что на старом языке лагийцев означало «Первый». Перш был старшим сыном хриплого лесоруба. Наследство ему досталось небольшое – один лишь тяжелый топор лансурийской ковки, а потому Перш привык прорубаться сквозь жизнь самостоятельно. Годы закалили его руки, покрытые мозолями, но еще сильнее – характер, ставший крепче заозерной стали.

В один из дней под неласковым солнцем севера он срубил себе дом на отшибе и взял в жены дочь деревенского кузнеца. Жена его была женщиной не слишком красивой, но крепкой, словно корни большого дерева. Настоящая дочь старого вольного севера. Скоро у них с Першем родились дети: одни девочки, к тихому разочарованию лесоруба.

Жизнь его стала размеренной и теплой. Каждое утро жена сытно кормила молодого лесоруба, прежде чем он уходил ставить капканы в окрестных чащах. Здесь, на краю мира, не было князей и королей, никто не создавал заповедных рощ, и местные могли круглый год вдоволь наедаться пойманной дичью. Потом Перш рубил деревья – их поселяне сплавляли вверх по реке, на юг, где высились прочные стены княжьих крепостей. Все уважали лесоруба за скромность и трудолюбие, жена гордилась им. Будущее казалось Першу безоблачным и счастливым.

А потом с севера пришел Лес.

Этот Лес был не таков, как все остальные леса, уж Перш-то знал это наверняка. Деревья в нем были твердыми, точно металл, а тумане, клубившимся за ними, угадывались очертания чудовищ столь древних, что уже не осталось языков, на которых их можно было бы поименовать. Каждый день Лес приближался к деревне, пугая ее жителей неизвестностью ужаса, скрывавшегося в его недрах. Никто из ушедших в Лес не вернулся назад. В те дни все жители, семья за семьей, покинули свои избы и бежали на юг и запад, в края куда более гостеприимные, чем их прежний дом. Но лесоруб лишь крепче сжал топор и вступил с Лесом в противоборство.

Каждую ночь Лес делал острожный шаг в сторону стоявшего на отшибе дома. Ростки железных деревьев пробивались сквозь бледную толщу грунта, а за стеной ветвей злобно выли кровожадные твари. Но каждое новое утро молодую поросль Леса встречал человек с топором в руках. Он давно не зарабатывал своим делом, больше не было барж, отправлявшихся на юг, только сражался за жизнь, за возможность увидеть, как на следующий день солнце снова взойдет из-за темных крон Леса. Утром, едва проснувшись, Перш брал с собой топор и огниво, целовал в лоб младшую дочь, посапывающую в колыбельке, и отправлялся в сторону Леса. Сталью и огнем он учил непокорный Лес тому, что дальше идти нельзя, дальше лежат земли народа людей. И каждый день, отмеченный борьбой, Лес покорялся и отступал обратно – к холодной земле севера, где до сей поры бродили в белой мгле доисторические чудовища. Потому что упорство Перша было прочнее, чем кора железных деревьев. Каждый день, раз за разом взмахивая топором и корчуя серо-коричневые побеги, промороженный всеми злыми ветрами, до боли в натруженных мышцах, Перш знал, что не может отступить.

Ведь позади него был дом, теплые руки жены и молочно-нежные щеки дочерей. Позади него было все то, что дорого Першу, и поэтому он взмахивал топором, и Лес отступал, не веря, что таких людей еще может рождать земля.

Так год за годом сражались человек и пришедший с севера Лес.

В то утро, Перш снова стоял перед Лесом, чувствуя, как тот изучает его безликой бездной своих туманных очей. Утро выдалось холодным – ветер обжигал открытые части лица лесоруба, но тот был непреклонен.

Он понял, что никогда не вглядывался во тьму, что скрывалась в глубинах Леса, и вот теперь, наконец, вгляделся. А Лес посмотрел на него в ответ.

Не каждый человек мог выдержать взор Леса. Лес начал говорить с человеком, запутывать его. Перш словно услышал завораживающее пение, отзвуки далеких первобытных времен, увидел странную и страшную красоту в хаосе узоров черно-бурых ветвей и стволов. Как будто что-то очень далекое влекло его туда, в глубины чащоб, зовя отбросить опостылевшую человеческую кожу, сорвать с себя теплую одежду, кинуть в сторону топор и слиться с хороводом чудовищ, пляшущих звериные танцы во тьме свинцовых крон.

Стоило сделать лишь один шаг, и Лес принял бы его, обнял бы всеми бесчисленными ветвями. Но Перш не сделал шага. Он помнил не только о Лесе, но и о доме. О понуром лице жены, о нежных щеках дочери-младенца. Он не мог проиграть, но не мог сделать роковой шаг вперед, потому что погубил бы не только себя. Пальцы до боли сжали рукоять топора. Перш сжал зубы.

Неизвестно сколько времени продолжался их поединок: час или день, неделю или столетие. Уставший небритый человек сжимал топор, а против него стояли все мыслимые и немыслимые кошмары, оскалив клыки и зовя присоединиться к себе. Болели глаза, шумели ветви – они сражались, Лес и человек.

И наконец Лес отступил. Заскрежетали железные корни, задрожали проржавевшие кроны, и Лес ушел восвояси, словно раненный зверь, оставив после себя лишь изуродованную пустошь, которую по весне залечит трава. А человек, стоявший против Леса, только сжимал в руках топор и смеялся, как умеют смеяться одни лишь отважные.

Ростов-на-Дону, 2024