Плетью бей, огнём пали

Глава 1

Белый волос, красный глаз —

Перед нами лютый гад.

Плетью бей, огнём пали,

Пусть захлебнётся в своей крови!

Нестройный хор голосов выдернул Шанти из полудрёмы. Тут же колесо налетело на камень. Воз так тряхнуло, что набитые шорой тюки стиснули её с двух сторон, а шлем съехал набок, врезавшись кожаным ремешком в горло. Шанти отложила его рядом с собой и стянула с головы платок, освобождая чёрную косу. Слишком жарко. Всё равно до лагеря рукой подать — вряд ли красноглазые осмелятся напасть так близко.

— Рохан, аккуратнее! — прикрикнула Шанти, устраиваясь поудобнее. Разогретая солнцем мешковина пропахла потом, въевшимся в каждую нить. Стоило вдохнуть чуть глубже, и в носу начинало неприятно щекотать.

С облучка донёсся смешок.

— Осторожнее тут не выйдет, Шанти-джи! Всё-таки не по главной улице Сурьягарха катимся, — отозвался Рохан и поправил шлем, чтобы вытереть пот. — Если поедем медленнее, до заката не успеем вернуться. Потерпите ещё немного.

Он снова запел, и Супак с Нандой, скакавшие рядом, подхватили новый куплет.

Из-за гор принёс беду —

Голод, мор и ворожбу.

Где ступает белый прет —

Там живому места нет!

Стук копыт отбивал ровный ритм. Всадники покачивались в сёдлах; пыль оседала на их неказистых стёганках да жилетах из сыромятной кожи с нашитыми тут и там железными пластинами. Пока остальные подбадривали себя песней, один Дипеш, наик отряда, молча ссутулился под грузом потери. Два мешка шоры обошлись им слишком дорого. Норбу, весельчак с нелепой улыбкой из-за выбитого переднего зуба, остался лежать в грязи с простреленным горлом. Янгчен, всегда державшаяся в седле так легко, словно родилась верхом, стала жертвой морока и зарезала сама себя.

Но, по мнению Шанти, они всё равно остались в выигрыше. Помимо смертоносной шоры отряд Кала-сарпа отвоевал добычу куда ценнее: тело, замотанное в коровьи шкуры и перетянутое алыми шнурами. Нити наложили по всем правилам — как учил Тот-Кто-Слушает — и они должны были удержать блудный дух в мёртвой плоти.

Барабаны громче бей,

Гони прочь проклятых змей.

Трусливо прет бежит во тьму —

Мы несём огонь ему!

Взгляд Шанти скользнул дальше по вощёным шнурам, похожим на вздувшиеся вены. Дыхание сбилось. Она и не заметила, как конец её кушака из карминового атласа выбился из-под плаща и коснулся шкур. Шанти резко дёрнула его и намотала на запястье — туго, виток за витком, будто бинтуя рану.

Не отпускало чувство, что запечатанный дух наблюдает за ней. Ждёт. Медленно зреет в коконе, набирая силы перед тем, как сбросить оболочку… Нет. Подобное сравнение — оскорбление для бабочек. Шанти стиснула зубы и заставила себя смотреть только на покачивающийся круп лошади Дипеша.

Белый волос, красный глаз —

Перед нами лютый гад.

Плетью бей, огнём пали,

Пусть захлебнётся в своей крови!

Голоса сплетались неуклюже: кто-то забегал вперёд, кто-то путал слова. Этот беспечный гомон успокоил дыхание Шанти. Пальцы разжались сами собой, и шёлк пояса соскользнул с запястья, блеснув золотыми нитями. От свадебной дупатты остался лишь этот лоскут. В ней она должна была предстать перед духами первопредков и соединить свою судьбу с Церингом.

Дейхе — проклятые безбожники, не зря прозванные «белыми претами», — напали на поселение Шанти, когда старейшина произнёс последние слова благословения. В небо взметнулись лепестки, и прогремел взрыв. Что случилось дальше, она помнила обрывками... Грохот, от которого сотрясались внутренности. Огонь, поглотивший цветочные гирлянды и полупрозрачные балдахины. Крики родных, слившиеся в бесконечный вой. А потом — лицо Церинга, перепачканное сажей, но странно спокойное, сосредоточенное. Он помог Шанти бежать на лодке, а сам остался на берегу, став стеной между ней и теми, кто пришёл за их душами.

Шанти провела ладонью по золотому шитью и вздохнула. Этой ночью красноглазых стало меньше. Пустота внутри — нет.

— Плетью бей, огнём пали, пусть захлебнётся в своей крови, — едва слышно напела она и коснулась губами вытатуированных на пальцах имён. Всегда начинала с большого — с Церинга. Так ей казалось, что он ближе всех к сердцу. Затем шли отец, мать, братья, сёстры… Её руками, её цепным серпом и стрелами они ещё отомстят.

Лошади вошли в ручей, копыта застучали по камням, а сомкнувшиеся за спиной ели отрезали отряд от внешнего мира. Извилистое русло вело их всё глубже в чащу, пока деревья не расступились, открыв распадок между горным склоном и плотной стеной ельника. Старый дом лесорубов казался частью нависшей скалы: потемневшие брёвна сливались с камнем, крыша под дёрном заросла травой. Лишь тонкая струйка дыма выдавала, что дом ещё обитаем.

На частоколе забора покачивались обереги: пучки зверобоя, нити с узелками, костяные подвески. Едва заметив их, Шанти позволила себе выдохнуть. Рохан спрыгнул на землю первым и, обернувшись, широко улыбнулся:

— А вы боялись, Шанти-джи. Видите? Доехали ведь, — он услужливо протянул ладонь.

Ещё год назад дочь ткача ни за что не коснулась бы сына кожевника — иначе позор лёг бы на всю её семью. Но война смешала все касты, и теперь на руках Шанти было не меньше крови, чем у Рохана. Она без колебаний опёрлась о протянутую ладонь и спрыгнула с телеги.

— Пойду обрадую Викрам-сааба, — сказал Дипеш и слез с лошади. — Рохан, Супак — унесите шору под навес подальше от дома. Нанда, Шанти — отведите животных в конюшню.

— Да, — отозвался отряд Кала-сарпа.

Первыми к возу подскочили братья Лобсанг и Келсанг: невысокие, щуплые, бескосые — не доросли до них ещё. Налетели на телегу, как два галчонка на блестящую безделушку: завертелись вокруг, перебивая друг друга и сыпля вопросами быстрее, чем взрослые успевали отмахиваться.

— А ну, а ну! Что привезли? Еду? — Лобсанг подпрыгнул, цепляясь за борт.

— Да ну, воняет же! — Келсанг уже карабкался на воз с другой стороны.

И тут оба разом умолкли — их взгляды остановились на свёртке из шкур.

— О-о-о…

— А ну слезайте, сорванцы! — прикрикнула Нанда, хлопнув в ладони. — С вашим талантом всё портить мигом отправите нас всех на небо к Акашдхар-джи!

— Вы добыли взрывную соль?! — крик Лобсанга взвился над двором, пронзительный и ликующий. Он перегнулся через борт телеги ещё сильнее, едва не завалившись внутрь. Его брат, наоборот, ойкнул и поспешно спрыгнул, будто мешки вот-вот полыхнут от неуёмного любопытства Лобсанга. Даже не верилось, что они всего на три весны младше Шанти. Казалось, их разделяло три десятка.

— И не только, — Рохан вытащил из телеги первый мешок и опустил его в опасливо подставленные руки Келсанга. — Лучше помогите разгрузиться, а мы пока разберёмся с... главным уловом, — последние слова прозвучали уже без улыбки, когда он бросил взгляд на свёрток.

Шанти отвернулась. Тошно ей от этого трофея. Она выпрягла кобылу, всю дорогу тянувшую телегу по ухабам, и прижалась лбом к её тёплой, влажной от пота шее. Та мотнула головой, звякнув удилами, и охотно взяла из ладони Шанти зеленоватое яблоко.

— Пошли, красавцы. Сегодня вы заслужили овса с горкой, — Нанда схватила под уздцы сразу двух коней и подогнала отставших свистом. Голос её звучал бодро. Она всегда отходила быстро — кровь смывала с рук ещё в дороге, а горечь утрат прятала так глубоко, что сама о ней забывала.

За домом шумела река. Днём её почти не было слышно за стрекотом цикад и людскими голосами, но сейчас, в сгущающихся сумерках, звонкий гул разносился по всему распадку. Конюшня пряталась под каменным навесом у воды, втиснутая так ловко, что лишь приглушённое ржание да запах сена и навоза выдавали её. Едва Шанти подвела гнедую к стойлу, как из темноты донёсся знакомый, скрипучий голос:

— Вернулись наконец.

Им навстречу, ступая почти неслышно, вышел сухопарый старик в длинной, до пят, накидке из волчьих шкур. Седая коса была переброшена через плечо и спускалась на грудь, точно серебряная змея. Рочак, кастовый охотник из местных лесов, бегло осмотрел животных: взгляд его задержался на сбитых копытах, затем поднялся к пене, запёкшейся под седельными ремнями.

— Гнали без передышки, — буркнул он. — Ладно. До утра оклемаются, а там отмоем как следует.

— Иначе до темноты не успели бы, — виновато пожала плечами Нанда, придерживая за ремни своих подопечных.

Старик лишь хмыкнул и отстранил Нанду лёгким движением сухой, как птичья лапа, руки. Пока он занимался животными, подруга бросила на Шанти хитрый взгляд и вытащила из сумки связку косичек.

— Посмотрите-ка, Рочак-джи, я сегодня шестерых застрелила. На одного больше, чем Шанти!

Косы безжизненно качнулись. Белые, с вплетёнными в пряди стеклянными бусинами, они походили на букет увядших цветов.

Рочак цыкнул зубом.

— Будешь гнаться за количеством — сама станешь чьей-нибудь добычей. Не забывай об осторожности, девочка.

Нанда смешно выпятила нижнюю губу, сдвинула к переносице чёрные брови. Спрятала трофеи обратно в сумку и, вскинув голову, зашагала к выходу из конюшни. Коса сердито качнулась между лопаток, точно хвост кошки.

К чему это вечное соперничество, будто победителя ждала какая-то награда? Скорее всего, Нанде просто нужен был тот, кого можно догнать, а потом — перегнать. Это заставляло её становиться сильнее, быстрее, злее. Самой Шанти хватало одной цели: убить красноглазых. Выжечь их. Вытравить. Стереть с лица земли — сколько бы ни потребовалось времени.

Шанти ненадолго задержалась, помогая Рочаку снять с лошадей упряжь. Едва она вышла из душного полумрака конюшни, как из-за ели бесшумно выскользнула Нанда и цепко ухватила её за локоть. Раскосые глаза весело прищурились, а на смуглых щеках проступили лукавые ямочки. От недавней обиды, если та вообще была, не осталось и следа. Как всегда.

— Смотри, что я нашла на стоянке красноглазых, — прошептала она и открыла мешочек, который Шанти семь лун назад расшила лилиями. Внутри покоились две изящные бутылочки с узкими горлышками, заткнутые восковыми пробками. Даже в тусклом свете угадывалось, как переливается густая, янтарная жидкость, похожая на луч солнца, пойманный в стекло.

В день свадьбы матушка, сияя от гордости, достала из своего сундучка похожие флаконы с южными маслами, пахнущими жасмином и сандалом. После омовения она натёрла ими тело Шанти, приговаривая: «Запомни, дочка. Кожу обычной женщины такое масло касается всего трижды: в день её первого вдоха, в день свадьбы и в день смерти».

— Предлагаю подняться к Сестринской роще. Помоемся и побалуем себя, — Нанда подмигнула. — А то скоро одичаем мы в лесу, как звери.

Сажа и пот, засохшие слоями на коже, запах чужой крови, от которого не спасали никакие омовения в ледяной реке, — и вдруг, как дар Акашдхар, настоящее масло, благоухающее цветами. Неудивительно, что в глазах подруги появился этот жадный блеск.

— Нанда, — Шанти мягко положила ладонь поверх лилий на кисете. — За твои склянки мы можем получить не меньше пяти золотых, когда доберёмся до ближайшего базара. А это еда, оружие...

Нанда уставилась на неё. Не обиженно, как ни странно, а скорее… с сочувствием.

— Ты уже не зверь, Шанти. Ты ходячий мертвец. — Она покачала головой, и в свете догорающего дня блеснула седая прядь, вплетённая в косу. — Хоть иногда вспоминай, что ты всё ещё женщина. Нам же всего восемнадцать вёсен, в конце-то концов.

Шанти медлила. На миг ей показалось, что тот самый аромат жасмина коснулся её лица, точно дыхание прошлой жизни. Татуированные пальцы сжались на кушаке, и холод атласа рассеял наваждение.

— Отдай эти бутылки Викрам-саабу. Для Кала-сарпа они ценнее, чем для нас, — сказала она и поспешила к дому. Потратит ли Нанда оба флакона на себя или всё же отнесёт их Викраму — это будет её выбор.

Телега уже стояла пустой у веранды, с задранными к небу оглоблями. Из окон, прорезанных в толстых бревенчатых стенах, лился свет и доносились возбуждённые голоса. Но Шанти не спешила: сначала тщательно сбила грязь с сапог о нижнюю ступень и лишь потом поднялась. Вдоль стены лежали связки хвороста, на крючьях висели пучки крапивы и горного тимьяна, под скатом крыши сушились чьи-то кожаные доспехи — Шанти оставила рядом с ними свой шлем.

Едва она толкнула дверь, в лицо ударила плотная волна тепла — не знойного, как снаружи, а влажного, вязкого, пропитанного дымом и потом. Весь отряд собрался в зале. Кто-то устроился на лавках вдоль стен, кто-то полулежал на полу, вытянув ноги к очагу в середине комнаты. Рохан махнул рукой и похлопал по скамье — он всегда занимал для Шанти место у окна. На подоконнике, в треснувшем глиняном горшке, зеленела мята — единственная роскошь их сурового быта. Шанти украдкой сорвала листочек, растёрла между пальцами и поднесла к лицу. Дышать сразу стало легче.

Пока остальные слушали рассказ Дипеша, Шанти следила за реакцией Викрама. Тот сидел за столом у очага, в окружении карт и посланий от других отрядов — большие лагеря дейхе находили слишком быстро, вот и пришлось сопротивлению рассыпаться по долине на десятки мелких групп. Викрам не был стар, но в нём уже чувствовалась непреклонная воля, выкованная в боях. Высокий, покрытый шрамами, он двигался с хищной, скупой грацией человека, привыкшего убивать. Шанти не сомневалась: сами Великие избрали Викрама своим оружием, чтобы покарать красноглазых безбожников.

И, как всякое божество, он принимал чужие приношения.

— Сардар дейхе? — перо Викрама замерло над донесением. — Уверены, что убили не обычного наика, Дипеш-джи?

Дипеш встал с осинового пня, на котором сидел вместо стула. Он достал из сумки связку белых кос, перевязанную лентой, и в поклоне протянул её через стол.

— Вряд ли наику позволили бы обвешаться таким количеством бусин.

Викрам с заметной опаской взял косы и принялся разглядывать костяные украшения. Тончайшая резьба, витиеватые узоры — их нужно было заслужить, пролив немало крови. По залу прокатился гул. Теперь все Кала-сарпа смотрели на свёрток из шкур совсем иначе — с опаской.

— Странно. Разведка не докладывала об этом, — Викрам лишь сильнее нахмурился.

— Мы нашли два мешка, но следы говорят, что шоры было впятеро больше. Видимо, сардар сопровождал груз.

Викрам потёр подбородок и наконец кивнул.

— Покажите его.

Дипеш махнул рукой, и Супак тут же подскочил к свёртку. Он, пожалуй, единственный из Кала-сарпа, кто не боялся касаться белых претов. Считал, что его первопредок защищает от всех злых влияний — потому и выжил, когда дейхе навели на поселение морок. Супак открыл немного, лишь самую верхушку, чтобы не нарушить хитроумную вязь обережных шнурков. Лобсанг сунул ближе свой любопытный нос, но поёжился и прижался к боку Келсанга.

Из-под шкур показалось лицо мужчины. Одновременно похожее и непохожее на лица окружавших его людей: та же смуглая кожа, тот же кошачий разрез глаз, только волосы белые, как кристаллы очищенной шоры, — они топорщились неопрятными клочьями после ножа Дипеша. В левой глазнице торчал пенёк от стрелы. Шанти пыталась её вытащить, но наконечник так крепко засел в черепе, что она сумела лишь обломать древко, оставив торчать уродливый сучок. Тлен смерти уже тронул тело. Губы потемнели до черноты очажных углей, под глазами легли сизые тени, и вся кожа словно покрылась гарью. Шанти не сомневалась: так скверна белых претов проступала наружу.

И всё же, глядя на это лицо, она не могла не признать: красноглазый похож на Церинга. Те же высокие скулы, тот же изгиб бровей, та же линия рта. Красивый. Даже мёртвый, даже изуродованный — красивый. И от этого стало ещё гаже. Хотелось плюнуть ему в лицо, но Шанти сдержалась. Не могла она вести себя так грубо рядом со своим сардаром.

Викрам обошёл вокруг тела, сцепив руки за спиной.

— Либо наши вылазки взбесили дейхе сильнее, чем мы думали, либо новости о штурме Махасмрити-бхандар — отвлекающий манёвр. Настоящий удар они, возможно, готовят по базарам восточного побережья: хотят лишить нашу армию припасов и оружия. На них это похоже.

Он замолчал, глядя на связку белых кос, оставленную на столе. Поднял голову, и в его глазах вспыхнул огонь — огонь бога войны.

— Мы подготовим достойный ответ. Теперь у нас есть для этого возможность. Сегодня все мы должны поблагодарить Дипеша и его воинов, а также почтить память тех, кто отдал жизнь за шанс для нашего народа.

Викрам прижал руку к сердцу и поклонился.

Дом наполнился радостным улюлюканьем. Губы Шанти растянулись в улыбке — впервые за долгое время. Благодарность Викрама ощущалась почти как благословение Великих. Ещё не один вражеский сардар падёт от её руки. Ещё не одну связку белых кос она срежет с их голов. А следом треснут стеклянные замки на вершинах Ригью Чешо, и тогда земли Маргаведа-бхуми освободятся от гнёта красноглазых безбожников.

Подпол стал для сардара временной усыпальницей. Как с ним поступят позже — очистят ли в пламени или сделают чучело для устрашения врагов, — Шанти было уже всё равно. Волосы его запечатали в железном ящичке. Крышку залили воском, а сверху Супак начертил охранный знак — на всякий случай. Любая часть тела оставалась связанной с духом своего владельца, и красноглазые давно научились обращать эту связь себе на пользу. Но не только они умели говорить с мёртвыми. Стоит лишь добраться до ведающего, и белые косы расскажут больше любого пленника под пытками. Имена, места, замыслы. Всё, что помнила душа убитого сардара.

Викрам, без сомнения, уже прикидывал, как безопасно доставить волосы к Тому-Кто-Слушает, а Шанти надеялась, что достаточно себя показала, чтобы ей доверили столь важную задачу. Но сперва требовалось восстановить силы. Женщинам отвели для ночлега кухню, тогда как мужчины спали вповалку в главном зале. В этом доме, затерянном среди лесов, редко собиралось больше двадцати человек, и с каждым месяцем, с каждой вылазкой пустых лежанок становилось всё больше.

Теперь рядом с Шанти тоже пустовала лежанка. Янчген никогда не занимала много места. По ночам сворачивалась клубочком, натянув плащ до подбородка, и лишь тихое, ровное дыхание выдавало её присутствие.

«За твою жизнь преты заплатят десятью», — мысленно пообещала Шанти, коснувшись ладонью подушки Янгчен, и легла на свою.

Последние лучи солнца просачивались сквозь щели в ставнях, рисуя на полу длинные полосы. Взгляд Шанти остановился на окне, за которым виднелся ажурный узор дубовых ветвей на фоне закатной позолоты. Ещё год назад она бы вдохновилась. Взяла бы разноцветные шелковые нити, села бы на циновку и принялась выводить на полотне такой же рисунок. Как давно она не зажигала лампадку у алтаря Сипадеви, прежде чем взяться за работу…

Она легко провалилась в темноту: ни шум, ни голоса, ещё долго не стихавшие в доме, не потревожили её сон. Но стоило Кираннатху взглянуть на землю лунным оком, и кошмары подкрались вновь. Сначала всё шло почти так, как в день свадьбы. Над головой кружились белые лепестки, старейшина торжественно благословлял молодых, а Церинг улыбался ей с теплотой, от которой сладко замирало сердце. Только стрела торчала уже из его глазницы.

Шанти очнулась рывком. В доме все спали — последние недели охоты на красноглазых вымотали даже самых крепких. Шанти поднялась бесшумно, взяла цепной серп, лук и колчан со стрелами. У двери задержала взгляд на Нанде. Та спала крепко, её слегка влажные после купания волосы разметались по спальнику, но кожа не пахла цветами. Значит, всё-таки послушалась совета.

Под раскатистый храп из главного зала Шанти выскользнула наружу, и ночь тотчас приняла её в свои объятия. Прикрыла глаза, наслаждаясь долгожданной прохладой.

— Снова кошмары покоя не дают?

От неожиданности она вздрогнула. Рука сама потянулась к серпу, но замерла на полпути.

— Кираннатх проклял и ваш сон, Супак-джи? — спросила она. Хоть они и были почти ровесниками, не стоило забывать: Супак родился в семье земледельцев — кастой выше ткачей.

Тот кивнул и поднёс к губам мундштук курительной трубки. Он был неразговорчивым, себе на уме. Они двое единственные в отряде, кто добровольно вызывался в ночные дозоры, но что не давало Супаку забыться мирным сном — до сих пор загадка. Иногда от него по коже пробегал холодок. Наверно, всё из-за того, с какой лёгкостью Супак мог касаться белых претов, из-за тайных знаний, что с ним поделился Тот-Кто-Слушает. Не зря отец говорил: знание рождает голод, а голод не знает меры. Из-за него дейхе возомнили себя хозяевами жизни, смерти и всей Маргаведа-бхуми.

— Лучше отдохните. Сегодня выдался тяжёлый день, — вдруг добавил Супак, глядя в сторону реки. — Трое уже ушли патрулировать, им помощь не нужна.

Странно. Прежде он никогда не мешал Шанти уходить в ночь.

— Я… Хотя бы умоюсь. Вечером меня так быстро сморило, что даже окунуться не успела, — ответила она и спустилась с веранды.

Краем глаза заметила, как Супак перевёл на неё пристальный взгляд. Да что с ним такое? Сама не понимая причин своего беспокойства, Шанти и правда направилась к Сестринской роще — так в отряде с лёгкой усмешкой называли заросли у реки, где женщины могли спокойно искупаться. От подглядываний это, конечно, не всегда спасало, но несколько затрещин и выговоров от Викрама быстро навели порядок.

Сперва Шанти и вправду умылась. Вода забрала неприятный осадок, оставшийся после кошмара и странного разговора. Раскинув руки, она легко, почти не глядя под ноги, прошлась по стволу дерева, переброшенного через реку. На том берегу сорвала несколько прямых и крепких ветвей, такие пойдут на стрелы. Рочак научил её выбирать древесину: не зелёную, но и не сухую, чтобы гнулась, но не ломалась.

Зажав ветви под мышкой, Шанти взобралась на уступ скалы — среди замшелых валунов и зарослей крушины находилось её укромное место. Кусты прятали его от ветра и чужих глаз, а уступ скалы нависал над рекой, открывая прекрасный вид на весь распадок. Сюда она приходила дозорить всякий раз, когда кошмары выгоняли её с лежанки.

Шанти опустилась на колени и достала из поясной сумки кусочек медного лезвия, почти сточенного до основания. Положила его под большой камень — самодельный алтарь.

— Моё оружие — продолжение твоей воли, — прошептала она, коснувшись ладонями камня. — Я отдаю тебе часть своей силы, чтобы ты снова благословил мой путь.

Так учил её дед: всё, что берёшь у природы, должно к ней вернуться. Незачем гневить духа-хранителя горы, если он позволил тебе жить на своей земле.

Затем Шанти села поудобнее, достала нож — новый, недавно выменянный у Норбу, с красивой рукоятью из оленьего рога, — и принялась обтёсывать прутики. Лезвие скользило по древесине легко, снимая тонкую стружку. Хотелось верить, что Рочак оценит её старания: он понемногу учил её и делать стрелы, и управляться с луком. Отложив готовый прутик в сторону, она взялась за следующий, напевая себе под нос: «Барабаны громче бей, гони прочь проклятых змей. Трусливо прет бежит во тьму — мы несём огонь ему…» Несмотря на бодрый мотив, песня успокаивала, как молитва.

Так за работой око Кираннатха успело сдвинуться на ладонь. Рука потянулась к поясной сумке, где лежал окровавленный обломок стрелы, что забрала жизнь сардара дейхе. Древко было коротким, со рваным краем в месте слома, оперение — помятое, но ещё держалось. Из него может выйти неплохой амулет. Шанти осторожно подровняла слом… и нахмурилась.

Кала-сарпа мастерили стрелы из кедра — светлого, смолистого, пахнущего хвоей. Таких деревьев вокруг хватало. Но этот обломок выглядел странно: без единой смоляной прожилки, а на свежем срезе проступил рыжевато-розовый цвет, стремительно темнеющий до красно-бурого. Даже при лунном свете перемена бросалась в глаза.

Ольха. Так Рочак назвал древесину, из которой дейхе чаще всего делали стрелы. Росла она севернее, в сырых низинах и болотах, поэтому Кала-сарпа ей не пользовались. Перья были самые обычные, гусиные. Если бы не темнеющий срез, подвоха бы Шанти не заметила. Кала-сарпа никогда не брезговали оружием дейхе — своего вечно не хватало, — но кто из отряда использовал трофейные стрелы?

Только сейчас она поняла, что даже не знает, кто именно убил сардара. Ничего удивительного: ночь, суматоха, столько стрел было выпущено с их стороны — как тут угадаешь, чья попала ему в глаз? Может, сардара вообще подстрелили свои же. Вот была бы потеха.

Последняя мысль немного успокоила Шанти. Жаль только, если красноглазого правда сразила случайность, а не кто-то из Кала-сарпа. Надо будет с утра показать обломок Рочаку, он-то точно разберётся. Шанти убрала стрелу в кисет, но неприятное чувство так и не отпустило.

Птицы с галдежом сорвались с деревьев и унеслись прочь от дома. Из конюшни раздалось тревожное ржание. Шанти поднесла к глазам окуляр — самодельную трубку с линзой, добытой в одном из разорённых дейхе храмов. Ощупала взглядом лес, реку, скалы. Ничего. Вдруг в лунном свете мелькнул одинокий всадник и исчез под кронами елей. Возможно, Викрам отправил кого-то со срочным посланием? Но за эту ночь накопилось уже слишком много странностей.

Шанти посвистела птицей: три коротких, длинный, три коротких, длинный. Тишина. Никто из патрульных не свистнул в ответ.

Сердце ухнуло. Ноги сами понесли её вниз — они знали каждый камень, каждый корень, каждую предательски скользкую осыпь. У реки трава поднялась по пояс, стебли цеплялись за колчан и цепь серпа. Когда впереди замаячила крыша дома, Шанти припала ближе к земле, сливаясь с тенью частокола. Никого из дозорных она так и не встретила, Супак тоже пропал. Ни ни опрокинутых скамей, ни брошенного оружия, ни крови. Все просто исчезли — растворились в ночи, оставив после себя тревожную тишину.

На оглобле телеги сидел ворон. Крупный, с перьями, отливающими в лунном свете синеватым глянцем. В отличие от других птиц, что встревоженно галдели в лесу, он выглядел спокойным — сидел неподвижно, как идол. Дурная птица. Дейхе любили смотреть на мир чужими глазами, чаще всего — глазами воронов. Спугнуть бы камнем, но Шанти не хотела выдавать себя. Лишь проводила птицу долгим, полным ненависти взглядом и скользнула дальше.

В окнах подрагивал свет: ночи в распадке холодные, очаг горел всегда. Желтоватые блики упали на доспех Шанти, когда она тихонько подобралась к дому. Дверь в главный зал стояла немного приоткрытой, и оттуда доносился… Нет, не храп. Так звучала псарня, когда псам бросали свежее мясо. Она не стала заходить внутрь, вместо этого осторожно приподнялась и заглянула в окно.

Все, с кем Шанти сегодня ела из одного котла, с кем делила лепёшки и глоток кислого вина, лежали грудой у очага. Руки, ноги и головы смешались так, что невозможно было понять, где чьи. Лужи крови растекались по полу, поблёскивали в свете очага и впитывались в старые доски. Посреди зала, склонившись над телом Викрама, сидел он. Тот самый дейхе. Тот, кого они везли в свёртке из шкур, с обломком стрелы в глазнице и клочками волос. Он раскрыл рот — или скорее чёрную пропасть, усеянную обугленными зубами, — и вгрызся в горло Викрама. В сардара Кала-сарпа, который ещё недавно кланялся им в пояс и прижимал руку к сердцу.

Разум Шанти кричал: беги, стреляй, сделай хоть что-нибудь, — но тело не слушалось. Пальцы онемели на древке лука. Это просто кошмар. Один из тех, что приходят каждую ночь. Её сморило на посту и сейчас она проснётся. Обязательно проснётся. Нанда позовёт её на стрельбище, Рохан позабавит очередной шуткой, а Викрам, склонившись над картами, уже будет придумывать новую вылазку.

Чьи-то руки стиснули рот Шанти и резко повернули голову. Перед глазами появилось знакомое, изрезанное морщинами лицо. Рочак. Живой! Он прижал палец к губам и кивком позвал за собой. Но тело не слушалось, и тогда охотник силой потянул Шанти за предплечье. Они бесшумно сошли с веранды и укрылись в конюшне, где ждала ещё одна страшная картина: все лошади лежали со вспоротыми шеями.

Голова шла кругом. Разум отказывался верить тому, что увидели глаза.

— Соберись, девочка, — едва слышно прошептал Рочак. Неизвестно было, насколько тонкий слух у чудовища. — Видела ещё кого живого?

Шанти покачала головой. Ни звука не могла издать — горло словно сжала невидимая рука. Рочак цыкнул.

— Я услышал, как кто-то крадётся к конюшне, и вышел встретить, но меня сразу огрели по затылку. Хорошо, что убийца спешил и не стал проверять, добил ли меня. Когда очнулся, все уже были мертвы, а одной кобылы не хватало.

Шанти закрыла глаза. Сделала несколько глубоких вдохов, загоняя обратно крики и слёзы.

— Я ви-видела всадника. — Стоило услышать собственный голос, как оцепенение начало отступать: — Но не успела разглядеть, кто это был. А ещё заметила, что в голове твари не наша стрела. — Она протянула злополучный обломок.

А вдруг это Супак? Потому и загонял её в дом? Но у него хватало возможностей ударить в спину и раньше! Почему именно сейчас? Почему именно так?.. Нет, в голове не укладывалось. Его тело могло валяться в той же куче, что и остальные, просто Шанти не заметила.

Рочак разломал стрелу и тоже увидел, как быстро потемнел срез. Костяшки пальцев побелели, он шумно выдохнул.

— Да… Работа красноглазых. Вот же ублюдки. Всё просчитали, чтобы мы сами привезли гадюку в лагерь, — в его голосе злость мешалась с восхищением. — Действовать надо быстро, и мне нужна твоя помощь.

— Как… как нам убить уже мёртвое?

— Мёртвые подчиняются законам Ямараджа, даже дейхе этого не изменят. Надо всё сжечь. И прета прикончим, и Кала-сарпа от скверны убережём.

— Можно использовать шору, — тут же подхватила Шанти. — Так огня точно на всех хватит.

Рочак кивнул.

— Ещё нужен уголь, а к очагу нам не подобраться. Хотя… — Он потёр подбородок и прищурил рассечённый шрамом глаз. — В подвале должен висеть мешок с запасом. Пока прет набивает брюхо мертвечиной, вряд ли он будет проверять кухню.

Перед глазами один за другим возникли лица Викрама, Дипеша, Нанды, Рохана, непоседливых Лобсанга и Келсанга. Как можно назвать их мертвечиной? Желудок свело, и Шанти вырвало. Рочак замялся и неловко похлопал её по спине.

— Я… достану уголь, — хрипло сказала Шанти, когда смогла отдышаться.

Жилистые пальцы крепко сжали её плечо.

— Будь осторожна, девочка. Забудь, что ты охотница. Сейчас главное — не попасться. Поняла?

Шанти кивнула. Когда перед ней появилась выполнимая задача, паника наконец отступила.

Снова пригнувшись, она обогнула дом с восточной стороны, стараясь не попасться твари на глаза. Заглянула в кухонное окно. Разглядела у печи открытую дверцу подвального люка — из него и выбрался прет. Лежанки пустовали, кровавые полосы на полу тянулись к дверям главного зала. Если бы Шанти тогда послушалась Супака… Она прикусила губу и тихонько, стараясь не скрипнуть створкой, забралась внутрь.

Совсем близко доносился треск рвущегося мяса. Пока тварь жрала, она хотя бы оставалась на месте. Сердце колотилось в горле, но ноги ступали бесшумно — Шанти давно запомнила, какие из половиц скрипели, чтобы ночами не будить соседок.

Вход в погреб казался пропастью — внутрь уже не попадал лунный отсвет. Спустившись с лестницы, Шанти принялась ощупывать бревенчатую стену, пока не наткнулись на сухой ком мха, заткнутый в паз между венцами. Отщипнула добрый клок и растёрла ладонями в труху. Затем нащупала на поясе маленький кармашек и извлекла оттуда осколок кремня, холодный и чуть маслянистый на ощупь. Правой рукой она взяла нож, левой зажала над трутом кремень. В тишине удар обухом прозвучал как сдавленный щелчок. Брызнул сноп оранжевых искр, одна из них упала в сердцевину мха. От выдоха Шанти красная точка расползлась по волокнам, превращаясь в крошечный тлеющий уголёк.

Тусклый огонёк осветил погреб. Рядом с лестницей лежали знакомые коровьи шкуры, похожие на сброшенную змеёй кожу. Если Супак и вправду предатель, может, он нарочно сплёл обережные шнуры неправильно? Шанти судорожно выдохнула. Потом она подумает о Супаке, сначала нужно найти мешок. Вот он — висит на крюке в дальнем углу. Не успела она пройти и половины пути, как уголёк погас. Шанти стряхнула с ладони тлеющие волокна и замерла, прислушалась: слышится ли чавканье?.. Тихо. То ли стены погреба заглушали звуки, то ли тварь уже закончила трапезу.

Нащупав мешок, Шанти сняла его с крюка. Заодно прихватила ещё больше мха — пригодится для запала. Пока она поднималась по лестнице, всё ждала, что в любой миг из тьмы возникнет тот чёрный рот.… Но стоило выбраться на кухню, как вернулись отвратительные звуки из главного зала.

Рочак ждал её у конюшни с большим глиняным кувшином, куда пересыпал столько шоры, сколько смог унести. Не говоря ни слова, они принялись за дело: растолкли уголь в мелкую крошку, смешали его с шоров до однородной чёрной смеси. В голове у Шанти стучало одно: успеть, успеть, успеть.

— Если у нас ничего не получится, беги, — сказал Рочак, пока обматывал кувшин бечёвкой. — Иди по руслу к мысу Тхулчок, там стоит ближайший лагерь. Передашь их сардару всё, что видела. И будь осторожна: предатель скорее всего направился туда же.

— А как же вы?

Рочак цыкнул и покачал головой.

— Самое ценное, что у нас теперь есть, — это знания о чудовище. Ты должна выжить, девочка, и рассказать о нём другим.

Когда Шанти отдавали приказ, она могла только кивнуть и постараться сделать всё, чтобы его выполнить.

В этот раз они подобрались к кухне вместе. План был прост: поджечь шору в погребе — тогда взрыв вмиг обрушит весь главный зал. Тащить тяжёлый кувшин через окно не рискнули, слишком опасно: одно неверное движение — и грохот выдаст их прету. Шанти осторожно, кончиками пальцев, приоткрыла дверь кухни, молясь, чтобы петли не скрипнули.

Рочак первым переступил порог. Старался дышать ровно, но по лбу уже катились капли пота, а костяшки пальцев, сжимавших кувшин, побелели. В его руках тот казался огромным яйцом. Шанти подхватила тяжёлую ношу снизу, помогая старику. Вдвоём они медленно, точно укладывая ребёнка в колыбель, поставили кувшин у спуска в погреб. Теперь оставалось самое трудное — спустить его. Рочак мотнул головой, велев Шанти первой лезть в погреб, и уже взялся за бечёвку. Но вдруг замер. Резко оглянулся в сторону главного зала. Запоздало поняла и Шанти: чавканье стихло.

В дверном проёме мелькнул силуэт — и прет беззвучно бросился вперёд. Рочак успел только толкнуть Шанти в сторону. В следующий миг прет сбил его с ног. Задетый ударом кувшин завалился на бок и покатился по полу, оставляя за собой дорожку из крупинок угля и кристаллов шоры. Рука с чёрными ногтями проломила грудь охотника и вытянула сердце — с той же сноровкой, с какой сам Рочак доставал из силков задушенную дичь. Тёмные зубы сомкнулись на добыче, и кровь брызнула на подбородок.

— Выродок! — взревела Шанти. Цепной серп уже был в её руках. От такой твари не убежать, оставалось только драться.

Прет отрезал путь к выходу. На кухне цепью не взмахнуть, и Шанти метнулась в зал. На трупы у очага больше не смотрела: для неё остались только грузик и расстояние до чудовища. Прет был невысок — как и все дейхе, — но силы в нём оказалось больше, чем в горном медведе. Он всё ещё носил кожаный ламелляр поверх бордового чуба: его одежду не трогали, побоялись проклятия. Груз должен пробить такую защиту. Главное — не подпускать тварь.

Свинцовый шар ударил прета под рёбра. Тот даже не дрогнул, лишь медленно слизал чёрным языком кровь Рочака с губ. Обломка стрелы в глазнице больше не было, на её месте темнел круглый влажный сгусток. Второй глаз — красный, с мутной серой склерой, — неотрывно следил за движением грузика. Если ослепить его, может, удастся выиграть хоть немного времени.

Шанти перехватила цепь и направила удар в глаз. Грузик с тяжёлым свистом рассёк воздух. Голова прета мотнулась в сторону, а из разодранной щеки вместо крови выступила смолянистая жижа. Шанти дёрнула цепь на себя, но раскрутить уже не успела. Тварь рванула навстречу. Она метнулась в сторону, едва избежав удара чёрных ногтей. Цепь хлестнула снизу вверх, обвила шею прета и сбила его шаг. Серп описал широкую дугу и вонзился в бок, где ламелляр не прикрывал тело. Лезвие вошло глубоко, но застряло в плоти, как в сырой глине.

Несмотря на цепь и застрявший в боку серп, прет всё равно навалился всем телом. Красный глаз оказался так близко, что Шанти увидела в нём собственное отражение. Тёмные губы зашевелились:

— Ты уже не зверь, Шанти. Ты ходячий мертвец.

Те же слова, та же мягкая, чуть насмешливая интонация Нанды. В груди похолодело. Прет пожирал не только плоть.

Чудовище почувствовало слабину. Один удар сердца и его пасть уже была у горла Шанти. Она выронила цепь и закрылась рукой. Челюсти сомкнулись на пальцах с вытатуированными именами: отец, мать, Церинг.

«Нет, нет, нет!» — мысль билась в черепе, как птица в силке.

Хруст. Шанти завыла.

Прет смотрел на неё с пустым равнодушием. Шанти выдернула серп из его бока и коротко, без замаха, полоснула по горлу. Лезвие вошло под челюсть, рассекая мышцы, сухожилия и позвонки. Она довернула кисть, потянула на себя — и голова отделилась от тела.

Но зубы не разжались.

Шанти рванула к очагу, волоча за собой голову прета, намертво вцепившуюся в её ладонь. Не колеблясь, она сунула руку прямо в огонь. Волосы вспыхнули, как сухой мох. Пламя окрасилось в лиловый — это горела скверна, сама суть дейхе. Жар вгрызался в кожу, Шанти кричала, но руку не убрала.

Пламя слизало с лица твари человеческую плоть. Обуглились мышцы, и только тогда хватка челюстей ослабла. Шанти выдернула кисть — окровавленную, искалеченную, почти бесполезную, — и повалилась на пол. В углях догорала голова прета. Зубы крошились и осыпались в золу. Чёрный глаз лопнул от жара, красный — потёк, как воск.

Но тело не рухнуло. Оно лишь покачнулось, отступило на пару шагов и грузно опустилось на колено. Окровавленные пальцы слепо шарили по полу, пока не вцепились в косы Рохана. Дёрнули раз, другой — и с влажным треском оторвали голову от шеи.

Перед глазами всё плыло от боли, но Шанти заставила себя двигаться. Шатаясь, цепляясь за стены здоровой рукой, она рванула к выходу. Зацепилась ногой о тело — чьё, она уже не разбирала, — и упала. Снова поднялась. Обернулась и увидела, как прет прижал голову Рохана к обрубку собственной шеи. Позвонки с хрустом срастались, мышцы и жилы стягивались, переплетаясь в жгуты.

Выход был так близко — и всё же Шанти повернула обратно, к кухне. Сорвала с себя пояс, швырнула его в рассыпанную шору и наскоро плеснула на него брагу из кувшина. Над дверью чадила плошка с обережным огнём — Шанти сорвала её с крюка и опрокинула на пояс. Пламя заскользило по золотистым узорам шёлка. Шанти бросилась наружу, уже слыша позади шаги.

Холодный воздух ударил в лицо. Река гремела в темноте, и Шанти побежала к ней, не чувствуя ног. Земля вздрогнула. Вспышка осветила кроны елей. Волна жара ударила в спину и швырнула её на траву. Дом сложился внутрь с протяжным, стонущим треском, и всё поглотил огонь.

Несколько минут Шанти не двигалась, уткнувшись лицом в землю. Пусть всё это окажется кошмаром. Пусть она проснётся на своей лежанке, а Янгчен и Нанда снова будут лежать рядом, живые. Но боль не давала забыть: она потеряла их всех. Если не обработать рану сейчас же, потеряет и руку.

С трудом поднявшись, Шанти поплелась к реке. Каждый шаг отзывался огнём по всему телу. Опустилась на колени и сунула обрубок кисти в ледяной поток. Стиснув зубы, она терпела, пока вода не унесла с собой кровь и грязь. Среди трав у берега она заметила знакомые широкие листья шор-са. Размяла их здоровой рукой и прижала к ране, сверху намотав лоскут от нательной рубашки — это хоть немного, да отгонит заразу. Пошарила в поясной сумке и достала пару красных шариков. Дипеш строго-настрого наказал пользоваться ими в крайнем случае: слишком быстро смешанные в них травы забирали не только боль, но и разум.

Сейчас был именно такой случай. Шанти проглотила оба.

Склонилась к воде — напиться, смыть кровь с лица, — и увидела своё отражение в лунном свете. Вся в гари и грязи. Глаза чёрные и мёртвые, как у прета. Неужели Нанда разглядела в ней такую же пустоту? Шанти опёрлась ладонью о землю и разрыдалась. Снова её мир разрушен, но в этот раз ей оставили даже меньше, чем прежде. Ни имён на пальцах. Ни карминового пояса. Ни Кала-сарпа. Ничего.

Рядом послышался шелест. Шанти резко вскинула голову, судорожно втянув воздух.

Ворон. Тот самый. Сидел неподалёку, на поваленном дереве, и в чёрных перьях дрожали отсветы пожара.

— Сволочь! — голос Шанти сорвался в хрип.

Она швырнула в птицу гальку, но сил не хватило — камень ударился о ствол дерева, не долетев. Ворон лишь чуть склонил голову набок. Теперь он разглядывал её тем же внимательным взглядом, каким смотрел на горящий дом.

— Уничтожу! Всех! Вырву ваши сердца, как ваша тварь вырывала наши!

Ещё один камень. Этот полетел ровнее — ворон наконец каркнул и сорвался с насеста. Чёрные крылья рассекли дым, мелькнув между ней и луной.

— Ради этого вы предали Великих?! — кричала Шанти ему вслед. — Ради этого пошли против их законов?! Ублюдки!

Птица исчезла в темноте. Её крик растворился в шуме реки.

Цепляясь здоровой рукой за кору, Шанти перетянула себя через поваленное дерево на другой берег. Сил забраться на свою любимую скалу не осталось. Она укрылась в кустах, откуда могла следить за домом, и просидела там до рассвета. Наблюдала, как горел дом. Как рушились балки. Как искры взмывали к звёздам и гасли, так и не долетев. И молилась всем богам, чтобы пламя уничтожило эту тварь.

Рассвет выдался тусклым, будто само солнце не решалось взглянуть на землю. От дома остался только дымящийся остов. Но этого было мало. Нужно убедиться, что прет больше не восстанет: гарь драла горло с каждым вдохом, но Шанти всё равно шагнула в пепелище.

Из золы торчали почерневшая ножка стула, обломки глиняной посуды, обугленные балки. Чьи-то рёбра рассыпались веером среди золы. Чей-то череп лежал на боку, и в пустую глазницу набился пепел, придавая ему выражение бесконечного удивления. Был ли среди погибших Супак — уже не узнать. Огонь стёр лица, имена и судьбы, оставив лишь безликую кучу останков.

Но один скелет заставил Шанти остановиться.

Он выглядел до странного целым и распластался у центра дома, рядом с тем, что осталось от глиняного основания очага. Кости поблёскивали, словно отполированный обсидиан. Лишь череп сохранил тусклый костяной цвет и пошёл трещинами, разбегавшимися от темени к челюсти. Между рёбер покоился, словно сердце, небольшой шар с гладкой, почти безупречной поверхностью. Внутри него мерцал слабый лиловый свет — он то разгорался, то угасал, и в его ритме Шанти почудилось что-то похожее на дыхание. От шара тянулись нити смолянистой жижи, обвивая рёбра и позвонки, словно корни чудовищного растения. В висках застучало, перед глазами поплыли тёмные круги, и Шанти вдруг осознала, что не может отвести взгляд. Шар словно высасывал жизнь из всего вокруг, чтобы снова облечь эти кости в плоть.

Страшно было представить, какие запреты Великих пришлось нарушить, чтобы создать такую мерзость. Почему боги не остановили это безумие? Почему не защитили Викрама — своего клинка? Почему снова позволили её народу умирать? Неужели красноглазые правы? Неужели Великих никогда не было?..

Шанти тряхнула головой, отгоняя эту мысль. Если она даст себе усомниться, то навсегда останется здесь, рядом с отрядом. Она сняла с себя жилет и осторожно завернула в него шар. Может быть, кто-то из знающих сумеет понять, что создали дейхе и как с этим бороться. Но сначала нужно добраться до мыса Тхулчок и отыскать лагерь, о котором говорил Рочак. Только так гибель Кала-сарпа не окажется напрасной.

Шанти бросила последний взгляд на дымящиеся руины, где ещё вчера был дом. Где были голоса, смех, огонь в очаге и мята в треснувшем горшке. А потом развернулась и зашагала прочь. Снова одна. С культёй вместо пальцев, с чёрным сердцем врага и пустотой внутри — той, что она увидела в лунном отражении.