Плетение Ветров

Глава 1

Красноватое, словно обожжённое лицо старого Каыраддаха Седого-в-Утробе — одного из семи Великих шаманов земли Ша-Уъюн — горело под ударами холодного ветра. Буйное дыхание северных лесов трепало заплетённые волосы, норовило сбить с пути. Угольно-чёрное Лезвие Духов вонзалось в блёклые небеса; к высоте священной скалы нельзя было привыкнуть, она кружила голову и навевала страх. Хлёсткие порывы толкали Каыраддаха в грудь, заставляя острее чувствовать то место, куда в каждом его видении упиралась рука незнакомца с закрытым лицом.

Один и тот же безумный сон — гладкий камень Лезвия Духов под ногами… далёкие леса, словно вышитые на белом полотне мелкой стёжкой. Здесь так высоко, что Каыраддах видит спины ястребов, кружащих над сонной землёй. Безжалостный мороз грызёт тело, но незнакомец, с головы до ног закутанный в чёрное полотнище, словно ничего не чувствует.

Он приближается, и Седой-в-Утробе понимает, что напуган, как дитя, брошенное в ночном лесу. С каждым шагом незнакомца ужас растёт, но Каыраддах не может пошевелиться — только дрожать, обливаясь холодным потом. Вот тянется вперёд длинная, узкая рука, обмотанная просмолённым тряпьём, и каждый раз Седой-в-Утробе поражается тому, что она оказывается холоднее ледяного ветра. Незнакомец будто бы дотрагивается до самого сердца Каыраддаха, вымораживая каждую каплю крови в его жилах, толкает его, и блестящий от инея бок Лезвия Духов мчится ввысь, а лес — навстречу. Последнее, что видит Седой-в-Утробе перед тем, как разбиться — огонь на древних узорах у самого подножия скалы.

* * *

Зятья Каыраддаха — молчаливые и остролицые близнецы с глазами, похожими на полированные агаты — свистели и покрикивали на помощников, ставящих юрту. Их голоса отвлекли Седого-в-Утробе от тяжёлых мыслей; он послал зятьям сдержанную улыбку и сделал знак не слишком торопиться.

Как трудно достать взглядом до вершины Лезвия Духов! Если бы люди пожелали возвести здание подобной высоты, духи сочли бы это непростительной дерзостью, но священную скалу Духов-Отцов сотворила сама природа. Юрты Великих шаманов выглядели рядом с ней игрушечными, а суетящиеся люди вдруг показались Каыраддаху похожими на едва родившихся котят.

Что с них взять? Маленькие, неуклюжие и безнадёжно слепые — кто они без мудрости земли и неба? Даже Великие шаманы, которых сами Духи-Отцы избрали править землями-унгусами страны Ша-Уъюн, подолгу бродят во тьме. Властью над силами природы так легко злоупотребить, так легко начать исполнять собственные желания — одно за другим… Неудивительно, что жители Ша-Уъюн ропщут на своих правителей, и в последние годы всё чаще: злые слова так и летят к порогам Великих шаманов, будто острые камни.

Но только не к порогу Каыраддаха, правителя самого спокойного и благополучного унгуса. Никто не помнил его молодым и, что важнее, никто не помнил его глупым. Много льда растаяло с тех пор, как кто-то сказал, что Каыраддах поседел ещё в материнской утробе…

Прозвище, которым стоит гордиться. Духи-Отцы одарили Каыраддаха властью самого разного рода, но главным их даром он полагал власть над собой.

Снег захрустел под ногами Седого-в-Утробе, когда он направился в сторону ближайшего лагеря. До ночи ещё долго, а сейчас время навестить чужие костры, узнать новости из других унгусов и перекинуться парой слов с другими избранниками.

Заснеженная земля вокруг Лезвия Духов оживала, заполняясь людьми; Каыраддаха знали все, и поэтому его путь изрядно замедлился из-за кивков и улыбок в ответ на многочисленные поклоны. Он не имел права оставить без внимания знаки человеческого уважения: его присутствие успокаивало людей. Все знали, что голос Каыраддаха звучит громче прочих, даже если он шепчет.

Влияние обязывает держать спину прямо даже тогда, когда её очень хочется согнуть под грузом прожитых лет, тревоги и видений, полных безысходного страха.

— Тёплого вечера тебе, Каыраддах!

Седой-в-Утробе вздрогнул. Думая о своих видениях, он и не заметил, как дошёл до цели — лагеря, сердцем которого была юрта с ярким зелёным покрывалом на входе. Её хозяин — Великий шаман Эрсэрау, которого Духи-Отцы избрали недавно, совсем ещё юноша — сам вышел навстречу Каыраддаху.

Эрсэрау напоминал снежного барса: он двигался тихо и стремительно, по-охотничьи. Светлые волосы, выгоревшие неровными полосами, довершали сходство. Великие шаманы любили подчёркивать своё положение тяжёлыми шубами из редких мехов и богатыми вышивками, но молодой правитель выглядел почти так же, как и его спутники, среди которых преобладали простолюдины — грубая куртка из дублёной кожи, коричневые шерстяные штаны, потрёпанные унты. Знак избранника Духов-Отцов — угловатый синий узор на лбу, совсем ещё свежий — вот и всё, что выделяло Эрсэрау.

— Здравствуй, брат, — ответил Каыраддах, улыбнувшись. — И тебе не замёрзнуть этой ночью.

Лицо Эрсэрау осветилось почти детской радостью. Он протянул Седому-в-Утробе руку, но тот раскрыл объятия — Великим шаманам полагалось приветствовать друг друга именно так.

— Лёгок ли был твой путь? — юный правитель говорил быстро, чуть заикаясь.

— Лёгок и приятен, как сон на рассвете. Готов ли ты к Плетению Ветров?

Обряд, ради которого Великие шаманы собирались у Лезвия Духов каждое весеннее равноденствие, служил земле Ша-Уъюн главной защитой. Ни один торговец, шпион и завоеватель не мог найти дорогу в эти земли, пока Плетение Ветров окружало их непобедимым мороком. Только проводник из шаманов, которым доверяли духи, мог показать путь чужеземцу.

Эрсэрау закусил губу:

— Думаю, готов. Я ведь не узнаю, пока не начнётся обряд, так?

Каыраддах засмеялся:

— Пожалуй. Успокой своё сердце, брат, Духи-Отцы проведут нас. Как дела в унгусе? Благосклонна ли к тебе земля?

— Знать бы…

Нет, не успел Эрсэрау обзавестись степенностью, свойственной другим Великим шаманам. В том, как он щурился и сжимал губы, чувствовалась незащищённость. Не привык, ещё не поверил в свою силу…

— Расскажи, — предложил Каыраддах, — может, советом помогу, а то и делом.

— Да и не о чем рассказывать-то. — Молодой правитель дёрнул плечами. — Скот не родил — пожиратели телят разбушевались… Почти шесть лун отцвело, пока гнездо искали. Неупокоённые на людей бросались — до меня погребение стоило дорого, мало кто мог заплатить. Ещё до сих пор не всех уважили… Словом, дел много.

Седой-в-Утробе сочувственно кивнул. Мысли Эрсэрау явно бродили далеко, по дорогам родного унгуса, чьи болезни требовали лечения. Духи-Отцы сделали хороший выбор.

— Благосклонна ли земля?.. Отвечу, когда справлюсь.

— Ты, главное, себя береги. — Каыраддах положил руки на плечи молодого правителя и заглянул в тревожные ореховые глаза. — Ты у своей земли один, понимаешь? Трать силы мудро. Не будет ей пользы, если ты сляжешь от бессонных ночей. А там — как ты к ней будешь относиться, так и она к тебе. Будешь её любить да баловать — тем же воздаст. Будешь груб и небрежен…

Эрсэрау нахмурился, и между его бровей пролегла складка, разом состарившая его на десять лет.

— Разве это и в самом деле так? Почему же земля не мстит тем, кто над ней издевается?

— О ком ты?

Полог юрты Эрсэрау неожиданно зашуршал, и на свет вынырнул странный человек. Нечасто Каыраддаху доводилось видеть подобные лица — почти медное, обветренное, с расплывшимися чертами. Жёлтые глаза пришельца, казалось, жили собственной жизнью и блестели, будто золотые самородки, воткнутые в ком теста.

— А! — Эрсэрау обернулся и махнул пришельцу. — Лекин, подойди сюда. Тебе нужно знать, кому первому следует кланяться. Это мудрый Каыраддах, самый уважаемый и справедливый из Великих шаманов нашей земли.

Пришелец склонил голову, качнув густой чёрной гривой. Несмотря на одуловатое лицо, он был настолько худ, что зимняя одежда не могла этого скрыть, болтаясь на нём, как на пугале.

— Лекин — мой советник, — улыбнулся Эрсэрау. — И старый друг. Мне было бы непросто без него весь этот год.

Каыраддаху оставалось только поднять брови. В жилах Лекина явно не текло ни единой капли ша-уъюнской крови… но если он прожил здесь достаточно времени, земля может принять его.

А может по-прежнему считать чужим. Такому человеку духи не постесняются заморочить голову, солгать, нашептать дурные мысли…

— Я рад видеть, что ты можешь доверять кому-то, — сказал Седой-в-Утробе, скрыв своё беспокойство.

— Для меня честь видеть вас, — низко и хрипло произнёс Лекин. — Надеюсь, что другие Великие тоже не разгневаются.

Как сказать, как сказать…

Совсем неподалёку заполыхали алые знамёна, шитые золотом. Несмотря на возраст, Каыраддах не мог пожаловаться на остроту зрения, и оттого легко различил узор Великого шамана Вернадду.

Если лагерь Эрсэрау легко можно было спутать с пристанищем охотников или рыбаков, то лагерь Вернадду являл собой полную противоположность. В кругу знамён зима цвела оттенками солнца, ягод и незабудок, а к запаху костров примешивался густой аромат обережных трав.

— Нужно поприветствовать нашего брата, — сказал Каыраддах, обращаясь к Эрсэрау. — Долг вежливости зовёт. Последуешь ли ты за мной?

Молодой правитель неохотно кивнул, и они зашагали к лагерю Вернадду. Как и ожидал Седой-в-Утробе, Лекин сопровождал их, переступая по снегу легко, точно тень. Когда они пересекли границу, отмеченную знамёнами, Каыраддаху почудилось, что воздуха вокруг стало меньше: ветер будто сторонился богатого лагеря.

Самый последний слуга из свиты Вернадду был одет богаче, чем Эрсэрау. По колючим, насмешливым взглядам обитателей лагеря Седой-в-Утробе понял, что кланяются они только ему — явись Эрсэрау один, и на него бы даже не взглянули. Молодой правитель, безусловно, чувствовал пренебрежение, но если оно его и ранило, он ничем этого не выдавал.

Вернадду не вышел навстречу, хотя не мог не узнать о прибытии собратьев. Слуга в тиснёном очелье с серебряными бляшками откинул перед Великими шаманами алый полог юрты, и Каыраддах вошёл первым.

Хозяин юрты возлежал на высокой горе расшитых подушек, а вокруг него самоцветным ожерельем собрался кружок прелестных юных девушек. Каждой из них коснулись духи весны, покровители красоты, и для каждой из них это прикосновение стало проклятьем — о жестоком сластолюбии Вернадду ходили слухи по всем семи унгусам. Одна из молодых жён Великого шамана сидела на его коленях, укрытых пушистой лисьей шкурой, и глаза её были опущены, а положение тела говорило о страхе. Вернадду обнимал её одной рукой, а в другой держал склонённый кубок, из которого на обнажённые плечи и белую грудь девушки падали капли вина.

Нимало не стесняясь вошедших, Великий шаман слизывал эти капли с кожи своей жены и, похоже, не собирался прерывать своё занятие в ближайшее время.

— Тёплого вечера тебе, Вернадду, — негромко сказал Каыраддах.

Великий шаман поднял, наконец, лысую голову; Седой-в-Утробе легко выдержал его ядовитый тёмный взгляд. Разумеется, каждое действие Вернадду совершалось намеренно. Много лет назад Каыраддах считал это отвратительным, но сейчас…

Пусть его судят Духи-Отцы.

— И тебе не замёрзнуть этой ночью, — ухмыляясь, ответил Вернадду. — А мои вечера всегда полны тепла и даже жара… как видишь.

Он шлёпнул жену пониже спины, и та беззвучно соскользнула с его колен, так и не подняв глаз.

— Кого это ты привёл, Седой? Подобрал попрошаек на дороге?

Вот теперь Эрсэрау действительно задело. Каыраддаху не нужно было смотреть на него, чтобы ощутить мгновенную вспышку гнева. Впрочем, через миг юный правитель поравнялся с Седым-в-Утробе, и стало видно, что на его лице так и не дрогнул ни один мускул.

— Не иначе, тебя подводят глаза, брат, — спокойно проговорил Эрсэрау и даже улыбнулся. — Или ты забыл, что мы уже год равны перед Духами-Отцами? Но я тебя прощаю: должно быть, твоя память занята именами наложниц.

Каыраддах услышал хриплый смешок Лекина.

— А, так это ты, Эрсэрау, — лениво произнёс Вернадду, глотнув из кубка. — Что, в твоём нищем унгусе за год не нашлось достойного одеяния для Великого шамана? Могу одолжить. Наш круг не должны позорить оборванцы.

Голос Эрсэрау чуть дрогнул:

— Может, моя земля и беднее, но я не заставляю людей гнуть спины ради резных кубков с другого края земли. Что едят в твоём унгусе, брат? Тюрю или коренья?

— То, что пошлют духи! — Вернадду хватил кулаком по подушке.

— И духи посылают им крошки с твоего стола? На их благополучие у тебя силы недостаёт?

— Ты смеешь сомневаться в моей силе, щенок?!

Вернадду вскочил. Для своей грузности он двигался довольно резво.

— Сомневаешься — ступи на мою землю, — глаза богатого шамана пылали яростью. — Приходи — и увидишь, как она мне покорна. Меня слушается каждая травинка! А ты, любитель иноземных прихвостней, можешь сказать то же самое?! Ты привёл чужого к Лезвию Духов! Молись, чтобы Отцов не оскорбила твоя беспечность, щенок!

Эрсэрау так и не изменился в лице.

— Если духи терпят упряжь твоих саней, то моего друга они даже не заметят.

Ноздри Вернадду раздулись так сильно, что он обрёл резкое сходство с быком. Шаркнув ногой по ковру, он растолкал своих женщин и, наверное, кинулся бы на Эрсэрау, не встань Каыраддах между ними.

— Достаточно, — произнёс Седой-в-Утробе. — Молодость пламенна и резка. Мудрость направляет её, а гордыня пытается потушить, и два этих духа не встречаются в одном теле. Какой живёт в тебе, Вернадду?

Богатый шаман сжал кулаки, фыркнул и отвернулся.

— Какой бы ни жил, он не желает видеть этого щенка. Хочешь его воспитывать — делай это подальше от моей юрты, Седой.

Лекин тихо, по-змеиному зашипел. Эрсэрау круто развернулся и вышел, подхватив спутника под локоть. Каыраддах последовал за ними; перед тем, как переступить порог, он услышал звук пощёчины и тихий женский вскрик.

Великие шаманы направились обратно к лагерю юного правителя. Седой-в-Утробе мысленно отметил удивительное самообладание Эрсэрау. Эта черта уберегла от множества ошибок самого Каыраддаха, но у неё была и тёмная сторона: никогда не знаешь, что задумал человек, у которого такое бесстрастное лицо.

— Ты спрашивал меня, брат, о ком я говорил, — сказал юный правитель, когда они оказались на земле его лагеря. — Вернадду выбивает из своих людей всё до последнего зёрнышка, берёт женщин силой, воля духов для него ничто — он считает их своими псами. Достаточно ли тебе такого ответа? Почему земля ему не мстит?

Каыраддах промолчал. Всем случается испытывать сомнения в выборе Духов-Отцов, но правда в том, что Великий шаман всесилен в своём унгусе. Не имеет значения, хорош он или плох. Однажды избранный, он сохранит свою власть до самой смерти.

— Это всё Плетение, — неожиданно произнёс Эрсэрау, и в его голосе проступила беспомощность.

— Прости, брат?

— Это всё проклятый морок. Он слишком хорошо нас защищает. Если бы не он, нам пришлось бы бороться, становиться умней и сильней. Мы уже не могли бы держать народ в невежестве и нищете, как сейчас.

— Может, и так, — Седой-в-Утробе остановился. — Но мир и спокойствие тоже важны для людей. Наш народ давно не боится войн…

— Боится, и ещё как. Боится так сильно, что не замечает, как вместо войн его душат такие, как Вернадду. Сколько Великих похожи на тебя, и сколько — на него?

— Пусть их судят Духи-Отцы.

Повисла тишина, которую не смел нарушать даже ветер. Золотоглазый Лекин по-прежнему молчал, переводя пытливый взял с Эрсэрау на Каыраддаха и обратно.

— Почему ты говоришь об этом так спокойно, брат? Люди страдают!

— Мои люди не страдают. Думаю, что твои тоже, брат Эрсэрау. Твой унгус знал тёмные времена, но теперь я вижу, что им настал конец. А на прочих землях ни ты, ни я не имеем силы, ибо такова воля Духов-Отцов. Верь им, брат — да, они избрали Вернадду, но они избрали и тебя.

Юный правитель отвёл глаза, и на его лице заиграли желваки.

— Страна не должна жить так, брат Каыраддах.

— Может быть. А как? Ты знаешь?

Эрсэрау не ответил.

— Вот и я не знаю тоже, — подытожил Седой-в-Утробе.

* * *

В юрте Каыраддаха пахло хвоей и чужими мирами.

Пока Седой-в-Утробе кутался в серебристый дым под лёгкий перестук бубна, две его внучки готовили обед. Их мужья-близнецы несли молчаливый караул у входа в юрту, а четырнадцатилетний Лис — чуткий к голосам духов сирота, ученик Каыраддаха — пристально рассматривал узоры на стенах юрты.

Никто не смел мешать подготовке к Плетению Ветров.

Но вот резной идол, стоявший неподалёку от входа, тихо запел. Это значило, что на землю лагеря ступил чужак. Каыраддах положил бубен и поднялся: в том, чтобы камлать, несмотря на гостей, мало вежливости. Близнецы верно истолковали его поведение, и один из них откинул полог, впуская пришедшего.

Седой-в-Утробе мгновенно узнал гостя. Это был слуга Вернадду в тиснёном очелье — тот, что стоял у входа в юрту богатого шамана.

— Тёплого вечера тебе, Великий. — Гость склонился и бережно поставил на землю кувшин, источавший аромат вина. — Мой господин сожалеет о своей вспышке и посылает тебе небольшой дар. Примешь ли ты его извинения?

Каыраддах кивнул:

— Приму. Но передай Вернадду, что в извинениях нет нужды, ибо я на него не сержусь. Пусть пошлёт тебя к Великому шаману Эрсэрау. Надеюсь, что они помирятся до обряда.

— О, мой… господин уже отправил к Великому Эрсэрау другого человека.

— Прекрасно. Можешь идти.

Снова поклонившись, слуга Вернадду вышел из юрты.

— Дедушка, желаешь попробовать вино сейчас? — Остроглазая Айкиха, младшая внучка, подняла кувшин и принюхалась. — Ведь пока мы ожидаем остальных Великих, вреда не будет?

— Пожалуй, — Каыраддах улыбнулся. — Плесни-ка мне глоток, дитя.

Айкиха налила немного вина в небольшой глиняный стаканчик и поднесла его Седому-в-Утробе. Тот протянул руку, коснулся сосуда с вином…

…и ощутил, как иглы безжалостного мороза впиваются под ногти, как кровь в жилах превращается в лёд, а сердце сжимают чужие пальцы, обёрнутые в чёрное тряпьё…

— Не пей, дедушка! — Лис вскочил с пола и выбил стакан из руки Каыраддаха. — Оно отравлено!

Тёмно-красная лужица растеклась по пёстрому ковру. Седой-в-Утробе понял, что не в силах отвести от неё глаз. Сирота вцепился в его рубаху, дрожа всем телом; Айкиха зажала себе рот, а её старшая сестра, Зоуха, перехватила метёлку, будто дубину.

Застывшие у входа близнецы не шелохнулись, только глаза их одновременно сузились и блеснули угрозой.

— Духи сказали… — Лис шмыгнул носом и неожиданно разрыдался. — Духи сказали, ты умрёшь, если выпьешь… я не хотел обидеть, но я же не мог просто смотреть…

— Всё хорошо. — Каыраддах обнял сироту и потрепал по стриженой макушке. — Ты всё сделал правильно.

Внутренним взором Седой-в-Утробе сейчас видел совсем не юрту.

Человек в чёрном уже дотронулся до его груди… а потом отнял руку и сделал шаг назад. Ветел сорвал с его лица тряпицу, и Каыраддах почувствовал, что сам дрожит не меньше Лиса: от улыбки незнакомца впору было поседеть ещё раз.

— Лис говорит верно. Это вино должно было меня убить.

— Но… Великий шаман Вернадду… — Глаза Айкихи расширились от ужаса. — Разве он… зачем ему это делать, дедушка?

— Не знаю, дитя. Да, он жесток, но… не глуп, нет.

Убивать собрата перед Плетением Ветров? Вернадду будет защищать колдовской морок любой ценой — ведь если Эрсэрау в чём и прав, так это в том, что именно спокойствие и безопасность позволяют богачу вольготно бесчинствовать в своём унгусе.

А ведь Отцы не позволят провести обряд в месте, осквернённом кровью Великого. Сердце Ша-Уъюн закроется для них на долгие годы.

Так зачем Вернадду прислал яд старому Каыраддаху?

— Мы притащим сюда хоть Духа-под-землёй, если ты прикажешь, дедушка, — подал голос один из близнецов. — Нам отправиться за Великим шаманом Вернадду?

— Нет, детки. — Седой-в-Утробе покачал головой. — Вот, что мы сделаем…

* * *

Айкиха голосила так громко и горестно, что Каыраддах сам чуть было ей не поверил. Зоуха была менее пылкой, и потому ограничивалась глухими рыданиями, очень похожими на перепалку разозлённых сов. Купол зрения Седого-в-Утробе, разросшийся от камлания, охватывал теперь лагери всех прибывших Великих. Страшная весть — Каыраддах мёртв, отравлен в священном месте! — искрами летела от одной юрты к другой и зажигала в них ужас.

…Переливы северного сияния расцвечивают танец духов и поднимаются, будто полог, открывая дорогу мыслям Каыраддаха…

Вот холёный шаман Хереах держится за голову, выкатив глаза и сев на собственный бубен; вот рыдают восемь дочерей шамана Эурбеха; вот древний Варраух, выживший из ума, но помнящий имена всех сторожевых духов Лезвия, смотрит на узоры священной скалы с мутным старческим страхом. Вопрос «Что же теперь делать?» танцует в воздухе и пожирает умы, как огонь пожирает дрова.

Вот Эрсэрау в сопровождении своих охотников — и Лекин среди них — переходит границу лагеря Вернадду и сталкивается с богатым шаманом почти на пороге его юрты. Близнецы вместе с Лисом бродят неподалёку — они должны наблюдать.

— Это ты! — Юный правитель почти выплёвывает обвинение. — Это твоих рук дело, не так ли, брат Вернадду?

— Да как ты… — Глаза богача распахиваются во всю ширь. — Постыдился бы! Ступай, проспись, щенок!

Эрсэрау не отступает:

— Скажи, кто ещё из собратьев привёз с собой вино? Только ты не можешь седмицы без него прожить! Зависть к силе и влиянию Каыраддаха застила тебе глаза! Его слушали все, а тебя — никто!

— Чудовищная ложь! Чем ты подкрепишь свои слова?!

— Но ведь это ты послал дедушке Каыраддаху вино.

Голос Лиса звучит тихо — и всё же перебивает окружающий шум. Серые глаза ученика лучатся силой, и Седой-в-Утробе вдруг понимает, кого изберут Отцы, когда решат призвать его к себе.

— Что?! — Вернадду захлёбывается вопросом. — Я никого не посылал!

— Ложь, — вступает один из близнецов, — мы все видели твоего слугу, и он сообщил, что прибыл от тебя с извинениями.

Богатый шаман хохочет:

— Извинения?! Какие ещё извинения? За что мне извиняться — лишь за то, что я сказал правду об этом шелудивом щенке?!

— Этот щенок вызывает тебя на бой! — рявкает Эрсэрау. — Ты сам ляжешь в землю, которую осквернил!

Близнецы переглядываются, а Лис снова открывает рот:

— Прежде нужно попрощаться с дедушкой Каыраддахом. Он хотел бы этого.

…Воздух дрожит от зеленоватой ряби, и мир гаснет перед глазами…

Седой-в-Утробе провёл рукой по лицу, завершая камлание, и закашлялся. Время, треклятое время, его так мало, а ведь он уже не юноша… успеет ли?

Капли отравленного вина упали на порог юрты под хриплое пение. Пусть оружие само укажет на руку, которая его держала.

Устроившись на своём низком ложе, Седой-в-Утробе взял бубен и начал выстукивать ритм. Духи быстро поняли его волю — и вокруг ложа заклубился туман лёгкого, почти прозрачного морока. Большое ли дело — перепутать живого с мёртвым?

Когда близнецы вошли в юрту, всё было готово. По тому, как вздрогнул и побледнел бедный Лис, Каыраддах понял: духи благоволят его бубну.

Великие шаманы переступали порог по одному. Сумеет ли хоть кто-то почувствовать, что смерть Седого-в-Утробе — подделка, пусть и искусная? Неужели хранители никому не прошепчут правды?..

Но духи молчали. Любопытные обитатели ветра, почв и снегов сами следили за представлением со жгучим интересом, Каыраддах даже чувствовал его кончиками пальцев.

Вот наконец близнецы откинули полог, чтобы впустить Вернадду — и ничего, ничего не произошло. Потому, что богач жесток, но не глуп. Он не убийца.

Следующим появился Эрсэрау. Взгляд, полный ненависти, упёрся в спину уходящего Вернадду…

А из порога вырвались алые лозы, похожие на жилы.

Юный правитель вскрикнул, когда они впились в его руки и ноги, лишив свободы.

Как же так?..

Чувствуя, как сердце падает в чёрную и холодную пропасть, Каыраддах поднялся с ложа и развеял морок. Увидев Седого-в-Утробе живым, Эрсэрау замер в колдовских путах. Несколько мгновений он просто смотрел… а потом рассмеялся — коротко, безумно и страшно.

— Сегодня Духи-Отцы не пожелали призвать меня, брат, — тихо сказал Каыраддах. — Только скажи, за что?..

— Духи-Отцы совершают ошибки, — чеканя слова, произнёс Эрсэрау. — И они призвали меня, чтобы их исправить, если уж ты не хочешь.

— И как же моя смерть должна была помочь?

— Такие, как Вернадду, не должны властвовать. Мы вообще не должны властвовать, брат. Наше дело — служить людям и духам, а управлять Ша-Уъюн должен обычный человек. Но пока ты жив, люди будут цепляться за Великих шаманов… из-за тебя они слишком верят в то, что мы можем быть мудрыми.

Седой-в-Утробе вздохнул, и алые жилы растаяли в воздухе.

— Войди. Ты ведь понимаешь, что в бою тебе меня не одолеть?

— Понимаю, — фыркнул юный правитель, потирая запястье. — Да и к чему теперь?

Каыраддах налил в глиняный стакан травяного отвара и протянул ему.

— То есть, у тебя нет ко мне… злобы в сердце?

Принимая стакан, Эрсэрау взглянул ему прямо в глаза — просто, смело и совсем не так, как полагается убийце смотреть на неудавшуюся жертву.

— Разве что самую малость. Ведь ты мог бы их изменить. Они все тебя слушают. Почему ты никогда не пытался?

— Я не стою над ними, и не имею права приказывать. Меня избрали, чтобы заботиться об унгусе.

— И что, в ближайшую тысячу лет народ так и не увидит ничего за пределами Плетения? Всё останется по-прежнему? Чёрное невежество, бедность и талая вода вместо лекарств? С каждым годом большой мир уходит всё дальше, Каыраддах. Мы или пойдём с ним, или задохнёмся в пузыре своего спокойствия.

— Понимаю. И ты надеялся, что, убив меня и обвинив Вернадду, сможешь подорвать веру людей?

— Думаешь, не вышло бы?

Седой-в-Утробе чуть помедлил с ответом. Сделал глоток отвара. Снова взглянул в открытое, почти мальчишеское лицо юного правителя.

— Да, ты бы преуспел.

Близнецы молча вышли из юрты и плотно задёрнули полог. Каыраддах понял, зачем: любопытствующих следовало держать подальше.

— Кто явился ко мне под личиной слуги Вернадду? — спросил он, опустившись на ковёр рядом с Эрсэрау.

— Лекин. Кому ещё я мог бы довериться?

— Скажи мне, брат… ты рад, что на твоих руках нет моей крови?

Тот кивнул, задрожал и уронил голову на грудь:

— Думай что хочешь, но вина перед тобой — жертва, которую я едва решился принести…. этот нож остался бы в моём сердце до самой смерти. Что ты со мной сделаешь?

Каыраддах пожал плечами, вдруг почувствовав себя очень старым:

— Пусть тебя судят Духи-Отцы.

* * *

Плетение Ветров распалось на следующее утро после весеннего равноденствия. Иные жители Ша-Уъюн видели, как в небе таяли тысячи радуг, но это длилось всего несколько мгновений. Из уст в уста передавалась весть о том, что Каыраддах Седой-в-Утробе, умерший и возродившийся в день обряда, видел в мире духов нечто такое, что заставило его отказаться от защитного морока.

Внешний мир ещё не знал о том, что страна Ша-Уъюн потеряла свои колдовские границы. Пройдёт немало времени, прежде чем её отыщут; сумеют ли Великие шаманы этим временем воспользоваться, будут ли готовы к встрече? Ответить могут разве что духи.

Но они молчат.

Им слишком интересно наблюдать.