Пламя новой жизни

Глава 1. В которой герой просит богов о каше, а получает хвост.

«Горы не оставят никого равнодушным!», «Это не передать словами!». Инай и сам, чего греха таить, повторял эту чушь, наслушавшись заезжих торговцев, чей ораторский дар подкреплялся в основном густым элем. Теперь же, когда острые камни крошились под ногами, а колючий кустарник с энтузиазмом раздирал в кровь ладони, смысл этих восторгов стал до отвращения иным. Природа явно была не в духе. Ветер не просто дул — он выл, толкал в грудь и цеплялся за ветхую одежду с настойчивостью голодного пса, дорвавшегося до кости.

Деревенские старейшины любили травить байки, что именно здесь, на окутанной туманом вершине, собрались как-то раз древние боги, чтобы сотворить мир. Инай смеялся над этими россказнями, даже когда был мальчишкой. Смеялся до тех пор, пока жизнь не объяснила ему — иногда старые сказки — единственное, что у тебя остаётся.

Немногочисленные друзья, с которыми он мальчишкой воровал яблоки в соседском саду, один за другим женились, обзаводились детьми и хозяйством. При встрече они ещё хлопали Иная по плечу, но взгляд их уже скользил мимо, в новую и правильную взрослую жизнь, куда найдёнышу вход был заказан. Родители, Лира и Нарн, — единственные люди, которые любили его, — угасали на глазах. Инай до боли сжимал кулаки, глядя, как мать гнёт спину в поле, а отец, надрываясь, таскает камни. До последнего вздоха они трудились на благо общины.

Однажды Инай проснулся и с кристальной ясностью осознал: он остался абсолютно один. В деревне его не просто сторонились — его боялись. При его появлении жителиспешно чертили охранные знаки, а матери прятали детей. Всё из-за дурацкой, абсолютно мифической истории его появления на свет.

Младенца нашли на рассвете, лежащим прямо на песчаном берегу озера. Вокруг, впечатавшись во влажный песок, красовались следы когтистых лап такого размера, что их обладатель мог бы переломить корову пополам. Но зверь, кем бы он ни был, не тронул ребёнка. Малыш мирно спал, перемазанный водорослями, а крошечные пальцы крепко сжимали черный уголёк. Никто не решился взять такого подкидыша — вдруг да вернется неведомая зверюга? И только одна пара, бездетная и отчаявшаяся, увидела в этом знак свыше. Они нарекли мальчика Инай — «спящий на заре» — и воспитали как родного.

Но вот незадача: чем сильнее тебя любят, тем горше, когда остаёшься в одиночестве. Отчаявшись найти родственную душу, Инай решился на безумство. Он отправился на Священную гору, чтобы потребовать у богов ответа. Пусть поразят его молнией! Пусть заберут к себе! Что угодно, лишь бы больше не слышать этих шепотков за спиной.

Путь, который с равнины казался лёгкой прогулкой, превратился в многочасовую пытку. Солнце утонуло за горизонтом, раскрасив небо в багровые тона. Тело ныло, мышцы горели, но Инай упрямо лез вверх, цепляясь за веру в чудо. Лишь когда небосвод усеяли холодные звёзды, он добрался до вершины и рухнул на ледяные камни алтарного плато.

Он лежал, раскинув руки, и смотрел в небо. Звёзды глядели на него сверху — холодные, безразличные, прекрасные, — и в их молчании было куда больше правды, чем во всех россказнях старейшин. Грудь вздымалась от тяжелого дыхания, пальцы саднило, а в животе было так пусто, что даже усталость не могла заглушить голод.

И тогда Инай заговорил. Не смиренно, не благоговейно — куда там. Он и сам не понял, молитва это или торг, жалоба или дерзость. Слова вырывались сами, сбивчивые, хриплые, пропитанные обидой на весь мир.

— Ну и что мне теперь? — прошептал он, глядя в звёздную россыпь. — Я пришёл. Вот он я. Один. Родителей схоронил, друзья отвернулись, в деревню возвращаться незачем.

Звёзды молчали. Но Инаю уже было всё равно. Он перевернулся на бок, поджал колени — точь-в-точь как в детстве, когда мать ещё была жива и гладила его по голове, отгоняя дурные сны, — и продолжил, уже тише, почти буднично:

— Я ведь не прошу многого. Не прошу богатства, подвигов, никакой великой судьбы. Просто… можно мне хотя бы тарелку горячей каши? И знать, что я кому-то нужен. Хоть кому-нибудь. Это ведь не слишком большая просьба для богов?

Он закрыл глаза. Веки налились тяжестью, холод камней понемногу перестал ощущаться. Сознание поплыло.

Ответ пришёл, когда он его уже не ждал.

Одна из звёзд вдруг сорвалась с места. Она замерцала, вспыхнула особенно ярко и стремительно полетела вниз, словно кто-то запустил с небес огненную стрелу. С глухим гулом, от которого даже гора завибрировала, болид прочертил дугу и упал в озеро у самого подножия. Инай вскочил и бросился вниз по склону, забыв об осторожности. Вода не просто кипела — она бурлила, словно в гигантском котле. От чёрной глади озера поднимался густой пар, скрывая всё плотной молочной завесой.

Лишь к утру, когда первый робкий луч пронзил небо, пар неохотно развеялся, открывая картину, от которой у Иная перехватило дыхание. Вода светилась изнутри: на дне покоилась огромная огненная сфера, вся покрытая сетью мелких сияющих золотом трещин. Луч солнца, словно завороженный сиянием, нырнул на глубину, коснулся сферы, и та разлетелась на тысячу ослепительных осколков. Из воды, ломая зеркальную гладь, показалась…

Драконица.

Ослепительно белая чешуя переливалась в лучах солнца. Каждая чешуйка усиливала свет, отражая его радужными всполохами. У Иная защипало в глазах от этой невыносимой, почти пугающей красоты. Сердце взволнованно застучало, отзываясь на грозный рык драконицы. Тело больше не слушалось. Каждая клеточка замерла под ее тяжелым, изучающим взглядом. Глаза цвета расплавленного золота смотрели прямо в душу.

Крылатая с шумом втянула воздух и выдохнула огнем. Мир исчез в столпе обжигающего пламени. «Ну вот, — мелькнула предательски спокойная мысль, — а старейшины говорили, что смерть — это холод и тьма…»

Очнулся он от ощущения тепла. Уютного, всепроникающего, как мамины объятия в далёком детстве. И тихого, мерного покачивания… Неужели такова загробная жизнь? Старейшины, конечно, те ещё сказочники, но такого даже они не описывали. Инай с трудом открыл глаза.

Мир был непередаваемо прекрасен. Потому что Инай смотрел на него с высоты птичьего полёта. Леса казались пушистым мхом, горы — складками на гигантском куске ткани, реки — тончайшими серебряными нитями. Ветер упруго обтекал… что-то странное. В поле зрения нахально вторгся хвост. Его собственный, чешуйчатый, увенчанный костяным гребнем хвост. За ним показался второй. Два хвоста?!

Инай испуганно дёрнулся, замахал крыльями — КРЫЛЬЯМИ! — и с ужасом обнаружил, что его, тяжёлого и чешуйчатого, тащит в когтистых лапах та самая драконица. Её когти-лезвия, явно не рассчитанные на такой вес, дрогнули. С оглушительным, полным паники рёвом — о боги, этот звук вырвался из его собственной груди! — Инай сорвался вниз. Земля понеслась навстречу немыслимой каруселью. Он судорожно раскрыл крылья, вспоминая всех богов разом. Воздух с хлопком наполнил перепонки, рванул вверх, и падение чудом превратилось в неровный, но всё же планирующий полёт.

Приземление, впрочем, всё равно вышло жёстким. Инай пропахал борозду в земле и замер, оглушённый, но живой. Рядом с грацией, которой позавидовала бы любая кошка, опустилась драконица. Сложила крылья и заинтересованно склонила голову набок.

Два молодых, нелепых в своей новоприобретённой сути дракона уставились друг на друга. В её золотистых глазах искрилось недоверие пополам с восторгом. В его — теперь таких же золотых — полное крушение привычного мира и зарождение чего-то нового, необъяснимого. Слов не было. Да и зачем нужны слова, когда можно просто зарычать?

Подчиняясь внезапному синхронному порыву, они дружно запрокинули головы и выдохнули в небо столбы ослепительного пламени. Два огненных цветка распустились под облаками. А затем, без единого слова — потому что драконья связь, похоже, работает на каком-то своём, интуитивном уровне, — они взлетели.

Солнце тут же, словно обидевшись, что его переплюнули, затянулось плотными тучами. Мать-Природа устала от шумных игр своих новых детей и намекала, что пора искать укрытие.

Инай тяжело взмахнул крыльями, всё ещё привыкая к неповоротливому телу, и с надеждой посмотрел на летящую рядом драконицу. Одиночество, так долго мучившее его, вдруг отступило.

Глава 2. В которой наши герои узнают, что мёртвый город не так уж и мёртв, но гостеприимство здесь не в чести

Впервые в жизни Инай чувствовал себя по-настоящему свободным. Не существовало больше границ — ни деревенской околицы, за которую ему настойчиво советовали не выходить родители, ни косых взглядов, ни невидимых, но от того не менее прочных стен отчуждения. Весь мир лежал внизу, как на ладони, раскрашенный яркими, сочными красками. Изумление и чистый, почти детский восторг переполняли его, заставляя сердце колотиться все сильнее. Ветер перестал быть врагом — он сделался упругой опорой, товарищем, который держал и направлял, словно заботливый, пусть и слегка сумасшедший наставник.

Но, положа лапу на сердце, даже в этом великолепии было чем полюбоваться и помимо пейзажа. Рядом, разрезая грудью облака и закладывая немыслимые виражи, парила она — его белоснежная, его невозможная драконица. На фоне лазурного неба она выглядела как отколовшийся кусочек серебристой луны, танцующий в лучах солнца. Инай ловил себя на том, что следит за изгибами её тела куда пристальнее, чем за красотами внизу. В конце концов, кто он такой, чтобы отказывать себе в эстетическом удовольствии? Даже если сам пока напоминает не столько грозного ящера, сколько недоваренную клёцку с крыльями. Наличие хвоста, между прочим, требует отдельной координации, о которой природа забыла предупредить.

Картины внизу сменялись одна за другой, будто кто-то перелистывал гигантскую книгу. Расстилались изумрудными коврами цветущие поля. Серебрились, извиваясь, узкие ленты рек. Попадались крошечные, как игрушечные, деревеньки, из труб которых вился дымок — там текла простая, мирная жизнь, о которой Инай грезил ещё вчера, а сегодня уже смотрел на неё с высоты, во всех смыслах. Но постепенно яркие, живые краски начали исчезать, словно их выпивал невидимый прожорливый хищник, уступая место унылой имонотонной серости. Скалы торчали из земли, как гнилые зубы. Растительность пожухла и отступила, будто сама понимала, что здесь ей не рады. Чувство неясной, липкой тревоги разливалось в воздухе, сгущаясь с каждым взмахом крыльев. Драконы, не сговариваясь, набрали скорость, стремясь как можно скорее покинуть негостеприимные края.

Но картина становилась только хуже. До самого горизонта, насколько хватало их острого драконьего зрения, простиралась безжизненная равнина,покрытаязастывшей, спекшейся лавой.

Внезапно драконица взревела и камнем бросилась вниз. Инай, привычно подавив приступ паники (кажется, это становится его новым талантом), устремился за ней. Посреди океана навеки застывших чёрных волн, словно рука утопающего, поднимался одинокий каменный шпиль древнего здания. В торчащих тут и там завалах спекшегося камня угадывались очертания домов, мостов, арок. Целый город, погребённый заживо.

Но крылатая не обратила внимания на трагическое величие мёртвой архитектуры. Она пролетела мимо, уверенно направляясь к едва заметной трещине в лавовом плато. За обломками, в глубокой расселине, чернел неровный проход, уходящий куда-то в подземную тьму. Оттуда тянуло сухим, спёртым жаром — так могло бы пахнуть из печи, которую не открывали много лет, но по какой то нелепой причине угли в ней всё ещё тлеют. Драконица, ни секунды не колеблясь, сложила крылья и юркнула внутрь. Инай глубоко вдохнул — во все драконьи лёгкие — и последовал за ней.

Мрачные подземные ходы вызывали у Иная странные ассоциации. Память настойчиво подкидывала стародавние воспоминания: отец после тяжёлой, многочасовой работы на каменоломнях топил жаркую баню. Маленький Инай плескал воду на раскалённые булыжники, и все кругом затягивало густым, обжигающим паром. Здесь было так же, только дышать становилось с каждым новым поворотом всё тяжелее и тяжелее. Драконья чешуя — он уже успел проверить это на собственной шкуре, задев плечом острый выступ — отлично защищала от порезов и внешнего жара. Но узкие, извилистые, созданные явно под человеческие пропорции переходы вынуждали к мучительной трансформации. Пришлось обращаться в капризное, такое хрупкое и беззащитное человеческое обличье.

Кости ныли, сухожилия выкручивало с откровенно издевательской неторопливостью, а кожа — боги, какая же она тонкая и уязвимая! — казалась почти прозрачной. Подвело и зрение. Драконом он прекрасно ориентировался в кромешной тьме, различая потоки тепла и мельчайшие вибрации камня. Человеком же он был слеп как котёнок, спотыкаясь на каждом шагу и проклиная очередной острый угол.

Белая драконица давно скрылась из виду. Она лишь раз мелькнула вдалеке и исчезла за поворотом. Но Инай не паниковал — он физически чувствовал её даже на расстоянии, ощущал её движение, её нетерпение — как ощущаешь жар костра, даже не видя самого пламени. Он упрямо пробирался за ней, обдирая плечи и поминая недобрым словом архитекторов подземелья. Он не мог, не имел права потерять единственную представительницу своего нового вида — свою единственную путеводную звезду в этом внезапно расширившемся мире.

Издалека раздался приглушённый, полный ярости рёв. Драконица звала? Или… сражалась? Юноша, уже не разбирая дороги, со всех ног бросился вперёд. Но каменная тропа под ним предательски задрожала, пошла сетью глубоких трещин и с оглушительным грохотом осыпалась, увлекая его в пропасть.

Инай полетел вниз, в абсолютную черноту, захлёбываясь криком, больше похожим на возмущённый рык. К счастью, его инстинкты теперь работали быстрее разума — сказывалась, видимо, драконья родословная. Он еще не успел осознать падение, как на свободу уже вырвалась вторая суть. Хлопок — и за спиной с треском развернулись крылья, рывком остановив беспорядочный полёт в бездну.

Зрение прояснилось, перестраиваясь на драконий лад. Огромная подземная пещера, своды которой терялись в вышине, была залита колеблющимся оранжевым светом. И посреди этого каменного храма живой молнией металась его драконица. Она шипела, припадала к земле, уворачивалась, резко взмывала вверх, чтобы тут же рухнуть вниз. А за ней, изрыгая не пламя, а сгустки едкого, призрачного света, гнался…

Огромный драконий скелет. Кости, лишённые плоти, каким-то чудом держались вместе, сочленённые невидимой, тёмной силой. В пустых глазницах черепа горел холодный аметистовый огонь. Тяжёлый костяной хвост со свистом разрубал воздух, выбивая искры из каменных стен. Инай ошалело помотал головой, словно пытаясь вытряхнуть наваждение. Поморгал. Не помогло. Злобный скелет по-прежнему летал в воздухе, раскрывая в беззвучном рыке костяную пасть, и явно намеревался прикончить его белоснежную спутницу.

Оказалось, у этого выжженного мира есть хозяин. И хозяин этот — на редкость негостеприимный тип. Он не предлагает гостям ни каши, ни хотя бы воды, а сразу норовит познакомить с острыми драконьими зубами. Должно быть, в здешних краях этикет считают лишней тратой времени, а приветственный оскал заменяет и здрасьте, и соболезнования.

Внутри Иная, оттесняя страх и ошеломление, начала закипать ярость. Непривычная, незнакомая, но уже такая горячая, что, казалось, сейчас пар из ушей пойдёт. Огонь поднимался из груди к горлу, требуя выхода. Он ещё не знал, как сражаться, но уже точно знал, что не позволит никому обидеть свою драконицу. А это, между прочим, половина успеха. Остальное — как говорил его отец, — дело техники. Отец, правда, имел в виду кладку каменных стен, а не битву с мёртвыми драконами, но менторский принцип, как ни странно, вполне подходил и сюда.

Глава 3. В которой выясняется, что командовать мёртвыми — дело хлопотное, а пение иногда страшнее любого оружия

Когда первый шок отступил и Инай сумел привести мысли в относительный порядок — насколько это вообще возможно, когда по пещере мечется разъярённый костяной дракон, — он наконец заметил то, что упустил в суматохе. В глубокой, почти непроглядной тени, замер тёмный человеческий силуэт. Фигура в длинном, истлевшем от времени балахоне не двигалась, но именно от неё исходило то самое концентрированное ощущение угрозы, от которого чешуя на загривке вставала дыбом.

Инай слегка прищурил глаза и мир стал контрастнее. От рук тёмной фигуры прямо к сочленениям скелета тянулись тончайшие сверкающие нити.

Некромант. Он управлял этой жуткой марионеткой. Логично: самому размахивать клыками — хлопотно и неблагородно. Куда приятнее дёргать за ниточки из безопасного угла, посмеиваясь над чужой беготнёй.

«Нет смысла бить скелет, — мелькнула простая, как всё гениальное, мысль. — Нужно рвать нити».

Инай не знал правил магии, всё, что он мог — это действовать по наитию. И он, поддавшись безрассудному порыву, начал повторять гортанные, режущие слух слова за злодеем. Сложные, чуждые фонемы, не предназначенные для драконьей гортани, выходили у него с рычанием, ломались, и превращались в какофонию, отдалённо напоминающую нечто среднее между рычанием пса и криком подстреленного ворона.

Внутри всё клокотало от противоестественности происходящего. Магия, которую он пытался воспроизвести, сопротивлялась, как дикий конь, не желающий лезть в чужую упряжь. Инай чувствовал, что ещё немного — и его собственный внутренний огонь вырвется наружу.

Но это сработало. Чужеродная магия, грубо вплетённая в узор заклинания, вызвала резонанс. Нити силы дрогнули, завибрировали и лопнули с тихим, болезненным звоном — будто перетянутая струна на старой лютне. Огромный драконий скелет, только что готовый извергнуть новый поток пламени, засветился изнутри мертвенно-бледным светом, заскрежетал и взревел. Он потерял цель, заметался из стороны в сторону, врезаясь в стены и осыпая всё вокруг каменной крошкой.

Некромант обернулся. Из-под капюшона на Иная оценивающе уставились два уголька глаз, в которых не было ни капли лишних эмоций — только профессиональное раздражение. Такой взгляд Инай однажды видел у кузнеца, когда выхватил у него из рук почти готовое изделие. Фигура сделала причудливый, скупой пасс руками, словно стряхивая капли воды. И в ту же секунду из самого воздуха, из теней, из трещин в камне начали проступать призраки.

Инай застыл. Кого тут только не было: высокие, неестественно стройные эльфы с зияющими ранами в груди; коренастые, оскаленные орки, всё ещё сжимающие призрачные топоры; бородатые гномы в разбитых доспехах; люди в диковинных, незнакомых одеждах. Но страшнее всего были их глаза. Пустые. Абсолютно безразличные, смотрящие сквозь драконов в какую-то ведомую лишь им бездну. Один их вид, да ощущение потустороннего холода, что волнами расходился от этой безмолвной армии, заставляли кровь стынуть в жилах.

Злодей выкрикнул короткую непонятную фразу, и призрачная орда тотчас же бросилась в атаку. Воины не шли — они летели и скользили над землёй, игнорируя законы, на которых держится мир живых. Такие быстрые, сильные и беспощадные. Справиться с ними в открытом бою не представлялось возможным. Когти Иная проходили насквозь, лишь на мгновение возмущая эфирную плоть, а вот их призрачное оружие оставляло на чешуе ледяные, ноющие ожоги. Уворачиваться становилось всё труднее — враги нападали со всех сторон, безмолвно и неутомимо. Инай силился вспомнить то заклинание, что остановило скелет, воспроизвести в голове его ритм, его парадоксальную структуру, но не мог сосредоточиться. Отбиваться от наседающих призраков было всё равно что пытаться голыми руками вычерпать море — занятие, бесспорно, увлекательное, но абсолютно безнадёжное.

И вдруг всё изменилось.

Среди грохота битвы, его собственного рычания и свиста призрачных клинков раздался новый звук. Чистый, невероятно высокий и прекрасный голос начал выводить мелодию. Это была не боевая песнь, не гимн ярости. Это была колыбельная— из тех, что поют детям, не подозревая, что слова эти наделены силой, способной успокоить даже мёртвых.

Инай обернулся. Его белокрылая драконица, окутанная ярким золотистым сиянием, парила в центре пещеры. Свет струился от её чешуи, крыльев, широко раскрытых глаз, разгоняя тьму вокруг неё на десятки метров. Именно её песня звучала сейчас здесь, в сердце мёртвого города. Этот свет оказался столь же губительным для призраков, как утренний луч смертелен для ночных страхов, что в темноте кажутся чудовищами, а на рассвете оказываются просто кучей тряпья в углу.

Призраки больше не могли подлететь к ней. С тихим, разочарованным шипением — будто брошенная в воду головешка, — они растворялись в воздухе, исчезая из этой реальности. Инаю показалось что некоторые даже вздохнули с облегчением.

Повинуясь не разуму, а тому новому инстинкту, что уже не раз спасал его, Инай запел. Он подхватил мелодию, выводя её на более низких, грудных тонах. Два голоса — пронзительно высокий и глубокий, рокочущий — сплелись в единый гимн. И сияние распространилось на всю пещеру, заливая светом каждый, даже самый тёмный и потаённый уголок.

Призрачные воины исчезали один за другим. Мелодия, словно сама жизнь, изгоняла застоявшуюся тьму. Даже огромный драконий скелет, лишившись силы, удерживающей кости вместе, тяжело опустился на землю, превратившись в то, чем он, собственно, и был все эти годы, — просто грудой пожелтевших, уставших от суеты костей.

Некромант взволнованно тараторил заклинания, пытаясь удержать контроль, восстановить порванные нити, — но всё было тщетно. Его магия, питавшаяся тьмой и смертью, не могла существовать в этом всепобеждающем свете. Как плесень не может расти на солнце, как бы ей этого ни хотелось. Воздух вокруг злодея угрожающе затрещал, балахон задымился. Признавая поражение, некромант на мгновение замер, сверкнул полным ненависти взглядом и резким, грубым пассом разорвал ткань реальности за своей спиной. Открылся рваный, пульсирующий портал и фигура нырнула в него, исчезая. Портал схлопнулся, оставив после себя только лёгкое чувство неудовлетворённости — как после разговора, в котором не успел сказать последнее слово.

Два юных дракона победили древнюю тьму. Песня стихла, отдаваясь гулом в ушах. Истощение накатило внезапной волной. Сияние погасло, и пещеру вновь окутала тьма — но теперь это была честная, спокойная темнота, безопасная и даже уютная.

Крылья налились свинцовой тяжестью, веки закрылись сами собой. Драконы опустились на гладкий, тёплый камень в центре пещеры, рядом с безжизненной грудой костей, которая ещё недавно была их врагом. Сил не осталось даже на то, чтобы свернуться клубком, — они просто прижались друг к другу, проваливаясь в глубокий, целебный сон.

Глава 4. В которой читателю предоставляется уникальная возможность просидеть в таверне три часа, так и не узнав, чем закончилась история

Инаю снилась таверна. На низких, закопчённых балках покачивались связки сушёных трав и лука. Грубо сколоченные и исцарапанные сотнями кружек столы были густо заляпаны пролитым элем. В огромном камине весело трещал огонь, пожирая целое бревно, и блики его плясали на лицах посетителей.

Воздух здесь был плотным, сдобренным запахом жареного мяса, кислого пива и мокрой шерсти — ровно таким, каким и положено быть воздуху в заведении, где никто не спрашивает твоего имени, зато всегда нальют добавки. И воздух этот был полон гула: смех, споры, звон посуды и чей-то надрывный, но удивительно приятный бас, пытающийся перекрыть общий гвалт.

В центре внимания, за большим круглым столом, восседал рассказчик. Коренастый дворф Гундобор — хотя Инай во сне просто знал это имя, как это бывает во сне, где вещи являются сами собой, без представлений и рекомендательных писем, — был окружён плотным кольцом слушателей, сжимающих в руках кружки с элем. Он явно наслаждался всеобщим вниманием, но держал марку умудрённого жизнью и изрядно уставшего от неё героя. В его густой, рыжеватой с проседью бороде застряли кусочки жаркого — судя по степени их засушенности, ещё с прошлой трапезы, — и он время от времени задумчиво выуживал их пальцами и отправлял обратно в рот с видом человека, только что сделавшего важное научное открытие.

— Гундобор! Ну расскажи ты уже, что приключилось! — не выдержал молодой паренёк с блестящими от любопытства глазами, в котором безошибочно угадывался человек, пришедший в таверну пропустить кружечку в надежде на байку. На что угодно, лишь бы отвлечься от мыслей о завтрашнем тяжёлом дне.

Коренастый мужичок обречённо вздохнул — так вздыхают люди, на плечи которых только что возложили все тяготы мира, и тяготы эти, судя по всему, весили не меньше хорошо гружёной телеги. Он украдкой, но очень заметно вытер жирные ладони о и без того засаленные штаны.

— Бегу я, значиццо… Тудыть… По делам, значиццо… — начал он низким, вибрирующим голосом, растягивая слова так, будто они были тягучей смолой. Каждое слово он, казалось, пробовал на вкус перед тем, как выпустить в зал.

— Прибежал уже, Гундобор! Ты в который раз это говоришь, дальше-то что было?! — взвыл всё тот же паренёк, пихнув локтем соседа — видимо, в поисках мужской солидарности против хронического рассказчика.

Сосед, впрочем, только поморщился и перехватил кружку, чтобы не пролить.

— Ну так вот… Бегу… — невозмутимо продолжил дворф.

— Гундобор! — в голосе паренька зазвенело отчаяние человека, который уже понял, что попался, но ещё надеется на чудо.

— Прибежал, значиццо… — Гундобор задумчиво почесал густую бороду, наткнулся пальцами на кусочек мяса, удивлённо на него взглянул, будто не понимая, как столь ценный продукт мог оказаться в его растительности без его ведома и участия, и, философски пожав плечами, закинул в рот.

Зал взорвался смехом и подбадривающими криками. Кто-то застучал кружкой по столу в ритм, кто-то присвистнул.

— Гун-до-боррр! — нараспев, хором закричали несколько голосов, явно привыкших к этой игре. Кажется, за этим столом собирались не в первый раз, и каждый вечер спектакль шёл по одному и тому же сценарию, что, впрочем, никого не огорчало.

— А, так вот, значиццо… — дворф наконец-то решился и подался всем телом вперёд, понизив голос до драматического шёпота. Шёпот этот, надо заметить, был отчётливо слышен даже на другом конце зала, и трактирщик, протиравший кружки у стойки, позволил себе лёгкую понимающую ухмылку.

— Мимо старого замка бегу… Замок-то энтот…

— Помним мы все историю замка, чего тут говорить! Жили-были да сплыли. Ты дальше рассказывай! — перебил его кто-то из угла — судя по голосу, тот самый трактирщик, человек, который слышал эту историю уже раз, наверное, в двухсотый, но всё равно каждый раз надеялся на новую концовку.

Вокруг стола Гундобора собиралось всё больше народу. Люди отодвигали стулья, присаживались на корточки, даже парочка эльфов, что были в таверне проездом, заинтересованно приподняли брови. Эльфы, надо сказать, выглядели так, будто по ошибке попали в хлев — с их-то утончёнными чертами и дорожными плащами, расшитыми серебром, — но любопытство явно перевешивало брезгливость. Байки здесь любили. Хлебом не корми — дай послушать о чудесах, страшных тварях и невероятных происшествиях. А уж если рассказчик при этом ещё и тянет жилы, так это и вовсе отдельное искусство.

— Вооот… Бегу себе, спокойненько… — Гундобор сложил руки на животе и блаженно прикрыл глаза, словно переживал момент абсолютного, недостижимого для простых смертных умиротворения.

— Бежит он, как же… — прошептал всё тот же неугомонный паренёк, но тут же получил увесистый подзатыльник от соседа справа. Подзатыльник был отеческий, но звонкий — из тех, что не обижают, а намекают.

— Тшшш! — зашипели со всех сторон, как гуси на непрошеного гостя. — Не перебивай! Дай сказать!

— А чегойть мне не бежать? — Гундобор приоткрыл один глаз и смерил смутьяна оценивающим взглядом. — Я, может, каждый день бегаю. Для здоровья.

— Ничего, ничего… — замахал руками пожилой дворф с трубкой, сидевший в углу. — Седина украшает дворфа, не слушай ты этого сопляка! Ты рассказывай, Гундобор! Не томи!

— Эхх… Ну, бегу я… А там вот… Эка оказия… Камень один.

Зал затих. Тишина стала такой густой, что было слышно, как в камине трещит полено. Кто-то даже перестал жевать — а это, знаете ли, в таверне верный признак того, что рассказчик достиг нужного градуса напряжения.

— Вот так удивил, замок-то каменный! — выкрикнул шутник из задних рядов, и по толпе пробежал нервный смешок — тот самый, каким смеются люди, которые одновременно и разочарованы, и заинтригованы.

Гундобор трагически вздохнул и поднял глаза к закопчённым балкам, словно ища там поддержки у богов, которые, впрочем, в такие места обычно не заглядывают.

— Так энтоть… Нету больше замка-то…

На мгновение в таверне повисла звенящая тишина. А затем плотина молчания рухнула, как подмытый весенним паводком запрудный сруб.

— Брешет!

— Быть не может!

— Да куда ему деться!

— Сто веков стоял, а тут нету!

— Нету, братцы… — Гундобор обвёл взглядом притихших и уже не шутивших слушателей. — Как есть, нету… Один шпиль торчит, значиццо…

— Откуда торчит?! — нервно выкрикнул паренёк, уже раскрыв рот и явно забыв о подзатыльнике.

— Из камня энтого и торчит… — пояснил дворф с таким видом, словно это всё объясняло. — Я жешь говорю…

— Говорит он, как же! — взвыл трактирщик, с грохотом поставив кружку на стойку. — Третий час сидим!

— Гундобор! Ну расскажи ты уже, что приключилось! — взмолились сразу несколько голосов.

Инай во сне улыбнулся. Ему было тепло и весело. Эта суета, этот гомон, эта простая и понятная жизнь — то, чего ему так не хватало в реальности, — вдруг нашлось во сне. Гундобор, этот забавный дворф с манерой рассказывать, достойной самого изощрённого пыточных дел мастера, напомнил ему отца. Нарн тоже любил травить байки у очага долгими зимними вечерами — с теми же паузами, с тем же прищуром, с тем же умением довести слушателей до белого каления и оставить их в полном восторге.

И только где-то на самой грани этого уютного сна слышался другой звук: размеренное, как прибой, дыхание огромного дракона, и ощущение тепла — не от камина в таверне, а от горячего чешуйчатого бока.

Сон обволакивал, убаюкивал, но история в таверне осталась недосказанной. Что за замок? Что за камень, из которого торчит шпиль? И почему уцелел лишь он один? Инай чувствовал, что ответ где-то совсем рядом — уже на кончике языка, уже в той смутной догадке, что вертится в голове, но не даётся в руки, как увёртливая рыбина. Что он связан с ними, с их пробуждением, с той выжженной землёй и костяным драконом. Но сон уже таял, уступая место глубокой, восстанавливающей силы чёрной пустоте. Завтра им снова в путь. А сейчас — только покой и далёкий, затихающий голос Гундобора, обещающий всё-таки поведать, что же случилось у старого замка. Когда-нибудь. Может быть. Если ему не помешают.