Письмо мертвеца

Глава 1

Зеленоглазому мальчику

Какого по-твоему быть предначертанным кому-либо или чему-либо? Почетно? Знатно? Внушительно? Неизбежно. Те, кто сталкиваются с неизбежностью, как правило бегут от нее. Но не ты, верно, маленький некромант? Раз ты держишь в руках медальон, снятый с истлевших останков, значит ты читаешь мои мысли, слышишь голос, повествующий тебе этот грустный рассказ. За ним не будет великих тайн и свершений, не будет чрезмерной истины, проливающей свет на все и вся. Но ты определенно слишком любопытен, а я определенно собиралась рассказать кому-нибудь все эти слова. Так что, слушай. О, извини, что не представилась. Ха-ха-ха-ха. Как тебе мой голос? Будоражит? Нет? Неважно. Не пугайся блеклых образов, призрачно вспыхивающих перед твоими глазами. Не бойся шепотков других умерших, они не тронут тебя и не смогут помешать мне рассказать мою историю. Я уже чувствую, как ты погружаешься в белый молочный туман, что блестит пеплом и искрами светящегося праха. Ты устал от вступления и света? Канем же во мрак.

Сырое подземелье, ледяной каменный пол, из щелей то и дело доносится трескотня ядовитых сороконожек, а еще попискивание крыс. Они не рискуют пересекать помещение камеры, когда я бодрствую. Но стоит мне закрыть глаза, а магическому факелу погаснуть, эти маленькие красноглазые твари бегают везде и вся. Иногда, даже приближаются, пытаясь вонзить свои острые зубки в живую плоть. Но сплю я чутко, и всегда успеваю вскочить до соприкосновения с клыками, наверняка зараженными какой-нибудь инфекцией. За десять лет я успела забыть о мягкости подушек, удобстве кроватей и обо всем человеческом, людском, если угодно, кроме воды. Благо, нас отводят к подземному источнику и раз в несколько недель позволяют ополоснуть тела. Достойная жизнь для раба, влачащего жалкое существование в темницах подземелий? Я не согласна. Но тюремщики моим мнением не интересуются. И за такое огромное количество дней, убежавших часов, их похабные беседы и шуточки начинают казаться чуть ли не великосветскими беседами. Ха. Как-будто я много бывала на приемах высшего общества! Впрочем, приходилось. Но ничем хорошим для меня эти визиты не закончились. Гнию здесь. В кандалах, в самых глубоких расщелинах под Камелотом. Спасибо славному королю Артуру! Светлейшему, чтоб его. От одной мысли о ненавистной личности, я стала плеваться, как будто хотела выплюнуть собственные легкие, или, чтобы моя слюна стала ядовитой и прожгла камень. Увы, чудес не произошло. В одиночестве, конечно же, есть свои плюсы, вроде возможности подумать. Но, после того, как я нашла ответы на все "вечные" для окружающих вопросы, все мысли сводились лишь к желанию сгрызть что-нибудь, глотнуть воды или выйти на свет. Еще разок увидеть ослепляющий, больно режущий глаза беспощадный солнечный свет. Вдохнуть перепачканный кровью и жаждой насилия воздух. А не этот затхлый запашок подземелий. Да, пусть ради пары очередных деньков придется перерезать всем глотки. Я ничуть не сожалею и не раскаиваюсь. Новички должны понимать - жизнь или смерть. Третьего не дано и не подадут на блюде. Если ты фаворит, то у тебя есть шанс. Если ты победитель, ты жив еще какое-то время. Но если ты ранен - ты материал для пыток, мусор и попросту, никому ненужный хлам.

К слову, перед выходом на арену Колизея нас даже одевали. Да-да, поверх тюремных обносков накидывали что поприличнее, некоторым предлагали снятую с трупов броню. Но броня настолько тяжеловесна и бесполезна, что лишь долгожителям вроде меня, она может сыграть на руку. Да и то не всегда. Если будет необходимость, я перегрызу кому-нибудь горло голыми зубами, не побоюсь, не струхну. Да, испытывая отвращение перегрызу сухожилия, поврежу кости, разорву артерии, буду захлебываться кровью гладиатора, но выживу. Выживу, не затем я провалилась сюда, чтобы сгнить в одном из боев. Я знаю, что нужно просто дождаться хорошего дня. И тогда я выберусь, обязательно. Покрайней мере должна попытаться. Должна.

Размышления о предстоящих поединках накатили волной и как всегда принесли за собой убежденность - нет, еще не все цели потеряны и не последние ориентиры угасли. Есть необходимость вырваться из этого ада, устлать свою дорогу трупами и добраться до шеи короля. Да… Артур заплатит мне за каждую минуту этого скверного заточения, сырости, тщетности, мрака, страха и пустоты, что окружали меня. Я сверну ему шею как зарвавшемуся птенцу. Растопчу его череп каблуками или стулом, а затем, выпачкав ступни в крови, раздавлю глазныея блоки, раскидаю кости-осколки черепа по полу, выкатаю их в пыли. Только тогда моя оскверненная, очерненная душа сможет обрести покой. Сможет, дотянуться до свободы? Не уверена. Но пока не попробуешь, не узнаешь, верно? Вот и я попробую.

В какой-то момент сознание утонуло во мраке, перестав фокусировать взгляд на факеле. Но тряхнув сонной головой, я все-таки смогла прогнать дрему. Так, клубок размышлений опять убежал от меня в самые темные закоулки сознания. Что ж, попробую вспомнить еще раз.

Когда мне было всего девять, моя бабка говаривала, что нет на свете действенней силы, чем сила веры, перемешанная с силой трав. В деревне поговаривали, что бабка моя была ведьмой и я бы никогда не поверила в правдивость сплетен. Если бы эта добрая ко мне женщина не поставила на ноги умирающего, заставив того "просто испить ключевой водицы". Я видела, в каком состоянии притащили того воина, и сейчас, разбираясь немного в анатомии тела человеческого, авторитетно заявляю - с такими ранами не живут. А этот, мало того, что дожил до утра. Так еще и раны свои " вылечил" странным образом. Тогда-то авторитет бабки и вырос в моих глазах, до, попросту, небесных высот. Впрочем, сейчас мое больное сознание должны были тревожить не бабкины травы, а кое-что пострашнее... Эта старая женщина утверждала, что в нашем мире куда больше сторон силы, чем свет и темнота. Она говаривала также, что души свои вверяют разным богам ли, существам, чтобы обрести могущество и силу. И говаривала, что в безвыходной ситуации, когда тебе грозить будет плаха, достаточно выпить крови кем-то убиенного. Невинного желательно. Душу при этом навсегда потеряешь, но шанс на спасение обретешь. Призрачное, весьма. Но все же существование. А умирать мне категорически не хочется. Не до того момента, как удастся осуществить собственноручно задуманную месть.

И кажется, я снова окунулась во мрак. И сосчитать не смогу в который раз, и понятия не имею, сколько часов убежало с того момента, как я в последний раз подслушивала разговор стражников. Собственно, только по их разговорам и удавалось ориентироваться во временных отрезках. Хоть меня и перестали многие донимать попытками переспать еще несколько лет назад, но шептались о моей персоне до сих пор. Причем с каждым разом все неувереннее, словно меня и не было вовсе. А так, была я сплетней, миражом, чем-то ненастоящим и несущественным. Невещественным в мире материального бытия. От такого обращения, губы сами собой растягивались в улыбке, наверняка обозленной и зловещей. Ведь улыбка заключенного, что вынужден биться на арене за крохи выживания, никак не может быть светлой и безмятежной. Так, мне самой о себе хотелось мыслить, по крайней мере. Я часто теряла нить собственных размышлений, наверняка из-за усталости ожидания. Из-за пробегавших мимо моего существования суток. К слову, жива я была до сих пор лишь по причине магического происхождения. Бабка и об этом позаботилась. Так что, в то время, как многие мои оппоненты и невольные партнеры по "работе" умирали от болезней и голода, я чахла от скуки и бессилия.

Куда более интересным занятием, чем просиживание и без того утомленной плоти в камере было хождение по беспросветному мраку за тюремщиками. По крайней мере, в пещерных сводах ощущались какие-то новые звуки. А капанье воды и вовсе могло сойти за музыку высокого мастерства. И хоть на таких прогулках глаза всегда грубо связывали какой-то плотной тканью, но зато после погружаться в воду было блаженством. Поскольку отдельного мытья было не предусмотрено, несмышленые новички постоянно приближались, чурались, вздыхали и смотрели с затаенным ужасом. Впрочем, я их понимала. То костлявое тело, достаточно высокое для обычной женщины, что они лицезрели, я сама готова была утопить где-нибудь. Ну никогда не привлекали меня столь тощие руки, выступающие ребра, скулы о которые можно палец поцарапать, если по щеке провести рукой. Ха-ха-ха-ха. Кажется, рассматривание себя в водной, практически зеркальной глади, не могло утолить мое воображение и беспокойную натуру. Кажется, я все еще питаю слишком странные надежды и имею весьма наглые желания с мечтами. Впрочем, оно к лучшему. С "купальни" я всегда выходила первой, меня никогда не смущал этот факт. Скорее, втайне я им даже гордилась. Женщина, а трачу на водные забавы куда меньше чем мужчины. Иронично? Возможно. Но ирония вместе с саркастическим поведением вросли в мой скелет, практически все, что у меня осталось.

Если не считать где-то глубоко внутри спрятавшейся гордости, стойкой самооценки и личного мнения, которое требовало свободы и достойного существования, но увы, было такой возможности лишено. Впрочем, даже если заглянуть в мою душу еще глубже, то сможешь увидеть лишь былой свет, сожаление и все быстрее разрастающуюся пустоту. Если ты не был рожден убийцей, не был подготовлен к этому с малых лет, то отнимание жизни опустошает тебя, аки испорченный сосуд. Не представляю, кем необходимо быть, чтобы не быть опустошенным после такого и в принципе представлять не хочу. Хочу представлять и предвкушать лишь свое освобождение.

Этот день наконец-то настал. Больше я не стану откладывать, прятаться и сомневаться. Не буду жалеть и размышлять, потому что в этом нет смысла. У меня есть стремление, четко помеченная цель и, возможность, упускать которую и ждать неизвестно сколько я не намерена больше. Сыта всем тем, что мне может предложить это заточение. Пора выбираться.

В этот раз, приставленный ко мне надзиратель был совсем молодым. Он трясся от страха, надевая на меня черную рубашку, спасибо, хоть та была по размеру. А-ха-ха-ха-ха. По размеру, такой костлявой воительнице, как я. Поданные им брюки надевала не глядя. Также затужила пояс, кажется, талия стала еще тоньше. Хотя, куда уж тоньше? А затем он подал мне мое, мой медальон, что возвращали лишь для арены, и благо, не имели прав отнять. Правда, перед возвращением в камеру все равно забирали. Определенно боялись. Ждали или надеялись, что попытаюсь сбежать? Опрометчиво с их стороны, слишком опрометчиво надеяться на такое счастье. Я не из тех идиотов, что погибают на кольях или шипах, окружающих место нашего заточенияи "небелые" пути с подступами к Колизею. Светлейший Артур, правитель Британии, предусмотрел и этот элемент.

Только, какая досада, что всего этого недостаточно. Недостаточно тысяч дней заточения, мук и лишений, чтобы сломить всего один жизнелюбивый женский дух. И за это, придется поплатиться. Прекрасно помню искривленное от пренебрежения и превосходства лицо молодого тюремщика, когда я снимала с деревянного станка свои серебряные ленты. Помню его смех, наивный, глупый, здоровый, не отдающий болезненными отзвуками и нотами, но такой живой, что хотелось рассмеяться этому глупцу в ответ. Пряча короткие клинки, в голенища сапог. Четыре кинжала, один нож, под манжет рубашки, один медальон, часть меня прежней, две пары лент и одна шпилька, с закругленным железным концом, без украшений, больше похожая на иглу, но все-таки шпилька. Шпилька-оружие. Я криво усмехнулась, проводя белесыми длинными пальцами по изможденному лицу и возвела глаза к потолку, с которого лился яркий свет. Лучи заходящего солнца окрашивали потолок причудливыми багровыми тонами, почти такими же, какими пропитаются тряпки и земля, под теми несчастными, что встанут сегодня на моем пути. Испытываю ли я сожаление? Настигало ли когда-нибудь меня раскаяние? Не думаю, что сумею честно ответить на эти вопросы. Даже перед самой собой. Даже, учитывая тот ад, что здесь творился. Я предпочту остаться худощавой убийцей -лгуньей, чем той, что сохранила свет в собственной извращенной ныне душе.

Из-за ворот послышался шум барабанов, вперемешку с завыванием какого-то духового инструмента. Я безошибочно, моментно повернулась в сторону входа, как только звуки стали доноситься до нас. Сложно сказать, что я испытывала к компании молодого несмышленыша в виде надзирателя, но это определенно не было симпатией. Моя добрая предрасположенность к нему промелькнула чайкой на горизонте темной души, и бесследно исчезла, словно луч света, поглощенный в темноте. Поправив ворот рубашки, я шагнула в проем, где на полу, вот-вот должны были оказаться отсветы закатных солнечных лучей. Ворота с выразительным скрежетом медленно открывались, выпуская меня в непривычно светлое помещение, больно резанувшее глаза, после практически кромешного мрака. Как и всегда в таких случаях, глазные яблоки заслезились, но я не обратила на это внимания, лишь провела рукой по щекам, смахивая предполагаемые капли влаги. Еще два шага, и я окажусь за чертой вечерней тени, прямиком под безжалостным, надзирающим, равнодушным небом Колизея. Я считаю до семи, делаю глубокий вдох, дрожащей от волнения рукой поправляю чистые волосы, последнюю мою гордость. И переступаю в яркий пылающий провал. Свет ослепляет меня, оглушает также, как и крики с говором толпы, как смех и перебранки зрителей. Все вокруг давит непосильным грузом, требуя склоняться, подчиняться, сдаться. Но я не хочу позволять себе ни одну из этих придурей, ни одну из соблазнительно бесполезных блажей. Взгляд сам собой высматривает трибуну, на которой выступает глашатай короля, или как правильно называть эту должность? Неважно. Медленно обвожу изучающим взором ряды ближе всего сидящих к арене и скалюсь. Кажется, кто-то только что свалился в обморок, дамы похватались за бюсты, а дети плачут или усиленно прячут глаза. Боитесь? Все верно. Бойтесь меня. Я голодное беспощадное чудовище на привязи. Стоит цепи ослабнуть, слегка соскользнуть ненароком - и разорву всех, всех и каждого, кто встанетна моем пути. А вставать наверняка попытаются многие. Впрочем, сейчас это неважно. Из собственных размышлений снова опускаюсь на бренную землю. А вот и другие гладиаторы. Сегодня, начать решил с троек. Что ж, тем лучше. Не придется сдерживаться.

В какой-то момент, все воители определяются со своими жертвами, то есть, оппонентами. Я же лениво смахиваю с плеча несуществующую пыль и призывно улыбаюсь. Знаю, видок жуткий и слабонервных такое изможденное существо как я оттолкнет, а не привлечет. Но кажется, сегодня мне повезло. Определенно. Новенький, незнакомый мне гладиатор, что выбрал себе шлем для защиты и шипастую булаву в качестве оружия, признал во мне партнера. Что ж, милый, потанцуем. От этого несшегося тяжеловеса, я ушла ленивым кувырком, взметнув за собой облако песчаной пыли. Да, пол был не каменным, а песчаным. Что, в некоторых ситуациях, давало сражающимся значительное преимущество. Как и ожидалось, противник пронесся мимо, не задев меня ни на дюйм. Среагировала я быстро, послав в оголенную спину нож, выуженный из-под рукава. Кажется, мой воитель рассвирепел, хоть решительности и поубавилось. Молодой гладиатор застыл на далеком, почти безопасном расстоянии. Он тяжело дышал, пытаясь совладать с болью от железа, пронзившего мышцы и кожу. Но я то представляю, какого сейчас этому "крушителю", бросить свое оружие он не может, это означает потерять передо мной последнее преимущество. Но и сил со скоростью для внезапного удара ему не хватит. А ты думал, раз я исхудавшая, значит хилая? Держи карман шире, парнишка. Пока мой противник соображал, я выудила из сапог клинки и стала лениво поигрывать ими в руках, готовая в любой момент нападать и защищаться. Гладиатор взревел и двинулся сбоку, надеясь застать меня врасплох, перенаправив удар в другую сторону с последнего мгновения. Но такого удовольствия ему я не могу позволить. Лёгкий пируэт и я за спиной незадачливого соперника. Кажется, был слышен треск сухожилий помимо хрипов из шлема, когда я перерезала этому молодчику шею. Честно сказать, ожидала ясовершенно иного. Ну, может, хоть пятиминутного боя. А тут... Разочаровал, что еще сказать. Зато толпа ликовала. Жадная до крови, требующая зрелищ толпа просила меня еще и еще. Но подавив в себе звериные инстинкты, я сдержалась. Не время. Если рванусь сейчас, рискую. Победители воюют между собой, побежденные - прах и пепел.

Толпа... Ненавистное сборище знати, зевак, стражников, прогнивших бюрократов и темных душ, которым доставляет наслаждение созерцать чужую боль. Они не испытывают жалости, не задумываются о причинах, по которым нам приходится сражаться, видят лишь животных, готовых перегрызть глотки друг другу, чтобы еще один день подышать полной грудью в темных казематах. Богатые ублюдки. Не выдержав силы собственного отвращения, я сплюнула, как будто этот жест мог позволить мне освободиться от ненавистного ощущения. Окинув взглядом до краев забитые трибуны, я продемонстрировала моим болельщикам язык. А в следующую минуту была вынуждена прогибаться и падать на пол, потому что двое гладиаторов решили со мной покончить, очевидно, чтобы добивать друг друга в спину, после. Оба были вооружены мечами и напали слаженно, с двух сторон, но недостаточно. Упала я и полоснула их по босым ногам куда резче. Заставляя кровь хлестать и выигрывая драгоценные секунды, чтобы уйти кувырком назад и вскочить на ноги. Ну же, голубки. Я жду! Удар с правого бока все же пропустила и теперь плечо стремительно набухало и алело. Благо сухожилия и кость не были сильно задеты. Двигать еще смогу. Но через минут десять рука потеряет подвижность и силу. Кровь хлещет слишком быстро. Все эти факты сознание отметило мгновенно, вскользь. Я же парировала удары, соображая, как мне лучше поступить в этой ситуации. Клинками с мечами воевать трудно. И раз начал со мной правый противник, с ним и закончу. Я поднырнула под руку нападавшего с мечом, да так, что оказалась практически у него в объятиях. Как и задумывалось. Другой отпрянул. Планируя, наверняка дождаться пока меня прикончат. Но не тут то было. С шальной улыбкой я боднула потного воителя в подбородок, да так, что тот прикусил язык и пока не очухался, вогнала один из клинков в тазобедренную кость проворачивая. Пронзительный крик со стонами боли, и я отталкиваю уже не представляющего угрозы раненного, отшвыривая ногой его меч. Наш третий наблюдатель уважительно скалиться, но нападать не спешит. Понял, что не все так просто. Сознание замирает, когда я решаю, что выгоднее - поднять меч раненного, дав нападающему какую-то фору или бить? Силы ударов мне не хватит. Рука уже начала синеть. Времени все меньше. Это и он понимает. Сражаться двумя клинками нет смысла. Что ж. Пойдем на разоружение. Я повернулась к гладиатору в пол-оборота и с жестокой усмешкой, откинула клинки в стороны. Мужчина замер, неверяще уставился на меня, а затем перешел в наступление. Но было уже поздно. Здоровой рукой я выхватила свою серебряную ленту и начала раскручивать ее с бешеной скоростью. Меч выскользнул из нетвердых загорелых рук, нити вошли в плоть как нож в масло, разрезая, мучая, терзая, пуская кровь. А затем гладиатор повалился на колени, хрипя и пытаясь сдернуть со своей шеи мою ленту, что сработала удавкой. Бесполезно. Лишь оцарапал ладони и испортил пальцы. Когда остатки воздуха его покинули, я вздохнула спокойно и стала собирать оружие. Признаться честно, перед глазами все начинало плыть. Появилось какое-то досадное белое марево, а еще в руку было жутко холодно. Прямо-таки неестественно. Кажется, пальцы правой руки у меня начали дрожать. Я не могла сжать их в кулак, попытку за попыткой. Толпа гудела какими-то возгласами и кличами, но я уже не слышала. Пот прочерчивал себе удобную дорожку по моему виску. Скверно. Очень скверно. А ведь остался еще один... Тот, что без труда убил собственного противника и наблюдал за тем как меня калечат. Наши взгляды встретились. И я поняла, что это моя смерть приближается. Я не успею и не смогу ничего ему противопоставить. От удара двуручника меня ничто не спасет. Нет щита, чтобы защититься. Все мои хитрости ничтожны. Я могу отдалить приближение меча, что разрубит мою плоть пополам, но не остановить... Или все же…? Взгляд сам собой скользнул к первому убитому. Я медленно повернулась спиной к своему самому опасному врагу и, придерживая здоровой рукой уже не шевелящуюся правую руку, побрела к первому убитому. Совсем еще мальчишке. Рухнув на колени с его телом, я смотрела, как кровь затемнила песок, как блестели капли влаги в лучах закатного солнца на все еще теплом теле... И мне стало совестно. Я даже сама не поверила слетевшему с губ предательскому: "Прости". Толпа замолчала. Гробовая тишина, где все с замиранием сердца ждали окончания пьесы. Моей пьесы? Я презрительно скривилась, а затем, сдвинув волосы убитого с шеи, глубоко вздохнув, припала губами к его коже. Кто-то засмеялся, кто-то из женщин завопил от ужаса и лишился чувств, я же, сминала здоровой рукой одежду убитого, царапала тело, молясь всем богам, чтобы меня не вырвало. О, Сетра, какой же гадкий этот солоновато-сладкий привкус...

Капля за каплей, крупицы крови невинно убитого текли по моим венам, вынуждая кривиться, тяжело дышать и нервно дрожать. Сдерживать позывы рвоты удавалось чудом из последних сил. Я чувствовала торжествующее приближение противника. Шаг за шагом, тяжелой, но неторопливой, горделивой поступью, мой палач сокращал расстояние между нами. Я ждала, ждала, с закрытыми от страха глазами, надеясь, что догадка промелькнувшая во мраке больного разума озарением, окажется спасительной. Но секунды текли отвратительно черепашьи, и надежда покидала меня столь же быстро, сколь быстро холодело тело поверженного.

В один момент все дрогнуло, будто черный росчерк пронесся перед моими глазами, поглощая весь свет и затемняя отблески лучей заходящего солнца. Я схватилась еще двигающейся рукой за собственное горло, что удивило моего противника и заставило замереть. Горло жгло, изнутри, каленым железом. Язык, зубы, гортань, глотка – болело все. Казалось, проклятая кровь отравляет меня, скручивает внутренности, меняет все подчистую и… Мой враг замахнулся. Дергано. Неловко. Испуганно. И пожалел об этом. Недавно неподвижная рука с неистовой силой, ухватила лезвие меча. Я не ощущала боли, хоть и знатно рассекла собственную ладонь, остановив такой удар. Побледневшее лицо мужчины с лихорадочным блеском темных глаз говорили красноречивее всяких слов. Я угадала.

Смех вырвался из истощенной груди сам, я не могла сдержать его. Голос сделался звонким, ни чета тому хриплому подобию, которым владело раньше мое тело. И это позабавило. Я с самолюбивым удовольствием промелькнула под взмахами меча, то уклоняясь, то танцуя с железом. Мне было смешно до колик, но я не позволяла себе согнуться от хохота, пока не перережу эту чудесную толстую шею, покрытую каплями пота и темным загаром. Он что ли с Восточных земель? Неважно. Проворное движение, за спиной, сжать обеими руками мужскую спину, заставляя хрустеть такие беззащитные кости ребер… Чтобы противник начал оседать наземь, для удобства, конечно же. Зачем мне показательная жестокость? Лгу. Чертовски хотелось напугать всех вельмож до дрожи в коленях и промоченных штанов. И я воспользовалась своими новыми возможностями, не сразу осознав, что из шеи чужеземца хлещет кровь, а мои губы скользят по его плечам, подбираясь в плотную к сонной артерии. Так вот о чем говаривала бабка. Я была почти уверена, что улыбке на моем исхудавшем лице сейчас мог бы позавидовать сам дьявол. Почти догадывалась, что некогда выцветшие глаза горят адским пламенем, что кожа из посеревшей приобретала просто белоснежный цвет, но зеркал под рукой видно не было. Да и не нужны они были мне. Не сейчас. Отшвыривая от себя иссушенное и постаревшее тело гладиатора, я брезгливо смахнула кровь с рукава черной рубашки. Надо же, запачкалась. Тут то и начались крики вместе с паникой. Какой-то капитан отдавал приказы королевской гвардии, кто-то стремился поскорее заблокировать все входы на арену, кто-то ринулся прямиком по трибунам к выходу. Паника была в самом разгаре. Ощущение всеобщего ужаса, отвращения – опьяняли меня. Я слишком долго желала свободы и возможности отомстить моему мучителю, тому, кто чуть не убил меня, кто оскорбил все, что было мне дорого. И наконец-то, призрачный и недосягаемый шанс был у меня на ладони, в этих чертовски сильных руках.

Но знаешь…. Будь ты чуть постарше, я бы в деталях описала тебе, как рвала глотки, как расчленяла тела взмахом руки, как упивалась симфонией смерти, которую чинила всюду. Но слава, Сетре, мальчик, ты еще слишком мал. А потому, я перейду к той части истории, которая интересует тебя больше всего, милый мальчик, чьего имени я никогда не узнаю. Ха, должно быть, твоя мать счастливая женщина, по крайней мере, мне хотелось в это верить, пока я была жива и хочется верить сейчас.

Я столкнулась с ней на лестнице. Среди суматохи она одна выглядела почти спокойно и собранно, с руками скрещенными в защитной позе, одна из которых лежала на животе, скрытом просторным платьем. Ее изумрудные глаза полные отчаяния и решимости. Этой женщине не хватило бы сил совладать со мной, твоя мать на тот момент была слаба, хоть я и не знаю, кто подорвал ее здоровье. В своей слепой безжалостной ярости, я прозрела, ощутив ее темную энергию, схожую с моей, но другую. Эта женщина показалась мне такой же чудовищно близкой, словно родная сестра. Некогда человеческое сознание уверенно вспомнило – сестра короля, Моргана. Я опустила руки и прошла мимо нее, склонив голову в почтительном поклоне. Я не хотела убивать ее, милый мальчик с зелеными глазами. Ведь она носила тебя и была такой же, как я. Почти, может, чуть более безобидной.

Я кожей ощутила вздох ее облегчения, эта дьявольски храбрая брюнетка, наверное, поблагодарила бы меня, но я первая пожелала ей удачи и счастья с таким ребенком. Я знала о тебе, мальчик, когда ты еще не был среди них. И я надеюсь, что будучи с тобой сейчас она все еще счастлива. В темных одеждах, величественная, утонченная и такая аристократичная женщина обернулась мне в след. Я запомнила надолго этот взгляд, хоть твоя мать и молчала.

Не знаю, может зря не стала слушать ее слов, но мне было не до Морганы, мое естество трепетало при одной мысли о кончине Артура. И развоплотившись в туман, я оставила герцогиню Корнуолла в безопасности, среди уже умерших.

Помни о том, что время беспощадно, что любые воспоминания ценны, даже те, что несут с собою боль. Если бы не произошло одного события – не случилось бы и другое. Все связанное с болью всегда будет жить в твоей памяти, а может, даже возвращаться к тебе вновь.

О, я до сих пор помню, как Он был бледен. Это застывшее в оскаленной маске лицо, следы паники, что чувствовались в аромате кожи, попытки загнанного зверя метаться, выхватить оружие и защищаться до конца. Если бы Артур знал, кто за ним пришел, думаю, поменялось бы многое. Но нам помешала стража. Несколько десятков человек вбежало в покои, стоило лишь мне войти. Помню, один из светлых магов бросил слепящую сеть, которая должна была сковать меня. Но тщетно. Моя скорость куда превосходит всю ту, что эти люди раньше видели. Я убивала не думая, подчиняла и ставила на колени не глядя. К концу моего беснования весь дорогой ковер был залит кровью. Не осталось ни сантиметра чистых волокон дорогой шерсти. Впрочем, это неважно. Задушив мага при помощи телекинеза, я приблизилась к своей жертве, что взбешенно искала что-то среди свитков и кинжалов. Признаюсь, я ликовала, предвкушая тот самый момент. И даже рана, нанесенная в мое некогда бьющееся сердце, лишь рассмешила. Сжимая руку короля так, что та сначала побелела, а затем посинела, я заставила этого урода вопить от боли и швырнула короля Британии на пол. Кажется, он сильно ударился о край стола. Такие факты мое сознание отмечало вскользь. Я была полностью поглощена процессом. Когда сковала его магическими цепями, когда рвала ему сухожилия на ногах, когда выкручивала пальцы… Хочешь верить мне или нет, мальчик, я не испытывала раскаяния и страха, лишь удовлетворение.

И когда победа, мой триумф, моя оконченная месть была так близка… Все закончилось. Резко. Тупая боль в затылке и безжалостный жар светлого заклинания, такой, что мне было больно дышать. В самое последнее мгновение я испытывала два противоположных ощущения – радость, что спасла чью-то жизнь, горечь, что не смогла совершить задуманное до конца.

Вот и вся история, зеленоглазый мальчик. Мне жаль, что Артур, возможно, отравляет вам жизнь. О, я была наслышана о его похождениях и не понаслышке испытала на себе его отвратительные искусства. Жаль, что все, что самое важное выходит в рассказах немного скомканным. Я не знаю будешь ли ты скорбеть по мне, сожалеешь ли хотя бы немного, но, мне было приятно, что в своей предсмертной борьбе я смогла сотворить нечто не только плохое.