Письмо из Сингапура + облако в серебре

Глава 1

Письмо из Сингапура

ВИКАРИЙ

Одной рукой держась за широкополую шляпу, другой - за ноющую поясницу, преподобный Оуэн перелез через низкую каменную стену, отделявшую его маленький домик от церковного двора, и принялся за розы. Желтый "Деспрез", красная "Графиня Портлендская", белоснежный с нежнейшим розовым отливом "Девичий румянец".

Преподобный очень скучал по жене. Тридцать семь лет душа в душу, в этом году было бы сорок. Где ты, Агнес? Хорошо ли тебе там, светло ли? Видишь, я подрезаю твои розы, как ты любила - нижние ветки коротко, верхние оставляю подлиннее.

- Доброе утро, мистер Оуэн!

Викарий опустил ножницы, с трудом разогнулся, охнул, поздоровался.

Каждую пятницу в любую погоду Присцилла Брукс приходила на церковное кладбище. Убирала тройную могилу под высоким темным тисом. Большая - отца с матерью. А в ногах у них - совсем маленькая белая плита размером с книгу и мраморная вазочка с цветами.

Гробик тогда тоже был маленький, легкий, будто шляпная коробка. Присцилла малышку свою едва на руках успела подержать, и как хоронили не видела - неделю лежала в родильной горячке, думали, не встанет. А поднялась и первым делом на кладбище. Каждый день подолгу сидела у могилы, бледная, в черном платье, тоненькая, несчастная. Преподобный Оуэн жалел, что рядом нет его Агнес - уж она бы успокоила девочку, утешила, приголубила, нашла бы слова.

- Доброе утро, Прис! Погода оставляет желать лучшего, не правда ли?

Молодая женщина кивнула, улыбнулась, натягивая черные кружевные перчатки.

- Да, - сказала она. - Удивительно холодный и ветреный май. Вижу, вас продолжает беспокоить поясница? Я собираюсь в Лондон на следующей неделе, непременно привезу вам патентованный пояс от ревматизма.

Преподобный Оуэн улыбнулся - ну до чего же славная девочка!

Они с Агнес о такой долго мечтали, но аист ошибся, промахнулся, принес Присциллу в семью мистера Вудза, учителя музыки, в каменный коттедж на холме за речкой.

Когда мистер Оуэн её крестил, малышка крепко схватила его за палец и прямо в глаза посмотрела, будто в душу насквозь.

- Бедняжечка, - вздыхала Агнес, показывая могильщикам, где копать могилу для мистера Вудза, который всю зиму кашлял кровью, а по весне и вставать перестал. Присцилла на похоронах не плакала, стояла опухшая среди распускающихся по всему погосту нарциссов и крокусов, кусала губы. Лет десять ей тогда было.

А в семнадцать преподобный Оуэн сам обвенчал её с мистером Бруксом, обосновавшимся в их маленьком курортном городе удачливым торговцем средних лет. Была суббота, но народу в церкви собралось совсем немного - ни у жениха, ни у невесты родни почти не было.

- Ничего хорошего, - сказала Агнес, и это было одним из последних их разговоров, - Глаза у этого Брукса - как дохлые медузы. Плохой человек, ох, зачем же Мэри за него девочку отдает, да так рано. Будет несчастье!

На следующий день Агнес слегла с простудой, да больше и не поднялась.

Преподобный долго горевал по жене, даже уезжал на несколько месяцев в Шотландию к её родне – поговорить, повспоминать, пожить в местах, гда она выросла. А когда оправился от потери и вернулся, то увидел, что Присцилла приходит на службу в церковь одна, без мужа, что она очень бледна, и то на лице, то на руках у нее все время синяки и царапины.

- Я ударилась о дверь, - говорила она, не глядя ему в глаза.

- Я поскользнулась, помогая Дженет вешать белье.

- Я слетела с лестницы, ничего страшного, невысоко.

- Я случайно обожглась чайником. Не обращайте внимания.

Что мог поделать старый священник?

Два месяца назад Брукс уехал в Сингапур, где торговля процветала и капиталы росли, как на дрожжах. Он собирался купить дом, обосноваться и вернуться за женой, либо вызвать ее к себе.

Мистер Оуэн боялся, что Присцилла в тропическом климате долго не протянет - девочка была хрупкой, после неудачных родов казалась болезненной и бледной. А в тех частях Азии, как писал «Лондонский иллюстрированный еженедельник», ходило много тропических заболеваний, а жара была такой, что "хотелось снять с себя всю плоть и сидеть в одних костях".

Несмотря на недобрые перспективы, с тех пор, как муж уехал, Присцилла казалась куда счастливее. Она будто ожила и вспомнила, что ей лишь двадцать лет - посвежела, снова начала улыбаться, перестала обжигать руки и набивать синяки.

В церковь вот только больше не приходила, но кладбище по пятницам никогда не пропускала.

- Прис, - начал мистер Оуэн. - Не напомнишь ли мне, когда я тебя в последний раз видел на проповеди? Послезавтра я буду говорить о семейных ценностях, от Марка три-двадцать и далее. Я бы настоятельно...

- Почту несут, - перебила его она, махнула рукой, здороваясь.

Почтальон улыбнулся в ответ, открывая черную форменную сумку.

- Преподобный, - сказал он, отдавая мистеру Оуэну завернутый в коричневую бумагу пакет с каталогом садового инвентаря из Лондона. Его присылали каждый год в непреходящей надежде, что провинциальный священник вдруг возьмет да и закажет дорогую немецкую лопату или лейку.

- Миссис Брукс, - почтальон протянул Присцилле кремовый конверт, подписанный красивым крупным почерком. - Вам привет из дальних стран. Это первое письмо от мистера Брукса из Сингапура?

Присцилла смотрела на конверт, как на змею в траве. Потом улыбка раздвинула ее губы, и преподобный Оуэн вздрогнул. Теперь она казалась смотрящей на змею Евой, уже съевшей яблоко, уже ослушавшейся господа, познавшей добро и зло.

- Да, - сказала она и взяла конверт. - Но я уверена, что следующим пароходом получу еще одно.

Она убрала письмо в карман, но тут же достала, покачала головой, глядя на почтальона и мистера Оуэна.

- Лучше так, - сказала она непонятно. Сняла перчатку, надорвала конверт, вытащила письмо и начала читать.

В секунду, когда ее пальцы коснулись бумаги, у преподобного Оуэна стиснуло сердце от отчетливого предчувствия беды - как тогда, когда его Агнес, вернувшись с рынка, сказала "ноги промочила, замерзла так, что их не чувствую, ну да ерунда, сейчас отогреюсь".

Порыв ветра бросил с серого неба пригоршню холодной водной пыли, тряхнул ветки тиса, загудел в колокольне.

- Нет, - сказала Присцилла. - Нет! Нет!

Она скомкала лист бумаги в кулаке, огляделась невидящим взглядом, подняла голову к небу и закричала в страхе и отчаянии. Кинулась бежать, запуталась в платье, упала на дорожку, прямо на обрезанные ветки. Перекатилась и замерла без чувств.

- Джон, в церкви на подоконнике ларец с нашатырем и солями, - скомандовал старый священник, приседая над женщиной. Он свернул свой плащ, подложил Присцилле под голову. Она дышала ровно, на щеке наливалась кровью царапина от шипа. Поднял письмо, пробежал глазами мятые строчки.

Дорогая миссис Брукс, с глубоким прискорбием я вынужден сообщить вам о смерти вашего мужа, Джеремайи Брукса, 16-го апреля сего, 1864 года. Перенесенный на корабле тиф сильно ослабил его организм, и, хотя окончательное выздоровление казалось не за горами, вчера его состояние резко ухудшилось. Ночью он скончался в своем номере отеля "Раффлз".

Мы с Джереми должны были стать партнерами по торговле в Сингапуре, а впоследствии и в Австралии. Многие мечты умерли прошлой ночью вместе с вашим мужем и моим добрым другом.

Я направляю официальные документы поверенному в Лондон, они свяжутся с вами по вопросам вступления в наследство и уплаты необходимых налогов. В бумагах я нашел этот подписанный на ваше имя конверт и, на правах друга, сообщаю горестную весть лично.

Джереми вспоминал вас перед смертью и все повторял "Прис пусть простит, пусть простит". Я не знаю, к чему это относилось, но молю вас простить его и носить траур с чистым сердцем.

Засим остаюсь, с глубоким прискорбием,

Искренне ваш,

Адам Лоренс, эсквайр

Мистер Оуэн опустил руку с письмом и увидел, что Присцилла очнулась и лежит, не двигаясь, смотрит серыми глазами в низкое серое небо.

- Я не знал, что ты его так любила, - пробормотал священник. - Мне очень жаль, девочка моя. Прими мои соболезнования.

- Нет, - тихо, но отчетливо сказала женщина. - Никто никогда никого так не ненавидел, как я его.

- Тогда почему ты плачешь? - спросил мистер Оуэн. - Почему ты плачешь, Прис?

Не отвечая, она села, огляделась, вытерла слезы и кровь со щек. Поднялась, не глядя старику в глаза.

- Мне нужно побыть одной, - сказала она и ушла, склонив голову.

Преподобному Оуэну показалось, что вслед за Присциллой двинулась с кладбища тень, рябь воздуха, на мгновение размывшая ее тонкую фигурку в простом черном платье.

Почтальон наконец подоспел с ненужным уже нашатырем.

Священник кивнул, забрал у него ларец, рассеянно попрощался. Сейчас пойдет Джон Аллен разносить почту и новости. К вечеру весь городок будет знать, что Присцилла Брукс овдовела, и в какое отчаяние ее привело письмо из Сингапура.

- Что-то тут нечисто, Агнес, - сказал старик, и ветки розовых кустов кивнули на весеннем ветру, соглашаясь с ним.

МЕДИУМ

Мадам Клэр остановилась отдышаться, оглядывая живописные окрестности. Хорошо, что она отказалась от предложения вдовы Брукс взять экипаж. Хотелось прогуляться, подышать свежим морским воздухом, чудно отличным от лондонской дымной гнилости.

Только поэтому она и ответила на письмо, согласилась приехать так далеко - уж очень место хорошее, море. Клиентов ей и в Лондоне хватало – и безутешные вдовы, и потерявшие детей родители, и любовники, взыскующие наставлений из высших сфер.

Глубока река человеческого горя, мощна ее стремнина. Если не уметь грести - разобьет твою лодку, утащит на дно. Но мадам Клэр была потомственной ясновидящей, ее небольшое комфортное судно направлялось умелой, слегка циничной рукой. Вот и сейчас, любуясь зелеными изгибами окрестных холмов, стальным блеском моря, обрамленного чистой линией белых утесов, она прикидывала в уме, во сколько обойдется вдове Брукс выяснение отношений с поселившимся в доме призраком.

У молодых вдов призрак почти всегда - муж. А еще чаще - их собственная истерия.

Истерическое нервное расстройство поражало женщин направо и налево. Хорошо, что медицина шагнула вперед, и умелый врач, применяя очищенное масло и особую технику массажа тазовой области, за несколько минут снимал нервические симптомы.

"И дышится легче," - Клэр с удовольствием подумала о ресницах молодого доктора Хьюго, крепости его длинных пальцев и сладком опустошении "нервного пароксизма", достигаемого в конце массажа. То же ощущение, впрочем, вспоминалось ей из ранней юности в совсем другом контексте - когда в доме гостил кузен Джек и они убегали от гувернантки на чердак...

Мадам Клэр вздохнула, зашагала вверх по дорожке, и вот уже стучала скобой в виде лебедя в дверь премилого коттеджа миссис Брукс.

Дверь открыла молодая горничная в простом черном платье и с забинтованной рукой. Очень красивая и грустная. Гостья ожидала, что девушка почтительно присядет и отправится за хозяйкой, но та кивнула.

- Добро пожаловать, мадам Клэр.

Значит, это и была вдова Брукс.

Клэр шла по длинному коридору в гостиную, неодобрительно думая о мужчинах, которые женятся вот на таких совсем еще девочках, вместо того, чтобы искать пару среди достойных ровесниц, которые уже и жизнь узнали, и приобрели душевные достоинства, недоступные особам юным.

Присцилла сначала нервничала, сидела на самом краю кушетки, и все оглядывалась по сторонам, но потом подала чай с печеньем - сама, в доме больше никого не было - и вроде бы успокоилась.

Призрак появился месяц назад, в тот день, когда пришло письмо о смерти мужа.

Сначала его видела только сама Присцилла - в углах комнаты, на расстоянии. Черная рябь в воздухе, если присмотреться, складывалась в человеческую фигуру. Через несколько дней рябь стала внезапно возникать на пути, Присцилла не успевала остановиться и входила в нее, как в клок тумана. Тогда у нее закладывало уши, темнело в глазах и появлялось чувство, что она не может вздохнуть. Через неделю, шагнув в рябь, она будто провалилась в темную, горькую воду.

- Меня нашла Дженет, наша служанка, - сказала Присцилла. Её зубы стукнули о край фарфоровой чашки. - Она говорила - лицо у меня было серое, я дышала хрипло. Сама я этого не помню. Очнулась в постели.

- Обращались ли вы к доктору? - осторожно спросила мадам Клэр, откусывая очередное хрустящее печенье. Необыкновенно вкусно, нужно спросить рецепт!

Присцилла невесело усмехнулась.

- На следующий день Дженет тоже увидела в воздухе темную фигуру. Та метнулась от окна прямо к ней и расцарапала ей лицо. Три царапины через левую щеку.

- Где сейчас Дженет? - спросила Клэр, отставляя чашку. - Можно ли с нею поговорить?

- Она через два дня попросила расчет и уехала к сестре в Корнуэлл, - вздохнула молодая вдова. - Еще через неделю ушла кухарка. Я одна.

Она поднялась, отошла к окну, положила на перекладину тонкую белую ладонь, вглядываясь во что-то в саду. Потом повернулась, разбинтовывая вторую руку.

- Уже после того, как я увидела ваше объявление в шляпном каталоге и написала вам письмо, призрак стал... Вот, посмотрите.

Она протянула вперед руку, на запястье которой краснели множественные следы зубов. Мадам Клэр, склонив голову, рассматривала багровые укусы на белой коже, и прикидывала, могла ли девчонка сама себя кусать под этим углом. За восемнадцать лет спиритической карьеры она насмотрелась всякого.

- Он пьет мою кровь, - сказала Присцилла. - Душит меня, царапает, кусает. Я вижу, как кровь выходит из раны и исчезает. На прошлой неделе я ездила в Лондон к поверенным, останавливалась в гостинице. Черная рябь прошла по обоям, сгустилась в фигуру и вот это сделала с моей рукой.

Морщась, она принялась снова бинтовать запястье.

- Мне очень нужна ваша помощь.

Мадам Клэр задумчиво кивнула. Она часто привирала, играла роль, говорила клиентам то, что им было нужно услышать. В меру своих скромных сил и за хорошее вознаграждение врачевала израненные горем души. Был у нее и настоящий опыт прикосновения к потустороннему, но она знала - почти все мертвецы просто уходят, уходят насовсем, не оглядываясь на остающихся.

Грань миров мнится живым тонкой, проницаемой, как тюлевая занавеска между домом и садом. Но для мертвых, с той стороны это высокая кирпичная стена с битым стеклом наверху. Зачем на нее лезть, мучаясь и истекая кровью, если уже зовет вдаль светлый путь, ждут добрые проводники, а со стены назад все равно не спрыгнуть, ничего не изменить?

- Чего вы хотите, миссис Брукс? - спросила она. - Если призрак реален, то, скорее всего, это ваш покойный муж. Вы хотите его изгнать? Упокоить?

- Это не мой муж, - сказала Присцилла твердо. - Мой муж умер своей смертью. Я не знаю, кто это, но думаю, что очень перед ним виновата. И хочу узнать, как мне искупить свою вину.

Мадам Клэр брала деньги за загадки мертвых, а не живых. Она кивнула Присцилле и откинулась на спинку кресла.

С самого детства, закрывая глаза, Клэр умела уходить в маленькую комнату со стенами из лунного света. В деревянном комоде там хранилось зеркальце с оправой в виде кусающей себя за хвост серебряной змеи. Иногда Клэр видела в нем отражения людей, которых не было в комнате. Она видела мертвых. Всего шестнадцать раз за все эти годы.

Клэр подняла тяжелое зеркало за ручку. Посмотрелась в него - в отражении ей всегда было семь лет, и вместо двух верхних зубов - дырки. Потом обвела зеркалом комнату вокруг - и закричала, задохнулась в темной ряби, хлынувшей на нее со стен...

Сидевшая в кресле полная сорокалетняя блондинка в модном голубом платье широко раскрыла глаза, и Присцилла ахнула - они были совершенно черными, без белков и зрачков.

- Ты! - гулко крикнула женщина, указывая на Присциллу. Женщина задрожала, упала на колени, не отводя взгляда от страшных глаз.

- Простите меня! - сказала она. - Простите! Что мне сделать?

- Приди, - крикнуло то, что сейчас было мадам Клэр. - Найди их. Спаси их. Исправь! Торопись!

И она уронила трясущуюся руку, захрипела и обмякла, как тряпичная кукла.

Присцилла поднялась, вытерла слезы. Пыхтя, перетащила мадам Клэр на кушетку, уложила, ослабила ее корсет. Принесла графин воды, намочила полотенце, положила на лоб лежащей женщины. Села рядом.

Мадам Клэр очнулась четверть часа спустя.

- Что... случилось? - спросила она, садясь и проводя рукой по лицу. Глаза у нее были красные, словно она долго плакала. - Со мной такого никогда... Я не... Что-нибудь получилось?

- Да, - сказала Присцилла. - Мне нужно узнать, что случилось в Сингапуре. Пароход отплывает восьмого числа каждого месяца. У меня неделя на сборы.

Мадам Клэр давно ничему не удивлялась. Она села на кушетке, массируя виски. Зевнула во весь рот.

- Налейте-ка мне еще чаю, милочка, будьте добры, - попросила она. - И передайте печенье.

ПОВЕСА

Оливер ее приметил еще на причале. Тоненькая, сероглазая, особенная. Такая, как он любил.

Сначала решил - девица в трауре по родителям. Юная, небогатая - платье вон простое совсем, да и фасон такой уже относили два сезона назад. Оливер разбирался после пяти месяцев в любимом Лондоне, колыбели цивилизации и прогресса, где жизнь кипит, а не тащится полудохлой тропической змеей, как в Сингапурском гарнизоне. Всех-то событий за два года службы - прошли по острову пятью отрядами и перебили тигров.

За месяц обнаглевшие зверюги унесли в джунгли троих китайских кули с лесных вырубок, бригадиры пожаловались подрядчикам, те подали прошение губернатору, губернатор пригласил на ужин генерала, и вот - пиф-паф, тридцать прекрасных шкур и пять тигрят на продажу, хорошеньких, как котятки, и не скажешь, что вырастут в трехсотфунтовыхстремительных убийц.

Оливер улыбнулся. Хороша была та охота - сердце ёкало от жара и опасности, и утробного, до костей пробирающего рыка затаившихся в зелени хищников. Добрую охоту он предвкушал и сейчас, когда выяснилось, что намеченная дичь - не робкая юная девица, а обеспеченная вдовушка, путешествующая без компаньонки и первым классом. Улыбка и монетка стюарду - и красавица Присцилла Брукс будет обедать и ужинать за одним столом с Оливером Эвансом.

- Я помню, как поразил меня фруктовый рынок Сингапура, - мечтательно говорил он за ужином, подливая вина Присцилле и полной жене колониального чиновника, миссис Ли. - Запах разогретых солнцем плодов заполнял все пространство вокруг. Их щедрые соки - кровь влажной и горячей земли, а вкус - запертые под кожей лучи свирепого тропического солнца. Все было золотым и зеленым - груды бананов, корзины ананасов, телеги крем-яблок и манго. Подобного пиршества чувств я, неопытный юнец, никогда до этого не испытывал!

И он бросил через стол призывный, чуть застенчивый взгляд, говорящий, что теперь-то он совсем не юнец, испытал, повидал, вошел в сок.

Многое можно сказать, говоря совсем о другом. Ходили слухи, что в особо благочестивой прослойке лондонского общества именно во избежание подобного драпировали ножки мебели. А то начнется разговор о новомодном мебельном стиле Уильяма Морриса и изящных ножках кабинетов - а там слово за слово, и вот уже красавица позволяет кавалеру провести рукой по своей.

Оливер отпил вина. Присцилла смотрела не на него, а в окно, за которым догорал ярко-розовый, еще северный - только вышли из Саутгемптона - закат над морем.

В попытке привлечь ее внимание он рассказал об охоте на тигров. О том, как его, Оливера Эванса, усилиями, остров стал безопасен и никто больше не жрет работящих китайских лесорубов. Миссис Ли ахнула и поблагодарила господа за британскую храбрость и винтовки.

- Наверняка в джунглях уже снова полно тигров, - сказал молчавший до этого молодой азиат небольшого роста. Одет он был по-европейски и весьма дорого, говорил без акцента, держался свободно. - Тигры хорошо плавают, им не составит труда добраться до пустующих охотничих угодий с Малайского полуострова.

- Вы же - мистер Юджин Монк, - всплеснула руками миссис Ли. - Тот самый гениальный сирота, усыновленный леди Монк в Гонконге. Вы в десять лет говорили на четырех языках! А в семнадцать уже закончили Оксфордскую школу медицины!

Китаец покраснел, опустил глаза и положил себе на тарелку кусочек вишневого торта. Присцилла покосилась на него с интересом.

- О вас же тогда писали все газеты, вы знаменитость! - воскликнула миссис Ли.

- Про двухголовых телят тоже пишут все газеты, - не выдержал Оливер.

Присцилла сверкнула глазами, миссис Ли смущенно улыбнулась. Азиатский гений Юджин ел свой десерт, не вступая более ни в какие разговоры.

Когда прошли Мадейру, Оливер осмелел и спросил Присциллу, почему она так редко выходит на палубу, не скучно ли ей в каюте? Она коротко ответила, что рисует и читает. Что читает? Сейчас - Шопенгауэра, "Мир как воля и представление". Китаец посмотрел на нее с любопытством, а Оливер чуть не поперхнулся компотом.

Тут же пришлось пресечь попытку китайца узнать, согласна ли миссис Брукс с тем, что возможность человеческого сострадания возникает из трансцендентности эгоизма.

Оливер снова перевел разговор на фрукты, оттуда - к сладостям греха, осуждаемым обществом, но по сути таким невинным, никому не вредящим. Увлеченно кивала ему при этом не Присцилла, а миссис Ли.

- Слушая ваши рассуждения, я подумал о дуриане, который считается в Азии королем фруктов, - китаец никак не хотел есть молча. - Он покрыт острыми шипами, каждый сразу видит, что можно оцарапаться. Но внутри дуриана - кремовая сладость, люди раскрывают плод и наслаждаются сочной мякотью. И тут они понимают, что прекрасный вкус сопровождается невыносимым запахом - описать его невозможно, для каждого он ужасен по разному. Гнилой лук, разлагающаяся плоть, грязный свинарник. И от этого запаха не избавиться - он моментально въедается в одежду, в кожу, в предметы. Он очень стоек. Я думаю, что, согрешив, душа начинает задыхаться в облаке моральных миазмов, независимо от намерений и воли согрешившего.

- И что же делать такому человеку? - вдруг спросила Присцилла.

Юджин посмотрел ей прямо в глаза.

- Исправить содеянное, найти новую точку душевного равновесия и больше не грешить, - сказал он. - Хотя многие привыкают к запаху. Он перестает беспокоить.

Оливер подумал, что надо умно окоротить много о себе возомнившего коротышку, но взамен зачем-то сказал, что любит дуриан. Как фрукт.

- Я тоже, - кивнул Юджин. - Удивительный вкус. Очень по нему скучал в Англии.

Кейптаун проходили на двадцатый день пути, до Сингапура оставалось еще столько же. Оливер решил, что охоту пора переводить в следующую стадию, самую приятную. Три недели тайных свиданий и сладких минут - хорошо, что дама путешествует без компаньонки. И все, приплыли, пора и честь знать. Оливер любил пароходные романы.

Присцилла сидела в шезлонге с зонтиком и книгой. Иногда оглядывалась, будто кого-то хотела увидеть. Оливер надеялся, что его, кого же еще, не китайца же? Этот Юджин ей еле-еле до уха ростом, смешно, ей-богу.

Оливер смотрел на нее через палубу, продумывая план на вечер, и вдруг понял, что перегрелся - черная рябь прошла между ним и девушкой, сливаясь с маревом раскаленного воздуха, застилая невыносимо яркую синеву океана. Впрочем, это длилось лишь пару секунд.

Вечером небескорыстный стюард передал Присцилле послание, молившее о помощи. Место встречи Оливер выбрал вроде бы публичное - столовую, где они обедали. Миссис Брукс не будет знать, что сюда никто не зайдет в ближайший час.

Пришла. Села за стол, посмотрела на часы. Оливер вышел из-за колонны - бледный, с горящими глазами, он перед зеркалом тренировался. Упал на колени, объяснился. Аккуратно, но страстно обнял ее ноги.

- Отпустите меня, - сказала Присцилла.

Он сел так, что ей было не уйти. Она молчала, и Оливер решил, что она готова ему кое-что позволить.

- Мне нужно знать, бьется ли ваше сердце так же часто, как мое! - воскликнул он и положил руку ей на грудь, чувствуя стальные ребра корсета, а под ними - упругое молодое тело. Возбуждение нарастало.

- Уберите руки, - сказала Присцилла и попыталась его оттолкнуть.

Но Оливер придвинулся ближе, обнял ее - он знал эту игру, играл в нее не впервые. Без натиска лед не треснет, нужно нажать лишь еще чуть-чуть... Она снова попыталась высвободиться из его объятий, но он был куда сильнее и держал ее крепкой, звериной хваткой. Грудь у нее была божественная.

- Никто до меня больше не дотронется против моей воли, - хрипло сказала Присцилла, взяла со стола серебряную вилку и воткнула ее Оливеру в бедро. Вилка вошла глубоко, качнулась, как в запеченном окороке. Оливер уставился на неё, не понимая. Потом закричал от боли и обиды, отшатнулся, чуть не упав со стула.

- Истеричка проклятая, - крикнул он. - Чертова дура!

Накатила ярость, он хотел размахнуться и ударить девчонку так, чтобы голова дернулась. Но тут со стен на него хлынула темная рябь, окружила, сжала, он захрипел, не в силах вдохнуть, повалился на пол.

- Нет, нет, не надо, - услышал он голос Присциллы сквозь уходящее сознание.

Очнулся под столом, с вилкой в ноге, с расцарапанной щекой и горечью во рту. Что с ним сделала эта ведьма? Полное помутнение в голове. И хорошие брюки испорчены.

Пришлось хромать к каюте китайца, стучаться, просить остановить кровь - к судовому врачу было стыдно, а к Юджину - не очень, азиат ведь, хоть и после Оксфорда. Заодно увидит, на что способны безумные белые женщины, чтобы у него мыслей никаких не возникало.

Китаец перебинтовал ему бедро, качая головой и странно улыбаясь.

Присцилла попросила пересадить ее за другой стол. Оливер был рад, сидеть напротив ведьмы-истерички ему больше совсем не хотелось. Китаец вот все оглядывался. Наверное, скучал по разговорам о Жопенгауэре, или как его там.

Через неделю, когда подошли к Бомбею, на чувства Оливера неожиданно ответила миссис Ли.

- Сюда, сюда, - шептала она, увлекая его в свою каюту. Китайская служанка средних лет и удивительного даже для азиатов безобразия, тут же вышла, пряча глаза.

- Мужу не расскажет, я ее тут же рассчитаю, как прибудем в Сингапур, - бормотала миссис Ли, поворачиваясь спиной, чтобы Оливер мог расстегнуть ее корсет. Он представил перед собою совсем другую женщину и обнял ее так страстно, что она застонала.

В следующие десять дней Оливер с угасающим энтузиазмом слушал, как стонет миссис Ли, а пароход "Леди Мэри Вуд" взбивал тихоокеанскую воду в пенный след до самого Пинанга, столицы британских владений у Малаккского пролива.

Здесь китаец, вызывавший у Оливера все большее раздражение, наконец сошел на берег. Он долго стоял на причале, задрав голову и придерживая шляпу. А на палубе стояла Присцилла и смотрела вниз, на него. Начался тропический ливень, но она будто и не заметила, даже зонт не раскрыла, вода стекала по ее лицу. Оливер ушел с палубы в непонятной тоске. Нога у него уже почти зажила, а в сердце что-то тянуло, болело по несбывшемуся.

Дверь каюты миссис Ли приоткрылась, она выглянула, оглядела коридор.

- Заходи, быстрее, - жарко шепнула она.

Оливер не очень хотел, но шагнул в ее дверь.

Пахло дурианом.

УБИЙЦА

Портье в "Раффлз" был старым, изумительно красивым малайцем. Присцилле захотелось его нарисовать, но она одернула себя и спросила, свободен ли номер, в котором четыре месяца назад скончался ее муж, мистер Брукс. Портье никак не показал своего удивления, если оно было.

Да, номер свободен. Нет, океана из окон не видно, но набережная в пяти минутах ходьбы. Комната для прислуги в номере оборудована на двоих. Мадам без служанки? Управляющий с удовольствием порекомендует хорошую недорогую прислугу из местных.

Укрепившись душою и глубоко вздохнув, Присцилла спросила о друге своего мужа, Адаме Лоренсе. Она догадывалась, что сейчас услышит. Распорядился похоронами, отправил письмо, к вечеру слег, начал задыхаться, вызвали врача, промучился ночь, не проснулся.

- Мистер Лоренс отбыл в Австралию две недели назад, - ответил портье.

- Живой! - ахнула Присцилла. И тут же провалилась в пропасть: "кого же я тогда убила?"

- Да, мадам, абсолютно живой, - удивляться портье, кажется, не умел. - Съезжая из отеля, пребывал в отменном настроении и самочувствии.

"Раффлз" был прекрасен. Сияющая белизна стен и колонн, мрамор и темное дерево пола, изысканные золотые канделябры, чудесные ковры. Мягкий свет пронизывал комнату, пахло цветами и пальмами из сада и мастикой от пола.

Присцилла сдвинула москитную сетку, легла на кровать. По потолку прошла рябь. Прис расстегнула рукава, раскинула истерзанные руки - пей! Она признавала право тени убитого питаться жизнью убийцы - до тех пор, пока грех не будет искуплен, если это возможно. Да и чёрт с нею теперь, с жизнью этой!

- Кто ты? - спросила она в никуда.

Тьма спустилась на нее с потолка, подмяла под себя. Присцилла почувствовала во рту горечь, левую руку обожгло болью. Дышать стало трудно. Она закрыла глаза и подумала о том, как перед смертью мать отдала ей крохотный пузырек синего стекла.

- Забери, Прис, - попросила мама, облизнув сухие губы. - Выброси. Только аккуратно. Не знаю, куда. В уборную? Нет, вдруг разобьется, выгребать приедут - отравится кто-нибудь... Ох!

Вставать она уже не могла, на подушках поднималась с трудом.

- Что это, мама? - Присцилла рассматривала на свет прозрачную жидкость под притертой крышкой.

- Я помню, как умирала твоя бабушка, - невпопад ответила мать. - Ужасно, совсем не по-христиански. Два года назад, когда я нащупала у себя в груди первый большой узел, я достала цианид у знакомого ювелира в Лондоне. Хотелось иметь выбор, даже если он между болью и грехом. Но теперь, в самом конце, я не выберу грех.

Она протянула руку и погладила дочь по щеке. Присцилла сидела рядом на кровати, беременный живот натягивал платье.

- Спрячь пузырек, Прис, - попросила мать. - Не отдавай, даже если я умолять буду. Потом мне в гроб положишь.

- Присцилла! - громко позвал Джеремайя из гостиной. Прис вздрогнула, хотя это был лишь первый год после их свадьбы и он ее еще толком не бил - ну, не считая редких пощечин и щипков.

Мать заметила, заплакала.

- Прости меня, Прис, - сказала она. - Не надо было тебя замуж заставлять... Я как лучше хотела...

Она трижды просила Присциллу вернуть пузырек. Но когда приступ проходил, каждый раз благодарила, что дочь не отдала.

Утром ее последнего дня Прис улыбнулась молочнику и сказала, что да, дождя, наверное, сегодня не будет. Когда она вернулась на кухню, Джеремайя отвесил ей за это такую пощечину, что кожа на скуле лопнула. Он ушел в лавку, а Присцилла баюкала у щеки ледяной компресс и старалась не плакать.

Мать открыла глаза, наконец не замутненные болью, и долго смотрела на нее.

- Пять капель - быстрая смерть, - сказала она. - Чем меньше, тем дольше. Если всего каплю, то будет мучиться, но коронер не поймет. Цианид впитывается в кожу, надевай перчатки.

- Мама! - всплеснула руками Присцилла. Но мать закрыла глаза и больше уже их не открывала.

Присцилла, стоя у гроба, собиралась положить пузырек матери в руку. Но не положила.

Джеремайя мечтал о большой семье - выводке послушных, опрятных мальчиков в бархатных костюмчиках. Когда доктор сказал, что детей у Присциллы больше быть не может - телу дорого дались первые роды - муж начал бить ее по-настоящему.

Всегда продуманно, аккуратно, чтобы не сильно повредить.

Всегда за дело - когда она была в чем-то виновата.

- Смотри, что ты заставила меня сделать, Прис, - говорил он. - Я не хочу делать тебе больно, но долг мужа - воспитывать жену.

Он лгал. Ее боль распаляла в нем желание, он пользовался своими супружескими правами страстно и подолгу.

Он вступил в наследство ее матери - теперь коттедж принадлежал ему, ведь Присцилле, замужней женщине, владеть имуществом не полагалось.

- Мы поедем в Сингапур, - говорил Джеремайя, сидя за столом и разбирая письма. Он любил хорошую бумагу, перьевые ручки, запах чернил. - Мой торговый партнер обещает, что уже через три года мы сможем удвоить капитал. Я поеду первым, все подготовлю. Буду тебе писать, как и что.

Присцилла смотрела, как он заклеивает письма, проводя языком по полоске клея и придавливая уголок. На следующий день она купила на почте большой конверт из лучшей кремовой бумаги и старательно подписала его на свой адрес. Надела перчатки и добавила в ложку клея одну каплю из синего пузырька. Кисточкой нанесла на полоску на конверте и высушила. Кисточку, ложку и перчатки сожгла в тлеющей в глубине сада груде зимнего мусора. Перед отъездом отдала конверт мужу.

- Я буду очень-очень ждать этого письма, - с замирающим сердцем сказала она. Муж был тронут и обещал написать, как только приедет.

- Смотри, что ты заставил меня сделать, Джеремайя, - прошептала она, когда его поезд отошел от перрона.

Присцилла открыла глаза, села и дернула шнур звонка у кровати. Через пару минут, кланяясь, вошла молодая китаянка.

Если мадам желает отправить письмо в Англию, то кто-нибудь из служащих отнесет его на почту. И позаботится о конверте и марках, если мадам некогда. Нет, она здесь работает не очень давно, чуть больше трех месяцев. Горничная, бывшая до нее, к сожалению, неожиданно скончалась. Слабое сердце бывает даже у совсем молодых женщин. Очень печально - ведь у бедняжки Саомин, говорят, осталось двое малышей. Жаль, что мадам расстроилась.

Поклонившись, девушка вышла.

Прис прижала руку к груди, мир бился в тяжелом ритме ее сердца.

- Саомин, - сказала она в пустоту. - Прости меня. Пожалуйста, прости. Я их найду.

Она переоделась и вышла в белую жару сингапурского вечера, полную сырых и горячих запахов, многоязыких криков торговцев, смеха и разговоров гуляющей публики. Швейцар в дверях отеля махнул рукой - и к Присцилле из толпы ожидающих неподалеку с повозками подбежал рикша, крепкий молодой малаец в белой соломенной шляпе. Присцилла уже ехала на таком из порта, и хотя то, что в повозку запряжен человек, по-прежнему казалось ей странным, она залезла в маленький экипаж.

Рикша тут же двинулся с места, будто сам знал, куда ее везти. Присцилла вспомнила, как на пароходе Юджин рассказывал ей о буддийском "потоке" - течении под поверхностью мироздания, которое, если с ним не бороться, приводит все вещи к равновесию. Она мысленно попросила Саомин ей помочь, направить поиск. И немного помолилась. И чуть-чуть, украдкой, опять подумала о Юджине Монке.

Повозка остановилась - рикша пережидал обоз с рыбой. Повернув голову, Присцилла увидела знакомую неказистую фигуру - служанка миссис Ли с парохода стояла на углу с баулом в руках и с выражением страдальческой покорности на широком лице. Присциллапоймала ее взгляд, махнула рукой. Женщина подошла.

- Что с тобой случилось? - спросила Присцилла.

- Госпожа уволила, - пожала плечами та. - Жить нету где. Думаю, что делать.

- Мне нужна служанка, - сказала Присцилла. - Как тебя зовут?

Через минуту рикша вез уже двоих. Женщину звали Мэйли, что означало "прекрасная слива". Родители надеялись на лучшее, но она и до оспы была некрасива, хотя это ничего, она уже привыкла.

- Мэйли, мне нужно найти одну семью, - сказала Прис. - Но я не знаю, как. Женщина умерла четыре месяца назад. Она была горничной в отеле "Рафлз". Ее звали Саомин...

- Я знала Ду Саомин, - кивнула Мэйли. - Она жила с белым мужчиной. Французом. Плохой человек. Много курит опиум. Саомин была полукровка и сирота, иначе бы с ним не спуталась. Жаль, что умерла.

Присцилла воспрянула духом. Поток принес ее к Мэйли, приведет и к детям.

- Да, были дети, - пожала плечами китаянка. - Девочки, маленькие еще. Но я была год в Англии, не знаю новостей. Наверное, подросли, если не умерли. В том районе вода плохая, дети много умирают.

Присцилла схватила ее за руки, сжала.

- Мы можем туда поехать? - спросила она с надеждой. - Ты поможешь мне их найти, Мэйли?

- Темно скоро, - ответила та. - Плохой район. Завтра утром поедем?

Присцилла задумалась. Рикша вез их по набережной, океан сиял глубокой синевой, вокруг проносились другие повозки - с пышно одетыми европейцами, с богатыми китайцами в ярких шелках и парче. Трое высоких сикхов в одеждах из белоснежного муслина стояли у перил и разговаривали, жестикулируя. Прошла очень грациозная малайка в ярко-желтом саронге. От красок и движения рябило в глазах. Потом потемнело, сердце стиснуло.

- Нет, - сказала Присцилла. - Сегодня, сейчас, быстрее.

- Оой! - крикнула Мэйли, и рикша остановился так резко, что всаднику, ехавшему позади, пришлось осадить лошадь. Китаянка что-то объяснила, рикша повернул оглобли повозки. Побежал быстро, а Присцилле все казалось, будто тень Саомин стелется за ними, погоняет, торопит.

Рикша остановился там, где кончалась мостовая, махнул рукой - дальше не проехать. Присцилла попросила его подождать, подобрала юбки, пошла по скользкой грязи.

Дом не выглядел лачугой, но был узок и очень неухожен. Дверь открылась нескоро. Мужчина, явный европеец, был очень худ и по самые глаза зарос неопрятной темной бородой. Он осмотрел их, подозрительно сощурившись.

- Я не вас ждал, - сказал он по-французски. - Чего вам?

- Я жила по соседству, - сказала Мэйли. - Давно. Пришла спросить про Саомин, вашу мертвую женщину.

Щека у француза дернулась, синие глаза сверкнули.

- Я жду важных людей, - сказал он. - Уходите.

Он начал закрывать дверь, но Присцилла выставила вперед ногу.

- Я заплачу, - сказала она. - Я хочу увидеть детей.

Француз облизнул губы.

- Англичанка? - сказал он. - Сколько заплатишь?

- Два фунта.

- Три, - ответил он и, дождавшись ее кивка, посторонился и пропустил их в дом.

Было грязно, в воздухе витал сладковатый дымный запах.

- Опий, - сказала Мэйли, увидев, что Присцилла принюхивается.

- Не ваше дело, - бросил француз, не оборачиваясь. - Эй, вы! Зое, Ирен!

Из-за невысокого бамбукового шкафа вышли две девочки лет пяти-шести, в простых хлопковых платьях, порванных и грязных. Молча встали посреди комнаты. Присцилла смотрела на них с бьющимся сердцем.

- Вот дети, - сказал их отец. - Давайте три фунта и о'ревуар.

Прис сглотнула. Она смотрела на девочек, осиротевших по ее вине.

- Я бы хотела их забрать, - внезапно вырвалось у нее. - Я удочерю и воспитаю их. Вы, кажется, не сильно этим озабочены.

Француз расхохотался, запрокинув голову. Во рту у него почти не было зубов.

- Я бы с вами, мадам, поторговался, - сказал он, отсмеявшись, - но на этот товар уже есть покупатель. За ними вот-вот придут. Я много должен некоторым уважаемым китайцам, - он отвесил в сторону Мэйли шутовской полупоклон.

- Обратно за шкаф! - рявкнул он девочкам. Младшая вцепилась в сестру, та сверкнула из-под нечесаных волос такими же синими, как у отца, глазами.

- Постойте! - сказала Присцилла. - Сколько вы хотите? Кому вы их собираетесь продать?

- Тут уже дело не в деньгах, - пожал плечами француз. - Говорю же - много задолжал. Если не отдам, китайцы меня на стейк тартар порубят, причем не торопясь.

- Выбор между болью и грехом, - пробормотала Прис. - Зачем им дети? Что с ними будет?

- Откуда я знаю? - огрызнулся он. - Может, тоже удочерить кто хочет. Они вон, на вид почти белые.

- Когда чуть подрастут, в бордель заберут, - сказала Мэйли. - Тут много, есть с совсем молодыми.

- Ну может и так! - крикнул француз. - А мне что делать теперь? Уходите!

- Саомин, - позвала Присцилла. - Саомин!

По стенам прошла рябь. Француз в ужасе огляделся. Темная фигура накрыла его, вобрала в себя, он задушенно закричал.

- Выходите на улицу, - сказала Присцилла девочкам. - Мэйли, выведи их.

- Это тень мамы? - спросила по-французски младшая девочка, показывая на темное облако. - Мама!

И она рванулась через комнату прямо в жуткую черноту. Стон прошел по дому, тень распалась, ушла затихающим всхлипом.

Француз сидел на полу, на лице у него сочились кровью глубокие царапины. Он обнимал дочь и плакал. Протянул руку, позвал: "Зое!" Вторая девочка тоже бросилась в его объятия. Он крепко сжал их и поднял глаза на Присциллу.

- Забирайте их и уходите.

- А вы? - спросила Прис. Он невесело усмехнулся.

- Я буду мертв к утру. Или к концу недели. В лучшем случае - года. Забирайте их и храни вас бог.

В отеле портье с удивлением проводил глазами даму, вышедшую на прогулку в одиночку, а вернувшуюся со служанкой и двумя детьми.

Девочки сидели в в большой эмалированной ванне, как две лохматые куклы, все в синяках, царапинах и въевшейся грязи. Стоя на коленях у ванны, Присцилла расстегнула свои рукава, чтобы не замочить, и при виде ее покрытых подживающими ранками рук девочки наконец проявили интерес.

- С тобой это сделали, потому что ты плохо себя вела? - спросила Зое.

Присцилла кивнула.

- Мама-тень сказала, что ты хорошая, - тихо сказала Ирен.

Присцилла разрыдалась, обняла их сразу обеих - мокрых, грязных, еще почти чужих, но уже прорастающих в ее сердце чувством горячим, острым, нерассуждающим, как в ту минуту, когда, истекая кровью после родов, она прижала к груди крохотное тело своей дочери, и больше никогда ее не увидела.

- Я буду вас очень любить, - пообещала она.

Девочки спали на большой кровати под москитной сеткой, когда Мэйли вернулась, отдала Присцилле чуть полегчавший кошелек и разложила на диване несколько красивых детских саронгов, и один взрослый - красный, как кровь, из плотного шелка с золотым шитьем.

- Мне? - усмехнулась Прис.

- Говорят, даже ноги бинтовать не так больно, как каждый день носить европейский корсет, - покровительственно сказала Мэйли. - Попробуй, госпожа. Будет легко и красиво. И не так жарко.

Присцилла снимала слои плотной одежды, как старую кожу. Тяжело стукнула о пол зашитая в ткань стальная клетка корсета. Прис скользнула в гладкий шелк саронга, улыбнулась. Мэйли поклонилась и ушла в свою комнату.

Рябь прошла по обоям, начала сгущаться. Прис раскрыла ей навстречу руки, ожидая знакомой боли. Но тень Саомин скользнула по ней невесомой лаской, последним прощанием. На секунду она накрыла спящих девочек и растаяла, как облачко тумана.

Присцилла вдруг подумала, что она совсем еще молода, что теперь ни от кого не зависит, что впервые в жизни она свободна. Она может остаться здесь, или уехать с девочками в Англию, в Австралию, в Америку - куда угодно.

Она вышла на балкон, вдохнула ароматный ночной воздух и вздрогнула - в саду под балконом стоял человек, его было хорошо видно в свете окон нижнего этажа. Он приподнял шляпу и поклонился.

- Мистер Монк? - спросила Прис, боясь поверить своим глазам. - Как же вы?.. Что вы здесь делаете?

- Тсс... - сказал Юджин, поднимая к ней руку. - Какой там свет мелькнул в окне! То луч востока, а Присцилла - солнце! О, встань, мое светило, и затми завистливое лунное сиянье!

Это было так глупо и прелестно, что Присцилла смеялась и плакала, стоя в красном саронге на белом балконе в черной-черной тропической ночи.

____________________________________________________

Облако в серебре

Когда он все-таки подарил мне эту машину, я чуть с ума не сошла.

Стояла рядом в коротком открытом платье того же оттенка серебра, что и ее гладкие бока, на каблуках шестидюймовых покачивалась, рот открыт буквой "о" - вроде от потрясения. Руками всплеснула, будто это не я в его недалекую немецкую голову мысль об этой машине битый месяц кувалдой забивала - каталоги открытыми оставляла, намекала, ахала и охала, пыталась ее рисовать в блокноте - вроде как ее формы у меня из головы не идут.

Ну, добилась!

А он на красавицу мою опирается, головой своей здоровенной кивает - аж уши от гордости светятся! А на словах бу-бу-бу - мол это ничего, ерунда, вот честь быть тобою любимым - это дорогого стоит, и вот эта прекрасная попка должна прижиматься только к лучшей немецкой коже. И с двусмысленной улыбкой - цап меня за упомянутую красоту.

На беду, как раз в эту минуту из ресторана "Синяя монашка", около которого моя прелесть была припаркована, выходил самый неприятный из корреспондентов мерзейшего таблоида "Сан", Том Прик - он, наверное, даже в сортир без фотоаппарата не ходил. Тут же щелк-щелк, к выходным моя стиснутая на удивление волосатыми руками херра Флейшера задница стала украшением передовицы.

"Британская старлетка для толстого немецкого херра".

Ну, мне-то что - плохой рекламы не бывает, а такую дорогую машину в подарок получить не каждая заслуженная шекспировская актриса может. Даже наоборот - чем заслуженней, тем меньше шансов. А бедный мой Вернер тут же отправился обратно в Дюссельдорф заглаживать неизбежный семейный скандал - фрау у него была совершенно неистовая в ревности. Да так там и остался, на коротком супружеском поводке.

Но это потом было, а тогда, в тот вечер, я расплакалась от радости, очень аккуратно, чтобы макияж не поплыл.

- Ты совсем рехнулся, дорогой мой Вернер, - говорю. - Это же... это...

- БМВ 3200, - он чуть не лопался от гордости. - Сто шестьдесят лошадиных сил, четырехступенчатая трансмиссия, выпущено всего шестьсот три штуки, в прошлом году три последних, и вот...

Я кинулась благодарить. После ужина сразу к нему поехали, и я ему наконец позволила то особое, чего он долго добивался. Его так раззадорило, что он ревел, как дикий бык, и потом меня еще три раза будил.

Утром я впервые проехала по лондонским улицам на своей душеньке. Верх опустила, хоть и холодно уже было, и платье тонкое. Мерзла, но наслаждалась. Кое-кто меня узнавал, особенно на светофорах - стоят люди, ждут, скучно, а тут такая красавица на такой красавице.

- Лена Марджери, смотрите, это же Лена Марджери из "Одиночества павлина"!

- Ой, она и в жизни очень хорошенькая!

- Лена! Меня прокати! Умчимся в закат! Согласен быть твоим рабом до конца своих дней!

- Ух, какая машина! И баба вроде знакомая, где-то видел ее.

И хотя я морщилась, пытаясь найти безболезненное положение пятой точки на "лучшей немецкой коже", оно того стоило!

Кажется, никогда еще я не была так счастлива, как в это октябрьское утро.

Зачем я связалась с Гаем Орбсом? Знала ведь, что он полубезумен и дозу увеличивает по экспоненте.

Захотелось отметиться в "новой волне" авторского кино, а то я в двух фильмах подряд снялась - "Смертельные ульи: пчелы-убийцы" и "Нападение зеленой слизи", да еще и не в главных ролях. Решила добавить элитарности в свою кинокарьеру, дура.

И вот - гениальный режиссер и его будущая муза уезжают из столицы куда глаза глядят в поисках вдохновения. Потихоньку, чтобы не пронюхали папарацци. Машину мою взяли, конечно.

- Увези меня в такое место, чтобы я ахнул, - сказал Гай. - Место, которое - как ты, похожее на твою душу...

Ну кто тут устоит?

Есть такое место в Уэльсе - холмы и скалы, ветер и облака, несколько домов и церковь десятого века, строгая и замшелая, старый лес. Я туда раньше каждое лето ездила к дедушке, чудесней края не видала.

Я вела, Гай ширнулся уж не знаю чем и спал до самого Страдфорда. Проснулся резко и долго смотрел на меня безумным взглядом, будто в голове у него последние шестеренки рассыпались, будто он не знал, кто я такая, кто он такой, и в каком измерении мы мчимся по темнеющему шоссе со скоростью шестьдесят миль в час. Мне страшно стало - ужас, под ложечкой засосало.

Потом взгляд у него вроде прояснился.

- Останови-ка, - говорит. - Дай я поведу.

Как режиссера и любовника я его уже узнала хорошо - спорить с ним было, как грузовик в гору толкать. Затормозила, пересела.

Гнал он быстро, почти сразу свернув на проселочную дорогу. Они узкие, извилистые, с высокими сплошными кустами по сторонам. Луч фар выхватывает из кромешной тьмы небольшой кусочек, и в этот освещенный коридор ты несешься, как в тоннель на тот свет, который, я читала, видят люди, откачанные от клинической смерти.

Какая-то зверушка себе на беду решила навестить друзей на другой стороне дороги. Бум! Я взвизгнула - и за кролика или лисичку, и за свой бампер. Гай покосился на меня так, что у меня сразу язык к нёбу примерз.

Наконец остановились, резко свернув с дороги и пропрыгав еще минут десять по ухабам. Темнотища везде - хоть глаз выколи. Новолуние. Только наша приборная панель и светится, пахнет рекой, и вроде какие-то строения рядом угадываются в свете фар.

- Темнота, - сказал он. - Это хорошо. Она укрывает грехи. Закрой глаза, Лена.

Я закрыла. Он меня поцеловал, очень нежно.

- А теперь открой рот.

Я такого не любила, но у него, с наркотиками этими, без подобной прелюдии и не получалось никогда. Я напомнила себе, какой гениальный артхауз Гай вот-вот снимет и как меня наконец заметят и похвалят сволочные критики, и открыла рот, округлив губы, как ему нравилось.

Он вложил в него совсем не то, что я ожидала, но среагировать на холодный ствол и страшный вкус металла я уже не успела - он нажал на спусковой крючок.

И хотя в таких случаях говорят "она умерла мгновенно", это мгновение может быть очень длинным. Очень-очень. Время - дело субъективное.

- Лена, милая, ну зачем тебе этот шизанутый наркоман? - говорила моя агент Дженет, олицетворение стереотипа "англичанки похожи на лошадей". - Вот три предложения на фильмы ужасов, такие контракты! "Пауки из пустыни" - целый месяц в Египте, в роскошном отеле...

Мои широко раскрытые глаза отражали черноту неба над нами, рот остался по-дурацки открытым, а теплые мозги и кровь стекали по сиденью, собираясь в лужу под "прекрасной английской попкой". На мне в ту ночь было то же серебряное платье с открытой спиной, в цвет моей красавицы-машины.

Тоннеля не было.

Я очутилась сразу везде и нигде, и главным усилием стало - удержать себя.

Я превратилась в облако, большое лохматое облако в бесконечном небе, и тут же солнце и ветер начали меня выжигать и размазывать по этой бесконечности, чтобы я истончилась, потеряла форму и суть, опять стала просто водой. Пролилась дождем, впиталась в землю, напоила новую жизнь.

Но я удержалась, я смогла. Всегда была упрямой дурой. Осталась облаком, зависла над лужицей света приборной панели машины в темном нигде, под плеск реки, шелест крон деревьев, уханье филина и ворчание бесчисленных ночных зверьков. Мужчина в машине удовлетворенно кивнул, одернул на женщине платье, поправил ей волосы, поцеловал ее в стынущую щеку. Женщина - я поняла это с предельной отстраненностью - была очень красива, и хотя задняя часть ее головы стала месивом крови и кости, нежное нетронутое лицо казалось лишь слегка удивленным.

Гай положил пистолет на колени, запрокинул голову к ночному небу и звучным, хорошо поставленным голосом стал читать стихи.

- Ибо крылья мои не сподобятся боле в небо взвиться, как птичьи, - читал он. - Научи нас вниманью и безразличью, научи нас покою. Молись за нас, грешных, ныне и в час нашей смерти. Молись за нас ныне, и в час нашей смерти.[1]

Он часто останавливался, чтобы покурить и один раз - чтобы ширнуться.

Когда он дошел до "и да будет мой стон с Тобою", уже начало светать.

Гай огляделся, завел двигатель - он взревел в предутренней тиши, но никто не услышал в этом глухом и заброшенном месте, на старой ферме с открытым амбаром, щерящимся сгнившими досками, с ржавыми доисторическими косилками, заросшими травой. Гай загнал машину в глубину амбара, опустил крышу, посидел еще немного рядом со мною, потом похлопал меня по ледяной коленке.

- Прощай, Лена, - сказал он. - Добрых снов.

Река была совсем рядом, широкая и быстрая в этом месте. Гай зашел в воду, не замечая холода, заплыл на середину, нырнул и не стал выныривать. Я чувствовала, как он тонул, как его горло свело мучительным спазмом после первого глотка воды, как загорелись и начали лопаться легкие. Но, умерев, он исчез для меня, исчез из этого мира, а я осталась.

У каждого свое посмертие.

Я могла сосредоточиться на нем и увидеть, как его тело лежит под гнилым деревом на дне неподалеку, сколько радости и пользы оно приносит многочисленным речным обитателям. Но через несколько недель течение утащило то, что осталось от Гая, вниз по Северну в Бристольский залив, и следить за приключениями ошметков плоти на раздерганном скелете мне стало не настолько интересно, чтобы оправдать огромное усилие, которое к этому приходилось прилагать.

Я осталась в тишине, растекаться по серому кожаному сиденью машины, которую так любила. Наверное, ничего в жизни я так сильно не любила. Ну, может только дедушку в детстве, давно, когда маленькой кудрявой девочкой сидела с ним рядом на диване в старой гостиной, а он не спеша читал мне "Волшебника из страны Оз", изображая разными голосами Страшилу, Льва и мышиную королеву.

На много миль вокруг не было ни одного дома, лишь пара проселочных дорог, но по ним редко проезжали машины. Я пыталась дотянуться до людей в них, пыталась угадать, кто они, по их внешнему виду, движениям, одежде, обрывкам разговоров. Это было интересно, но тяжело, чем дальше от точки, где физически находилось мое тело, тем тяжелее. Большую часть времени я пребывала в спокойном безвременье, которое никто не тревожил.

Солнце всходило и заходило над амбаром, лучи падали в проломы крыши, в них кружились пылинки, похожие на крохотные дневные звезды. Пошли дожди. Потом подморозило, но не сильно, река так и не замерзла. В амбар заходила лисица, обнюхивала машину, запах моего разложения был ей любопытен. Под старой гнилой соломой в углу зазимовали ежи.

По мере того, как моя мертвая плоть впитывалась в мою машину, я все отчетливее чувствовала ее вокруг, будто она становилась моим новым телом, стальным, алюминиевым, резиновым. Контур машины ощущался контуром меня самой - длинный капот, изысканный изгиб радиатора, мощное молчащее сердце двигателя. Сосредоточившись, я могла почувствоать и описать любую часть ее-себя, любую из тысячи своих деталей.

По весне поля до самой реки распахал трактором угрюмый старик-фермер. Я думала - он проверит амбар и навес и найдет меня, оба моих тела - страшный оскаленный труп в серебряном платье и блестящий серебряный кабриолет. Но он даже не подумал остановиться у старых построек.

Я смотрела на его желчное лицо, выцветшие прищуренные глаза под очками, дорогую и крепкую, хоть и старую, одежду. Он не носил обручального кольца. Работал быстро и без удовольствия. В кабине он держал маленький радиоприемник, который прокручивал между радиостанциями, стоило им начать передавать любую современную музыку, вроде Битлз или Роллинг Стоунз. Старик любил старые мелодии, довоенный джаз, любовные песни из тридцатых, когда группы назывались "дэнс-бэнд", когда Европу и Британию еще не протащило сквозь кровавое жерло второй великой войны, а сам старик был молод.

Наблюдая за ним, я решила, что он наверняка воевал, пожалуй, в пехоте, никогда не был женат, получил ферму в наследство и осел здесь, из года в год одиноко делая нелюбимую тяжелую работу.

- Сегодня ровно год с удивительного исчезновения двух молодых, красивых и влюбленных деятелей киноискусства, - сказала дикторша новостей из приемника, когда фермер убирал кукурузу. - Гай Орбс и Лена Марджери - взявшись за руки, они ушли в летнюю ночь и словно исчезли из нашего мира. Розыск не дал результатов, за целый год никаких следов так и не было обнаружено. Известная лондонская медиум мадам Агнес говорит, что специально входила в мир духов и не нашла там их присутствия. Самые безумные теории публиковались на прошлой неделе в газете "Сан" - от похищения инопланетянами до внезапной двойной амнезии. Так или иначе - Гай и Лена, если вы все еще здесь и слушаете радио, мы посвящаем вам следующую песню...

Синатра запел "По-моему". Мне очень хотелось послушать, я молила старика не переключать станцию, и когда его рука потянулась к колесику, я беззвучно закричала от разочарования. Реальность на секунду мигнула и я почувствовала, как возникла в кабине трактора рядом со стариком. И тут же развоплотилась обратно.

Он охнул, схватился за сердце, остановил трактор, полез в карман за нитроглицерином. А я спокойно, в тишине, дослушала песню, она принесла мне большое удовольствие.

Я надеялась, что Гаю в аду ее слышно не было.

Время субъективно.

Оно отмеряется событиями. Если их нет, то нет и времени.

Бывали зимы, когда река замерзала, но чаще всего - нет. Снег тоже выпадал нечасто и быстро таял.

Бывали лета, когда старый фермер сажал кукурузу, а бывали - что рапс. Я предпочитала рапс - поля цвели ярко-желтым веселым цветом, и на запах слеталось великое множество пчел, шмелей, мошкары и птиц, которые на них охотились. Это было интересно наблюдать.

Старый фермер перестал сам водить трактор и поля теперь пахали молодые наемные трактористы. По радио передавали новые песни - Стиви Уандера, группу Куин, а Аббу и Битлз - уже гораздо реже.

Один тракторист мне очень нравился - плечистый, сероглазый. Я за ним пристально следила, пыталась перед ним мелькнуть, может быть, направить его к себе, чтобы меня уже наконец нашли и вытащили из этого проклятого амбара, может быть, снова завели, сменили аккумулятор и резину, чтобы я могла помчаться по дороге, нагревая колеса, лаская гладкий асфальт...

Ничего у меня не вышло, я вздыхала ветром, плакала дождями, росла из земли гибкими молодыми деревьями, но на самом деле - ждала в полутьме.

Он приехал на крепком, хоть и не новом, джипе с грузовым кузовом.

Как только остановился, из кузова тут же спрыгнула здоровенная овчарка, спугнула лисицу, крепко спавшую в моем амбаре, с веселым лаем погнала ее к реке.

Мужчина стоял, уперев руки в бока, рассматривал старые строения и ржавый хлам вокруг с видом хозяина, готового взяться за новое дело.

Молодой - под тридцатник. Крепкий, загорелый, веснушчатый. Джинсы, клетчатый свитер - ох, неужели это - нынешняя мода? Взгляд умный и цепкий. Все осмотрел, сам себе покивал. Наверняка сносить решил, что же еще тут делать?

- Черчилль! Черчилль!

Пес-премьер министр прибежал, смешно вывалив язык.

- Давай в машину! Хоп!

Но Черчилль принюхался к амбару, заскулил. Человек потрепал его по голове, взял за ошейник. Пес потянул его в амбар, ко мне.

- Ну чего, чего там? - спрашивал он у собаки, а когда увидел, чего, ахнул и замысловато выругался.

- Вот это да! - крикнул он. - Ох, красавица какая! И в каком хорошем состоянии!

Это меня порадовало, как машина я действительно сохранилась великолепно.

Но когда он заглянул внутрь, и увидел, какая я там сижу - совсем не такая уже красавица и в состоянии, прямо скажем, так себе - то заорал, побежал наружу, поскользнулся и хорошенько выкупался в грязи.

Черчилль обнюхал меня, неодобрительно гавкнул и бросился к хозяину, который уже выбрался из лужи и сидел с ней рядом, пристально глядя внутрь амбара.

- Ох, - сказал он. - Ох. Что же делать?

О сути своих колебаний он рассказал мне на следующий день, когда приехал без полиции и без собаки, зато с брезентом, лопатой, топором, коробкой инструментов и канистрой горючего.

Начал он издалека, присев рядом с открытой дверью машины, закурив и мрачно глядя на то, что осталось от меня-человека.

- Ферма эта разорена, - сказал он, выдувая дым из носа, чего я всегда терпеть не могла. - Знаешь, за сколько я ее купил, когда умер старый Саймон Ли? За пятьдесят тысяч. Залог взял, зная, что банк меня обирать тут же начнет. Понимаешь, мечта у меня с юности - сельское хозяйство. Новые технологии. Теплицы, молочка, сеять под пленку... Индеек хочу разводить. Денег на переоборудование нужно море. А знаешь, сколько эта твоя БМВ сейчас стоит?

Я не знала. Но ведь он мне сейчас скажет, к гадалке не ходи.

- Сорок тысяч, черт, сорок тысяч фунтов, даже если через людей продать, без документов! Почти как вся моя чертова раздолбанная ферма! Но если я к тебе сейчас вызову полицию... Расследование, экспертизы, форензикс, машину по винтикам разберут, хрен я ее увижу...

Он докурил, достал из кармана толстые резиновые перчатки, расстелил у машины брезент.

- Ты же так давно мертва, - сказал он просительно. - Ну какая уже разница, кто тебя убил, а? А мне не для удовольствия надо, а для дела!

Он споро вытащил мои останки из машины - я действительно была мертва очень давно и не доставила ему особых неприятных ощущений, тем более, что с самим фактом моей смерти он уже очевидно смирился. Завернув кости в брезент, он тщательно осмотрел все сиденья, снял пассажирское и сжег его у амбара, порубив на дрова упавшую дощатую дверь и часть навеса. Вырыл неглубокую могилу под молодым кленом у реки, похоронил меня, набрал камней и обложил ими могилу.

- Прости, - сказал он. - Я буду тебя поминать. Кем бы ты ни была.

Еще через несколько дней он приехал на эвакуаторе и, попрыгав и попотев пару часов, в одиночку загрузил на него мое второе, металлическое тело, которое я теперь ощущала собою куда сильнее, чем старые рассыпавшиеся кости.

Укрыв меня брезентом, он долго куда-то ехал, а доехав, звонил по телефону и разговаривал у открытого окна.

- Да. Да. Наличными. Как тридцать две? Сорок! Нет. Нет. Ну ты сука! Ладно, тридцать пять.

А я радовалась, что наконец вырвалась из амбара, и хотя фермерский дом стоял на самом краю крохотной деревушки - я могла дотягиваться до людей, видеть их, пытаться угадать, кто они, что любят, чем живут. Слушать их музыку, их разговоры, их дыхание. Если бы мое машинное тело реагировало так же, как мое человеческое, автомобиль на эвакуаторе мелко дрожал бы от предвкушения.

Отремонтировали меня быстро - торопились успеть к ежегодному фестивалю классических авто, в конце которого проводился аукцион.

Мне, стоящей на помосте, так аплодировали, как до этого лишь раз в жизни - на премьере "Одиночества павлина", после которой меня включили в список "Пяти самых многообещающих молодых актрис 1966 года".

Мда. Не все обещания и многообещания исполняются.

По внешнему виду и поведению моего нового владельца я пыталась угадать, кто он. Высокий, в возрасте, но крепкий, в строгом кепи и твидовом костюме. Не курил, вел меня аккуратно, на пределе положенной скорости. Вытянутое лицо с большим носом, поджатые узкие губы... Я бы предположила - аристократ.

Мчаться по дороге было очень приятно, на долгих отрезках дороги возникало щемящее чувство полета, особенно когда сразу с холма. Я это ощущение помнила из прошлого, был один мальчик-осветитель, когда я только начинала и играла роли вроде "улыбчивая девушка в автобусе" или "гуляющая №2". Массовка, в общем, но уже с упоминанием в титрах. Так вот - был он меня младше на три года, индус. Но когда мы раздевались и ложились в постель - или когда он целовал меня в проулках студии, где-нибудь в междустенье картонного Камелота - и сжимал мое тело, и таранил его своим... Тогда я тоже летела, как летела сейчас, и наслаждение раскручивалось, как праща, и запускало меня в открытый космос. А больше так никогда ни с кем не было.

Зато сейчас, когда мои колеса наматывали быстрые асфальтовые мили, а спину прижимал августовский ветер - так было каждую секунду.

Меня поставили в огромный гараж, где был припаркован еще с десяток прекрасных старых машин в аболютно сияющем состоянии. Радость оказалась недолгой, я тут же стала дешевой замарашкой, щекастой дурочкой, явившейся на бал в плохо перешитом мамином платье. Там были Мерседес Галлвинг, и Босс Мустанг, и сияющий, алый, как страсть, Астон Мартин шестьдесят четвертого года, на который я тоже в свое время очень облизывалась, но херр Флейшер бы не потянул.

Я стояла, замерев, изнывая от желания страсти, от потребности мчаться по дороге, казаться себе живой. Но все оказалось не так плохо - через пару недель вместе с тем, кто меня купил, в гараж вошел его кареглазый молодой сын, невысокий и улыбчивый.

- Поздравляю, Джим, - сказал ему отец. - Мы гордимся тобою. Получить такую работу сразу после Кембриджа... Ты молодец, сын!

И вручил ему мои ключи.

Джим водил уверенно, крепко.

Часто превышал скорость, попался лишь однажды за пять лет, и то умудрился уболтать полицейского - приземистого мрачноватого здоровяка. Тот пожурил нас, покачал головой и отпустил, мы уехали, а он смотрел нам вслед со странной тоской во взгляде.

У Джима была герлфренд, Кейти. Круглолицая, близорукая, с очень короткими ногами и руками, она очень любила Джима. Когда он оставлял ее одну в машине, она тут же прихорашивалась, быстро подкрашивала губы и пудрила нос, чтобы не блестел. Она с тоскливой завистью смотрела из моего окна на проходивших мимо лондонских модниц с изящными длинными ногами и начесанными по моде гривами волос. У нее были редкие волосы, она их стригла коротко. Ей казалось - Джим любил и хотел бы ее куда сильнее, если бы она была такой. Он любил бы ее с такой же страстью, как она - его.

Джим был с нею ровен. Они встречались трижды в неделю, ужинали в каком-нибудь дорогом ресторане - Джим работал инвестором в крупном банке. Иногда ездили в театр, часто - в кино. На прощание Джим ее аккуратно целовал, и раз в неделю поднимался к ней на пару часов, ночевать никогда не оставался.

Меня он любил сильнее. Мы часто ездили кататься, я и он. Джим опускал верх, и мы мчались, мчались из тесного Лондона - на север, на запад, с белым утесам, к зеленым полям, мимо древних курганов.

Тогда мне казалось - он был счастлив, только тогда, только со мной.

Мы ездили на большую вечеринку в Кембридж, встречу выпускников.

После Джим сидел в машине со своим старым товарищем, с которым они вместе с двенадцати лет учились в частной школе, а потом в университете. Они почти не разговаривали, просто сидели рядом, смотрели, как под набережной в свете фонарей течет река Кам, передавали друг другу бутылку джина, который пили неразбавленным прямо из горлышка. Товарищ Джима был очень смугл и светлоглаз, с чувственными губами и высокими скулами. Когда их пальцы на мгновение соприкасались на бутылке, оба вздрагивали.

- Я решил жениться, - сказал товарищ. - Через полгода. Она очень красивая. Ее зовут Памела. Приедешь на свадьбу?

- Нет, - ответил Джим, подумав. - Но я, наверное, тоже женюсь.

Они еще долго молча сидели в наэлектризованной темноте, полной прошлых страстей и невозможных желаний.

Джим гнал но ночной трассе, как сумасшедший. По радио зазвучала "Быстрая машина" - нежная мелодия под речитативом про любовь, скорость и свободу быть тем, кто ты есть. Я поймала взгляд Джима, устремленный на опору стремительно приближающегося моста и едва не закричала. С усилием я взорвала реальность, на секунду став женщиной на пассажирском сиденьи, протянула руку и переключила радио. Джим успел повернуть голову и меня увидеть, его лицо отразило безграничное удивление, неверие, но песня прервалась, машину заполнил бубнеж какого-то старика про злоупотребления в парламенте, и опора моста пронеслась мимо.

Джим остановился за ближайшей заправке, купил кофе и выпил его, дрожа и глядя на мое сиденье.

Он сделал предложение Кейти прямо в машине. Кольцо было от Тиффани, с сапфиром, окруженным мелкими бриллиантами. Джим сказал, что камень того же цвета, что и ее глаза, хотя это было серьезным художественным преувеличением. Кейти разрыдалась.

- Да, - всхлипнула она. - Конечно, да, мой хороший...

Она была так счастлива в этот день, что казалась необыкновенной красавицей. Мне очень хотелось погладить ее по голове и строго-настрого наказать Джиму ее не обижать.

Он старался. Он был очень добр и внимателен с нею. Они ездили в круизы и часто навещали ее родителей. Он дарил ей то, что она любила - первое издание "Волшебника страны Оз", лысого котенка в теплой корзинке, новенький вокмэн с песнями о любви, когда на рынке появились компакт-диски.

Она его любила все сильнее, ей все время хотелось к нему прикасаться, гладить по плечу, по коленке, но он этого не любил, и иногда я видела, как она сцепляет руки, сплетая пальцы, чтобы удержаться.

Она ревновала ко мне, я видела.

- Что я делаю не так? - иногда спрашивала она, и в отчаянии била меня по приборной панели и по сиденьям.

Даже если бы я могла, я не знала, что ей ответить.

В новостях по радио захлебываясь, говорили об одном - Советский Союз закончился. Отделилась Латвия. Отделилась Украина. Айзерба- что-то, и другие страны с длинными азиатскими названиями. Империя пала, жупел коммунизма больше не был страшен. Европа выдохнула.

- Войны не будет, - сияя, сказала Кейти и положила руку на живот. - Джим, это же значит, что ядерной войны можно больше не бояться. Теперь все изменится, все устройство мира, весь расклад в обществе...

Джим невнимательно кивнул, он был очень рассеян и несчастен в последнее время. Кейти хотела еще что-то сказать, но он сделал радио погромче, она пару раз открыла рот, да так и не решилась. Сидела, сцепив пальцы, и чуть не плакала.

Джим отвез ее к родителям на уикэнд, у него в городе было много работы, он не хотел, чтобы она скучала.

Он остановился купить кофе и согласился подвезти симпатичного кудрявого итальянского паренька-туриста, который автостопом осматривал графство Суррей, очень плохо говорил по-английски, а через полчаса положил руку Джиму на бедро и крепко сжал. Джим окаменел, сглотнул, потом остановил машину и велел пареньку убираться.

- Перке? - крикнул тот, вываливаясь на обочину со своим рюкзаком. - Перке, ступидо?

Джим гнал меня, крепко сжав челюсти, и глаза у него были страшные.

В своем крохотном гараже под таунхаусом он закрыл ворота изнутри и подложил под щель внизу скатанный брезент. Не выключая двигателя, уселся в машину и достал из бардачка бутылку джина.

- Покажись, - попросил он меня, свинчивая крышку и делая большой глоток.

У меня получилось показаться ему не сразу. Но по мере того, как моноксид из выхлопного газа связывал красные клетки в его крови, не давая им забирать кислород, по мере того, как он умирал, я становилась все сильнее.

- Я, знаешь, вообще никогда не был счастлив, - говорил он, отхлебывая. - Не знаю, почему. Наверное, такое свойство. И никогда не хотел никого разочаровывать...

Я то появлялась, то исчезала рядом с ним, смотрела в его глаза, ощущала его безболезненное, но неприятное удушье. Перед тем, как он потерял сознание, мне даже удалось на секунду дотронуться до его щеки.

- Какая ты красивая, - сказал он. - Ты же понимаешь... Ты знаешь, перке.

Джима нашли через сутки - Кейти, обеспокоенная, что он не отвечает на звонки, позвонила друзьям, у которых были ключи.

После похорон она не заходила в гараж, но я могла дотянуться, почувствовать ее, посмотреть, как она бродит по дому, пьет молоко, глядя в никуда, подолгу лежит на кровати без сна.

Через несколько месяцев Кейти собрала все вещи Джима в большие коробки и отдала на благотворительность. Потом перед домом появилась табличка "на продажу". И тогда она, наконец, зашла в гараж, села на водительское сиденье, погладила руль.

- Я продаю тебя, - сказала она мне. - Надеюсь, ты попадешь в хорошие руки. Я знаю, как Джим тебя любил. Но я верю, что и меня он любил тоже.

Она помолчала. Ее лицо сильно осунулось, а живот округлился. Она была очень красивой, и глаза ее действительно были того же глубокого голубого цвета, что и сапфир на ее пальце. Она завела двигатель и повела меня на другой конец города, остановившись у большого подсвеченного автомагазина.

- Я знаю, что ты здесь, - сказала она мне. - Всегда знала.

Она закрыла глаза руками, а я включила магнитолу и выбрала песню.

Синатра запел "По-моему". Кейти подскочила, задохнувшись.

- Ее играли на похоронах Джима, - сказала она. - Священник сказал - эту песню очень часто выбирают на похоронах.

Мы сидели и слушали Синатру.

- У меня будет девочка, - сказала Кейти прежде чем навсегда выйти из моей машины.

Меня выставили в хорошем месте. Я была красивой и ценной, но не такой баснословно дорогой, как многие другие.

- Эта красавица быстро уйдет, - сказал менеджер, любовно полируя рукавом мой капот.

Приходили люди, любовались мною, задавали вопросы, дотрагивались.

Я смотрела в их лица, пытаясь по чертам, по улыбке, по одежде понять, кто они, какие они, чего они хотят.

Один раз меня увидел мальчик лет восьми - он был с бабушкой, очень строго и дорого одетой. Он вздрогнул и показал на меня рукой, но бабушка покачала головой, сказала, чтобы он не выдумывал и потянула его дальше по залу. Я прижала палец к губам и улыбнулась. Мальчишка помахал мне рукой и несмело улыбнулся в ответ.

Потом появился он, я сразу его узнала, сразу поняла, что именно он меня купит. Высокий, чуть полноватый, хорошо за сорок. Одет странно - вроде бы и дорогое все, а не сочетается. Меня увидел и застыл.

- Пойдем дальше, - с польским акцентом протянула его молоденькая длинноногая спутница. - Ну Сергей, посмотри, там такие феррари!

- Не называй меня Сергей, - одернул он ее. - Сто раз тебе говорил - по-английски плохо звучит. Типа "сэр Гей". Говори - Серж!

- Добре, Серж, - сказала девушка. - Пойдем дальше. Чего ты в этой-то нашел? Стоит до хрена, а лоску мало.

- Ты не понимаешь, - сказал он. - Она особенная...

Я смотрела в его красивое скуластое лицо и видела, какой он, и что у нас будет.

Быстрая езда, на пределе, с открытым верхом. Секс в машине с разными молоденькими девочками - голая кожа к моей коже, стоны, крики, пот и семя. Водка и сигаретный дым. Простые, яркие страсти, которых так хочется людям, достигшим в жизни точки, за которой им становится ясно, что они умрут.

Я улыбнулась, предвкушая.

Серж пошел разговаривать с менеджером.

А фермеру, который нашел меня в амбаре, деньги счастья так и не принесли.

Успех - да.

Коровы доились, индейки неслись, клекотали, мели пыль крыльями, не догадываясь, что очередное рождество неотвратимо приближается. Теплицы окупились за четыре года.

Но у хозяина крепкого бизнеса оставалось неприятное, горчащее ощущение неправильного начала - будто, присвоив дорогую машину, он ограбил неизвестную мертвую женщину из прошлого, лишил ее - меня - возможности получить имя, память, возмездие.

Он часто приезжал туда, где меня закопал. Сидел, разговаривал со мной.

Сначала с собакой приезжал. Черчилль гонял кроликов, заходил в реку и плавал, наслаждаясь движением, загребая воду сильными лапами. Потом пес умер и фермер похоронил его рядом со мной.

Часто он приезжал с пивом или бутылкой виски. Виски пил неразбавленным, прямо из горла.

Иногда плакал.

Через пару лет записался в Национальный архив, списывался со специалистами, искал меня своими силами, как уж мог.

Хороший он был парень, добрый, мне очень хотелось на минуту разладить реальность, собраться перед ним в себя-Лену. Сказать ему, что не надо мне ничего. Чтобы просто жил и радовался.

Но никак было, слишком большая часть меня оставалась в машине, здесь, в костях, было лишь эхо, дымка, тень.

- Живи, Колин, - сказала бы я ему. - Я тебя простила.

[1] Т.С.Элиот «Пепельная среда»