Пищевая цепочка

Глава 1

За двадцать два года до описываемых событий

— Сожалею, господин генерал-губернатор. Эта женщина умерла. Ребёнок выжил, это девочка.

— Дайте-ка мне её сюда.

Ему принесли крошечный окровавленный комочек, завёрнутый в одеяло.

Эта больница на окраине города была тайной — здесь лечили в том числе и тех, кому официальная медицина была заказана. Меньшикову здесь было не место. Однако пять минут назад генерал-губернатор всё же оказался тут — и всё равно опоздал. Тот, кто пытался ему помешать, уже лежал высушенным мешком у больничного входа, но время оказалось упущено: племянница родилась без участия главы семьи. Это означало, что способности погибшего брата будут ждать воплощения ещё какое-то время, а его дитя, увы, не войдёт в семью полноправным членом.

Генерал-губернатор даже думал умертвить новорождённую. Но в запахе её крови чувствовалось что-то родственное — и он, ещё не зная зачем, распорядился:

— Нанять кормилицу. Вот деньги. Никому не сообщать о том, при каких обстоятельствах она родилась. Документами займутся нужные люди. И — мать успела дать ей имя?

— Да. Она умоляла назвать ребёнка Милой.

Мила

Пульс 70 уд./мин, уровень стресса 31, дыхание размеренное

Утро она никогда не любила.

Считалось, что это — новый день, новое начало. Для неё это было просто отвратительное время, когда хочется только спать. Нет желания есть. Нет желания умываться. Нет желания выбирать одежду и приводить себя в порядок так, как это делают другие, — подчиняясь обязательным ежедневным ритуалам, смысл которых от неё всегда ускользал.

Она не понимала, почему всё и всегда должно быть по правилам. Это делало её странной — или казалось таковой родителям, знакомым, сотоварищам по детским играм. Нежелание следовать правилам сначала воспринималось как блажь, потом — как детский протест, позже — как отклонение. Сверстники сторонились её всё больше, хотя находились и те, кто разделял её вопросы и её непонимание.

Это утро ничем не отличалось от других: пробуждение, работа, обед в кафе, возвращение домой. Те же доведённые до автоматизма действия, те же мысли, та же скука. В чём смысл этой работы? Пять лет она занимается проектированием дизайна мебели — и где результат? За последние тридцать лет на полках магазинов не появилось ничего нового: те же игрушки, та же мебель, те же паромобили. Одежда чуть поменялась — но не более чем косметически, из-за смены материалов на более экологичные.

При том — ползут слухи. Про врачей, утверждавших, что человеческая жизнь должна быть длиннее пятидесяти лет: они пропадали, а их труды объявлялись антинаучными. Про пожарного, первым вошедшего в пылающий особняк аристократа и обнаружившего в подвале пару десятков человеческих тел в камерах, — он умер от остановки сердца уже на следующий день. Надышался угарным газом через противогаз, галлюцинировал и умер.

А все эти новомодные течения, вдруг как из-под земли полезшие наружу — ЛГБТ, бодипозитив, креационизм и прочая пёстрая ерунда. Ещё пять лет назад ничего этого не существовало, а теперь их становится всё больше. Аристократы молчат. Император молчит. Им попросту всё равно. Зато кружки вроде того, в котором состоит она, — незаконны. Хотя участники их виновны лишь в том, что думают своей головой и задают вопросы.

Зачем аристократам, владеющим магией, помогать простым смертным? Почему за эту помощь нужно платить неукоснительным соблюдением правил? Что происходит с теми, кто правила нарушает? Откуда берутся преступники, если всех воспитывают одинаково? Кто стоит за бойней на Театральной площади в 1994-м? И сотни других вопросов. Выводы каждый делает сам, но ответ, в общем-то, все знают — просто он пугает до дрожи. Аристократия и Император — не люди. Люди — их скот, умело выращиваемый на прокорм. Базовые потребности обеспечены, стадо под охраной. А заодно методично прореживается — на предмет болтливых, слишком умных, слишком смелых и слишком сильных.

Рутинные сборы не заняли много времени, и Мила вышла на улицу.

До работы было два квартала, но апрель стоял на удивление тёплый, и девушка пошла пешком. Старые кварталы Санкт-Петрограда были по-своему очаровательны. Дворцы нависали над мостовыми безмолвными стражами, следя за прохожими застеклёнными глазами-окнами. Каждый раз, когда Мила проходила здесь пешком, ей казалось, что кто-то внутри просматривает её мысли и выносит вердикт. Но солнечная погода притупляла паранойю — вечную спутницу жителей Империи, а особенно членов незаконных кружков. Чёрные стволы деревьев прикрывала зелёная дымка едва проклюнувшейся листвы, по камням мостовой бодро цокали каблуки — и тревога, не отпускавшая последние месяцы, чуть притупилась.

Построенный великим Императором Петром город олицетворял стремление к грандиозным свершениям. Но облупившаяся штукатурка дворцов и потемневшие от времени барельефы намекали, что всё это — в прошлом. Давно в прошлом.

Каких-то триста лет назад все ждали небывалого. Экономическое благосостояние крепло, расцветала наука, кипела социальная жизнь. Ещё при Императоре Петре рабочая неделя сократилась сначала до сорока, потом до тридцати часов. В 1750 году он передал престол сыну, Павлу, сам оставшись при дворе советником. В 1800-м — после долгой подготовки — отменили крепостное право. Народ ликовал, промышленность росла как на дрожжах, крестьянские хозяйства крепли. В общем — идиллия.

Потом что-то пошло не так.

В 1807-м какой-то корсиканец в Европе попытался объявить себя Императором Франции и поднять восстание. Через пару недель его нашли мёртвым. Остановилось сердце. А следом начали умирать все остальные — люди всё чаще не доживали и до тридцати. Говорили, какое-то поветрие пришло. Не только в России — по всей Европе.

И мир просто остановился.

Сытый и довольный, он не деградировал — но и не двигался вперёд. Незачем: в 1918 году при всеобщем ликовании принят закон о социальном минимуме — гарантированный словом Императора. Отныне даже не работая гражданин получает пищу, жильё и набор услуг. Зачем изобретать, когда всё есть?

Вот только Мила знала кое-что ещё.

За последние сто лет не случилось ни одного серьёзного изобретения — ни одного, которое дошло бы до людей. Должны были появиться способы быстрого передвижения — но оказались не востребованы. Должна была появиться связь на расстоянии — и появилась, сразу и везде, как будто кто-то просто открыл кран и выпустил наружу то, что давно уже было готово.

Об этом рассказывал один из кавалеров Кати — парень, называвший себя «диванным революционером». Сама Катя, одна из немногих подруг Милы, темой не особенно интересовалась, но слушала: в полутёмной гостиной, прокуренной и заставленной пустыми бутылками из-под портвейна, эти истории будоражили кровь. Парень говорил, что давно уже изобретены и машины с двигателем принципиально иного рода, нежели паровой, и самолетающие аппараты вместо медлительных цеппелинов, и даже автоматическое оружие.

Только владетели мира не допускают промышленного выпуска. Это Мила понимала и сама: человек, вооружённый многозарядкой, сможет противостоять даже аристократу из высших кругов. Магия крови не делает их неуязвимыми, но пробить щит кого-то из старших дома без подобного оружия — задача практически невыполнимая даже для пехотного полка с саблями.

Дедушка нынешнего Императора, Николай II, наглядно продемонстрировал возможности родовой магии заговорщикам-революционерам: голыми руками перебил собственных убийц, вихрем пробежал по Зимнему дворцу и в финале кровавым копьём утопил крейсер «Аврора», захваченный к тому моменту повстанцами. Бунт заглох, не успев причинить серьёзных последствий.

— Но никто, — тихим свистящим шёпотом продолжал парень, не прекращая при этом лапать Катю, — никто не расскажет вам, что все тела, найденные во дворце после того боя, были полностью обескровлены. А если бы у революционеров было автоматическое оружие — они бы…

На этом месте Мила решила, что ей пора домой: ласки Катиного кавалера становились всё более активными, а наблюдать за этим было решительно неприятно. Беседа не продолжилась, а сам кавалер через месяц застрелился, так что продолжения не последовало вовсе. Но история заронила в Миле глубокое сомнение — и она начала целенаправленно искать.

Тем же заинтересовалась и другая её подруга — Лика. Из всех немногочисленных знакомых Милы она была самой странной. Одевалась в кожу, обожала яркий макияж, красила волосы в чёрный. У неё были знакомые везде — она даже водила Милу и Катю в закрытый клуб, где, по слухам, маскируясь, бывали дети аристократов. Миле там не понравилось: много шума, вызывающе одетые люди и — та же самая пустота внутри, которую все они пытаются заполнить этим «андерграундом».

За этими мыслями Мила добралась до работы. Впереди ждал очередной рабочий день.

Несколькими месяцами ранее

— Уважаэмый, захады! Прысаживайся.

— Добрый день, уважаемый. Мы от Ильи Геннадьевича. По делу.

Напускные радушие и гостеприимство разом слетели с Гагика Анушавани. Он подобрался и, сверкнув из-под бровей внимательными карими глазами, разом потерявшими все признаки радушия, пригласил гостей в вип-кабинет. Вместе с южным "радушием" исчез и акцент, превращавший Гагика в эдакого лубочного старого горца. Он сел во главу стола, свел руки в замок и задал свой вопрос деловым тоном:

— Значит, от Ильи Геннадьевича. Что для меня?

Не отвечая, визитёры выложили на стол свёрток и продолговатый предмет в промасленной бумаге. Гагик несколько секунд изучал предложенное, затем поднял на собеседников хмурый взгляд. Один из них всё же прокомментировал:

— Это — вам. А это должно быть у вашего человека в руках вот здесь, — на стол легла карта с пометками. — И этот человек не должен покинуть город ни при каком раскладе. И не должен ничего рассказать. Мы постараемся решить сами, но на всякий случай вы подстрахуете. Всё понятно, или есть вопросы?

Гагик чуть расслабился. С его родом деятельности следовало всегда ожидать подставы. Но сейчас о его репутации, судя по всему, собирались позаботиться — и обратились с должным уважением. На место вернулись и акцент, и радушие:

— А нэт вопросов, уважаэмые. Вам вина специального прэдложить или дела не ждут?

— Посидим ещё. Несите.

Лика

Пульс 25 уд./мин, уровень стресса 75, дыхание слабое

«Скукотень».

Именно это хотелось орать каждый день. Во весь голос.

Жизнь — отстой. Роскошь — отстой. Ложь — отстой. И папан с маман — полный отстой.

На дворе расцветал новый день, а Лика только ложилась спать. Сегодня предстоял Очень Важный День: приедет очередной Очень Важный Человек, и надо будет соответствовать роли. Папа велел сидеть дома.

Полночи послушная дочь металась по комнате среди осточертевших картин и игрушек, помнивших ещё восстание Корсиканца, расшвыривала подушки, которые без магии рассыпались бы трухой ещё сто лет назад. Здесь ничего не менялось. Единственное доступное Лике — нарушать заведённый издревле распорядок. Хотя бы это.

Эффектная блондинка — она целенаправленно красила волосы в чёрный. Получала вещи от лучших кутюрье — и предпочитала стиль девочки-вамп: кожаные штаны, обтягивающая водолазка, куртка из той же кожи, тяжёлые армейские ботинки. Должна была вращаться среди лучших представителей аристократии — проводила время в человеческих кабаках. Дружила и вовсе только с одним человеком. Мила была талантлива — насколько это возможно для смертной, — но главное: она была очень похожа на Лику. Такая же пытливая, такая же неугомонная. Нескольких подсказок хватило, чтобы Мила сама раскрутила всё до понимания, насколько плоха жизнь стада.

Лика с удовольствием играла в заговорщиков — никто в Санкт-Петрограде не мог опознать в ней влиятельного аристократа, стоящего сразу за Императором. Само предположение, что такая, как она, участвует в заговоре против аристократии Империи, казалось нелепым. Хотя бы в этом находилось какое-то развлечение среди серых будней.

Триста лет назад аристократические дома подписали договор о прекращении клановых войн, взяли под контроль людскую популяцию и вырезали под корень всех охотников на нечисть. Полностью. Последняя революция восемьдесят лет назад была подавлена за три часа. Все человеческие изобретатели отслеживаются со школы, все потенциальные лидеры оппозиции — тоже. Изобретателей или убивают, или обращают в верных слуг. Лидеров — убивают. Не поддающиеся воздействию живут разве что в горах, и их там пара десятков тысяч на весь хребет.

Всё. Ничто не угрожает вампирам — они вершина пищевой цепи.

И это бесило. Страшно бесило. Вечность повторять одно и то же: папа занят политикой, мама — домом и приёмами, а она будет бесконечно скучать ещё через пять сотен лет. Нет вызовов, нет занятий — только скука.

Ничего. Она им всем покажет. Она построит-таки общество заговорщиков, которое сможет хотя бы потрясти власть. Но для этого нужно сделать всё так, чтобы родители не мешали ей развлекаться. А значит — придётся вытерпеть этот приём. И делать вид, что пьёт человеческую кровь. Фе. Как несовременно. Есть же заменители. И вообще — это негигиенично.

Артур Гайкович, боевик «Последних людей»

Суки. Загоняют. Ненавижу города. Ненавижу.

Гагик сказал — не будет проблем. Гагик сказал: пойдёшь на склад, возьмёшь бомбу, доберёшься по крышам до указанного дома, повернёшь колесо и бросишь в окно. Быстро и тихо уйдёшь. Вот только на той крыше уже ждало двое кровопийц. А потом ещё с десяток сбежалось. Здесь не родные горы — здесь родовую магию скал не обрушить на них, она не действует. Здесь вообще работает только оберег. На месте ли? Да, вот он — крест потайной, григорианский, на груди. Приходится бежать, пробиваться к транспорту. Врёте, гады — не возьмёте. Дело-то всё равно сделано: кого-то грохнул. Правда, кого — не знаю, но, наверное, воеводу знатного. На более простое дело гнарпета вряд ли бы послал глава секретной службы в столице врага. Прыжок через крышу, прыжок на лестницу — держать темп, не бежать по прямой: на прямой сразу достанут магией. Скользнуть на улицу — до цели буквально пара кварталов.

Из темноты вылетает паромобиль. За рулём — перепуганный обыватель, мужчина, но он уже потерял над собой контроль при одном взгляде гнарпета, сжался и пытается стать незаметнее, спрятаться под "торпеду" своего мобиля. Перед прыжком Артур яростно ему улыбается. Во рту вкус крови: один из преследователей успел дважды ударить кулаком в лицо перед тем, как Артур его убил.

Прыжок.

И эта трусливая тварь, только что изображавшая из себя трясущегося от страха зайца, внезапно даёт по газам. Вместо красивого прыжка на капот — край крыши со всей силы бьёт по носкам ботинок, заминаясь в гармошку, и Артур летит кувырком через весь корпус назад. Он понимает:ему уже не успеть скрытьсяя— и сейчас будет удар в спину. Два «Молота» артефакт сдерживает. От «Кровавого копья» террорист падает и катится по брусчатке, но успевает вскочить и скрыться за углом, выбросив за спину последнюю надежду - дымовую шашку с чесночной эссенцией. У кровососов аллергия на фитонциды чеснока, и облако едкого дыма дает беглецу ускользнуть.

Через пятнадцать минут влетает в ангар, где уже стоит под загрузкой дирижабль-транспортник. Пять минут на маскировку — и перед возможными преследователями появится не гнарпет Артур, а Гарик Арами, один из механиков. Впрочем, преследователей быть не должно: они успеют взлететь.

Возле небольшого железного гаража, где нужно переодеться, его уже ждёт Гагик. Нетерпеливо машет рукой и сам открывает дверь. Артур наклоняет голову, чтобы не задеть притолоку, — а потом его настигает запоздалая мысль.

У Гагика нет ключей от ангара.

Он ещё успевает обернуться и в последний раз взглянуть на продавшегося связного.

Два выстрела — в голову и в сердце — заглушает звук двигателя дирижабля.

Мила

Пульс 85 уд./мин, уровень стресса 46, дыхание учащённое

К обеду солнце скрылось за тучами и воздух заметно посвежел, но двое коллег всё равно сидели на крыльце и пили сок из пакетиков. Проходя мимо, Мила уловила обрывок разговора: «…а потом жандармы начали пускать ему в спину заклятия, и он упал только после третьего. Но не умер — его взяли живым, а в него минимум два "Молота" и "копьё" влетело». Она остановилась.

— Привет.

— Здравствуйте, Мила. Вы что-то хотели?

Коллег звали Николай и Пантелей; оба работали над монументальным проектом мавзолея первого Императора. У Милы в бюро была репутация интроверта-одиночки — «не от мира сего», — к которому лучше не обращаться без повода. Её внезапный интерес коллег явно насторожил.

— Я случайно услышала конец вашего разговора. Что случилось?

— Я вчера вечером случайно вляпался в жандармскую операцию, — ответил Пантелей. Выглядел он бледновато — сказался стресс. — Они догнали террориста-бомбиста, из горцев. Тот убегал прямо в мою сторону. Прыгнул на капот моего паромобиля — глаза бешеные, волосы дыбом, во рту кровь. Я испугался, случайно вдавил газ — он слетел вниз, а меня тут же схватили жандармы. Через пару часов отпустили, я как раз успел подремать и успокоиться. Но пока они меня вязали — видел, как валили того бомбиста заклятиями крови.

— Сочувствую, — сказала Мила и почти сразу нахмурилась, заметив на шее Пантелея пластырь. — А это — при задержании?

Тот смутился и поднял воротник повыше.

— Нет, это я сам. Вылезал из машины дома, споткнулся, упал в кусты — расцарапал шею об шиповник в двух местах.

— Будьте осторожнее, — посоветовала девушка, теряя интерес.

Пантелей, с её точки зрения, был уже не жилец. Она успела это понять ещё в тот момент, когда он поднимал воротник — слишком поспешно, слишком механически, как человек, у которого этот жест давно вошёл в привычку прятать что-то. Пластырь лежал аккуратно, профессионально — не так, как налепляют сами на бегу. Таких случаев за три года наблюдений набралось немало: человек видит лишнее, попадает в отделение, возвращается домой с царапинами — и через две-три недели умирает абсолютно естественным путём. Первый такой случай показала Лика, потом Мила начала замечать сама — раз шесть или семь — и даже рассказывала об этом в кружке, как совершенно секретную информацию.

Теперь подобное случилось прямо рядом с ней.

В обеденный перерыв она зашла в соседнее кафе — есть не хотелось, но кофе с маковой булочкой и небольшая прогулка явно пошли бы на пользу. Впрочем, поднялся холодный ветер, и Мила пожалела, что оставила плащ в гардеробе. Мурашки пробежали по коже, озноб скользнул вдоль позвоночника, и внезапно ей показалось, что вместе с ознобом прошёлся чей-то изучающий взгляд. Но вокруг никого не было. Тряхнув головой, она зашла отогреваться.

За соседним столиком четверо молодых людей яростно обсуждали «Последних людей» — союз анархистов-бомбистов с Кавказа. В пределах Российской Империи они единственные сохранили независимость: горный союз магов остановил продвижение имперских полков, а маги крови оказались бессильны против родовых твердынь, укреплённых магией Скал. Установилось шаткое перемирие, которое горные парни регулярно нарушали, правительство кланов всякий раз делало вид, что не при делах, а бомбисты продолжали свои теракты против наиболее известных представителей аристократии.

Не особенно прислушиваясь — ничего нового молодые люди не говорили, — Мила допила кофе и собралась уходить. Парни тем временем всей гурьбой ушли курить, оставив на столе газету, развёрнутую на первой полосе. Взгляд невольно скользнул по литографии в центре страницы, а потом зацепился за крупный заголовок.

Обычно она просто игнорировала газеты. Но сейчас, мазнув глазами по статье, вздрогнула.

«Громкий взрыв на складе медикаментов. Обвиняемый погиб в ходе захвата».

«Жандармское управление располагает неоспоримыми доказательствами того, что боевика наняли городские анархисты, возглавляемые кем-то из молодых аристократов. Ведётся следствие. Все виновные будут арестованы и преданы суду».

Городские анархисты. Это она и её знакомые.

Неужели кто-то из ребят всё же решился действовать в союзе с террористами? Но они же не раз это обсуждали: военным путём власть вампиров не свергнуть. Только переговоры. Только донести до Императора, что стадо больше не стадо. Хотя молодые в группе были — и могли не удержаться.

Надо связаться с Ликой. Ей нужно бежать. Без неё всё это обречено на провал. И ещё — в статье упомянута какая-то аристократка. Теплилась надежда, что всё это просто чужие разборки, а заговор придумали, чтобы подставить кого-то из своих. Но надеяться некогда.

Домой. Найти телефон. Найти Лику.

Шестью месяцами ранее. Михаил Меньшиков, генерал-губернатор

Когда доктор Кройнцберг вошёл в двери поместья, Михаил Андреевич Меньшиков уже ждал его.

— О, уважаемый герр доктор! Я искренне признателен вам за визит.

— Пустое, как говорят у вас в России. Я не мог не откликнуться на просьбу старого друга.

— Так пройдёмте же — вы, верно, устали с дороги.

— Немного. И заодно хочу услышать все детали от вас лично.

Гостиная была обставлена в соответствии со вкусами генерала. По стенам висели трофеи — сабля с выщерблиной, мушкет, странная конструкция, отдалённо напоминавшая булаву, традиционные кабаньи и оленьи головы, шкура медведя и — несомненный гвоздь коллекции — голова слона, добытого в далёкой Африке.

Посреди комнаты стоял небольшой сервировочный столик и два массивных кресла. На столике ждали своего часа прозрачная бутыль и коробка сигар с гильотинкой и всем полагающимся. Оба опустились в кресла и закурили молча, отдавая дань уважения дорогому табаку. Ароматные клубы дыма причудливо вились среди рогов животных; мужчины молча наблюдали за их узорами. Через несколько минут генерал тяжело вздохнул, достал из нижнего ящика столика два бокала и наполнил их.

— Вы помните мою девочку, доктор. Именно по поводу неё я и просил вас приехать. Дело в том, что она, как все подростки, проходит через стадию отрицания авторитетов, желания ломать стереотипы — в общем, всё как у всех. Однако за последний год я начал серьёзно беспокоиться. Появились странные увлечения. Странные знакомства.

— Тяжёлый случай, — доктор выдохнул дым. — Расскажите-ка поподробнее.

Лика

Пульс 59 уд./мин, уровень стресса 60, дыхание учащённое

Вставать не хотелось категорически — было только два часа пополудни. Но Осип Петрович уже дважды приносил чай и свежие газеты и теперь недвусмысленно покашливал за дверью. Обижать этого человека она не собиралась: старый слуга преданно служил ей с рождения и был одним из немногих живых существ, к которым она испытывала настоящую привязанность.

Пришлось вставать.

Разворот газеты оказался сюрпризом: после прочтения статьи сон пропал как по волшебству. Сердце забилось быстрее, и в коленях поселилось незнакомое ощущение — они дрожали.

Кто-то её подставил. И подставил знатно.

На расследование и получение санкции на арест уйдёт время. Нужно уходить немедленно. Если отцу хотя бы намекнут, что она в этом замешана, — он просто запрёт её в поместье. Без его воли отсюда и комар не вылетит, не то что его дочь.

Так. Рюкзак. Что брать? Одежду? Оружие? Но у неё нет никакого оружия. И — куда идти? Имя подруги она, кажется, никому не называла. Да и вообще — им на Милу наплевать. Значит, к Миле. Она поможет. Точно поможет.

И про неё не знают.

Интерлюдия 1

— Профессор! Наконец-то у неё начал расти адреналин! Вы были правы! — молодой человек за монитором обернулся вглубь помещения. — Ещё немного — и объект будет полностью готов.

— Отлишно, — с улыбкой произнёс Кройнцберг. — А что там с нашей малышкой?

— Контролируем. Всё идёт по плану.

На двух мониторах в подвале поместья генерал-губернатора светились два графика. Огоньки, обозначающие уровни гормонов, горели в верхних концах длинных столбцов.

Хорошая была идея у профессора Бонч-Бруевича — создать эти устройства контроля. Приёмник вживляется младенцу. Контрольные устройства стоят на всех уличных извещателях. И помимо расслабляющей музыки радиоволны считывают состояние людей. Не зря его обратили. Ох, не зря.

Мила

Пульс 99 уд./мин, уровень стресса 53, дыхание тяжёлое

Ещё ни разу в жизни ей не было страшно.

Любопытно — изредка. Противно — регулярно. Страх — впервые.

Чёрные тучи полностью скрыли небо, словно угадывая её настроение. Ветер усилился, рвал плащ в разные стороны, швырял в лицо пыль и оторванные листья. Деревья казались притаившимися в вечернем сумраке охотниками.

На половине пути к дому она заметила на скамейке одинокого мужчину — тот сидел, уставившись в землю. Глухой плащ под горло, тёмные очки. Странновато. Через полквартала она обернулась: скамейка была пуста, а мужчина стоял напротив вывески нерабочей кондитерской. Ещё через триста метров — он оказался в телефонной будке.

Мила занервничала. Человек точно следил за ней. Если из аристократов — плохо. Если агент жандармов — хотя нет, жандарм бы просто подошёл и предъявил документы. Да и не ходят они в такой одежде.

Последние четыре сотни метров до дома она почти бежала, не оглядываясь.

Лика

Пульс 90 уд./мин, уровень стресса 55, дыхание тяжёлое

Как хорошо, что она в своё время получила приглашение к Миле домой — войти в отсутствие хозяйки не составило труда. Следящие системы на улице она тщательно обошла, слежки за собой не заметила. Типовое окно поддевается когтем — и вуаля, она внутри.

Квартирка у Милы маленькая, а после апартаментов в особняке — так и вовсе крошечная. Но сейчас это не важно. Лика занавешивает окно и, чтобы немного успокоиться, осматривается.

Как же они всё-таки похожи. Одинаковая манера раскладывать письменные принадлежности. Одинаковые любимые цвета в интерьере. Живи здесь Лика — комната выглядела бы почти так же. Разве что гардероб был бы другим — Милин казался слишком утилитарным. Но это, пожалуй, издержки происхождения.

Лика опустилась на диван: копаться в чужом доме без хозяйки некрасиво, да и хотелось обдумать происходящее. Это было странное ощущение — одновременно хотелось, чтобы всё оказалось сном или ошибкой, и в то же время незнакомые чувства будоражили кровь. Мир перестал быть незыблемым, раскрывался с новой, неизведанной стороны. И что-то внутри — непонятное, но приятное — заставляло сердце биться быстрее.

Это было прекрасно.

Интерлюдия 2

— Параметры объекта растут — уровень адреналина, шкала гормонов подскочила на сто двадцать процентов. Похоже, она испугалась. Профессор, вы — гений!

— Превосходно. Нужно подстегнуть её ещё немного — выпускайте поисковый отряд. И мониторинг — постоянный. Нам нужно, чтобы объект был в нужной кондиции при встрече, иначе сорвём всю операцию.

Совпадение биоритмов — 98,5%. Гормональное совпадение — 95%. Лучше уже не будет. Пора их совместить.

Мила

Тяжело дыша, Мила влетела в подъезд.

Поднимаясь на третий этаж, она подсознательно ждала: сейчас железная дверь внизу снова откроется — и придётся бежать. Но тишину никто не нарушил. Она добежала до своей двери, обитой коричневым дерматином, и принялась тыкать ключом в скважину. Со второй попытки попала, с третьей — провернула.

Переступила порог.

И тут снизу со скрипом распахнулась подъездная дверь.

Мила в панике захлопнула квартирную дверь, повернула оба замка до упора, накинула цепочку и почти не дыша опустилась на пол прямо в прихожей, слушая лестницу. Кто-то протопал мимо и поднялся выше.

Она выдохнула. Трясущимися руками сняла обувь и сделала несколько шагов в комнату, не зажигая света.

Из полутьмы сверкнули глаза. Тёмная фигура рывком поднялась с дивана и шагнула к ней.

Мила истошно закричала и замахнулась сумочкой.

Лика

Вот и Мила — в замке зашуршал ключ, и она заскочила.

Обострённые чувства тут же считали: напугана. Скорость, с которой влетела. Тяжёлое дыхание. Возня с замками. Лика делает шаг навстречу — успокоить. Мила ещё не видит её: чувства людей слабы.

Запах.

Она пахнет чем-то… упоительным. Этот аромат хлещет по нервам, бьёт без предупреждения. А потом Мила оборачивается и с боевым воплем пытается ударить. Лика рефлекторно перехватывает тонкое запястье — не рассчитывает усилие, кожа лопается.

Аромат крови пронзает насквозь.

Сдержать инстинкт невозможно. Клыки выходят сами собой, вонзаясь в шею. Кровь, горячая и острая — с сильным запахом страха, — хлынула в горло, и Лика ощутила упоение, которого не чувствовала никогда прежде. Это была правильная кровь. Именно такой она и должна быть — с привкусом ужаса.

Их взгляды встретились. В угасающих глазах Милы мелькнуло узнавание — и ощущение предательства. Оно дополнило вкус чем-то таким, чего Лике всегда не хватало.

Она вогнала клыки глубже. Пила — не торопясь, по-настоящему — и в какой-то момент ощутила, как под ладонью, которой держала Милу, начало слабеть сопротивление: сначала мышцы, потом дыхание, потом — совсем ничего. Это угасание — медленное, послушное — она запомнит. Запомнит лучше, чем вкус.

Интерлюдия 3

Доктор выключил монитор Объекта 1 — все жизненные показатели давали ноль — и удовлетворённо улыбнулся.

— Хорошая работа, господа. Очень хорошая работа. Я непременно расскажу всё господину генерал-губернатору. А теперь — вы свободны.

Он погасил следящую систему в квартире: дальнейшее он знал наперёд. Негоже чужим видеть столь интимный момент — превращение ребёнка-вампира в совершеннолетнего хищника.

За полгода до событий

— …то есть девочка, с которой ваша дочь познакомилась, — это её двоюродная сестра, не унаследовавшая способностей вампира? Это же прекрасно!

Когда он того хотел, доктор говорил по-русски абсолютно чисто, с характерным московским выговором. Псевдонемецкий акцент был всего лишь маской — инструментом для выработки доверия у окружающих. Личный врач Императорской семьи, проживший в России более двухсот лет, давно и в совершенстве выучил язык страны.

— Вы же понимаете, что случай хоть и редкий — но не уникальный. Некоторым для получения удовольствия от питания нужно приправлять кровь определёнными веществами. А они вырабатываются лишь в уникальных условиях. Мы заняли верхнюю позицию в пищевой цепи этого мира, но хищникам зачастую необходимо видеть в реакциях добычи определённые действия — иначе пропадает интерес. Вспомните Николя. Его мемуары всё ещё у вас, не так ли? Когда всё закончится — дайте девочке их почитать, а то ещё придётся звать доктора психологии…

Доктор сделал глоток, посмаковал напиток и прикрыл глаза. Генерал-губернатор не торопил: слишком многое зависело от гостя и его желания помочь.

— А теперь — вот что нужно сделать. Всё её поведение, это желание бунта — не более чем подсознательный поиск правильной пищи. Так давайте ей в этом поможем и заодно проследим, чтобы происходящее не вышло за допустимые рамки. Императора я предупрежу лично — я, как вы знаете, вхож туда без назначения аудиенции. А вы пока займитесь вот чем. Нужно найти контакты с Гагиком Анушавани — он поможет организовать всё так, чтобы у девочки не возникло ощущения театра. Проверните пару дел — не мне вас учить — и держите его на связи. Он давно работает по заказам влиятельных аристократических домов и использует исключительно исполнителей из «Последних людей». Только обеспечьте ему алиби: терять столь интересного смертного не хотелось бы. Ну и для полной достоверности — сведите эту девочку, Милу, с парой подпольных революционеров. Дальше, я думаю, они сами справятся, а мы заодно проредим стадо чуть-чуть…

Квартира Милы

Лика сидела на диване, и ей в кои-то веки было хорошо.

Исчезло давящее чувство неправильности. Исчезло желание разрушить всё. Она была довольна — сыта, по-настоящему сыта — впервые, пожалуй, за много лет. Высушенный досуха труп Милы скомканной обёрткой лежал за порогом комнаты, в прихожей. И жалела она в этот миг лишь об одном — что Милы было слишком мало. Впрочем, кажется, она знала, где взять ещё.

Отца она ощутила задолго до того, как тот подошёл к дверям. Опасностью от него не веяло — вряд ли он пришёл её арестовывать. Замки на дверях открылись сами, лёгкая дымка кровавого тумана лишь на секунду коснулась их.

— Привет, пап, — сказала Лика, глядя в дверной проём.

— Привет, дочь. Что ж — поздравляю тебя с совершеннолетием. Мы с мамой уже боялись, что ты никогда не повзрослеешь. Но я счастлив, что это всё же произошло. Да, твой двоюродный дядя Кройнцберг просил кое-что тебе передать. Почитай на досуге.

С этими словами он положил на край стола конверт с дискетой. На конверте было написано: «Как я был революционером. Николя»