Пир негодяев

Метель

Глава I. Приют в пустоте

Ледяной ветер все не стихал. Напротив, словно разгневанный медведь, он ревел и обрушивал легионы колющих снежинок на бренную землю. Жестокие порывы вздымали белоснежные сугробы, которые затем превращались в пугающие вихри. Словно злобные призраки, они блуждали по горной долине в поисках жертвы.

Ольдвиг как мог кутался в меховой плащ, пряча обмороженное лицо в теплые складки одежды. Лошадь под ним жалобно ржала, с трудом пробираясь по глубоким сугробам. Не смотря на густой мех и выносливость хельмгольдских лошадей, кобыла нынче не могла совладать с такой погодой. Ольдвигу было жалко скотину, но сколько бы он не молил богов, метель не стихала.

— Черт бы побрал эту погоду! — прокричал Хюгг, ехавший рядом. Пытаясь согреть ладони дыханием, он также негодовал, ибо жгучий ветер пробирал до костей.

И никто не упрекнул бы этих людей в легкомысленном отношении к погоде. Одеты всадники были достойно: добротные тулупы из овечьей шерсти, барсучьи шапки, теплые меховые сапоги, да дорожные плащи в придачу. Но, видать, боги сегодня были в печали, наслав ее в виде пурги людскому роду.

Не смотря на полдень, солнце и не думало показывать себя, а небо было синим, словно губы мертвеца. И казалось, что взору всадников оставались лишь пустая заснеженная долина, холмы, да высокие ели, видневшиеся в заснеженной дали. Однако, эта безнадежная картина разбавлялась пугающим стадом хельмгольдских быков. Огромные мохнатые животные, походившие на стога сена, медленно двигались по полю. Из влажных широких ноздрей вырывался пар, а грозное протяжное мычание оглашало всю округу. Это было величественное зрелище, достойное того, чтобы кто-нибудь запечатлел его на холсте.

С одной стороны Ольдвиг радовался тому, что он погонщик скота, человек, умеющий укрощать животных, с другой — раздражался всем этим хлопотам, сопровождающим его в пути, особенно когда дело касалось хельмгольдских быков. Усмирить свирепый нрав такого зверя было непросто. Бывали случаи, когда быки убивали своих погонщиков во время перегона. На этот счет многие говорили, что те сами виноваты, поскольку стегали скотину, тем самым вызывая ее гнев. Ольдвиг же прекрасно знал, что важен лишь звук хлыста, направляющий стадо. Насилие и жестокость людей к животным погонщик презирал.

Сейчас же стадо было спокойным и медленно бороздило сугробы горной долины. Однако Ольдвига беспокоила погода. Как же в такую пургу перегнать двадцать голов до деревни? Доберутся ли быки? Не увязнут ли в сугробах? А сами они с Хюггом: доберутся ли до села, прежде чем головы их покроются слоем инея? Ведь, если работу свою они выполнят достойно и без потерь, то Йорнар — вождь деревни хорошо им заплатит. И тогда Ольдвиг сможет купить Лилии то шелковое платье.

Вспомнив белоснежное личико молодой супруги, погонщик скота задрал рукав. Сплетенная некогда фенечка со стеклянными бусинками была на месте, напоминала Ольдвигу о доме, в котором его ждут. Он, как и его друг — Хюгг, был весьма молод, хотя мужественная борода уже делала из него настоящего хельмгольдца. И эта молодость давала Ольдвигу желания и мечты. Погонщик представлял, как через несколько лет он сам будет вести сделки с вождями о перегоне скота, как будет радоваться его прекрасная Лилия роскошному дому с большим камином.

— Во имя Орна: мы увязнем в этой пурге!

Хрипловатый голос Хюгга выдернул Ольдвига из глубоких раздумий. Испуганными глазами погонщик посмотрел вперед. Именно там виднелся перевал, окаймляемый высокими горами. Его-то и нужно было перейти для дальнейшего пути. Именно за ним располагалась деревня Йорнара. Однако, лютая метель зловеще намекала путникам, что перевал для них станет роковым. Ледяные порывы ветра не давали сделать и вдоха. И, если Ольдвиг и Хюгг на лошадях быть может успели бы его миновать прежде чем спадет снежная доска, то стадо быков, плывущих, словно тучи по небосводу, говорили обратное. Жутким итогом выходило, что для погонщиков горная долина медленно превращалась в смертельную ловушку.

Не долго они протянут в ледяном плену. Быки спокойно вынесут такую погоду, а вот лошади уже начинали уставать. Ольдвиг чувствовал, как немеют его ноги и руки, как зубы сводит от холода. Каждый вдох морозного воздуха наполнял грудь ужасной болью.

Щуря заснеженные веки, Ольдвиг стал глядеть по сторонам. Но взору открывались лишь белое поле, плавно уходившее в горы, и сосновые перелески, небрежно разбросанные по долине. Затем погонщик расстегнул кожаную сумму, висевшую у него на поясе и достал небольшую подзорную трубу. То был драгоценный подарок его отца, бывалого воина, от которого у Ольдвига остались лишь детские воспоминания. Этой вещью погонщик очень гордился, ибо увеличивала она при помощи маленького изумруда.

Приставив к глазу отцовский подарок, Ольдвиг стал медленно водить им по линии горизонта. Немногочисленные элементы мертвого пейзажа постепенно попадали под мутновато-зеленое искажение драгоценного камня и не сулили ничего хорошего, пока труба не остановилась у елового перелеска, отчего сердце Ольдвига замерло. Погонщик пригляделся еще раз.

Увиденная им картина походила на обман или мираж, но хельмгольдец готов был поклясться, что видит дым. В конце концов снежная мгла оставляла мало шансов четко разглядеть предметы. Однако мутный силуэт подсказывал Ольдвигу, что там находилось убежище. Отделаться от мысли, что где-то вдалеке идет дым, погонщик не мог. Возможно, этот мираж был их единственным спасением и ради этого Ольдвиг готов был рискнуть.

— Поворачивай стадо! — крикнул он Хюггу. На лице напарника возникло недоумение, но затем, видя решительный взгляд Ольдвига, погонщик кивнул.

Звуки хлыста, словно удары молнии загремели над головами животных. Протяжно мыча, быки двинулись к перелеску.

— Что там? — спросил Хюгг, морща краснющее лицо.

— Какой-то дом, — робко ответил Ольдвиг, все еще сомневаясь в увиденном. Но затем, он несколько раз наводил трубу в ту сторону и видел ту же картину.

Для Ольдвига с каждым мгновением этот едва заметный дымок становился символом надежды и спасения. Неужели там вправду дом? Но он не раз проезжал эту долину и никаких построек не припоминал. Разве что...

— Ба! Так там, наверное, та старая таверна! Помнишь? — обрадовался Хюгг, догадавшись куда они двигаются.

— Похоже, что так, — согласился Ольдвиг, хмуря густые брови. — Но ведь она уже года четыре как пустует. Ходили слухи, что ее разобрали. Откуда там дым?

— Откуда, откуда... Плевать! Главное, что мы не сдохнем в этом проклятом снегу!

Странное дело, но там и вправду находилась таверна, о которой оба погонщика совсем позабыли. Некогда заведение успешно работало, давая кров и хлеб всякому путнику, но однажды хозяин исчез. Так таверна и закрылась. Затем прошли годы и о ней все позабыли.

Когда погонщики добрались до таверны, их лица сияли неописуемым восторгом. Вот оно — убежище!

Горный приют представлял собой двухэтажную постройку с покатой крышей, заметенной снегом. Из дымохода и вправду шел дым. Только вот света в окнах было не видать.

Стадо рухнуло в сугробы вдоль деревянной изгороди, некоторые быки устроились у теплых стен таверны.

— Да почтут боги память твоего отца, — произнес Хюгг, спрыгивая с лошади. — Его подарок спас нам жизнь.

— Да, ты прав, — согласился Ольдвиг, радуясь своей вещице, которую, к слову, он старался лишний раз никому не показывать и брал только в поездки с Хюггом.

Встав на крыльце друзья увидели на входной двери деревянную табличку. Ольдвиг прочитал неумело выцарапанную надпись «закрыто».

— Какого черта? — нахмурился Хюгг и толкнул дверь.

Та со скрипом отворилась, запуская внутрь ветер и снег. Погонщики быстро ввалились в дом и заперли дверь.

— Ха-ха! Будь я проклят! — смеялся Хюгг, валяясь на полу. Широкое мясистое лицо излучало радость и безумство. Ольдвиг его понимал. Как ни крути, но они спаслись.

Друзья так радовались, что не заметили безмолвно стоящую в центре зала фигуру. Это был человек низкого роста с проплешиной на голове. Взгляд его был преисполнен недовольства. Рядом с ним на столе лежал длинный нож, который красноречиво намекал незваным гостям в каком расположении духа находится хозяин.

Завидев этого человека Ольдвиг поклонился.

— Приветствую тебя. Нас с другом застигла метель. Мы бы пропали, если б не боги, что указали нам твою таверну. Только у тебя снаружи висит табличка «закрыто», хех.

— Быть может, потому что так оно и есть? — недовольно произнес хозяин таверны.

Тут погонщики нахмурились и переглянулись.

— Но ты тут и у тебя топится печь, — пожал плечами Ольдвиг. — Разве тебе не нужны посетители? Мы не проходимцы, деньги у нас есть.

— Табличка на то и табличка, — проворчал старый хельмгольдец. — И посетители мне не нужны.

Брошенные, словно осколки стекла, слова старика повергли друзей в смятение. Отчего такое недовольство? В такую погоду хозяин собаку из дома не выгонит, а для этого старика слово сочувствие было чуждым и незнакомым.

— Да посмотри же ты, что за окном творится! — возмутился Хюгг. — Разве не слышишь, как воет ветер, как трещит мороз? По всей долине бушуют вихри. Чудом белая смерть не прибрала нас к себе.

Молча они стояли и смотрели друг на друга. Ольдвиг с растерянным видом, Хюгг с насупившимся лицом и хозяин таверны с волчьим взглядом. Хоть и выглядел тот хиловатым и низким для хельмгольдца, но пугающая дикая гримаса все же читалась на огрубевшем лице с неухоженной щетиной.

— Кто вы такие? — спросил хозяин таверны.

— Погонщики, — ответил Ольдвиг. — Гнали стадо быков в деревню, что за перевалом, но метель застала врасплох.

Владелец заведения долго молчал, тщательно обдумывая мыслишки и наконец тяжко вздохнул.

— Хорошо. Вы пройдете, сядете за столиком, что у двери, но не надолго.

— Благодарю, — кивнул Ольдвиг.

— А почему не надолго? — продолжал возмущаться Хюгг.

Хозяин бросил на того раздраженный взгляд.

— Вам ведь надо успеть перегнать стадо до темноты.

— Хюгг, сядь и успокойся, — Ольдвиг дернул друга за рукав.

Хозяин усмехнулся и убрал нож со стола, как-будто символизируя этим конец перепалке.

— Раньше эта таверна работала, — говорил Ольдвиг. — Отчего же закрылась?

— На то были свои причины, — пробубнил владелец заведения. — Вообще-то она и сейчас закрыта. Там табличка висит.

— А как тебя звать-то? — спросил Хюгг.

— Хьёрт.

Погонщик опустил взгляд на пол, повторяя себе под нос услышанное имя.

— Хьёрт, Хьёрт... Ну, да! Это имя я слышал. Ты тот самый владелец этой таверны. Правда я давно здесь не бывал.

— Бывает, — усмехнулся Хьёрт, разжигая лампы над столами. — Кто знает, когда вам еще удастся сюда заглянуть.

Глава II. Руны говорят...

Уставшая кобыла медленно брела по скрипучим сугробам. Часов шесть назад здесь можно было обнаружить широкую тропу, но непогода делала свое дело. Сидящий на лошади хельмгольдец задумчиво глядел на сверкающий снег. Как же давно он его не видел? Покрытые еловыми лесами горы, крутые отвесные скалы, теплые протопленные срубы, грозные неприступные замки — все эти картины вызывали в душе трепетные чувства.

Якуб Гонзул наконец-то был дома. Как всегда, тело его покрывал доспех, что таился под плащом изумрудного оттенка, сбоку боевого седла грозно свисала секира. Дом домом, а Хельмгольд — земля суровая, и, если не погода попытается тебя убить, то уж люди точно не упустят такой возможности. Схватки с человеком Якуб совсем не страшился, а вот завывавшая метель его удручала. К тому же, воин боялся, что к ночи не успеет добраться до ближайшей деревни или города. Ведь он находился еще в горах. Густые ели были единственными друзьями, спасавшими его от сильного ветра и снега. Но ночью и лес станет грозным врагом, во тьме которого все также жутко будет завывать вьюга.

Но какой-бы неистовой не была погода, Якуб оставался все таким же собранным и решительным. Как много ценного забрала у него жизнь в последнее время. Всего этого было бы достаточно, чтобы опустить руки, повинуясь превратностям судьбы. Но Якуб Гонузл оставался настоящим вождем. Его душа вечно лежала на весах жизни и смерти. Что действительно могло кольнуть душу бывалого воина, так это воспоминания, в которых он видел лики родных и близких людей.

Дорога плавно уходила вниз. Заприметив большие валуны, Якуб остановил кобылу. Военный опыт подсказывал хельмгольдцу, что это подходящее место для привала. Да и лошади не помешает отдых.

Камни, словно воины, тесно прижимались друг к другу, тем самым образуя высокую неприступную стену. Так или иначе, но они спасали хельмгольдца от пронизывающего ветра.

Расчистив место, Якуб сел на колени, прижавшись спиной к валунам, затем достал из походной сумы кусок вяленого мяса. Разделив его, воин бросил один кусок кобыле. Та быстро обнюхала угощение и принялась жевать. Хельмгольдец медленно ел мясо и довольным взглядом наблюдал за лошадью, попутно обдумывая дальнейший путь. Сколько еще сугробов ему предстоит миновать прежде чем он окажется в ближайшем селении? Если память его не обманывала, то до города ему предстоял еще долгий путь. Куда вероятней представлялась возможность добраться до деревни. Однако, единственное, что рушило планы вождя была непогода. Сколько еще хватит его сил, чтобы идти в такую пургу?

Якуб задумался. Пускай боги подскажут ему путь. И хельмгольдец вытянул из-за голенища сапога костяную трубку. Открыв ее, он бережно достал оттуда три сухих еловых веточки. Право вождя все еще давало ему возможность гадания на рунах. Затем хельмгольдец прижал ветки к груди, закрыл глаза и стал дышать так трепетно и нежно, что казалось для него уже не существует ни метели, ни мороза. Все свои силы и мысли воин обратил к богам.

Это удивительное таинство длилось достаточно долго, пока Якуб резко не открыл глаза. После этого он немедленно бросил ветки к ногам и стал смотреть, что говорят руны.

Чем больше Якуб всматривался в них, тем хмурнее становился его взгляд. Затем легкая обеспокоенность появилась на скупом лице хельмгольдца. То ли ветер забрался за ворот плаща, то ли дурное предчувствие, но воин ощутил россыпь мурашек на могучей спине. Звучно вздохнув, он поднял глаза на кобылу, которая смотрела на него осмысленным взглядом, словно все понимала.

— Метель усилится, — произнес Якуб, собирая брошенные ветки. И в этот же момент он подумал, что слова его прозвучали, как приговор. В такую погоду он не пройдет через горы.

Бросив взгляд на дорогу, Якуб решил, что непогоду нужно переждать. Часть леса, что была левее дороги, уходила в долину и вождь полагал, что это не самое худшее место, где можно искать спасения. Дернув поводьями, хельмгольдец повел кобылу к долине. Та недовольно заржала, погружая копыта в глубокие сугробы.

Да, руны огорчили Якуба, но значит так решили боги. И хельмгольдец не собирался противится их воле. Как говорил ему Гестунблинд — бывший вождь и лучший друг Якуба: «если тебе дается гадать на рунах, значит творцы тебе доверяют». Руны ни разу не обманули Якуба за все то время, что он гадал. К слову сказать, у вождя кроме них ничего и не было. Лишь чутье, которое определенно совпало бы с мнением богов.

Деревья постепенно редели. И вскоре Якуб мог видеть слепящую глаза долину. Снежная буря неистовствовала в поле, обрекая все живое на страшную смерть. В то же время в ней виделось что-то величественное и даже торжественное. Якуб сравнил ее с кисеей, что нежно укрывала горную пустошь. Увиденное Якубом пространство было столь безмолвным, что в душе у Якуба пробудилась толика отчаяния. Казалось, что ничего живого здесь нет и в помине, пока гулким эхом не раздалось протяжное мычание.

Этот звук заставил сердце вождя дрогнуть. Хельмгольдских быков бывалый воин мало с кем мог спутать. Спрыгнув на землю, Якуб прошел еще несколько десятков шагов, так, чтобы мог хорошо видеть долину.

Напрягая взгляд, Якуб пристально осматривал белое одеяло, растянувшееся на тысячи шагов. У подножия холма, что находился совсем рядом от Якуба, вождь увидел некое строение, вокруг которого скопилась куча больших точек, напоминавших стога сена. Под черной густой бородой мелькнула довольная улыбка.

Глава III. Немного грубости

Ольдвиг и Хюгг молча сидели за столом, бросая косые взгляды на Хьёрта. Хозяин таверны только и делал, что суетился: протирал чистую посуду, подметал пол, разжигал масляные лампы и часто поглядывал в окно. Последнее действие он делал с особой тревогой. Только он прислонял свой нос к холодному стеклу, как глаза его округлялись и начинали хаотично бегать. Ольдвига такое поведение не могло не смутить. Погонщик догадывался, что Хьёрт о чем-то тревожится, но лишний раз гневать хозяина таверны не хотел, потому рот держал на замке. Как говорил его отец: “Кто много знает, тот больше дурака страдает”.

Стол у погонщиков не блистал особой роскошью. Напротив, это было самое скудное угощение какое только можно было заслужить в хельмгольдской таверне. Хьёрт поставил им лишь две кружки пива, сославшись на то, что свежей пищи у него нынче нет. Хюгг конечно выразил свое недовольство глухим бормотанием, но Ольдвиг молча пил пиво и радовался малому. Как никак они в тепле, промочили осипшие глотки, так зачем же наглеть? Единственное, что не нравилось молодому погонщику было их место. Столик стоял у двери, из щелей которой задувал ветер. Благо та была тяжелая и лишь слегка скрипела и билась об косяк.

- Слушай, какой-то он дурной, - шептал Хюгг, бросая взгляд на хмурого Хьёрта.

Ольдвиг аккуратно взглянул на хозяина таверны. Тот стоял у стойки и, словно одержимый, протирал полотенцем кружку.

- И что ты предлагаешь? - раздраженно произнес Ольдвиг. - За окном метель. Мы не пройдем и двадцати шагов, как увязнем в сугробах. А про то, чтобы добраться до перевала я вообще молчу. Поэтому мы спокойно переждем пургу здесь и двинем дальше. К тому же быкам и лошадям нужен отдых.

- Это верно. Но меня смущает этот тип. Ведь он грозится скоро нас выгнать.

- Не выгонит, - произнес Ольдвиг и отхлебнул пива. - Ведь мы ему заплатим. От денег он точно не откажется.

- Если человек нормальный, - хмыкнул Хюгг, затем шепотом продолжил. - Но этот старик явно что-то скрывает.

Хьёрт меж тем продолжал натирать кружку и бродить вдоль окна с озабоченным взглядом. Как не старался хозяин таверны скрыть свое волнение, дерганные движения и раздражительные вздохи выдавали его. И Ольдвиг чувствовал, как глядя на него этот недуг заражает и его самого, словно чума. Погонщика также начинала пугать эта неизвестность, скрывающаяся в яростной метели. Теперь все казалось странным: таверна, пустовавшая четыре года и внезапно открывшаяся; злой хозяин, скрывающий свои тайны. Могло ли все это быть простым совпадением?

Ольдвиг на мгновение представил, как Хьёрт хватает свой большой мясницкий нож и выгоняет их на улицу, прямо в бушующую метель, и тогда же, он - Ольдвиг, хватается за хлыст и размашистым ударом рассекает лоб хозяина таверны. Погонщик не сомневался, что мог сильно покалечить или лишить Хьёрта зрения. Но Ольдвига тут же передернуло от нахлынувшего видения, отчего Хюгг озабоченно взглянул на друга.

- Что такое?

- Ничего. Все в порядке, - отмахнулся Ольдвиг. - Просто эта метель...

Хьёрт резко прильнул к окну, тем самым взбудоражив гостей. Ольдвиг заметил, как задергалась нижняя челюсть старика.

- Проклятье! - проскрежетал старый хельмгольдец.

- В чем дело? - нахмурил брови Хюгг.

- Выметайтесь отсюда, живо! - гаркнул Хьёрт, подходя к погонщикам. На его лице читалась откровенная тревога или даже паника.

- Но почему? - Ольдвиг достал из кошеля несколько монет и протянул их хозяину. - Мы заплатим.

- К черту! - отмахнулся тот. - Оставь свои гроши при себе. Живо проваливайте! И лучше б вам оставить своих бычков и уматывать как можно скорее.

- Старик, ты видно спятил! - гневался Хюгг, сжимая волосатые кулаки.

Тут Хьёрт внезапно залился трескучим смехом, обнажая ряды желтых кривых зубов, отчего погонщики испуганно переглянулись.

- Спятил ты, раз не слышишь моих советов. Возможно вскоре ты лишишься своего длинного языка.

Хюгг встал, отмахнулся от Хьёрта и направился к двери.

- И что же ты там увидел, старик? - негодовал вспыльчивый погонщик.

Хюгг хотел было потянуть ручку, как внезапно какая-то сила подобно урагану вынесла дверь. Этой силы хватило, чтобы погонщик как пушинка отлетел и шлепнулся о стену.

В таверну зашли три человека. Облаченные в звериные шкуры и увешанные всевозможными ножами и мечами, они походили на каких-то свирепых дикарей, обитавших в забытых горах и каньонах Хельмгольда. Один из них тут же бросился к стонущему Хюггу и принялся связывать тому руки, другой - скрутил испуганного Ольдвига.

- Ну здравствуй, Хьёрт, - произнес третий, уперев руки в бока и широко расставив ноги. Кровожадная улыбка сияла на усеянном шрамами лице. Этот человек был единственным у кого не было бороды, зато имелись пышные черные усы. Очевидно он и являлся вожаком этих головорезов. Отряхнув заснеженную шапку, внезапный гость прошел в глубь таверны.

- Здравствуй, Крот, - сдавленным голосом сказал хозяин таверны, втягивая голову в плечи, словно черепаха. Было видно, что напуган он не меньше погонщиков.

- Так-так... - Крот переводил взгляд с одного погонщика на другого. - Кто это тут у нас?

- Погонщики. Попали в метель и заметили мою таверну.

Вновь на лице разбойника блеснула зловещая улыбка.

- С каких это пор ты стал праведником, Хьёрт? - мягко говорил Крот, голос которого походил на зловещий шелест ветра.

- Я пытался их прогнать, - оправдывался старик.

- Возле твоей лачуги двадцать голов ценного скота. Ты и впрямь думал, что они уйдут, оставив стадо?

Хьёрт понуро опустил голову в пол, словно провинившийся юнец.

Ольдвиг хлопал глазами и жадно глотал воздух, напоминая выброшенную на берег рыбу. Затылком он чувствовал морозную свежесть и учащенное дыхание, исходившее от скрутившего его разбойника. Все произошло так быстро, что разум погонщика только сейчас начал осознавать грянувшие события. Все-таки чуйка его не подвела.

Хюгг также валялся на полу связанный и даже пытался выпутаться пока суровый разбойник не пнул его ногой в живот.

- Что нам с этими доходягами делать? - спросил тот, поглядывая на усатого главаря.

- Да, Хьёрт. Как нам с ними поступить? - ощерился Крот, глядя на хозяина таверны.

- Я...Я не знаю, - замешкался Хьёрт, борясь с нахлынувшим страхом.

- Отпустите нас! Мы просто уйдем! - умолял Ольдвиг.

- А ну, заткнись! - рявкнул державший его головорез.

Крот тяжко вздохнул, обводя взглядом несчастных погонщиков, при этом сделав расстроенное лицо.

- Вот видишь, что ты наделал, Хьёрт. От тебя то всего-то требовалось ждать нас, без лишних глаз. А ты, я смотрю, решил вспомнить свое ремесло, да попотчевать путников, забыв зачем ты здесь. Раз ты эту кашу заварил, тебе и расхлебывать.

И с этими словами Крот вытянул из ремня длинный нож и протянул хозяину таверны. Тот в ужасе отступил.

- Я не могу.

- Ты думаешь у тебя есть выбор?

- Гребаная метель, - выругался разбойник, державший Хюгга. - Крот, давай сначала отогреемся да пожрем?

Главарь раздраженно посмотрел на прихвостня, который и не заметил, что лишил своего атамана радости наказания.

- Не ной, Свистун, - произнес он. Затем все-таки убрал нож. - Ладно, свяжите их получше и отволоките подальше от выхода.

Хьёрт шумно выдохнул, но видя на себе пристальный взгляд главаря, понял, что это еще не конец.

- Где оно? - спросил Крот, усаживаясь на стул и закидывая ноги на стол.

- Наверху, всё на месте.

- Да мне-то можешь не рассказывать, - улыбнулся разбойник. - Глума сам придет. Вот с ним и поговоришь.

Хьёрт резко побелел, ноги его подкосились.

- Зачем Глуме сюда идти? - сломленным голосом спросил хозяин таверны. - Разве не ты должен доставить ему?

- Планы поменялись, - ответил Крот, разглядывая свои припорошенные сапоги. - Ты не бойся, Хьёрт. Ведь, если все в порядке, то нет причин для страха.

Тем временем Ольдвиг и Хюгг ворочались в углу таверны. Руки и ноги были туго связаны крепкой веревкой. Ольдвиг чувствовал как сильно пережаты сухожилия и вены, отчего кисти рук начинали потихоньку неметь. Но куда сильнее погонщика волновала их с Хюггом дальнейшая судьба. Пройдет еще немного времени и головорезы вновь вспомнят о них. Сердце Ольдвига забилось сильнее, когда он вспомнил ту ужасную картину, когда Крот вынул нож и протянул его Хьёрту. Трусость или остатки человеческих чувств старого хельмгольдца спасли их в первый раз. Ольдвиг был уверен, что во второй Крот разделается с ними сам. Закатив глаза погонщик в очередной раз проклял метель. И та, словно издеваясь над мыслями Ольдивга, усилила свои порывы.

Разбойники меж тем уже принялись хлестать пиво и трапезничать. Из-за стола, расположенного у камина, разносились скабрезные шуточки и грубый раскатистый смех. Хьёрт же, словно наказанный холуй, стоял рядом опустив голову в пол. Иногда он бросал взгляд на связанных погонщиков. Ольдвиг также смотрел на него и разгадывал странные эмоции хозяина таверны. Старик как-будто сочувствовал им и вместе с тем их же проклинал.

- Ольдвиг, что же нам делать? - дрожащим голосом спросил Хюгг. Чувствовалось, что погонщик пытается скрыть эти позорные для мужчины надрывные ноты.

- Я не знаю, - тихо ответил Ольдвиг. - Похоже у нас нет выбора.

- Зато он был тогда, в поле.

Ольдвиг повернул к другу взгляд изумленных глаз.

- По-твоему я виноват?

- Нет, прости, - всхлипнул Хюгг. - Просто мне чертовски страшно. Страшно и холодно... Знаешь, в доме моего отца перед камином лежит огромная шкура быка. Так хочется домой.

- Я знаю, - вздохнул Ольдвиг. - Лилия наверняка сейчас сидит с подружками. Они вечно нас обсуждают.

- И что они обсуждают? - оживленно спросил Хюгг.

- Не знаю, - улыбнулся Ольдвиг. - Наверное какие мы с тобой хорошие погонщики.

Хюгг не сдержал добродушного смешка. Молодой хельмгольдец тут же представил себе задорных сельских девиц, которые питали особый интерес к славному молодцу, к тому же еще и свободному. Это Ольдвиг был счастливым и женатым человеком, который уже не думал о девках. Все его мысли были о семье и о любимом ремесле. Рассудительность и мудрость, которыми обладал Ольдвиг, двигали его все ближе к месту вождя. И пусть. Хюгг с радостью бы принял покровительство своего хорошего друга, лишь бы сохранить жизнь.

Пока один из разбойников рассказывал какую-то историю, Крот обернулся к погонщикам. Окинув их ленивым взглядом, он произнес:

- Эй, парни, потрясите-ка их карманы. Сдается мне они не пусты.

Оба головореза с хищным оскалом встали из-за стола и направились к пленникам.

- Прошу, отпустите нас, - взмолился Ольдвиг, за что тут же получил удар в живот. От сильной боли потемнело в глазах. Погонщик согнулся, чувствуя как грубые лапы щупают его сумку и карманы.

- Гляди, Крот! - радостно крикнул Свистун, держа в руке трубу с изумрудиком.

- Хех! А вот и деньжата, - добавил второй, обирая Хюгга, который теперь только недовольно сопел и бросал гневный взгляд.

Наконец разбойники оставили погонщиков в покое и вернулись за стол. Крот довольным и любопытным взглядом, словно стервятник, осматривал подзорную трубу, прикладывал к глазу. Было видно, что главарь впечатлен предметом.

- Откуда ж у тебя такая штука, погонщик? - спросил он.

- Прошу, верни.

- Да на кой она мертвецу, - отмахнулся Крот.

- Так что, кончаем их? - спросил Свистун.

Крот вновь посмотрел на погонщиков и ответил:

- Пускай Глума решает.

Очередные надежды, заколосившиеся в сердце Ольдвига угасли, словно свечной огонь. И наступила тьма. Тьма, в которой завывала вьюга, насылая полчища колющих снежинок.

Глава IV. Закон вождя

Утопая в сугробах Якуб пробирался к таверне, лошадь вел за собой. Тяжелым трудом он вывел ее в долину с высоких гор. И, пожалуй, та была ему благодарна, поскольку продолжала следовать за своим хозяином не смотря на усталость и суровую погоду. Якуб чувствовал, как загнана скотина. Оттого нестерпимей было его желание добраться до таверны и дать животному отдых.

Подойдя к таверне хельмгольдец увидел стадо быков. Мохнатые исполинские создания молча сидели в сугробах, словно немые стражи, охраняющие секреты таверны. Возле деревянной изгороди, тянувшейся от одной из стен таверны, стояло пять лошадей. Привязанные к хлипкому забору они недовольно ржали, укрывая головы от ненастного ветра. В мутноватом оконце таверны горел свет. Якуб прошел мимо и встал у порога.

Взглянув на дверь, хельмгольдец увидел висевшую на железной скобе табличку. Якуб прочитал неказисто выцарапанные и раскрашенные буквы, означавшие слово «закрыто». Нахмурившись вождь поправил на ремне секиру, а затем и вовсе спрятал за спину. Военная чуйка и многолетний опыт подсказывали ему поступить именно так. Однако, тот же опыт говорил вождю, что не бывает ситуаций, к которым ты полностью готов. Так или иначе в дверь он войдет. Якуб надеялся, что все увиденные им сомнительные детали ничего не значат.

Выдохнув, вождь еще раз осмотрел округу. Затянутое синевой небо, метель, стадо быков, лошади... Должно быть здесь просто остановились погонщики скота или гуртовщики, а табличка могла сто раз перевернуться от ветра. Смущало лишь одно. Снежный отпечаток подошвы на двери.

Якуб аккуратно открыл дверь.

Войдя внутрь воин почувствовал, как холодное лезвие коснулось его горла.

— Давай без глупостей, мужик, — произнес стоявший в центре зала Крот, затем мигнул Свистуну, который держал нож у горла Якуба.

— Теперь так принимают гостей в таверне? — Якуб водил глазами, не смея пошевелиться. Рядом с усатым разбойником вертелся второй с придурковатым взглядом. В самом конце помещения стоял еще один человек с ножом, а рядом с ним сидели двое пленников, связанные по рукам и ногам.

— Кто таков? — нахмурился Крот.

— Я просто ехал домой, но метель застала врасплох. Повезло, что заметил таверну, — спокойно ответил Якуб.

— Вот уж точно повезло, — засмеялся Свистун.

— Проблемы мне не нужны, — вновь произнес Якуб.

— Скажем так, — ухмыльнулся Крот. — Ты неудачно зашел. Как и те двое, — разбойник кивнул в сторону связанных погонщиков.

Якуб невозмутимо продолжал смотреть на Крота. Этот прямой уверенный взгляд не мог не бесить человека, привыкшего к тому, что люди испытывают перед ним страх. Оттого главарь гневно глядел в ответ, словно состязался кто из них быстрее отведет глаза. Но Якубу было все равно. Он продолжал оценивать ситуацию. Стоявший рядом с Кротом прихвостень был весьма рассеян: взгляд то и дело плавал по комнате, а ехидная улыбка не сходила с лица. Человек с ножом, охранявший погонщиков, был сильно напуган. А вот Свистун, тот самый, что крепко держал нож у горла вождя источал явную опасность.

— Я пережду метель и уйду, — сказал Якуб.

— Не думаю, — покачал головой Крот.

— Ты главный, а говоришь со мной прячась за трактирными столиками, — вызывающе бросил Якуб.

Крот громко рассмеялся.

— Ну хорошо. Свистун, скинь с него барахлишко.

Только разбойник ослабил хватку и убрал нож, как Якуб подобно вспышки молнии двинул лбом. Вождь почувствовал, как ломается хрящ разбойника. Затем воин ловким движением выхватил секиру и нанес рубящий удар. Оружие раздробило ключицу и грудь Свистуна. Оглашая таверну диким воплем, разбойник упал и стал корчиться в растекающейся лужице крови.

— Хьёрт! — крикнул Крот и испуганный человек приставил нож к горлу Ольдвига. Увидев это, Якуб остановился.

— Кидай свой топор, ублюдок! Иначе тем двоим крышка, — прорычал Крот. Длинные клинки уже сверкали в его руках.

— С чего ты решил, что мне на них не наплевать? — спросил Якуб, сознавая, что в его словах скрывается лукавство.

— Ты не понимаешь во что вляпался. Тебе все равно конец. Скоро здесь будет Глума Жестокий со своими парнями. Слыхал о таком?

Глаз Якуба Гонзула дернулся, едва он услышал это имя. Неприятная дрожь прокатилась по спине, но внешне воин оставался таким же невозмутимым.

— И зачем же сюда явится Глума? — спросил вождь.

— Этого ты уже не узнаешь, — осклабился Крот.

Из тихой и подозрительной, атмосфера в таверне преобразилась в бушующий океан ярости и страданий. Умирающий Свистун все продолжал выть и корчиться, Крот со вторым прихвостнем посылали угрозы и проклятия, а Хьёрт и погонщики продолжали смотреть на Якуба испуганным взглядом. Воин увидел молящие глаза пленников. В них читалась заветное желание жизни. Только поэтому он еще не разделался с Кротом. Взгляд Якуба стал озадаченным. Он совершил ошибку.

— Ну же! Бросай оружие! — проскрежетал Крот. Он уже готовился отдать приказ Хьёрту.

— Глума не придет, — произнес Якуб.

Разбойник изогнул бровь, бросая недоумевающий взгляд.

— И почему же?

— Метель усилится. Она станет такой нещадной, что, сдается мне, твой хозяин уже погребен в глубоких сугробах.

— Откуда тебе знать, пророк хренов? — прорычал Крот.

— Руны говорят, — развел руками Якуб. Беседуя с разбойником, он не спускал взгляда с несчастных пленников. Мысли его занимала возникшая дилемма: как разобраться с головорезами, не пролив лишней крови? Еще мгновение и ему вновь прикажут бросить оружие. Но как только секира упадет на пол — он мертвец.

Зарубленный Свистун перестал корчиться и выть. Теперь разбойник лежал в багровой лужице, медленно растекающейся по затертому полу. Глаза его были выпучены и превратились в стеклянные шарики. Вновь стала слышна нескончаемая метель. Именно она, коварная ловушка природы, собрала этот разношерстный люд в злосчастной таверне. Каждый из присутствующих здесь мог в очередной раз убедиться, что Хельмгольд — край суровый и жестокий.

— Бросай свой топорик, иначе Хьёрт вскроет глотки тем пастухам, — произнес Крот.

Якуб взглянул на того самого человека с ножом, но не увидел ничего кроме испуганного взгляда. Должно быть боялся он не меньше, чем сами погонщики. Приходилось ли ему убивать человека?

Внезапно Хьёрт убрал нож от горла погонщика и крикнул Якубу:

— Спаси!

Крот с приспешником в недоумении обернулись, но Якуб уже летел к разбойникам. Секира обрушилась на голову приспешника. С глухим булькающим звуком тот рухнул на пол, вываливая содержимое черепной коробки.

Следующий на очереди был Крот. Но Якуб услышал резкое движение, а затем выкрики погонщиков и Хьёрта. Вождь не успел развернуться. Острая боль вспыхнула в боку.

Охнув, воин попятился назад. Хотел сделать пируэт, но вспышка боли подкосила ноги. Крот действовал быстро и ловко, нанося колющие и режущие удары. Пару раз он, чуть было, не достал до глаза Якуба. Вождь отбивал атаки разбойника, но сам не смел рисковать, понимая, что в скорости он однозначно проигрывает Кроту. Меж тем несколько ударов обрушились на железные наручи Якуба. Воин отступал, ударяясь об стулья и столы.

— Куда же ты, воин? — спросил Крот, хищно глядя на Якуба. — Дай мне тебя дошинковать.

Якуб не мог не признать мастерство и ловкость этого головореза. Но еще больше он убеждался в безумстве и жестокости этого человека, хотя сам был не лучше. Они оба друг друга стоили. Звон стали и брызги крови были их стихией.

Тем не менее рана в боку изводила Якуба. В глазах начинало мутнеть, подступало легкое головокружение. Да, клинок Крота вошел глубоко. Это был хладнокровный убийца. В любой момент он мог прикончить Якуба, но доспехи и бычья выносливость спасли вождя.

Разбойник встал в центре зала, хищно озираясь по сторонам. Он понимал, что Якуб чувствует себя неважно, потому его взгляд остановился на Хьёрте. Хозяин таверны стоял в углу, при этом рука его не смела опустить нож, которым он освободил погонщиков.

— Ты всегда был трусом, Хьёрт, — произнес Крот. — Оттого я буду резать тебя как можно дольше. После того, как истечет кровью воин.

Старик не осмелился ответить разбойнику. Теперь он уже сомневался в исходе поединка, отчего, наверное, нещадно себя ругал.

Якуб уперся спиной о стену и прижал рану рукой. С каждым вздохом боль разносилась по телу.

Крот вновь обратил взгляд на воина.

— Бросай оружие, иначе я вскрою им животы! Ты даже шагнуть не успеешь.

— А когда я брошу секиру, ты подойдешь ко мне и перевяжешь рану, а после — извинишься перед остальными?

— Ха-ха! — топнул ногой Крот, заливаясь задорным хохотом. — Вот это я понимаю: настоящий хельмгольдец! Даже перед лицом смерти сохраняешь чувство юмора.

— Крот, прошу... — вмешался Хьёрт.

— А ну заткнись! — глаза разбойника вновь вспыхнули дьявольским огнем. Затем Крот обратился к Якубу. — Ну, так что ты решил?

— Это Хельмгольд, — ответил вождь, сбивчиво дыша. — Ты сам знаешь, как решают такие дела. Я не торговец.

— Верно, — Крот смотрел на него все тем же гневным взглядом, но с каким-то вспыхнувшим осознанием. Словно он понял намек вождя и был с ним согласен. Все, кто находился в таверне, знали, что иным способом ничего не решится.

И, неожиданно для всех, Хьёрт бросился на разбойника, занося над головой нож. Одной рукой Крот перехватил вооруженную руку старика, другой — проткнул живот клинком. Хьёрт охнул, но хватки не ослаблял. До последнего пытался достать головореза. Крот отступил в бок, бросая тело хозяина таверны на пол. Однако Якуб был уже рядом. В этот раз разбойник отскочить не успел. Секира раздробила плечо, превратив правую руку в никчемный кусок плоти. Кровь окропила лица врагов.

— Ублюдок! — заорал Крот, пятясь назад. Левой рукой он достал очередной нож.

Разбойник еще пытался сделать несколько выпадов, но тело уже не слушалось как прежде. Затем ноги его заплелись и подкосились. Охнув, Крот начал падать, но тело его встретил один из столиков. Распластавшись на нем в полной растерянности, отчаянный головорез не успел произнести слова. Словно гильотина, секира отрубила Кроту голову и та закатилась под стол, как если бы это была случайно выпавшая из кармана безделушка.

Якуб медленно опустился на пол рядом с залитым кровью столиком. Сильная усталость накатила разом, голова закружилась. В таверне вновь стало тихо. Слышалась лишь завывавшая за окном метель. Проклятая метель, от которой не было покоя.

Ольдвиг и Хюгг подбежали к раненому вождю. Их молодые лица одновременно выражали испуг и благодарность. Погонщики помогли Якубу снять плащ и доспехи. Обессиленный воин мог лишь наблюдать, как юные мужи промывают и перевязывают ему рану.

— Дайте выпить, — попросил Якуб.

Хюгг подал ему кружку вина. Жадными глотками вождь разом ее осушил.

— Как тебя зовут? — спросил Ольдвиг, смущенно поглядывая на солдата.

— Якуб Гонзул.

Лица погонщиков преисполнились восхищением и удивлением. Ольдвиг даже отпрянул от Якуба, словно опасаясь, что прикоснулся к чему-то запретному и величественному.

— Ты тот самый, знаменитый воин хельмгольдской гвардии... — прошептал Ольдвиг. — Благодарю тебя. Если бы не ты, то не видать нам сегодняшнего заката. Окажи нам честь. Позволь отвести тебя в деревню после того как стихнет метель. Она недалеко, за перевалом.

Якуб слушал молодого погонщика. Взгляд у него был растерянный, хотя внешне могло показаться, что это усталость. Но противоречивые чувства, бушевавшие в душе хельмгольдца, оставляли таки свой след на изнеможденном лице.

— По правде говоря, я не думал, что вы останетесь в живых. Тот старик, что держал нож у ваших глоток, удивил меня. К тому же еще пожертвовал собой. Видать в последнее время его изрядно мучила совесть. А спасал я в первую очередь себя. Так что считайте, что вам сильно повезло. Тем не менее от помощи вашей я не откажусь.

Якуб закончил говорить. Теперь Ольдвиг смотрел на него с озадаченным выражением лица, словно ребенок, ожидания которого были обмануты суровой правдой жизни.

Метель бушевала остаток дня и всю ночь, пронзительно свистела сквозь дверные щели, потому Ольдвиг и Хюгг завели лошадей в таверну. Якуб Гонзул лежал на медвежьей шкуре у камина, рядом сидели погонщики. Каждый предавался своим думам, не решаясь нарушать вымученный очаг спокойствия, вокруг которого неистовствовала вьюга. Кроме всего прочего Ольдвиг держал в руках подзорную трубу, подарок отца, которого чуть было не лишился. В голове постоянно вертелся вопрос: спасла ли их эта труба или привела к беде?

Утро выдалось ясным и спокойным. Якуб выглянул в окно и едва заметная улыбка мелькнула на лице. Заснеженная долина радовала глаз. Девственные сугробы блестели на солнце, словно жемчуг на дне океана; змеевидные ели, редевшие в дали, красовались под белой вуалью; утесы с крутыми склонами оставались такими же величественными и грозными. Пришло время покинуть этот загадочный и суровый край, забытый людьми и богами.

— А что же все-таки прятал старик на втором этаже? — поинтересовался Хюгг.

— Какая разница? — сказал Якуб. — Глума Жестокий — человек, известный тем, что разграбил многие святыни Древних богов. Возможно в этой таверне он временно хранил реликвии и драгоценности, что создавали наши предки. Если ты хочешь оставить эту историю в прошлом, то тебе не следует туда подниматься.

Ольдвиг одобряющее взглянул на Якуба и Хюгг понял, что больше не следует обсуждать этот вопрос.

После того, как погонщики расчистили выход, они вывели Якуба на крыльцо, при этом бережно придерживая своего спасителя. Но прежде чем оседлать лошадь, вождь обернулся. За ночь метель перевернула табличку. Теперь та висела надписью «открыто». Сделав болезненный вздох, Якуб перевернул табличку и пошел к лошади.

КОНЕЦ

Верный слуга

Акт I. Прием

Нынче осень выдалась беспощадной. Ранние морозы заставляли деревья протяжно скрипеть, холодный дождь заливал дороги, а ветер вольно гулял на широких просторах. Глаза этой осени были темными. Они лишь изредка отсвечивали огнями, что горели в теплых домах. Если к этому времени года можно было бы применить характер правителей, то его несомненно назвали бы тираном.

По крайней мере так рассуждал Генрих, который кутался в свой теплый плащ, лишь изредка высовывая нос из трясущейся кибитки. Но кроме слякоти, пожухлых полей и голых деревьев, что зловеще косились в сгущающихся сумерках, он ничего не видел. Разглядывая эту неприглядную картину, молодой человек недовольно морщил нос и натягивал сильнее капюшон. Будь его воля, он бы сейчас сидел в своем доме у камина с кружкой сладкого бобового напитка, привезенного из далекой земли Тау. Однако судьба заставляет людей играть по своим правилам. Этот тезис скромно подтверждало свернутое за пазухой Генриха письмо. Словно по иронии судьбы, оно хранилось у сердца и взывало к чувству долга. Потому Генрих немедленно покинул свой дом в Гауствиле, и бороздил слякоть и грязь брезульских дорог.

Хотя, как поговаривал старый Нум, извозчик Генриха: «дороги давно закончились, теперь только направления». И действительно, уже как два часа назад они свернули с главного тракта и пробирались по старой разбитой колее, тянущейся среди голых полей и небольших пролесков.

— Не переживайте, господин, — бодро произнес Нум. — Скоро прибудем. Вроде как вижу то самое место.

— Ничего. Все в порядке. Не нам с тобой роптать на погоду, — Генрих хотел произнести эти слова также бодро, но голос его прозвучал поникшим.

Уж слишком тонкой натурой обладал Генрих. Непогодица заставляла его душу чахнуть. В такую пору он превращался в философа, становился задумчивым и молчаливым. Как ни странно, этот образ весьма органично сочетался с его внешностью. Генрих и вправду обладал благородными чертами лица, имел пышные белые локоны и бирюзового оттенка глаза. Что от близких, что от посторонних людей он постоянно слышал приятные по этому поводу комплименты. А молодость являлась лишь очередным козырем в его рукаве.

— Как думаете, если люди не ропщут на погоду, зачем они придумали такую кибитку, в которой вы сейчас прячетесь от дождя?

Генрих удивленно посмотрел на спину извозчика.

— Но ведь как-то нужно избегать природных стихий, дабы не заболеть.

— Это верно вы говорите, мастер Генрих, — хихикнул старик, смахивая брызги с мокрой бороды. — Я просто к тому, что когда-то человек все же спохватился построить себе дом, сшить теплую одежду, просто потому что в какой-то момент ему опостылел этот проклятый дождь!

Закончив предложение, Нум разразился громким чихом, от которого сердце Генриха невольно дрогнуло.

— Не переживай, Нум, — произнес Генрих. — Скоро прибудем.

— Вы тот еще остряк, — хихикнул извозчик.

— А ты тот еще философ.

— Только когда я еду в темноте под холодным осенним дождем, — усмехнулся Нум. Незаметная улыбка появилась и на лице Генриха.

И вот очертания замка стали доступны путникам. Словно таящийся в засаде воин, высокая башня выглядывала из-за темных зубчатых стен, вокруг которых угрожающе чернел глубокий ров, благо подъемный мост был опущен. Вглядываясь, Генрих видел, как по стенам замка ходят стражники. Вернее, он видел лишь передвигающиеся темные силуэты.

Когда кибитка приблизилась к опущенному мосту откуда-то с высоты раздались грозные звуки рога. Наверху началась какая-то суета. Генрих услышал лязганье доспехов, которое всегда вызывало какую-то необъяснимую тревогу. Затем взгляд его опустился на железные цепи, которые выходили из толстых деревянных балок. Что ж, им оставалось ждать привратника. Того самого человека, который отворит могучие врата крепости и пропустит внутрь через темный арочный свод.

Сопровождаемые противным скрипом стальных петель, тяжелые дубовые ворота медленно стали раскрываться. Генрих увидел, как в дверном проеме появился маленький огонек. Два стражника, облаченные в латные доспехи, шагали навстречу держа копья в боевом положении, а перед ними шел привратник. В его обветренной руке покачивался фонарь.

— Добрый вечер! — Генрих приветливо махнул рукой.

Охрана молча подошла к кибитке.

— Кто такие? — спросил стражник, голосом полным негодования. Вид у него был мрачный, словно у грозовой тучи. Темный плащ с капюшоном полностью скрывал сгорбленную фигуру этого человека.

— Его милость вызвал меня для решения некоторых проблем в хозяйстве. Думаю, вы должны быть осведомлены о прибытии городского аудитора в ваш замок! — громко произнес Генрих, чтобы слова его не утонули в шуме ливня.

— Ага, так я и пущу какого-то бродягу со стариком к его милости. Убирайтесь прочь, пока я не вытащил что-нибудь поострее своих слов!

Столь гневные слова ошарашили Генриха. Нум обернулся к своему господину. На его лице читалось глубокое смятение.

— Но...Простите! У меня имеется письмо с личной печатью барона Хюльда фон Оттона. И ваши дурные манеры тут вовсе ни к чему, — с этими словами Генрих достал плотный конверт из-за пазухи, на котором действительно имелась сургучная печать.

На мгновение взгляд привратника пристально задержался на конверте. Но пускать путников тот даже и не думал.

— Ага, свои шарлатанские выходки прибереги для городских ярмарок. Живо убирайтесь прочь!

Что за лихая напасть! Генрих изумленно глядел на привратника, полагая, что тот спятил. Ведь, если страж не пустит его, то не сносить дурному головы.

— Сообщите барону и убедитесь, что я не лгу! — гневно прокричал Генрих. Он дрожал и уже начинал мерзнуть. Лишь Нум сидел невозмутимо, сгорбившись на своих козлах.

Маленькие глазки привратника гневно разглядывали Генриха. Похоже, что тот думал, взвешивал риски. Затем он повернулся к одному из стражников, что-то шепнул тому, после чего солдат быстро зашагал обратно к замку.

— Ждите, — проскрежетал привратник.

— Может, хотя бы проедем под крышу? —предложил Нум.

— Ждите, — повторил привратник.

Каким же мерзким был этот человек. Генрих не понимал откуда взялось такое поведение, отчего этот человек злился и негодовал? Возможно также рассуждал и привратник насчет Генриха. Думал, откуда взялся такой настырный, с какой стати я буду его пропускать?

Но вот, стражник вернулся. Он что-то прошептал на ухо своему начальнику. Генрих заметил, как изменилось выражение лица привратника. Оно стало еще более недовольным.

— Прошу, за мной, — процедил привратник, натянув притворную улыбку.

К удивлению Генриха, они беспрепятственно прошли под темными сводами ворот. Могучие двери вновь протяжно заскрипели за спиной.

Крепостные стены замка показались Генриху такими же мрачными и неприступными, как и свирепый стражник его охранявший. У них было много общего. Сырость и холод каменных стен являлись явным воплощением чувств привратника. Усатому грубияну на лысой макушке не хватало такого же плюща, что вился вдоль толстых стен. Неужели поганая погода и осточертевшая работа могли так огрубить душу человека? Или, быть может, все произошло наоборот? Грубая душа сама тянулась к такому месту и к такой должности, где можно было всякого неугодного послать куда подальше. А ведь это был всего лишь привратник. Что же будет представлять из себя человек, именуемый бароном Хюльдом фон Оттоном, который встретит его в своем зале?

Оказавшись внутри крепостных стен, путники увидели подобие некого поселения. Жилища простого народа жались друг к дружке, словно пытались согреться в ненастную погоду. Маленькие дома с соломенной крышей осели в грязи и смотрели на гостей темными оконцами. Здесь же важно расположились кузница, конюшня и даже мельница. Последняя стояла на небольшом пригорке, который некогда усердно возводили местные крестьяне. Вся эта композиция придавала имению довольно таки высокий статус, о чем сразу же подумал Генрих. Тем более, что впереди виднелась очередная крепостная стена, за которой и располагался сам замок барона.

До очередных ворот Генрих так и не доехал.

— Грегор! — взревел привратник. — Грегор, мать твою!

Двери конюшни отворились и оттуда выбежал взлохмаченный мужик в полотняной рубахе.

— Я здесь... — произнес он запыхавшись.

— Вижу, идиот, — буркнул привратник. — Заведи экипаж в конюшню. И пускай эти двое пока будут с тобой.

Конюх как-то недоверчиво поглядел на стража, мол, а ты уверен в этом?

— Приказ Люстига! — пояснил тот и пошел обратно к крепостной стене.

Так Генрих и Нум очутились в конюшне. В нос тут же ударил букет разных запахов. Лошадиный навоз вперемешку с сеном и сыростью. Молодой аудитор слегка прикрыл лицо рукой.

— Что же ш это вы, гости, в такой час заявляетесь? — пресмыкающимся тоном спрашивал Грегор, запрягая лошадей в стойло. — Нынче время то лихое.

— В каком это смысле? — недоумевал Генрих, оглядывая половицы и выбирая место почище.

— В таком самом, — объяснил конюх, словно был уверен в весомости этого аргумента. Генрих слабо видел лицо этого человека из-за того, что одна единственная лампа едва ли могла достойно освещать внушительных размеров конюшню.

— Меня пригласил лично ваш господин, — спокойно произнес Генрих.

— А, ну раз его милость вас пригласила, то это другое дело. Хотя в столь поздний час...Может и нету у господина нынче желания с вами видаться.

— Что за вздор! — Генрих все больше продолжал злиться от подобных рассуждений. — Почему это ваш господин больше не желает со мной встретиться?

— Ну знаете, как оно бывает... Вот позовет один приличный человек другого к себе в гости. Ну просто потому что так принято у благородных. А ведь на самом-то деле он и не хочет ни с кем встречаться. Вы понимаете?

— Что за чушь! — всплеснул руками Генрих. — Я приехал сюда по рабочим вопросам.

— Да вы не злитесь, господин, — улыбнулся конюх. — Это ведь я так, рассуждаю.

Это место, как и его обитатели, не нравилось Генриху все больше и больше. Скорее бы уже разобраться с деловыми вопросами и покинуть этот дурдом.

Входная дверь скрипнула за спиной. Генрих обернулся и чуть не упал. Слишком неожиданным случилось появление.

Перед аудитором стоял маленький щуплый человечек в поношенной темно-зеленой ливрее. Лишь светлые рукава и воротник придавали ей хоть какой-то благопристойный вид. Сам же человечек напоминал собой старый потрепанный веник. Такой, коим нещадно метут полы, и, который по истечении времени местами осыпается. Так и этот господин, стоял подобно тому самому венику с короткими редкими волосами, которые торчали ежиком на полысевшей голове. Глаза человека находились в постоянной легкой улыбке, были чуть прищурены, словно не знали иного состояния. Лицо его уже покрывали первые старческие морщины. С другой стороны, они же придавали ему какую-то мягкость. Словом, вид этого человека прекрасно сочетался с занимаемой им должностью. Генрих пытался ее угадать...

— Люстиг, — представился незнакомец. — Кастелян замка. Прошу следовать за мной.

Акт II. Слуга

Густой мрак царил в главной зале, заставляя всякого гостя испытывать чувство тревоги. Высокие своды стен освещались лишь растопленным в центре помещения камином и канделябрами, развешанными у самого потолка. Даже днем здесь довлели сумерки, ибо узкие витражные оконца не давали проникнуть сюда солнечному свету.

Генрих съежился на стуле за длинным овальным столом, осматривая внутреннее убранство замка. Место барона пустовало. Аудитор ждал, когда же хозяин объявится. Но шагов не было слышно.

Зато Генрих слушал пугающее бормотание.

Несуразного вида человек, одетый в рваные лохмотья, сидел возле камина на коленях и что-то выцарапывал камнем на полу. Иногда он поднимал лохматую голову в сторону Генриха, что-то бубнил и вновь принимался скрежетать по полу. Звуки бьющегося камешка уносились звенящим эхом вверх, к высоким сводам. Что было в мыслях у этого человека, Генрих боялся представить. Изо всех сил он старался не обращать на того внимания.

— Это Ульгман, — улыбнулся Люстиг, кивая в сторону человека. — Юродивый.

Кастелян также сидел за пустым столом, напротив Генриха. Его слегка прищуренные глазки бегло осматривали гостя, а вежливая улыбка ничуть не ослабевала.

— Ваш барон великодушный человек, раз дает кров таким людям, — произнес Генрих.

— Да-да, это вы верно подметили, милейший, — хохотнул кастелян и звонкое эхо разнеслось по мрачной зале.

Признаться, честно, это сияющее, словно солнце, лицо как минимум смущало молодого аудитора. Уж больно нелепо оно смотрелось в пустом темном зале, за стенами которого бушевал ветер, вырывая с корнем деревья и сметая крыши домов. Вглядываясь в лицо кастеляна, Генрих представлял, как тот спокойно мог достать нож и наброситься на него все с той же вежливой улыбкой. Или быть может сильная утомленность и неприятные беседы с привратником и конюхом так действовали на сознание аудитора?

— Что ж, — произнес Люстиг. — Предлагаю вам отужинать. Уверен, в дороге вы проголодались.

Кастелян тут же достал из кармана колокольчик и отточенным движением позвонил.

— Но разве мы не дождемся его милости?

— Прошу, не переживайте по этому поводу, — улыбнулся кастелян. — Барон присоединится к нам позже. Главное, чтобы вы, милейший, согрелись и насытились.

В этот момент в зале очутилась полная женщина в фартуке и чепчике. Генриху показалось, что взгляд ее был каким-то испуганным. В руках она держала большой поднос, на котором лежал жареный олень. Животное было разрезано на куски и приправлено горячим перцовым соусом. Аромат этого блюда просто сводил с ума. Во всяком случае Генрих забыл про гнетущую атмосферу замка сосредоточив свой взгляд на кулинарном шедевре.

— Анна, кудесница наша, — хихикнул Люстиг, провожая взглядом пугливую кухарку.

Про себя Генрих согласился со словами кастеляна. Выглядело это воистину аппетитно и вкусно.

— Вы что же, не присоединитесь ко мне? — спросил Генрих, закидывая в рот очередной кусок оленины и запивая его прохладным морсом.

— Увы, изжога не даст мне покоя, милейший, — ответил Люстиг. — Да вы на меня не смотрите, господин Генрих. Кушайте!

Легко было это сказать. Но Генрих чертовски неловко себя чувствовал, ощущая на себе пристальный взгляд кастеляна, который сидел прямо напротив него. Управляющий все так же одарял гостя своей служивой улыбкой. Лишнего он не говорил, словно боялся нарушить торжественную тишину, царившую в зале своего господина. Правда Генрих заметил у кастеляна одну привычку. Все то время пока слуга сидел за столом, он скрежетал ногтем указательного пальца по столешнице, словно пытался проковырять в толстой древесине дырку. Это движение напомнило аудитору юродивого, что сидел у камина и царапал камешком на полу. Но вторая рука Люстига пугала куда больше. Генрих заметил, что на ней отсутствует указательный палец. Аудитор надеялся, что кастелян не заметит его смущения.

— Что завело вас в наши дебри, милейший? — спросил Люстиг, склонив голову и подперев рукой.

— Барон меня пригласил разобраться в вашем хозяйстве.

Кастелян тяжко вздохнул.

— Ну, знаете...Он у нас весьма вспыльчивый. С горяча, так сказать...И наотмашь...Уж поверьте, к этой проблеме его интерес поостыл.

Генрих нахмурил брови. Вновь он выслушивает туманные речи о безразличии барона. С какой стати этот кастелян, этот прислуга, имеет право высказывать мнение за своего господина?

— Увы, но я обязан выполнить свои обязательства, — холодно произнес Генрих.

— Ну конечно, конечно, — замахал руками улыбчивый слуга. — Само собой. Ведь в том то и суть вашего ремесла...

— Будьте покойны, я не шарлатан, — аудитор выложил на стол письмо барона, дабы насовсем покончить с недоверием обитателей замка.

— Ну бросьте! Я не хотел вас обидеть. В вашей персоне я более, чем уверен. По вам сразу видно, что вы человек ученый...так сказать...

Кастелян заерзал на стуле, выплескивая всяческие извинения на аудитора. Казалось, что слуга сидит на раскаленных углях. До того его речь стала сбивчивой, а сам он походил на кающегося грешника. Подобное поведение скорее отпугивало Генриха, нежели льстило ему.

— А ведь занятное это дело... — продолжал лепетать Люстиг. — Меня всегда поражала ироничность вашего...ремесла. Вы так тесно связаны с большими деньгами и в тоже время так далеки от тяжелых сундуков, набитых золотыми монетами...которые вы же и подсчитываете...хех!

— В этом смысле я ничем не отличаюсь от Мастера монетного двора или охранника королевской казны, — пожал плечами Генрих.

— Хех, это верно милейший, — кивнул кастелян, перебирая пальцами четырехпалой руки по столу. — Однако, у одного есть власть, а у другого — меч. У вас, боюсь...подобных атрибутов...так сказать, не имеется.

— Пожалуй, что так, — произнес Генрих. — Но порой, когда сводишь доходы и расходы — открывается правда. Зачастую, благородные графы и герцоги сильно удивляются, когда видят, что их обсчитывают собственные слуги.

Последнее предложение Генрих произнес с особым нажимом. На мгновение он успел заметить, как дернулись глаза Люстига. Но слуга тут же растянул свою любезную улыбку.

- Кесарю-кесарево, милейший…

Акт III. Дело

— Перестаньте! Отличная выпивка!

Генрих уже не знал, как ему отделаться от назойливого слуги. Люстиг водил кувшином перед его лицом, словно незадачливый гипнотизер.

— Уверен, что вино отличное. Но оставьте его напотом. Когда закончим с делами, мы обязательно стукнемся стаканами.

— С какими делами? — взгляд кастеляна насторожился.

— Прежде всего я должен разобраться с налогами в ваших землях, — начал Генрих. — Для этого мне нужно знать сколько поданных у господина Хюльда. Вы, как кастелян, наверняка должны обладать таким знанием.

— Ох, милейший... Да если б было у меня время на такие церемонии... Видите ли, милейший Генрих, я целыми днями в замке, словно пчелка, хлопочущая в своем улье. Потребности барона...они такие, понимаете-ли.

Запинаясь, Люстиг махал перед аудитором руками, словно пытался отогнать от себя какую-то напасть.

— Но как же? Вы как кастелян обязаны знать сколько людей живут и работают на землях вашего господина.

— Увы, милейший...увы. Да вы так уж сильно-то не переживайте. Коннетабль его милости частенько выбирается за стены замка. Кто-кто, а он точно знает.

— Тогда давайте его вызовем сюда.

Брови кастеляна поднялись так сильно, что едва не залезли на морщинистый лоб.

— Ну что вы, господин Генрих! Коннетабль Слоп намедни вашего приезда отъехал осматривать охотничьи угодья его милости, а заодно проверить не шалят ли егеря. Вы уж так сильно-то не переживайте. В скором времени Слоп вернется.

С каждой минутой проведенной в замке барона, Генриху все больше не нравилось поведение его обитателей. Особенно Люстига. Этот услужливый подхалим с любезной улыбочкой не давал малейшей возможности проверить реальное положение дел. Но выглядело это так, что обстоятельства просто складывались неудачным образом. Генриха это чертовски бесило!

— Где же барон? Прошло два часа, а его все нет.

В этот момент безумец, гревшийся у камина, страшно замычал. Генрих вздрогнул и обернулся. Юродивый Ульгман смотрел на него выпученными глазами. Было страшно смотреть в эти черные угольки, один из которых явно косил.

— Ульгман! — рявкнул кастелян, так, что юродивый опустил голову к полу и начал дальше царапать камешком.

— Прошу, простите его, — на лице Люстига вновь сияла притворная улыбочка, которую так и хотелось убрать всевозможными способами.

— Не могли бы вы позвать барона, — настойчивым тоном произнес Генрих. — Я надеюсь его то вы известили о моем приезде?

— Ну конечно! Его милость с нетерпением вас ждала. Но сейчас барон занят. Пишет какое-то важное письмо и строго просил его не беспокоить.

Во имя богов! Генрих сокрушенно опустил голову. Неужели попасть в сердце замка через толстые каменные стены, усеянные стражей, намного проще, чем получить ответы на простые вопросы?

Аудитор поднял взгляд на узкие витражные оконца, по которым нещадно барабанил дождь, желая поскорее убраться отсюда. Но как же его профессиональный долг?

— Принесите приходно-расходную книгу, — попросил Генрих.

— Не знаю, могу ли я... — замялся Люстиг. — Без ведома барона...

Генрих бросил кинжальный взгляд на слугу.

— А зачем она вам? — спросил кастелян.

— Чтобы провести аудит всего хозяйства барона Хюльда фон Оттона! — рявкнул аудитор.

Гулкое эхо зазвенело о холодные стены. Юродивый вздрогнул, поднял голову и тут же опустил. Зато Люстиг сидел спокойно. Ни одна морщинка не дрогнула на его улыбчивом лице.

— Прошу, не злитесь, — слуга мирно поднял над столом руки. — Я ведь и рад бы помочь, но увы...

— Вы не даете мне книгу учета, черт побери! Вы не знаете сколько подданных у вашего барона! И вы уверяете, что барону мои услуги больше не нужны! — Генрих просто кипел от ярости. — Объясните мне в чем дело?

Что на этот раз ответит ему несносный кастелян? Какую отговорку придумает теперь? Книга храниться высоко на самом верхнем стеллаже, а лестница сломалась и сколотить ее не получиться так как нет досок? Генрих мысленно пообещал себе, что если услышит подобный ответ, то покинет замок немедленно.

— Я не могу позвать барона, простите, — поникшим голосом ответил Люстиг. Генрих увидел, как лицо слуги помрачнело. — Мой господин весьма суровый человек, знаете ли. Если он просил его не тревожить, то ослушаться я не могу. Вот, взгляните, — кастелян поднес четырехпалую руку к лицу аудитора. — Не очень-то красиво, согласитесь?

— Это барон вас так? — смутился Генрих.

— Ага, — ухмыльнулся Люстиг. — Отрубил мне палец, душегуб этакий. Но за дело отрубил! Нечист на руку я был, из казны приворовывал. Так что господин мой справедливый человек.

— Пожалуй...

— А знаете, как забавно вышло? Почему только указательный палец? — хихикнул кастелян, поглаживая обрубок.

Знать подробности Генрих не хотел, но промолчал.

— А дело в том, что когда мне барон давал жалование или деньги на какие-нибудь расходы, то я всегда монетку указательным пальцем подтягивал. Привычка у меня такая. Вот мой господин мне палец этот и убрал. Хех! Какое чувство юмора, однако!

Действительно, поразительное чувство юмора. Генрих неприятно поморщился, представив, что барон отрубил бы Люстигу за прелюбодеяние.

— Да уж, — вздохнул аудитор. Находиться здесь ему уже осточертело. — Изысканное чувство юмора. Однако, исходя из вашей истории, мы теперь оба понимаем, что барон пригласил меня не забавы ради.

— Если вы меня в чем-то вините, милейший, то я искупил свой грех. Мой господин воистину великодушный и справедливый человек. Он спас мою душу, — кастелян сложил руки в спасительном жесте.

Генрих смотрел на него как на обезумевшего. Дрожащие тени все больше угнетали, а завывающий ветер за окнами словно вторил им. Аудитор понял, что жалеет о том, что оставил Нума гостить на постоялом дворе.

Время меж тем незаметно убегало, наводя глубокую ночь над черепичными крышами замка. И эта ночь накладывала свое безмолвное вето на возможность Генриха покинуть замок в ближайшие часы. Что же теперь ему делать? Быть может плюнуть на все этикеты и ворваться в спальню барона да высказать ему накопившиеся претензии?

Отбросив все сомнения прочь, Генрих взглянул в хитрые глаза кастеляна.

— Люстиг, ответьте честно...

Одна из дверей замка с грохотом хлопнула, прервав речь аудитора. Затем послышались шаги. Они становились все громче. Неизвестный стремительно приближался к залу. Неужели это барон?

В проеме появился человек облаченный в доспехи. Рукавиц и шлема на нем не было. Генрих видел, как вода стекает с его длинных черных волос.

— А, Слоп! — улыбнулся кастелян. — А мы как раз тебя дожидаемся! Проходи, погрейся и поешь.

Коннетабль загремел доспехами, отчего несчастный Ульгман вновь засуетился. Только сейчас Генрих разглядел мрачное лицо Слопа. Воистину, оно напоминало ощетинившуюся волчью морду. Большие темные глаза скосились на аудитора, заставив молодого аристократа поежиться.

Коннетабль прошел мимо и уселся за дальний конец стола. Кухарка Анна уже подносила ему блюдо. Тоже что-то жареное. Словно пес, тот вцепился в окорок.

— Ну как там дела? — спросил Люстиг, нацелив свою вежливую улыбку на коннетабля.

Слоп молча посмотрел на кастеляна. Взгляд этот оказался не добрым. Такого взгляда Генрих еще не встречал. Если привратник имел просто физиономию недовольного ворчливого мужика, то этот человек являлся воплощением гнева.

— Эх, видать опять хлопоты с егерями, — махнул Люстиг и перевел взгляд на Генриха.

Что оставалось делать молодому аудитору? Вот, сейчас рядом с ним сидел тот самый человек, который хоть как-то мог помочь ему с работой.

— Прошу прощения... — Генрих повернулся к Слопу. — Не могли бы вы мне помочь?

Коннетабль продолжал обгладывать кости, не обращая внимания на докучающих ему людей. Словно голодный пес, он дербанил еду и злостно порыкивал. Или накатившее чувство страха навеяло все эти звуки Генриху?

— Господин Слоп...

— Заткнись, ублюдок! — рявкнул коннетабль, выпучив дикие глаза.

Сердце аудитора обмерло. Тут же завыл Ульгман и чуть не угодил в камин.

— Так, спокойно... — замахал руками Люстиг. — Тут, так сказать, недопонимание какое-то...

Вжавшись в спинку стула, Генрих смотрел в дикие глаза Слопа. В голове бешено стучало. Казалось, что внутри марширует целая армия, которая вот-вот раздавит его черепную коробку. Аудитор уже не предполагал, что безумство достигнет такого уровня. Теперь все, чего он хотел — вернуться домой. Убраться отсюда как можно скорее, пока бешенный коннетабль не прирезал его кухонным ножом.

— Слоп, прошу, — Люстиг продолжал успокаивать безумца. — Мы тебя больше не потревожим. Сейчас я улажу дела с уважаемым аудитором...Все в порядке...

Генрих наблюдал как старый кастелян извиняется перед коннетаблем. Словно он был у того в долгу. Выглядело это до дикости странно.

Выслушивая нелепое кудахтанье, коннетабль бросил кости в тарелку, встал из-за стола и обтер жирные пальцы о скатерть.

— Заткнись, — буркнул он Люстигу, покидая зал.

Генрих был искренне рад слышать, как звук лязгающих доспехов уносится все дальше в глубины замка.

Наконец дверь с грохотом закрылась.

— Прошу прощения, милейший, — выдохнул кастелян. — Это все от природы...

— Что от природы? — не понял Генрих.

— Нрав нашего коннетабля, — пояснил слуга. — От природы такой достался. Так что вы не пугайтесь.

— Я думал он меня убьет.

— Ну что вы! — хохотнул Люстиг. — Слоп прекрасно умеет убивать, но навык этот применяет в основном к диким зверям.

— В основном? — кашлянул Генрих.

— Ну не цепляйтесь вы так к словам. Это вполне безобидный человек, уверяю вас. Но, к сожалению, сегодня нам не удастся узнать количество поданных. Сами видите...настроение ни к черту.

Да уж, ни к черту. Получается вот как выглядит человек, родившийся с настроением не угодным даже чертям. Что ж, в таком случае даже думать не стоит об аудите хозяйства барона Хюльда фон Оттона. Ведь куда страшнее стен и казематов этого замка его обитатели, что подобны гидре: побеждаешь одного — появляется новый. Откуда же здесь взяться здравому рассудку, не говоря о грамотном ведении учета хозяйства?

— И со всеми он так общается?

Люстиг тяжко вздохнул.

— Увы, это клеймо вечных страданий.

Генрих недоумевающе посмотрел на кастеляна.

— Меня и Слопа барон частенько сек розгами. Я человек азартный, как и коннетабль. Вот мы и засиживались в лесной избушке за карточным столиком. Бывало на день пропадали. А какому господину нравится, когда его слуги бездельничают? Вот вам такое понравилось бы? Вот то-то и оно. Потому барон и наказывал нас. Меня, правда, не так сильно бил, как Слопа, ибо я непосредственный его служащий. А вот другу моему изрядно доставалось. Так доставалось, что кожа трескалась с мясом. Если взглянуть на спину Слопа, то сложно ее будет отличить от камня. Так она огрубела. Наверное, как и его душа...И что же, думаете я виню своего господина? Ни в коем случае! Барон Хюльд фон Оттон — человек справедливый.

Люстиг наполнил свою кружку до краев и залпом осушил.

Генрих не переставал удивляться этому человеку. Какая-то неказистость, смешанная с безумством, бурлила в нем. Он воровал у своего господина, он бездельничал, он получал жесткие наказания, и он — все равно почитал и оправдывал барона!

Погруженный в тревожные раздумья, аудитор сидел за столом склонив голову. Тени от танцующего в камине пламени дрожали на лукавом лице кастеляна.

Внезапно, зала барона Хюльда фон Оттона дрогнула. Куранты пробили полночь.

Акт IV. Правда

— Здесь твориться какое-то безумие, — просипел Генрих.

— Вас так впечатлило поведение Слопа?

— Не только. Люстиг, давайте на чистоту. Я устал от этого балагана и хочу уехать домой. Что с вашим учетом?

Кастелян зловеще молчал. Лукаво прищуренные глазки бегло изучали аудитора.

— Генрих, я хочу вам кое-что предложить, — улыбнулся кастелян. — Прямо сейчас я плачу вам в три раза больше, чем изначально было оговорено. Вы спокойно забираете эти деньги и завтра утром уезжаете обратно в Гауствиль. Все будет тихо и спокойно, уверяю вас. Вы согласны?

Конечно же Генрих был согласен на такое предложение. В душе он ликовал. Наконец-то этот абсурд прекратиться, он получит свою моральную компенсацию и вернется домой. Но, увы, как всем уже известно, Генрих — совестливый человек. Именно эта проклятая черта не дала ему радостно кивнуть кастеляну.

— Значит вы все-таки скрываете от меня денежные проблемы. Скрываете не только от меня, но и от своего господина. Я вынужден во всем разобраться, Люстиг.

— Понимаю, понимаю, — засмеялся слуга. Смех его вышел тихим и сдавленным. — Что ж, разбирайтесь, милейший.

Обозначив, что большего предложить не может, кастелян встал из-за стола и сутулой походкой удалился из зала. Генрих остался один.

И что же теперь ему делать? Все в этом замке было против него. Все эти гнетущие тени, скрывающие внутреннее убранство были сродни придворным, которые так же ловко укрывали от аудитора правду. Пожалуй, самым первым тревожным знаком о том, что поездка сюда — гиблая затея, стала погода. Такая же коварная как Люстиг, такая же злая как Слоп, такая же противная как привратник — погода эта сопровождала Генриха всю дорогу.

Маленький камешек гулко бился о холодный каменный пол. Только сейчас Генрих обернулся и обратил внимание на юродивого. Тот сидел возле камина на коленях и жестами подманивал аудитора к себе. Глаза его были сильно выпучены. Он мычал и махал рукой, что есть сил.

Сперва аудитор испугался. Не нападет ли на него безумец, если он к нему подойдет? Но чем больше он всматривался в черные, как печная сажа глаза, тем более безобидным казался Ульгман.

Убедившись, что в зале никого нет, Генрих встал из-за стола и подошел к юродивому. Тот дернул его за подол и указал пальцем на пол. Генрих выпучил глаза, когда это увидел.

Кривыми белыми линиями Ульгман нарисовал двух людей. Один лежал, раскинув руки, а другой стоял над ним с ножом в руке!

— Уииит... — мычал юродивый. — Уи...исво!

Генрих стоял, разинув рот, пытаясь оправиться от потрясения. В голову закрадывались страшные догадки. Чувство страха сковало все тело. Он не знал, что ему делать? Бежать? Сделать вид, словно он ничего не видел и дождаться утра? В каждом выборе был риск. Большой риск. Теперь он точно в беде!

— Где покои барона? — шепотом спросил он Ульгмана.

Тот посмотрел на него таким взглядом, словно безумцем сейчас был не он, а Генрих.

Ульгман указал скрюченным пальцем в конец зала. Генрих видел, что там была лестница ведущая на второй этаж. Не зная зачем, аудитор пошел туда.

Тихо ступая на каменные ступени, он поднимался по винтовой лестнице. Руками он упирался в холодные стены, дабы не упасть от накатившего трепета. В голове звучал лишь один вопрос. Зачем? Ради чего?

Поднявшись на второй этаж, Генрих увидел единственную дверь. Рядом с ней висела лампа, тускло освещавшая проход.

Аудитор взял лампу и потянул дверь на себя.

Барон лежал мертвым на своей кровати. Голова повернута чуть на бок, глаза закрыты. Если бы не пятно крови, багровеющее на груди и не тошнотворно-сладковатый, запах, то можно было бы сказать, что господин просто спит. Но нет. Простыня под ним была смята. А на распахнутом кафтане пугающим узором виднелись пятна крови, кои оставили жуткие следы и на самой кровати.

Судя по всему, барон Хюльд фон Оттон все-таки намеревался встретиться с Генрихом и был одет подобающе. И вот он лежит мертвый на своей кровати.

Генрих разглядывал эту ужасную картину, понимая, что тут ему делать нечего. Но как же тогда быть? Бежать? Звать кастеляна?

Возможно, что-то из этого он бы и выбрал, если бы не услышал за спиной шорканье.

Аудитор обернулся и увидел в проеме Люстига.

Кастелян стоял с виноватым лицом, держа в руке нож.

— Это ты... — испуганно вздохнул Генрих.

— Зато я верен своему господину, — ответил Люстиг, приближаясь к аудитору.

Генрих попятился, обо что-то споткнулся и упал на кровать, очутившись рядом с покойником. Капли холодного пота стекали по его спине, руки тряслись. С накатившей волной ужаса пришло и озарение. Весь вечер он лишь гадал и сомневался, а теперь узнал правду. Но какой ценой?

— Ты убийца! — завопил аудитор, забираясь все выше по кровати.

— Надо было принимать мое предложение, — ощерился слуга, затворяя за собой дверь.

И в чем Люстиг был не прав? Ведь намеков и предостережений было достаточно.

— Ну, милый, не серчай, — улыбнулся слуга.

КОНЕЦ

Мутабор

— Кайтесь! Кайтесь, заблудшие! — вопил жрец храма Древних богов. — Грядет конец света! Ибо мы с вами разгневали наших творцов! Утратили свое почтение к ним! Теперь каждому достанется толика страха и гнева! Люди: Апокалипсис уже здесь!

Пасмурное небо, словно алюминиевый купол, повисло над городской площадью Шиповника, где собралась приличная толпа горожан. Люди самозабвенно слушали речь старого жреца, время от времени охая и ахая. Здесь были все: торговцы, ремесленники, проститутки, воры, вельможи. Тяжко вздыхая и толкаясь локтями, они смотрели на стоящего у входа в трехнефную базилику старика. Его надорванный голос эхом разносился по площади и утопал в роптаниях толпы. Любой, кто хорошенько присмотрелся бы к этим людям, увидел бы как страх и ужас покрывают их лица. Разве что двое выделялись своими хмурыми скептическими физиономиями из этой толпы.

— Я думал люди уже давно отвернулись от богов, — хмыкнул Беньяр Лист. — А поглядишь так на этого...столько почитания и трепета.

— Он также предан своему делу, как и мы с тобой, — ответил, стоящий рядом Альюмар де Фац, натянув капюшон своего плаща еще сильнее. — К слову о почитании: как только происходит нечто необычное и ужасное для человеческого разума — люди тут же вспоминают молитвы.

— Верх лицемерия.

— Конечно, — улыбнулся Альюмар. — Но кому это когда-нибудь мешало?

Беньяр недовольно поморщился. Находится среди этой разгоряченной толпы ему совсем не улыбалось. Еще недавно он усердно занимался своим ремеслом в Тродде, прекрасно себя чувствуя. Но вот, один приказ, затем быстрый росчерк пера и он уже здесь — в Шиповнике — старом городе Церкоземья.

— Полагаю, ты думаешь какого черта мы здесь забыли? — Альюмар покосился на задумчивого спутника.

— И как ты догадался? — саркастически спросил Беньяр.

— Потому что я думал о том же.

— Еще я думал, что могло такого произойти, чтобы верховный инквизитор пригласил для помощи столичного лекаря? — Беньяр поправил свою сумку, набитую всевозможными медицинскими инструментами и микстурами.

— Разве я об этом не сказал?

— Лишь то, что люди стали видеть бродящих по городу мертвецов.

— Тогда в чем же вопрос?

— Но... Я думал, что тут место людским предрассудкам.

— Взгляни на эту собравшуюся толпу и на того орущего старика, — инквизитор кивнул головой в сторону храма. — Ты полагаешь, что это выдумки?

— Я не знаю.

— Вот поэтому мы здесь: чтобы во всем разобраться, — пробормотал Альюмар, приглаживая свои темные густые волосы. — И раз уж я имею дело с мертвыми, то помощь лекаря мне необходима.

Волна страха вновь прокатилась среди толпы. Беньяр почувствовал, как чей-то локоть врезался ему в ребра. То был мордастый мясник в забрызганном кровью вонючем фартуке. Неуклюжий зевака чесал бочину и задел доктора. Беньяр бросил на того гневный взгляд. Это было большее, что он мог себе позволить со своими габаритами. Сказать по правде, стоять здесь ему давно осточертело. Но, как они полагали с Альюмаром, эта проповедь могла бы дать им хоть немного знаний.

— Полагаю, ты намерен расспросить этого оратора? — Беньяр кивнул в сторону храма.

— Сначала у меня было подобное желание. Но теперь я вижу, что ничего нового от него не узнаю. Он напуган, как малое дите.

Действительно. Хоть старик стоял довольно далеко от напарников, Беньяр все же видел эти редкие седые взъерошенные волосы, эту помятую рясу. Внешний вид заботил жреца не больше, чем погода в Хельмгольде.

— Тогда какого черта мы тут стоим? — проворчал лекарь.

— Наверное, потому что я верховный инквизитор, а ты — вверенный в мое подчинение лекарь, — Альюмар бросил на напарника пронизывающий взгляд. Черные приподнятые брови лишь усиливали его.

— Ах да, — ухмыльнулся Беньяр. — Совсем забыл. И старая дружба тут вовсе ни причем.

— Невероятно. Ты еще больший циник, чем я. Вечно прикрываешься нашей дружбой.

— А какие у меня еще остаются аргументы против чина верховного инквизитора?

Альюмар де Фац не ответил. Беньяр тоже предпочел не развивать эту тему дальше. В конце концов он хотел поскорее разобраться в этом деле и уехать обратно в Тродд.

— Молитесь! Спасайте свои души! — старик все продолжал вещать, и это уже начинало утомлять Беньяра.

— Что ж, — вздохнул инквизитор. — Идем отсюда.

Лекарь с радостью принял этот приказ, и они стали протискиваться обратно к узким городским улочкам.

***

— Признаться честно, я не совсем понимаю наш план, — бубнил лекарь пока они шли по каменным лабиринтам Шиповника.

— Ваша задача, уважаемый Беньяр — выявить опухоль, а моя — ее вырезать, — ответил Альюмар, придерживая свой капюшон, дабы его не скинуло промозглым ветром. — Но если без лирики...

— Верно. Отдайте ее трубадурам.

— Прямо сейчас мы направляемся к городскому магистру.

Быстрыми шагами они прошли мостовую, забитую разношерстным людом. Затем Беньяр увидел небольшую площадь, на которой скромно приютилось двухэтажное здание. Черепичная крыша местами осыпалась и потрескалась, как и серые стены. Словом сказать, работенка для зодчего тут имелась. У высоких дверей стояли два стражника, облаченные в доспехи и с копьями в руках. Лица их были такими же хмурыми, как и небо.

Инквизитор и лекарь подошли к дверям. Затем Альюмар резким движением вытянул из-за пазухи свиток и раскрыл его перед носом одного из стражей.

— По указу Его Величества, достопочтенного короля Вацлава I, я — верховный инквизитор, Альюмар де Фац прибыл в Шиповник по важному делу. Мне необходимо поговорить с магистром города.

— Но...э-э...

Стражники стояли как истуканы, хлопая глазами перед раскрытым свитком. Глядя на их озадаченные лица, Беньяр не смог про себя не посмеяться.

— Магистр велел никого не пускать, — наконец выдавил из себя один из стражников. Лицо перекошенное, небритая щетина.

— Кроме графа, — добавил второй.

Альюмар громко втянул воздух. Беньяр заметил, как взгляд его стал холодным и жестким.

— Имейте ввиду, что второй раз я никогда не прошу, — проскрежетал инквизитор, не сводя глаз с охранников. — Ваши лица я хорошо запомнил. Много времени мне не потребуется, чтобы посадить вас за допросный стол. Предлог для этого вы уже создали. Однако, в своей профессии нередко я сталкиваюсь со скудоумием. Возможно, сейчас именно этот случай, а потому я могу отказаться от своих намерений. Итак, думаю, мы все же пройдем.

Не смея что-либо произнести, стражники мигом отошли в стороны. Затем один из них неуклюже отворил дверь. Взглянув на эти побелевшие лица, Беньяр не сдержал улыбки.

— Умеешь ты страху нагнать.

— Таковы издержки ремесла, — пожал плечами Альюмар.

Они шагали по широкому темному коридору, в конце которого маячил тусклый свет масляной лампы. Там же виднелась винтовая лестница. Очевидно она то и вела к городскому магистру, ибо двери, которые мелькали по бокам, были оббиты железом и надежно закрыты.

Помещение управляющего городом оказалось довольно-таки просторным. Высокий потолок, большие окна, возле которых стоял деревянный стол с инкрустированными мраморными камешками. В углу комнаты притаился резной сундук. Красивая вырезка притянула внимание Беньяра. Стены были украшены занимательными картинами. Лекарь сразу же узнал несколько сюжетов. Один из них повествовал о грандиозной битве между Церкоземьем и Брезуллом возле крепости Бунавар, а другой — коронацию Вацлава I. Было видно, как хозяин этого помещения старался вселить сюда дух помпезности и величия. Однако, человек, сидевший за столом, словно испуганный хомяк, лишь одним своим видом сводил на нет статус управляющего городом.

Городской магистр маленькими глазками зыркал на прибывших гостей. Казалось, что он вот-вот затрясет брылами и спрячется под свой дорогой стол. Но видимо высокий чин не позволял ему так поступить, потому человек остался сидеть на месте. Окинув главу города взглядом, Беньяр сразу понял, что тот уже накопил изрядное количество болячек и недугов. Ожирение, преждевременное старение, близорукость. Вот чем расплачиваются за власть комнатные чиновники.

— Господин Еликус, — улыбнулся Альюмар.

— Угу, — кивнул лысый магистр.

— Альюмар де Фац — верховный инквизитор, — представился тот. — А это — Беньяр Лист — столичный доктор и мой помощник.

Беньяр слегка кивнул, не забыв накинуть свою ехидную улыбочку.

— Вас должны были предупредить о нашем визите, — продолжал Альюмар. — Надеюсь вы расположены к беседе?

Городской магистр еще какое-то время приходил в себя, затем лицо его оживилось, и он изобразил дружелюбную улыбку.

— Да, разумеется, — пропищал Еликус. — Присаживайтесь господа. Разумеется, я получил письмо его величества. Вы не представляете, как я вас ждал, милейшие!

— Неужели? — Альюмар приподнял брови, усаживаясь на скамью.

— Ну конечно! Ведь с этим безумием надо покончить!

— Я рад, что вы разделяете мои намерения, — улыбнулся инквизитор. — Расскажите же нам тогда, о том, что творится в Шиповнике уже месяц.

Городской магистр вжал голову в плечи, скрываясь за ворохом пожелтевших страниц.

— Вы видели когда-нибудь как ходят мертвые? — пропищал он.

— К счастью не довелось, — ответил инквизитор спокойным тоном. — Что же, у вас и вправду мертвецы бродят по городу?

— Вы мне не верите?

— Я не по вопросам веры, уважаемый. Как вы поняли, что это мертвые люди?

Еликус звучно сглотнул подкативший к горлу ком.

— Неделю назад я собственными глазами видел одного из них...

— И как же выглядел мертвец? — вмешался Беньяр.

— А как выглядят мертвецы?! — всплеснул руками магистр. — Сначала я не понял... Подумал пьяный какой-то идет. Но походка его выдала. Я окликнул человека, а он ни в какую. Я еще раз... Идет себе дальше. Ну я и догнал его... Эти белые буркалы... Кожа синяя! И шел он, словно под гипнозом, постоянно бормотал: «Быстрее!», «Поднажми!».

— А дальше?

— Дальше?! Видят боги, я бежал, как мог! Не думаю, что вы предпочли бы с таким остаться наедине, господин инквизитор. Но это был мертвый человек, уверяю вас.

— Как я понимаю, другие жители тоже замечали подобное? — спросил Альюмар.

— Ко мне каждый день рвутся толпы горожан с безумными заявлениями. Вдобавок, этот жрец наводит панику. Люди готовы разорвать меня, черт побери! Приходится ставить усиленный караул. Но что я могу поделать?! Для того то вы и здесь, господин инквизитор.

Беньяр услышал, как дрогнул и без того писклявый голос городского магистра. А его вид и вовсе был потрясенный. Лекарь сделал для себя вывод, что этот человек говорит правду. Но его мнение не столь важно. Что же решил для себя Альюмар де Фац?

— Скажите, магистр, — инквизитор пристально взглянул на Еликуса. — где в основном видели мертвецов? Быть может есть какая-то закономерность? Окраины города или заброшенные улицы?

— Да нет же, — замотал пухлой головой управляющий. — Говорят многих замечали на ремесленных улицах. Я и сам одного заметил на мостовой, недалеко от этой самой ратуши.

— Может мертвецам надоела нынешняя власть? — улыбнулся Беньяр.

Еликус тут же взглянул на лекаря взглядом, полным возмущения и страха одновременно.

— Чем же вам не угодил городской совет Шиповника?

— Мне то как раз все равно, — пожал плечами лекарь. — ибо я живу в Тродде.

— Тогда молитесь, чтобы у вас не объявились мертвецы, бродящие возле цирюлен и лекарских лавок, — буркнул магистр.

— Так, ну все, — инквизитор встал со скамьи. — Полагаю вам больше нечего добавить, господин Еликус?

— Увы, — несчастный магистр покачал головой. — Большим я вам помочь не могу. Разве что выделить в ваше распоряжение городской гарнизон.

— Благодарю, — Альюмар пожал руку управляющего. — Возможно, я еще обращусь к вам.

Инквизитор и лекарь покинули городскую ратушу. Вновь серое небо встретило их на затхлых улочках Шиповника. Горожане вокруг все также продолжали суетиться, метаться по своим делам, словно и не было в городе никакой напасти. Наблюдая за ними Беньяр поражался мысли, о мещанском мышлении людей. Ведь совсем недавно они все стояли на площади, слушая жреца и сокрушались над постигшей их карой. Но вот, проповедь закончилась и сознание тут же выкинуло из головы бродящих по городу мертвецов. Теперь куда более важным стали склоки у торговых лавок, недовольство жилищными условиями и жалобы на тяжелый труд в цехах. Но стоит солнцу уйти за горизонт, укрыв город черным шатром, как люди вновь почувствуют глубокий ужас. Фантазия тут же заработает, словно башенные часы и начнет вырисовывать мутные размазанные образы мертвецов. Тогда-то вновь город огласиться людским роптанием.

— Итак, что ты думаешь о словах магистра? — спросил Альюмар, вытягивая лекаря из глубоких раздумий.

— Недотепа напуган, — вздохнул Беньяр. — Скорее всего его слова правдивы.

— Да, но они туманны, словно предсказание прорицателя.

— С таким же успехом мы могли бы дослушать того старика на площади, — усмехнулся лекарь.

Инквизитор продолжал медленно шагать, опустив голову. Беньяр понял, что тот переваривает какие-то мысли.

— Еликус сказал, что когда он догнал мертвеца, тот повторял «Поднажми!», «Быстрее!» ... Словно мертвец шел под гипнозом. Хм... Это ведь странное поведение для упыря или драуга, не так ли?

— Согласен, — кивнул лекарь и тут же остановился. Инквизитор обернулся, нацелив вопросительный взгляд.

Пришедшая в голову мысль приятно обрадовала Беньяра. Словно он бродил в огромной библиотеке в поисках книги, а та неожиданно упала ему на голову с верхней полки запыленного стеллажа.

— В чем дело? — спросил Альюмар.

— Я слышал, что в южных землях таких одержимых мертвецов называют зомби, — произнес лекарь.

— Зомби? Хм...

— Именно так. У них сломлено чувство воли... Они как рабы, только мертвые.

Вырвавшись из шумной толпы, напарники нырнули в небольшой скверик. Три унылых куста сирени росли среди скамеек. В центре находилась истоптанная клумба.

— Раз уж мы имеем дело с мертвыми, — заговорил инквизитор, усаживаясь на одну из лавок. — то не пора ли нам наведаться на кладбище?

— Что?! Рыть могилы? — возмутился Беньяр.

— Порой, чтобы докопаться до истины, нужно это сделать буквально.

Альюмар де Фац говорил спокойно. Но в его речи всегда присутствовала эта железная нотка. Препираться не было смысла и потому лекарь лишь тяжко вздохнул.

— И когда мы идем туда? — спросил Беньяр.

— Сейчас же. Правда нам нужен человек, который сделает для нас эту работенку, не задавая лишних вопросов. И желательно, чтобы у него не было друзей, которым можно будет все растрепать.

— Ты намекаешь на то, что нам нужен глухой затворник? — ухмыльнулся Беньяр.

Инквизитор блеснул едва заметной улыбкой и медленно кивнул.

***

Промозглый туман медленно сгущался над старым полем, где и обосновалось кладбище Шиповника. Отощавшие березки теснили могилы и надгробные плиты. Очевидно, раньше это было дикое место на окраине города. Нынче же ветхие домики теснили его с разных сторон, принося сюда людскую суету. Это же делали и наглые торговцы, что разложили свои товары прямо на одной из могил недалеко от входа. Чуть подальше собралась горстка проституток. Своими глазами, в коих не имелось и капли стыда, они заигрывали с каким-то разодетым щеголем. Таким образом, народ Шиповника совместными усилиями истреблял все сакральное, что хранило в себе это место. И никакие каменные статуи Древних богов не могли с этим ничего поделать. Разве что бросать мертвый осуждающий взгляд на людей, что творили бесчинства.

Даже Беньяр, самый циничный лекарь Церкоземья, негодующе глядел на творящийся здесь балаган. Возникало некое недоумение: почему он видит здесь проституток и торговцев, а не скорбящих родственников? Неужели людская мораль смогла уснуть в таком месте? Как такое могло произойти?

Меж тем компания продвигалась все дальше и дальше, обходя сырые могилки. В наступающих сумерках, они походили на воров, что вышли на дело. Глухой бородатый старик-могильщик с лопатой в руках, ссутулившийся под темным плащом инквизитор, и негодующий лекарь с аптечной сумкой через плечо. Завидев такое шествие, каждый зевака как минимум насторожился бы.

Они шли, пока людские звуки не стали далеким эхом, растворяющимся в этой мертвой пустоте. Внезапно Альюмар остановил старика. Тот повернул свое немощное лицо землистого оттенка. Какая-то подозрительно довольная улыбка читалась на нем. Беньяр же вопросительно взглянул на инквизитора?

— Здесь милсдарь изволит копать?! — заорал могильщик, так, что инквизитор и доктор вздрогнули.

— Заткнись! — прошептал Альюмар, поднося палец к губам, затем повернулся к Беньяру. — Какого черта он разговаривает?

Лекарь все еще был напуган. Когда они нашли этого калеку возле приюта для нищих, тот постоянно молчал и иногда кивал.

— Должно быть он слабослышащий, вот и орет, — произнес Беньяр.

— Что ж, легче от этого не стало. Коли он будет орать, то соберет здесь весь город.

— Мы что же, будем копать эту могилу? — спросил Беньяр.

— Взгляни на землю, — ответил Альюмар. — Это свежевыкопаная могила.

Лекарь догадался, что именно инквизитор хотел сказать этими многозначительными фразами. Такой расклад отнюдь не нравился Беньяру. Успокаивало его лишь то обстоятельство, что копать будет не он.

И вот свист заступа огласил сумеречную тишину. Старик усердно махал лопатой, медленно, но верно раскапывая могилу. Беньяр стоял рядом и держал фонарь. Альюмар, меж тем, решил обойти кладбище, убедиться, что разрытых могил здесь нет.

Вскоре нагрянули густые клубы тумана. Словно заблудшие призраки, они кружили среди каменных плит. Беньяр почувствовал прохладу, почувствовал, как промозглый воздух забирается под одежду и липнет к телу. Мысли о теплом домашнем очаге ничуть не помогали. Но лекарь понимал, что не от холода его рука трясется, словно осенний лист. Подкрадывалось оно. Древнее и сильное чувство. Страх — предвестник скверных и опасных событий. Беньяр стал чаще оглядываться, выискивая взглядом инквизитора, но туман стоял плотной стеной. До доктора доносилось лишь глухое шорканье. Все тело было напряжено и ожидало, когда же наконец иссохшая мертвая рука вылезет из тумана и схватит его. Затем лекарь подумал, что не плохой идеей было бы отвлечься от дурных мыслей, а потому надо взять лопату и поработать самому. Но видя, как тяжело работается испачканному и перемазанному старику, стоящему по пояс в грязной земле, Беньяр оставил эту затею. Что-что, а брезгливости в Беньяре присутствовало несомненно больше нежели страха. Это качество укоренилось в нем еще с детства и передалось от отца, который своими манерами ничуть не уступал сыну.

Глухой стук заставил лекаря отвлечься от внутренних переживаний. Опустив голову вниз, Беньяр с удивлением обнаружил, что старик его подозрительно осматривает. Нахмуренный взгляд обесцветившихся глаз смутил лекаря. Могильщик пристально изучал Беньяра, пронзая все его нутро. Заприметив сумку, глухой громко спросил:

— Лекарь?!

— Мы оба лекари, — произнес Альюмар, появившийся за спиной Беньяра, словно тень. — Только один лечит тело, а другой — душу.

Напуганный внезапным появлением инквизитора, Беньяр хлопал глазами. Однако столь философский и вычурный ответ не мог оставить лекаря спокойным.

— Сколько страдало людей под твоими пытками, пока ты добирался до их душ и взывал к совести?

— Много, — ответил инквизитор с каменным лицом.

Старик так ничего и не услышал, а потому стоял все с тем же глупым видом.

— Я смотрю, вы почти закончили, — кивнул Альюмар на раскопанную могилу.

И действительно, внизу виднелась верхняя крышка гроба, изъеденная жучками и слегка подгнившая.

— Похоже, что так, — согласился Беньяр, явно недовольный тем, что им пришлось раскопать могилу.

— Могилы не тронуты, — произнес Альюмар. — Кладбище никто не покидал. Во всяком случае, мертвые уж точно.

— Зря мы копали эту проклятую могилу! — возмутился лекарь, махнув рукой на уставшего старика.

— Я хочу, чтобы ты осмотрел покойника. Мне нужно знать, что это и впрямь мертвецы. Если мы столкнемся с этими зомби, то точно будем знать, трупы они или просто загипнотизированные, но для этого нужно увидеть мертвеца.

Изрядно выругавшись, Беньяр дал команду глухому открыть гроб. Тот попытался это сделать без толики отвращения. Наоборот, старику это безумно нравилось. Глаза его так и блестели, а рот расплывался в довольной улыбке. Однако, одному поднять крышку было не так-то просто, потому Беньяру самому пришлось опуститься вниз и помочь старику. Грязь смешавшаяся с отвращением, облепили недовольного лекаря.

Наконец они подняли крышку и Беньяр увидел покойного. С одной стороны он испытал облегчение, когда получше разглядел скелет, одетый в торжественный наряд, ибо трупного яда уже не могло быть. С другой стороны, этот же скелет и пугал лекаря. Черные пустые глазницы смотрели прямо на него, а нижняя челюсть отвисла таким образом, что создавалось пугающее впечатление будто бы покойный видит их и смеется. Однако, кроме одежды больше ничего не говорило о впечатляющем достоянии покойного. Ни перстней, ни памятных драгоценностей и украшений. Приглядевшись получше к доскам, лекарь понял, что осквернители могил уже успели здесь поработать. Не в силах больше лицезреть потревоженного покойника, лекарь отвернул взгляд.

— Мертв, — констатировал Беньяр. — Лет, эдак, пятнадцать назад. Полагаю, что могилку недавно обчистили.

Это ехидство вызвало легкую ухмылку на лице инквизитора.

— Что ж, сдается мне, это не мертвецы. А если и они, то могилы должны быть разрыты.

— Альюмар, — Беньяр скорчил жалостливую рожу. — Ради всех богов, давай его уже закопаем.

Инквизитор вновь улыбнулся и кивнул.

Обрадовавшийся лекарь хлопнул глухого по спине.

— Ну, старик, закапывай! Только с почтением. Чтобы все чинно благородно было, словно это граф.

— Граф! — гаркнул глухой, обнажая свои гнилые зубы в нелепой улыбке. — У графа все хорошо. Граф молодец. Граф строит!

— Чего? — выпучил глаза Беньяр. Альюмар удивился не меньше.

Но старик уже принялся закапывать и не обращал внимания на своих нанимателей. Все его мысли переключились на работу.

— О чем он говорит? — спросил инквизитор.

Беньяр лишь разводил руками. Он и сам был потрясен внезапному потоку слов и эмоций со стороны глухого могильщика. Тогда Альюмар подошел к старику и коснулся его плеча. Тот обернулся с вопросительным видом.

— Какой граф и что он строит? — инквизитор приложил ладонь к уху старика и произнес как можно громче, но и без крика.

— Граф строит храм! Через два поля на севере от города! — ответил старик с блаженной улыбкой и вновь замахал лопатой.

Альюмар стоял озадаченный. Мало что понимал и Беньяр, которого изрядно стращало поведение старика.

— Какой еще граф?- недоумевающе спросил лекарь.

— В этом городе я знаю только одного графа, — ответил инквизитор и лицо его стало мрачным.

Смутно предполагая, кого имеет ввиду Альюмар, Беньяр лишь хмурился и озадаченно глядел на работу старика. Уж очень сомнительными казались речи могильщика в этом царстве тишины и покоя. Похоже, что на кладбище кроме них никого не осталось. Далекий раскатистый смех молодых развратниц давно утих, а бесстыдным торговцам в такую пору здесь делать было нечего. Лишь серое марево водило свои хороводы вокруг потревоженной могилы. Хоть Беньяр и не был особо набожным, но чувство страха перед карой Древних богов он все же испытал.

— Тебе не кажется, что старик просто бредит? — спросил лекарь, оглядываясь по сторонам.

— Ты забыл слова городского магистра? — инквизитор выпятил бровь. — Зомби, которого он встретил, говорил «поднажми», «быстрее»...

Беньяр проглотил подкативший к горлу ком. Сейчас он испытывал какое-то непонятное чувство абсурда вперемешку со страхом. Это бурлящее варево сносило все его разумные мысли, превращая в испуганного мыша.

— Не думаю, что он сумасшедший, — Альюмар указал большим пальцем назад, туда где копал старик. — Он просто глухой. Сказать по правде таких людей я боюсь куда больше нежели простых. Недуг делает их наивными, в то время когда они знают значительно больше.

— Интересный у тебя подход к людям, — буркнул Беньяр.

— Люди подобны книгам. От каких-то ты просто не можешь оторваться, каких-то сложно прочитать, к некоторым и вовсе лучше не притрагиваться.

— Хм, звучит забавно. Так куда же мы теперь?

Альюмар де Фац поднял свое бледное лицо к темному небу. Задумчивым взглядом он будто пытался там что-то разглядеть, хотя облака бороздившие небосвод, не давали для этого никакой надежды.

— Я, стало быть, подумал и решил, что нам нужно заглянуть к графу Адольфу де Мортеру.

***

Куранты городской башни пробили двенадцать, ознаменовав приход другой жизни. Тихой, загадочной, и не сказать, что особо дружелюбной к людскому роду. Потому жители Шиповника давно покинули улицы, оставив их промозглому ветру. Теперь здесь царствовала безрадостная темнота. Правда кое-где все же горели масляные лампы, бросая тусклые отсветы на черную брусчатку и серые стены. Такие дела себе могли позволить лишь зажиточные горожане или хотя бы те, кто прибывал в должном достатке. Но сейчас ламп было куда больше, чем обычно. Нынче по улицам ходили вооруженные солдаты. Они взволнованно озирались по сторонам, их внешний вид говорил о глубоком страхе. Жизнь в Шиповнике и так была весьма лихой и опасной, особенно в ночное время. Теперь страх горожан усилился верой в бродящих по городу мертвецов. Возможно сейчас в храме читались молитвы о спасении человека и тот самый жрец, что вещал утром, ныне подносил дары каждому из богов.

Беньяр, Альюмар и старик молча шагали по темной улочке. Они старались идти по самым неприметным и глухим дорогам, чтобы не попадаться патрулю. Инквизитор вовсе не желал лишний раз доставать грамоту Вацлава I и объяснять неотесанным воякам свою миссию.

Беньяр шагал перед глухим могильщиком. Щуплый старик шел как ни в чем не бывало, сжимая в руках лопату. Интересно, знал ли этот человек, какие ужасы происходят в Шиповнике? Если знал, то откуда взялась эта безмятежность духа?

Доносившиеся с разных уголков звуки ночной жизни, отвлекали лекаря от глубоких дум. Где-то внизу, у грязных стен, раздавался тонкий писк и омерзительное копошение. В конце улицы протяжно поскрипывала ветхая дверь, заброшенного амбара. Сверху доносилось раздражительное мяуканье черного кота, что неуклюже ползал по замшелой черепице. Еще Беньяр услышал слабое причмокивание. Словно кто-то голодный облизывал остатки куриной ножки. Звук этот все нарастал. Затем послышался сиплый вздох, как если бы у человека сел голос и он силился докричаться до кого-либо.

— Стой, — Беньяр схватил старика за плечо, при этом обращаясь к инквизитору.

— Слышу, — нахмурил брови Альюмар.

Глухой так и стоял с вопрошающим взглядом, мол «в чем дело»?

Инквизитор и лекарь вглядывались в ночную темноту, и, кажется какой-то силуэт взбудоражил мертвую картину. Мутный, но в тоже время пугающий образ, маячил впереди улицы. Иной раз, Беньяр даже внимания не обратил бы, сочтя силуэт за бездомного попрошайку или пьяницу. Однако сейчас дыхание у лекаря перехватило, а сердце мощными ударами колотило грудь. Почему-то сейчас Беньяр не испытывал никаких сомнений, что к ним приближается мертвец.

Глухое мычание все нарастало и в центре узенькой улочки блеснули синие зрачки. Круглые буркалы бессмысленно глядели на испуганную компанию. Беньяр смотрел в мертвые глаза и ощущал глубокий страх, заманивающий его в бездну абсурда. Словно он попал в сон, который постепенно превращался в безумный кошмар, ибо во всей этой картине присутствовало ужасающее спокойствие.

В очередной раз послышались замогильные вздохи.

Фигура сделала еще несколько шагов, тем самым явив свой вид.

Иссохшее тощее тело в простой крестьянской одежде стояло напротив компании. Голова мертвеца жутким образом клонилась вбок. В очередной раз лекарь убедился, что не знай он о всей этой зловещей истории, и не обратив внимания на мертвенно-бледный цвет кожи, этого наследника смерти он вполне счел бы за простого пропойцу.

Беньяр и не заметил, как схватил старика за щуплые плечи. Альюмар стоял рядом с не менее обеспокоенным видом. Несчастный калека был также напуган неожиданной встречей и держал лопату перед собой, словно алебарду.

— Это он... — шептал лекарь. — Мертвец...

— Пожалуй, ты прав, — неуверенно произнес инквизитор. Они так и стояли, не смея сделать лишнего шага. Страх сковал каждого.

— Жи...Живееей... — вырвалось из мертвых губ и каждый живой ужаснулся.

Зомби вновь продолжил идти навстречу. От людей его отделяло каких-то десять шагов.

— Ра-бо-та...Поднажми, — вещал мертвец сиплым голосом, похожим на вой ветра.

— Во имя богов, — Альюмар поднял перед собой руки и начал пятиться назад. Его примеру последовал и Беньяр со стариком.

Но зомби не нападал. Словно потерявшийся скиталец он продолжал медленно идти по улице, извергая нелепые фразы. На людей он больше не обращал внимания. Все трое прижались к стене, пропуская нечисть.

— Что с ним такое? — вопрошал инквизитор.

— Похоже, что он одержим или под гипнозом, — Беньяр утер со лба капли пота.

Медленными неуклюжими шагами зомби продвигался по улице. Иногда его тело заносило и мертвец ударялся плечом о стену. Казалось силы в нем были на исходе. Да и откуда им там вообще взяться? Беньяр в какой-то момент испытал едва ощутимое чувство жалости к мертвецу. Человек умер, но после смерти все равно мучается в этом мире.

Возможно эта ночь оказалась бы вполне спокойной, не смотря на столь ужасные обстоятельства, если бы не крик стрика.

— Мертв! — завопил глухой, тыча пальцем в зомби.

Мертвец резко обернулся. Глаза его гневно сверкнули, а лицо исказилось злобной гримасой.

— Заткнись, калека! — инквизитор замахнулся на стрика, но было уже поздно.

Мертвец быстрыми шагами ковылял к потревожившим его людям. Из гнилой пасти врывались грозные вопли и какие-то еще непонятные звуки. Костлявые руки уже тянулись к горлу Беньяра, который оказался ближе всех к мертвецу.

— О, боги! — взвизгнул лекарь, пытаясь ускользнуть от цепкой хватки, но споткнулся о ногу инквизитора.

Оба упали на брусчатку. Оба посылали друг другу проклятия и оскорбления, но зомби уже нависал над непутевыми друзьями. Костлявая ладонь стиснула голень Беньяра. Лекарь вскрикнул.

— Проклятье!

— Ра..бо...тать, — рычал зомби, и дернул ногу несчастного, словно пытался того куда-то тащить. Однако Беньяр не сдавался. Несколько раз он успел ударить по морде мертвеца здоровой ногой, отчего тот разозлился еще больше.

Вторую руку мертвец занес над лекарем, и тот увидел объеденные желтые ногти, которые вот-вот исполосуют его кожу.

— Помоги, черт бы тебя побрал! — крикнул он Альюмару.

Инквизитор уже было достал из-за пояса длинный кинжал, но так и не успел что-либо сделать.

Альюмар и Беньяр увидели, как старик подбежал к мертвецу и колющим ударом вонзил лопату в жилистое горло. Кровь брызнула на стену и на людей. Затем все увидели как обезображенная голова поскакала по брусчатке и остановилась возле стены напротив. Обезглавленное тело рухнуло перед испуганным лекарем. На улице вновь воцарилась тишина.

— Мертв, — выдохнул лекарь, не веря своим глазам.

— Теперь наверняка мертв, — согласился инквизитор. Альюмар сидел рядом с напарником и обтряхивал складки своего плаща. Теперь он не выглядел такой важной персоной, как прежде.

Старик же стоял рядом, опершись о черенок. Лицо его успело побледнеть и выражало сильное волнение. Беньяр взглянул на него хмурым взглядом. Этот человек чуть было не погубил их, и этот же человек всех спас.

— Что ж, — произнес Альюмар, поднимаясь с брусчатки. — Полагаю, нам необходимо спешить как можно быстрее к достопочтенному графу и разобраться с этими...

— Зомби, — подсказал Беньяр. — Это скорее всего зомби. Он вел себя вполне разумно. И следов насильственной смерти я на нем не обнаружил. Быть может это яд или...

— Или?

— Или зелье, — закончил лекарь. — Послушай, Альюмар, я должен проверить свою гипотезу. Мне нужно заглянуть в городскую аптеку.

— Хорошо, — кивнул инквизитор. — Тогда завтра ты заглянешь в свою аптеку, а после — мы навестим графа.

Протяжное мычание раздалось за спиной лекаря. Напарники обернулись.

Старик стоял, указывая пальцем на обезглавленный труп. На его лице читался закономерный и важный вопрос: «а что делать с этим?» Инквизитор сокрушенно тряхнул головой, сознавая, что именно ему предстоит вызывать представителей городских властей и объяснять произошедшее.

***

Аптека располагалась в углу здания, что стояло на перекрестке Швейной и Кузнечной улиц. Фасад этого заведения знавал времена и получше, потому как ныне стены вокруг скрипучей дверцы осыпались, а оконные ставни покрылись огромным слоем грязи. Еще вокруг лавки суетились разные хворые. Пару нищих так и вовсе уселись на крыльце, спрятав трясущиеся руки в поношенные одежды.

Удрученным взглядом Беньяр смотрел на эту печальную картину, чувствуя, как пропадает его желание заходить в аптеку. Тут же нагрянули тревожные мысли о грабеже или краже. Вид у ютившихся пройдох не вызывал ни капли доверия. Тем не менее, лекарь поборол поток нахлынувших эмоций, сознавая, что дело серьезное и не стерпит его капризов.

Беньяр потянул ручку и вошел внутрь. Он оказался в тускло освещенном помещении, наполненным всевозможными лекарственными ароматами. В нос тут же ударили запахи различных зелий и настоек. Чуткие рецепторы учуяли мед, чеснок, топленый воск, шалфей и множество других важных для аптекарского дела ингредиентов. Затем взору открылись деревянные полки, что тянулись ввысь. Все они были заставлены сиропами, порошками, отварами, эссенциями, всем тем, что могло облегчить боль человеческого тела, а также тем, что могло умертвить это самое тело. Беньяр не смог скрыть улыбку, когда обнаружил на прилавке знакомые глазу лепешки — добротное лекарство, представляющее собой смесь порошка с сахаром, к которой добавляли эфирное масло и камедь из провинции Тау. Лекарь тут же вспомнил, как добывал редкий ингредиент в жаркой стране. Затем он продолжил смотреть. Детский наивный взгляд метался от одной колбы к другой, ухватывая криво подписанные названия.

Аптека оказалась обманчива поверхностному взгляду. Ведь внутри она хранила огромное количество всевозможных лекарств, ядов, порошков и настоек. Таких, которых Беньяр не встречал даже в Тродде. Не мало усилий и труда нужно приложить, чтобы обладать таким разнообразием ингредиентов и рецептов. И все это богатство хранилось в старой, обшарпанной комнатушке, пол в которой скрипел, словно злая старуха, а с потолка сыпалась ветхая пыль. Не смотря на хмурое утро, дневной свет сюда едва пробивался сквозь замутненные оконца. Это место было олицетворением абсурда, духа безумства. Оно и вдохновляло и отвергало одновременно. Окажись здесь романтик-трубадур — он вполне мог бы сочинить великую балладу или же утратить свой дар творца навеки. Именно так ощущал это место Беньяр.

— Ой, кажется у нас гости! Заходи, дорогуша.

К своему удивлению, Беньяр увидел скучающую за прилавком молодую девушку. Выглядела она весьма чудновато. Завитые кое-как черные волосы все равно не слушались и спадали на хрупкие плечи как попало. Облаченная в темное платье и затертый фартук, она стояла смело выпятив пышную грудь. Какой-нибудь зануда вполне резонно мог бы обозвать эту девицу неряхой, однако миловидное личико обезоружило Беньяра. К тому же, стройная поджарая фигура говорила о том, что дамочка совсем не боялась тяжелой работы.

— Э... Добрый день, — растерянно произнес лекарь. Он никак не мог отвести свой непреклонный взгляд от хозяйки аптеки. Вернее, Беньяру не верилось, что заведующей всем этим сокровищем окажется такая дивная девица.

— Да, пожалуй, что добрый, — рассмеялась дамочка. — Итак, чем могу помочь?

Беньяр был опустошен, застигнут врасплох. Нужные слова все никак не находились. Должно быть, сейчас он выглядит полным дураком.

— Прошу прощения, вы хозяйка этой аптеки? — спросил лекарь, голосом полным смятения.

— Разумеется, — улыбнулась девушка. — Милли.

И она протянула свою тонкую руку через прилавок.

— Беньяр, — представился лекарь, пожимая крепкую ладонь. — Рад знакомству. Должен признаться, это заведение меня впечатлило.

— Должно быть, ты не сильно болен, раз имеешь время на комплименты, — хихикнула Милли. Голос у нее был звонкий и слегка хрипловатый, однако это лишь дополняло чудной образ. — Посетителям обычно не до этого. Тем не менее, благодарю, дорогуша.

Этот пылкий темперамент буквально обжигал лицо Беньяра. Так и было. Лекарь почувствовал, как щеки его покраснели. Что за вздор?!

— Я столичный доктор. Прибыл из Тродда позавчера по поручению верховного инквизитора. Мне нужна ваша помощь.

— Моя помощь? — Милли приподняла черные брови, а губы скрутила трубочкой. Могло показаться, что она кривляется, но такова была ее чудная мимика.

— Да. Дело в том, что у вас по городу ходят мертвецы.

— Хах! Чертовски верно! Они самые!

— У меня имеется своя гипотеза и я хочу проверить ее, — говорил лекарь. — Могу я обсудить с тобой этот вопрос?

Тут Милли задумчиво уставилась на Беньяра. Она уперлась руками о стойку и дунула на черный локон, что постоянно падал на лоб. Взгляд ее какое-то время был сосредоточен именно на нем. Девушка с явным упорством фукала на непослушные волосы, словно для нее это было серьезной напастью.

— Давай по бокальчику винца, дорогуша, — бросила она Беньяру и тут же достала бутылку. — Сам понимаешь, такие темы на трезвую голову не обсуждают. А если и обсуждают, то либо сумасшедшие, либо ты со своим инквизитором. Верно, хах?

Признаться честно, Беньяр не прочь был выпить. Однако, спонтанное предложение Милли и вовсе его обезоружило. Быть может и вправду станет легче беседовать с этой чудаковатой дамочкой? И лекарь согласился.

— Выходит ты местная? — спрашивал Беньяр, отхлебывая сладкое вино. Они сидели на стульях, спрятавшись за высокими шкафами, подальше от прилавка.

— Угу, — кивала Милли. — Сколько себя помню, я жила только в этом городке, только на одной улице и в одном единственном доме.

— Все эти отвары, настойки...

— Да, дорогуша. Я сама их готовлю, сама собираю ингредиенты. И я полагаю, ты этому удивлен?

— Признаться честно, да, — улыбнулся Беньяр от накатившего смущения. — Но это потрясающе! Я редко где видел отвар Гульямина. Ведь процедура приготовления весьма сложная, да и кровь вервольфа не так просто раздобыть.

— Верно, — протянула Милли, наблюдая, как беснуется мошка вокруг свечного пламени. Внимание ее было полностью отдано этому процессу. Со стороны это выглядело странно и жутковато, потому Беньяр предпочел просто ждать, когда собеседницу отпустит минутный порыв.

— Но где ты всему этому научилась?

Взгляд Милли резко стал серьезным. Девушка откинула пряди за плечи и пригубила вина.

— Мой отец был доктором. Он много чего рассказал мне перед тем как лег в коробку.

— Соболезную.

— А, — махнула рукой Милли. — С кем не бывает? Старик был тем еще негодником, но знал свое дело.

Затрагивать эту тему Беньяр больше не желал. Потому грустный взгляд его опустился. Какого черта он начал задавать такие вопросы?

Повисла неловкая тишина, которая продолжала растягиваться, терзая души обоих. Беньяр сидел, вцепившись руками в ножки скрипучего стула прямо напротив Милли. С одной стороны, он до жути боялся оставаться в этой тишине, с другой — ему безумно нравилось смотреть на Милли или просто находится рядом с ней. Девушка, в свою очередь, также сидела молча на стуле, но голова ее качалась из стороны в сторону. Похоже, что она в уме напевала какую-то песенку.

— Ну что, дорогуша, — хлопнула в ладоши девица. — Ты хотел поговорить насчет мертвяков.

— Ах, да! — Беньяр стукнул себя по лбу. — Прости. В городе бродят мертвецы и мне нужно разобраться какого черта они это делают.

— Что с того, что мертвые не могут найти покоя. Ха! В конце концов они также имеют право на свое недовольство. Не удивлюсь, если наш магистр доконал их и там. Ну, если чуть посерьезнее, то дело выглядит скверно.

— Да, именно так, — Беньяр почесал больную щиколотку. — Прошлой ночью один такой напал на меня.

Выражение лица Милли сделалось обеспокоенным.

— Мы его убили, — продолжил лекарь.

— Каким же образом?

— Разлучили его голову с телом.

— Забавно, — улыбнулась девица.

— М-да... Однако я не уверен, что это мертвецы, то есть давно погибшие люди, которые восстали из могил. Напротив, поведение того покойника напоминало одержимость. Он был словно под гипнозом. Скажи, Милли, можно ли умерщвить плоть человека, при этом сохранив его разум? Или остатки разума?

Рассказав свои догадки Беньяр сильно испугался ибо увидел, как безумно на него смотрели круглые глаза хозяйки аптеки. Казалось она сейчас закричит или набросится на него. Но Милли сидела на месте и сказала лишь одно слово.

— Мутабор.

— Чего?

— Я долго не могла понять все эти странные похождения мертвецов, которые, как поговаривают жители, выглядели вполне себе живыми. Но твое описание, словно осенило меня. Зомби! Одержимые, которые утратили свою волю. Знаешь, поговаривают, что среди них много бездомных и нищих. Эти то несчастные вечно ошиваются у трактира. Где еще могут налить яд бездомному калеке как не в трактире!

— Мутабор — это яд? — нахмурился Беньяр.

— Говорят, это эликсир из далеких южных земель. Выпив его, человек умирает и живет одержимым мертвецом. Все эти рассказы приносят скитальцы и путешественники, что бывали в тех землях.

— Ты думаешь этот...мутабор...наливают в каком-то трактире?

— Конечно, дорогуша. Трактир самое место, чтобы споить любого нужного тебе человека, который хоть капельку да пьет.

Беньяр почувствовал мощную волну эйфории, словно он разгадал замысел богов. Как же прекрасна эта девушка! Пускай она слегка и сумасшедшая. Глядя на это чудаковатое лицо, лекарь не мог не восхищаться ею. Сумасшедшая в своем одиночестве, Милли поражала Беньяра безумным весельем и азартным умом.

— Милли, ты не представляешь как сильно мне помогла, — его ладонь невольно закрыла ее кисть.

— Чепуха, — махнула она. — Какой смысл представлять, если я могу видеть твое удивленное личико? Хах!

— Но в городе хватает трактиров. Где мне искать нужный? — насупился лекарь, чувствуя, что идеальная теория потихоньку ломается.

— Я бы начала с «Фиалки», — пожала плечами девица. — Обычно там собираются всякие бедолаги и прохиндеи. Вдобавок, этот трактир ближе всего к улицам на которых часто видели зомби.

И вновь сердце Беньяра вспыхнуло ярким пламенем. Вновь он ощутил мощный приток сильных чувств. Ему вдруг захотелось крепко обнять Милли, но все еще трезвый ум не позволил этого сделать.

— Милли, не знаю, что бы я делал без тебя, — улыбнулся лекарь. — Благодарю.

Он не хотел уходить. Не хотел покидать ее. Это обаятельное простодушие, остроумное балагурство приятно удивили Беньяра. Лекарь поймал себя на мысли, что ему нравится слушать Милли.

— Я и сама рада, что догадалась об этой идее, — ухмыльнулась девица и осушила бокал.

Входная дверь противно заскрипела. Подуло прохладой.

Беньяр резко встал и отстранился от девушки.

— Извини... там посетитель...

— Не переживай, ведь ты всегда сможешь сюда заглянуть еще разок, — и Милли маняще подмигнула лекарю, отчего у того сбило дыхание. Похоже, что она его очень хорошо чувствовала и понимала. Словно, знала, что таится в ворчливой язвительной душе.

— Тогда не прощаюсь, — улыбнулся Беньяр.

— Эй, дамочка! Хватит мять телеса! — уже кричал недовольный посетитель, противный толстый мужик, похожий на того мясника с площади.

— Заткнись, — пригрозил грубияну Беньяр, покидая аптеку.

***

Теряя остатки терпения, Альюмар ходил вдоль стены графского замка и негодовал. Беньяра все еще не было на месте. Инквизитор весьма трепетно распоряжался своим временем, особенно когда дело касалось рабочих вопросов. Такому же примеру следовал и Беньяр до недавнего времени. Однако назначенный час уже прошел, а лекарь так и не объявился.

Инквизитор щурил глаза, хмурил лоб, рассматривая людскую толпу, собравшуюся на площади. Словно большой пчелиный улей, она гудела и горланила. Каждый куда-то спешил, расталкивая сограждан, за что тут же получал ответ. Так и кипела общественная жизнь Шиповника. Альюмару она напоминала скверное варево в ведьмином котле, каждый ингредиент которого вызывал всевозможные сомнения. Но вот, из людского потока вынырнула знакомая физиономия. Запыханный Беньяр Лист спешил к инквизитору. Лицо у него было веселое и довольное, что не могло не смутить Альюмара.

После десятиминутных нотаций и негодований, инквизитор успокоился и они перешли к обсуждению дела. Беньяр рассказал о мутаборе — элексире, что подтверждал теорию лекаря, а также о трактире «Фиалка».

— Фиалка? — глаза Альюмара удивленно расширились.

— Ну, да. Милли упомянула именно это название, — развел руками лекарь. Рассматривая инквизитора, он заметил как лицо Альюмара сделалось напряженным и озабоченным. — В чем дело?

— Насколько мне известно, трактир Фиалка принадлежит господину Адольфу де Мортеру, — произнес Альюмар. — Какое удивительное совпадение.

— М-да уж...

— Сдается мне, наш многоуважаемый граф хранит немало секретов. Предлагаю не медлить и навестить его, — произнес инквизитор. — К тому же, стоит узнать получше про строительство храма.

— Да-а, допрашивать аристократов мне еще не приходилось, — усмехнулся Беньяр, следуя за своим патроном.

Они беспрепятственно прошли через ворота, поскольку Альюмар все также держал при себе грамоту короля Вацлава I. Завидев сей документ, один из стражников повел их вглубь арочного прохода. Так они очутились во внутреннем дворе. Сколько ремесленных лавок и построек открылось гостям! Начиная от кузни, заканчивая ветряной мельницей, что стояла на самой высокой точке двора. Беньяр также заметил красиво украшенную голубятню. В центре двора находился выложенный из плитняка колодец. Всю эту картину дополняло множество других построек, которые уже не так впечатляли посетителей. То были помещения для челяди, сараи и хлева. Потому они все быстро пронеслись мимо внимания гостей. И вот, Беньяр и Альюмар очутились в основном здании.

Главная зала была мрачной и неуютной. В первую очередь из-за скудного освещения. Не все канделябры горели, камин и вовсе не разжигали. Ко всему прочему, гнетущую атмосферу создавали вытянутые узенькие оконца, которые будто нарочно не пускали дневной свет. И лишь запыленные старинные портреты хоть как-то разбавляли это царство скорби и печали.

Граф сидел на большом дубовом карле, обвешанном шкурами диких зверей. Позади стояли два стражника, облаченные в латные доспехи. Не смея шевельнуться, они напоминали бездушных статуй. Завернувшись в теплые одеяния, Адольф де Мортер выжидающе смотрел на прибывших гостей. Седые пряди спадали на щуплые плечи, худое лицо истрескалось морщинами и лишь аккуратно отпущенная ухоженная борода придавала ему благородный вид. Более внимательный взгляд ухватил бы еще, что тонкие пальцы аристократа украшают всевозможные кольца и перстни с изумрудами и фианитами.

— Ваше сиятельство, — Альюмар склонил голову. — Я верховный инквизитор...

— Я знаю кто вы и зачем здесь, — холодным тоном произнес граф, тем самым прервав заготовленную речь инквизитора.

Беньяр ощутил на себе хищный взор местного властителя. Таким взглядом смотрят грифы на умирающее животное.

— В таком случае, могу я перейти сразу к делу, чтобы сберечь ваше время? — и Альюмар аккуратно приподнял голову и расправил плечи, вновь придавая себе важный вид.

Адольф де Мортер шумно выдохнул.

— Что вы хотите?

— Говорят, вы строите некий храм, недалеко от Шиповника?

— Полагаю, вы сюда прибыли по другому вопросу, — жестко произнес граф.

— Да, разумеется...

— Тогда причем здесь строительство храма?

Жесткий, беспощадный тон легко выдавал раздражение графа. Беньяр быстро осознал это, а уж Альюмар и подавно. Наблюдая за пляшущими пальцами графа, лекарь все больше убеждался в причастности графа к бродячим мертвецам.

— Прошу прощения, ваше сиятельство, но народ то и дело судачит о грандиозной стройке близ Шиповника, — развел руками инквизитор. — Не мог же я упустить шанс полюбопытствовать об этом лично у вас. Признаться честно, испытываю ярое желание взглянуть на сей шедевр.

— К сожалению, вынужден огорчить вас, — невозмутимо произнес граф. — Смотреть пока еще не на что. Сейчас возведен лишь фундамент. А глазеть на горы песка и грязных рабочих, вам будет не в радость. Так что не обессудьте.

Наступила тишина. Где-то в коридоре эхом разносились глухие звуки суетящихся слуг. Адольф де Мортер молча смотрел на стоявших возле овального стола гостей. Свет из окон падал так, что была видна лишь половина лица графа. Беньяр украдкой поглядывал на эту злую гримасу и в какой-то момент ему показалось, что глаз его сиятельства блеснул алым, а вместо носа появился длинный клюв. От нахлынувшего испуга, лекарь заморгал, затем пригляделся получше и понял, что то было всего лишь наваждение.

— А что вы думаете о бродячих мертвецах? — спросил Альюмар, очевидно пытаясь найти новую лазейку к секретам Адольфа де Мортера.

— А что я о них должен думать? — усмехнулся граф. — Ни одного мертвеца я лично не видел. Возможно кто-то решил посеять смуту среди народа. И вы, уважаемый инквизитор, обязаны охранять наше государство от подобных деяний. Вместо поисков надуманных мертвецов, вы должны искать смутьянов и предателей. Кажется, мне стоит написать королю и прояснить ему ситуацию, дабы он вас направил в нужное русло.

— Быть может вы были бы правы, однако я и мой помощник, лично столкнулись с мертвецом. Странное дело, но я слышал как он говорил такие слова, как: «работа», «поднажми». Согласитесь, во время строительства их часто можно услышать. К тому же, я посетил городского магистра, который тоже имел удовольствие встретиться с почившем жителем Шиповника. Бедняга едва не лишился рассудка. До сих пор отходит. Ну про горожан, думаю, не стоит вам говорить. Их мнение вам известно. Так что странный у нас с вами расклад получается, — инквизитор направил палец на графа. — Вы — единственный, кто отрицает оживших покойников.

Глаза де Мортера слегка прищурились и он подался чуть вперед, вытягивая свою тощую шею.

— Неужели вы на что-то намекаете, уважаемый?

— Я всего лишь рассуждаю, — развел руками Альюмар. — Моя работа — искать истину. И опыт говорит мне, что она всегда где-то рядом, у самого носа. Оттого ее и разглядеть сложно. А вы, уважаемый граф, уж слишком негодуете насчет бродячих мертвецов, хотя и отрицаете их. Быть может у вас есть какой-нибудь горький опыт на эту тему?

Глаза графа сверкнули огнем. Теперь лицо его выражало открытый гнев. Заметив это, инквизитор сделал извиняющееся лицо, но все же продолжил:

— Скрывать не буду, ваше сиятельство. До меня доходили слухи насчет судьбы вашего сына — Томаша де Мортера. Мол, юный патриций обратился в мертвеца и все такое. Однако, я считаю, что это всего лишь слухи и к делу не имеют никакого отношения.

— Не смейте порочить память моего сына! — рявкнул граф и стражники за его спиной засуетились, пытаясь понять, что же им делать.

— Прошу прощения. Я не хотел оскорбить...

— Убирайтесь! — лицо графа исказилось гневом и гулкое эхо пронеслось под темными сводами залы.

Стража уже собиралась двинуться к Альюмару и Беньяру, чтобы выпроводить их, но инквизитор достал королевскую грамоту, единственное их спасение.

— Я бы хотел договорить с вами, ваше сиятельство, — настойчиво произнес Альюмар.

Стража остановилась. Скулы заиграли на тощем лице графа. Старик пытался себя перебороть и похоже, что ему это удалось. Спина вновь аккуратно опустилась в кресло.

Произошедшая сцена совсем не понравилась Беньяру. Лекарь жаждал покинуть это место как можно скорее.

— Прошу прощения, — Беньяр хотел это произнести, но голос сорвался на писк. — Разрешите мне отлучиться от вашей беседы. Мне надо...в уборную...

Адольф де Мортер раздраженно тряхнул головой.

— Стража! Отведите его!

Беньяр семенил по темному коридору замка. Рядом с ним, громыхая латами, шагал страж. С одной стороны лекарь испытывал облегчение, что покинул зал графа, с другой — страх. Стражник безмолвно сопровождал его. Но куда? Граф лишь приказал отвести Беньяра. Порой неизвестность бывает хуже страшной правды.

Они свернули из главного коридора и оказались в небольшом зале, в котором находилось несколько дверей и лестница, ведущая вниз. Странные приглушенные звуки раздавались оттуда и это не могло не привлечь внимание лекаря.

— Тебе не туда, — стражник развернул, любопытного Беньяра к первой двери.

Это была простая деревянная дверь, немного оббитая железом. Скверный запах таки дошел до носа лекаря.

Беньяр уже было собирался отворить дверь, как вдруг из под нижнего этажа или подвала раздались безумные выкрики, словно кличи диких племен. Лекарь вздрогнул, тяжелый ком подкатил к горлу.

— Вы тоже это слышали? — с нервной улыбкой спросил Беньяр. Сам он был до жути напуган, но едкий сарказм не терял даже здесь.

— Пошевеливайся! — гаркнул страж и это пробудило интерес лекаря с новой силой.

Теперь Беньяр вне всяких сомнений знал, что в подвале происходит нечто странное, то, что граф всячески пытается утаить. И вот в сердце лекаря сейчас боролись две стихи: страх и любопытство. Возможно была еще третья — безрассудство, но она, как правило прилагается к любопытству.

— Ты что, глухой? Шевелись!

Возможно это единственный шанс помочь Альюмару, ибо надеяться на повторный визит не приходится. Но что он, Беньяр, может сделать в этой ситуации?

Когда лекарь почувствовал, что вот-вот рука стражника схватит его, он резко бросился в сторону лестницы.

Все-таки безрассудство!

Беньяр проворно побежал по деревянным ступеням. Страж не успевал за ним, но за спиной слышалась ругань и грохот железа.

По мере того как лекарь спускался в подвал, какое-то зеленоватое свечение исходило оттуда и озаряло стены и лестницу. Беньяр не понимал, что это, но в то же время оно вызывало немалое любопытство.

Тем временем страж почти настиг его, но лекарь ловко увернулся от цепкой хватки и тот, потеряв равновесие, полетел кубарем вниз. Несчастный пролетел над лестницей, ударился головой, и досчитал оставшиеся ступеньки. В последний момент голова его сильно стукнулась о пол, а шея страшно изогнулась. Страж остался лежать неподвижно.

Беньяр стоял не дыша, едва держась на ногах, но непонятные крики вновь донеслись из подвала. Это был странный язык. Такого лекарь еще не слышал. Зато он услышал, как внизу началась возня. Большая тень мелькнула на стене, которая все также озарялась кислотным светом. Сражаясь с нахлынувшим страхом и тряской, Беньяр спустился в подвал, перешагнув обмякшее тело стражника.

Помещение оказалось весьма жутким. Низкие потолки, заставленные всяческими зельями полки, какие-то забальзамированные органы в стеклянных сосудах. А в центре всего этого шабаша висел большой котел. Именно в нем и была странная зеленая жидкость, свечение из которой и озаряло это мрачное место. Языки пламени, плясали в кострище и грели это жуткое варево, отчего оно нещадно чадило. Беньяр тут же учуял резкий запах, напоминающий забродившее пойло. Поражающий сознание цвет бурлящего варева не оставлял никаких сомнений, что это мутабор — яд, приносящий беды жителям Шиповника. Нутром лекарь чувствовал, что это, то самое зелье, про которое рассказывала Милли. Зелье из далеких земель, обращающее человека в зомби. А за котлом стоял стол, на котором также было навалено множество всяких книг и бумаг. Лекарь не сразу разглядел фигуру, что пряталась за ним.

То был ссутулившийся человек с длинной черной бородой, облаченный в темную мантию. Взгляд его был злой, полный негодования, а нос напоминал клюв орла. Однако перед лекарем стоял старик. Он продолжал прятаться за столом и что-то ворчать на непонятном языке, очевидно бросая ругательства и оскорбления в адрес Беньяра. Слишком много шипящих глухих букв выплескивалось на лекаря. Должно быть то был язык южан из провинции Тау. По крайней мере схожим образом разговаривали торговцы, что приезжали с жарких земель.

— Кто ты? — дрогнувшим голосом спросил лекарь.

Колдун лишь продолжал ругаться. Было видно, что он сам оказался в западне и теперь все зависело от того, кто же первый рискнет напасть.

Беньяр продолжал топтаться возле котла, судорожно сжимая свою сумку. Что же ему теперь делать?

Но колдун оказался решительней.

Безумный старик бросился на лекаря, извергая истошные крики. Беньяр вздрогнул и готов уже был сцепиться со стариком, но какое-то чутье заставило его поступить иначе.

Как только колдун приблизился, лекарь сделал шаг назад и опрокинул бурлящий котел на чужеземца. Зеленое варево выплеснулось на лицо и тело старика. Раздался истошный вопль, от которого Беньяру стало плохо. Он увидел, как колдун корчится на полу хватаясь руками за лицо. Кожа лопалась и слезала, обнажая красную плоть. Тошнотворный запах ударил в нос и Беньяра вырвало. Это была ужасная картина. Старик словно таял. Пар исходил с него, словно дым из домовой печи, а вокруг растекалась зеленая лужица мутабора. Уже охрипшим голосом старик продолжал кричать, но движения его все больше утихали. Затем Беньяр услышал сиплый выдох и в подвале вновь воцарилась тишина. Лекарь обернулся и увидел обезображенное тело колдуна. Лица уже не было. Вместо него была ужасная маска из плоти и обнаженных костей. Кисти рук также напоминали сухие ветки осенних деревьев. Такие же облезшие и безобразные.

Беньяр пятился назад к лестнице, с ужасом наблюдая за мертвым телом. Он дышал так громко, что закладывало уши, а его сердце колотилось в груди и готово было разбить ребра, дабы скорее вырваться наружу. Ноги его престали слушаться и вот-вот должны были подкоситься. Какое же это безумие! Испуг позволил сердцу совершить столь ужасный поступок. И как ему теперь с этим быть? Сколько Беньяр себя помнил, он даже близко не думал, что когда-нибудь окажется в подобной ситуации. Но тонкие нити судьбы, как ни странно крепки и ведут человека к неизбежному. И пускай он может себе думать, что волен распоряжаться своими поступками, но в конечном итоге он когда-то да бросает жребий.

Пробираясь по темным закоулкам графского замка, Беньяр молил богов, чтобы его никто не поймал и никто не увидел. Попутно он успокаивал себя, полагая, что совершив убийство он, тем самым, спас горожан и...Милли. Ведь она, как и все находилась в опасности. Покончив со всем этим, он вновь зайдет в ее лавку, вновь увидит ее безумную улыбку. Главное добраться до ворот и принять невозмутимое спокойствие.

— Черт подери! Только бы выбраться отсюда! Алюмар должен все узнать.

***

Выбравшись из мрачных стен замка, Беньяр встретил во дворе одного из прислужников и ненавязчивой манерой попросил того передать графу, что он ожидает своего друга снаружи. Похоже, крупица актерского таланта, затерявшегося в сложной натуре лекаря, сыграла свою роль и задумчивый слуга почтенно кивнул Беньяру.

Наконец они оказались за стенами замка. Альюмар вышел целый и невредимый, но с озабоченным выражением на лице. Однако, даже такой расклад несказанно обрадовал лекаря. Они таки уцелели! Выходит граф еще не узнал о произошедшем в подвале. Не теряя времени, Беньяр в подробностях рассказал все инквизитору.

— Проклятье! — негодовал Альюмар. — Виновник всего этого безумства — самый могущественный человек в городе.

— Нужно спешить, — говорил Беньяр, тяжко дыша.

— Идем к городскому магистру. Я должен немедленно написать королю. Еще нам понадобиться городской гарнизон.

— Ты собрался воевать с графом? — изумился лекарь.

— Нужно направить часть войск к замку, чтобы выиграть время. Остальные идут с нами.

— Куда?

— К храму. Это безумие надо остановить.

Они мчались по людным улицам Шиповника, расталкивая прохожих и получая вслед ругательства и оскорбления. Беньяр едва поспевал за инквизитором. Настолько тот был проворен. Еще никогда лекарь не видел Альюмара таким: быстрым, ловким, сильным. Беньяру всегда казалось, что его покровитель с детства обладал вальяжностью, неторопливостью и предпочитал действовать спокойно и обдуманно. Сейчас же он видел капли пота стекающие со лба инквизитора, растрепанные волосы, одержимый взгляд.

Вновь они оказались в просторном уютном кабинете Еликуса. Городской магистр также смотрел на них испуганными глазками и с надеждой, что он услышит радостные вести. Но Альюмар не церемонясь рассказал как обстоят нынче дела и потребовал городской гарнизон. Тут взгляд магистра помутился. Казалось, что он вот-вот потеряет сознание. Представить, что за всеми ужасами, сотрясающими Шиповник, стоит граф Адольф де Мортер было не просто. Куда сложнее было принять какие-либо меры против такого могущественного человека, чья семья была в приближенных кругах самого императора.

— Но, что же вы собираетесь делать, господин Альюмар? — поникшим голосом спросил Еликус.

— Покончить с безумием, творящимся городе. Именно за этим меня сюда и прислали. Считайте, что судьба Шиповника сейчас в ваших руках. Все зависит от вас, милейший.

Еликус беспомощно переводил взгляд с Беньяра на Альюмара, словно искал спасения в ком-либо. Прижав руки к груди, словно сурикат, городской магистр боролся с нахлынувшей волной страха и отчаяния.

— Но что я должен делать? — наконец спросил он.

— Вы должны направить часть гарнизона к стенам замка и арестовать Адольфа де Мортера. Оставшаяся часть пойдет со мной к храму.

— Неужели там все...

— Зомби, все верно, — заключил инквизитор и, тем самым, вынес приговор.

***

Солнце так и не посмело выглянуть из-за туч. Оттого развернувшаяся перед людьми картина выглядела еще ужаснее. Инквизитор стоял на пологом холме, наблюдая царящее безумие. По правую руку от него стоял Беньяр, лицо которого побелело как мрамор, а по левую — капитан, бывалый воин с угрюмым видом и густыми черными усами. Позади, в немом оцепенении стояли две роты солдат. Облаченные в доспехи, с копьями и мечами в руках, с бушующим волнением они ждали, когда отдадут приказ.

Огромная лавина мертвых горожан работала внизу долины, наполняя воздух жуткими криками и воплями. Словно обычные работяги, они трудились на стройке, выполняя рутинные работы, как если бы это делали простые ремесленники. Зомби-каменотесы невозмутимо работали зубилом, придавая материалу изящную форму; другие укладывали камни на готовый фундамент, опалубку которого уже разобрали; кто-то возводил леса, с тупым мычанием сколачивая бревна. Не приглядись получше к их мертвым водянистым глазам и иссушенным телам, и не прислушиваясь к сиплым выкрикам, любой человек счел бы мертвецов за обычных рабов, просто сильно утомленных. Однако даже такие свидетельства смущали Беньяра. Пару раз ему приходилось видеть труд рабов. Оттого картины эти были до ужаса схожи.

Лекарь стоял, чувствуя как дрожь пробирает тело. Неужели все эти одержимые — простые нищие и бедняки города Шиповника, про которых ему рассказывала Милли? Как просто они расплатились жизнью, зайдя в трактир и заказав кружку пива. Вот так в одночасье семья могла лишиться отца и мужа, что забрел после работы отдохнуть. Или нищий, который чудом получил милостыню и по вине своей вредной привычки или радости, помчался в злосчастный трактир и уже там лишился жизни. И пускай она у него не была такой беззаботной и легкой, но была!

— Ради чего? — шептал лекарь, сжимая кулаки от отчаяния. Все больше сентиментальности стало проникать в его заскорузлое сердце. — Ведь этот сумасшедший мог просто нанять рабочих.

— Мертвым деньги не нужны, мой дорогой друг, — ответил Альюмар.

— И что же, их всех убьют?

— Они уже мертвы, — вздохнул инквизитор.

Беньяр продолжал вглядываться в эту разношерстную толпу. Сам не зная отчего, он стремился найти хоть какую-то крупицу осознанности в этих бледных обезображенных лицах. Ответом ему было лишь невнятное мычание и разлагающиеся физиономии. У кого-то лицо было еще свежее, не успевшее поддаться физиологическому процессу, у кого-то вместо скул уже белели кости и виднелись глубокие темные глазницы.

Среди всей этой чехарды мерзких лиц Беньяр заметил то, отчего сердце его дрогнуло а из уст вырвался испуганный крик.

— Милли!

Инквизитор и капитан повернулись к лекарю. В их глазах читались недоумение и возмущение?

— В чем дело? — спросил инквизитор.

— Там она. Она в опасности, — бормотал лекарь задыхаясь от чувств охвативших его. Он бы уже давно бросился в эту толпу, если бы не капитан, скрутивший и удерживавший несчастного.

— Ты ее знаешь? — спросил Альюмар.

— Да...

Беньяр не сводил глаз с этого нежного лица, которое теперь не выражало ни одной эмоции. Она была такой же как прежде, с чудной прической и красивой фигурой. Только вот теперь платье ее местами порвалось и изрядно испачкалось, руки были в ссадинах и кровоточили. Милли словно призрак бродила среди рабочих и подносила камни. Лекарь все ждал, что она вот-вот бросит все и звонко рассмеется, но этого не происходило. Как же такое могло произойти? Беньяр готов был прямо сейчас мчаться к ней, броситься к ее ногам, расцеловать эти окровавленные руки, прижать нежное тело к себе. Боги! Да ведь это Милли отогрела все эти нежные чувства, что были когда-то запрятаны в глубине души Беньяра. Ведь он собирался сегодня вечером заскочить в аптеку и застать там это игривое создание.

— Я должен отдать приказ, — раздался невозмутимый голос инквизитора.

— Стой! Должно же быть противоядие...Дай мне время! Я найду!

— Времени нет. Город в опасности. Подумай, Беньяр: она или все остальные?

Не в силах больше сопротивляться мощи капитана, лекарь обмяк и рухнул на колени. Слезы невольно хлынули по щекам. Августовское солнце все не выходило из-за туч, словно предвещая хмурую осень. Наконец капитан скомандовал, солдаты выстроились в шеренги и двинулись в долину.

Зомби не сразу обратили внимание на приближающуюся к храму волну. Однако земля загудела под ногами. Тяжелый марш и звон доспехов таки привлекли внимание мертвецов и те нещадно завопили.

Копья врезались в мертвые тела, пригвождая умерших к земле. Зомби, в свою очередь, бросались с подручными инструментами на солдат. Беньяр с ужасом наблюдал, как падают на землю обезображенные головы. Но вот, те мертвецы, что стояли повыше, на фундаменте, прыгнули на обескураженных солдат и проломили зубилом лица несчастных. Хватаясь руками за головы, воины кричали и падали в ужасных конвульсиях. Строй гарнизона рушился на глазах. Теперь в долине велась беспорядочная бойня, уцелеют в которой лишь счастливчики. Конечно, в плане защиты и вооруженности перевес был на стороне людей, но мертвецов было куда больше. Однако, храбрые воины справлялись с поставленной задачей: обезглавленных тел в долине становилось все больше. Понимая это, Беньяр не мог смотреть эту резню. Ведь где-то там Милли, которую ждет такая же участь.

Лишь Альюмар де Фац, верховный инквизитор, созерцал это зрелище с невозмутимым жестким лицом. Как верный слуга короля, он выполнял свою работу, которую нужно было довести до конца. Взглянув на профиль своего патрона, что походил на ворона, Беньяр понял, что милости от инквизитора не дождется.

Лекарь бросился вниз, оставляя выкрики своего друга за спиной. Быть может Милли еще жива. Быть может, он успеет ее спасти.

Когда Беньяр приблизился к храму, солдаты уже теснили оставшиеся очаги. Всюду валялись тела, залитые кровью. Некоторые лежали парой: солдат и мертвец. Перешагивая через трупы, Беньяр звал Милли, на что воины недоуменно реагировали. Но вот, он увидел знакомое лицо. Девушка пятилась вдоль длинной стороны фундамента, пытаясь скрыться за углом. Небольшой отряд вооруженных копьями солдат теснил ее и прочих мертвецов.

— Милли! — Беньяр настиг ее. Тогда другие зомби ожесточенно бросились на солдат и завязался бой.

Избежав потасовки, лекарь наконец добрался до девушки. Та смотрела на него отсутствующим взглядом.

— Милли! Это я — Беньяр! — кричал лекарь, аккуратно подходя к девушке. — Ты меня помнишь? Мы познакомились в твоей аптеке.

Как ни странно, девушка не бросалась на Беньяра, а лишь продолжала смотреть пустым взглядом склонив голову. В какой-то момент Беньяр тешил себя мыслью, что Милли пытается вспомнить его и вот-вот пробудится от ужасного сна.

Лекарь смотрел на девушку, глаза его наполнялись слезами. Неужели он больше никогда не увидит улыбку на этом лице? Неужели не услышит этот задорный раскатистый хохот? Тем не менее, Милли до сих пор не нападала на него. Тогда, совершенно безрассудная мысль поселилась в сознании Беньяра. Пока копье не раздробило это красивое лицо и меч не рассек шею, он ее обнимет.

Беньяр бросился к Милли и обхватил холодное тело, затем прижал к себе. Девушка не пыталась отбиваться, кусать и терзать его. Она просто стояла, опустив руки вдоль туловища. Беньяра это сильно напугало, ведь он готов был уже прощаться с жизнью. Что если, мутабор совсем недавно проник в организм и Милли могла в какой-то степени обходится без человечины?

Оглядевшись по сторонам, Беньяр увидел неподалеку березовую рощицу. Она располагалась близ густого леса и плавно уходила в него.

— Идем со мной, дорогая, — произнес Беньяр и повел Милли туда.

Они тихо покидали место битвы, отдаляясь от этих истошных воплей, обезображенных тел и звона стали.

Лекарь вел девушку, сжимая бесчувственную холодную ладонь и утирал слезы. Он что-нибудь придумает. Он найдет лекарство и они будут вместе. Вот они уже шли по узенькой тропинке под кронами хлипких берез. Чем дальше Беньяр уходил, тем сильнее он чувствовал бездонное отчаяние, тяготившее его сердце. Он шел все дальше, скрываясь среди кустов и деревьев и тешил себя надеждой, что найдет способ исцелить Милли. Но в глубине души лекарь понимал, что для нее уже нет жизни на этом свете.

КОНЕЦ

Тырнское озеро

Небольшая лодка медленно скользила по воде, словно одинокий лебедь. Весла плавно разрезали темную гладь, заставляя плясать отражение желтой луны. Но даже ночное светило было не в силах рассеять мрак, царивший над Тырнским озером.

«И откуда взялась этакая тьма? Словно в гробу у покойника», — негодовал Густав, насупив взлохмаченные брови. Лишь одни удручающие мысли и суетились в голове непутевого рыбака. Ведь в лодке кроме мокрых сетей да удочек ничего и не было. Да и сам Густав выглядел жалко: одна рубаха из грубого холста да полотняные шаровары прикрывали иссохшее, но вместе с тем, жилистое тело. Тем не менее седина еще не успела добраться до каштановых прядей и неухоженной бороды, не смотря на подкрадывающееся пятидесятилетие. Пожалуй, стойкость тела и здоровья были единственной отрадой в нелегкой жизни Густава. Но могло ли это хоть как-то утешить рыбака, когда успех в единственном его ремесле в очередной раз ускользнул?

Меж тем лодка все приближалась к берегу.

Из-за трепещущего на ветру тростника показались силуэты неказистых, хаотично разбросанных хижин и пристроек. Подобно нищему скитальцу, прячущемуся под деревянным навесом, крестьянские дома приютились у самого подножия холма, на котором красовался замок барона Бержевоя. Густав невольно склонил голову, словно подчеркивая, что он подданный его милости, но тут же обозлился на это рабское движение.

Ни одного окна не горело в тихой деревне Тырны, расположившейся в самом сердце Церкоземья. Лишь в замке барона в окне одинокой башни наблюдалось желтоватое свечение. «Должно быть юная дочь Бержевоя опять совершает колдовской обряд на радость нечистой силе», — подумал Густав, не сводя глаз с круглого оконца. И вновь сознание рыбака показало облик рыжеволосой красавицы, вычурные манеры которой спокойно переходили черту вульгарности. Деревенские мужики одновременно проклинали и желали похотливую дочку барона. И Густав не был исключением в этом деле, за что себя постоянно корил. В голове рыбака сразу завертелся калейдоскоп воспоминаний, связанных с выходками наглой кокетки. Линда, так ее звали, запросто могла прийти в деревенскую корчму, словно сельская девка и устроить безобразную попойку. Такое она проворачивала не раз. Густав был частым свидетелем безумных сцен, когда баронская дочь заваливалась в корчму, заказывала всем выпивку, а затем под раскатистый хохот начинала бросаться золотыми монетами. От этого молодая упругая грудь сотрясалась под лиловым котарди вместе с янтарными локонами. И вот тогда наступал тот самый миг, когда мужская половина деревни Тырны ненавидела Линду и в то же время готова была продать душу, лишь бы прикоснуться к бархатной коже прекрасной особы. Правда, всяческие надежды селян рушились в одночасье, когда за несносной девицей являлся коннетабль барона со стражей и уводил Линду обратно в замок, не забывая усмирять чернь розгами и забирать все золотые монеты, брошенные легкой рукой. Потирая плечи и спину, мужики возвращались домой, а там уже получали тумаков от жен. Таков был роковой нрав баронской дочери. Бабы молили Древних богов о скорейшей свадьбе или смерти Линды, дабы избавиться от бесовского создания.

Раздумья эти вихрем пролетели в голове Густава. Рыбак и не заметил, как лодка коснулась песчаного берега. Неохотно мужик вылез из нее, опустив ноги в прохладную водицу.

Выкинув снасти на землю, Густав вытолкал свое суденышко на берег и перевернул сушиться. Пройдет еще пару часов и золотые лучи нового солнца вновь будут гладить сырое днище, чтобы потом рыбак мог снова покачиваться на тихих волнах Тырнского озера. Пока же Густав взял бесполезные снасти и походкой уставшего пилигрима отправился домой.

Не желал он входить в свой дом, не желал открывать скрипучую дверь. Но, вот, за спиной уже хлопнула деревянная калитка и тут же в конуре протяжно взлаял соседский пес. Не обращая на того внимания, Густав прошел вдоль ветхого сарая, давно утопшего в земле, повесил сушиться сети и бережно поставил удочку в темный угол.

Тихо, со сдавленным дыханием, рыбак открыл дверь своей лачуги и очутился дома. Божена встретила мужа пристальным взглядом. Облаченная в ночную рубашку с длинным рукавом, она стояла посреди комнаты уперев руки в бока. Желтоватый свет луны струился на ее сутулую фигуру сквозь маленькое оконце. Увиденная картина слегка напугала Густава, отчего тот как-то невинно улыбнулся. Но и это не спасло рыбака: жена продолжала смотреть на мужа бесовскими глазами, которые вот-вот должны были загореться диким пламенем.

— Ничего нет, Божена, — прошептал рыбак, отводя взгляд в сторону.

— Ну конечно! Другого я от тебя и не ожидала, — прошипела жена. Густав тут же приставил указательный палец ко рту.

Рыбак прошел вдоль стены, которая была заставлена корзинами, кувшинами, старой лестницей и прочей хозяйской утварью. Скрипя половицами, он подобрался к белой занавеске и заглянул за нее. Прижавшись друг к другу две дочери и еще совсем маленький сын безмятежно спали на родительском ложе. Их лица были спокойными и как будто счастливыми. Возможно все трое сейчас парили в дивных сновидениях. Радостная улыбка появилась на уставшем лице рыбака.

Налюбовавшись детьми, Густав побрел к столу, на котором его ожидал давно остывший ужин. Под тяжкие вздохи и сиплое ворчание жены, он принялся трапезничать. Божена стояла за его спиной, хлопотала вокруг очага, коим являлся железный треножник и прикрепленный к нему котел.

Стараясь избавиться от тихих проклятий жены, Густав все отводил голову в разные стороны. То в окно заглянет, будто любуясь летней луной, то обратит взор на хлебную печь, словно разглядывая темное чело. Но вот голос Божены поднялся на тон выше.

— Нет, ну сколько же можно дурью маяться, экий ты голодранец? Вот угораздило же меня связаться с тобой. Калики перехожие и то сытнее живут. А ты все богов тешешь, все не надоест. Сколько ты еще будешь нас истязать, мучитель паршивый?

— А ну, примолкни, — шикнул Густав. В который раз он слышит эти слова, а все равно как ножом по сердцу.

— Я-то примолкну. Скоро мы все из-за тебя примолкнем, насовсем. Сегодня у Ганека опять живот скрутило. Так, слава богам, соседи помогают. Да ведь не запросто так! Коли у них худо станет с нас и пойдут требовать. Ты сам, вон, сейчас сидишь да зубы перемалываешь о черствые корки. Нету рыбы на озере этом. Понимаешь ты это?

— Тебе то откуда знать есть она там или нет? Я занимаюсь своим ремеслом, служу его милости.

— Да его милость место себе одно подотрет службой твоей, ибо толку от нее никакого. Хочешь служить барону — да на здоровье. Иди, вон, конюхом устройся при дворе. Твой род барону известен, он тебя примет.

— Вот именно, — подскочил Густав. — Род мой известен. Сколько моих предков рыбачило на Тырнском озере. А прадед мой лично подавал блюда на торжественный стол в замке.

— Ох, олух окаянный! Прекрати ты уже свои бредни выдумывать!

Из-за белой занавеси послышался детский стон. Оба родителя тут же замолкли, повесив друг на друга враждебные взгляды.

— Не о себе, так о детях подумай, Густав. Честолюбие — грех твой! — произнесла Божена и ушла на кровать.

— Лешачиха, — буркнул ей вслед рыбак.

Очередной скандал разбередил рассудок, который так долго убаюкивало озеро. Густав поймал себя на том, что уже не может проглотить кусок хлеба. Сколько же еще будет повторяться эта сцена? Словно один и тот же сон приходил из раза в раз.

Густав водил осоловелыми глазами по сторонам и не находил ничего такого, что могло бы пробудить хоть крупицу радости в его душе. Напротив, ему казалось, что стены его жилища обгорели: поскреби, и с них посыплется сажа. Затем он перевел взгляд на печь и увидел темные силуэты, похожие на черепа. Какое-то сомнение закралось в душу рыбака. Густав пригляделся и увидел, что это всего лишь глиняные горшки, оставленные томиться. Какие же безобразные шутки подкинуло уставшее воображение.

Дабы отвлечься Густав посмотрел в окно. Холодный луч одинокой луны нежно освещал темную гладь озера, которое уходило вдаль, к дубовым зарослям. Было что-то мистическое в этой картине. И рыбак не мог отвести от нее взгляд.

Внезапно, подобно громовому раскату, со стороны озера донеслись слова. Гнусавый непонятный голос словно кого-то звал.

Выпучив зенки, Густав пытался понять, не послышалось ли ему. Но зов повторился. Рыбак в ужасе отпрянул от окна. «Быть может это чья-то шутка?» — подумал Густав, утирая капли холодного пота.

Словно обезумевший, рыбак сидел у окна, осторожно поглядывая на озеро. Непонятный бубнеж все продолжался. Лишь пару слов удалось разобрать Густаву. «Плыви-ка сюда».

Густав сидел на крыльце старого сарая. Соломенный навес удачно укрывал его от палящего солнца. И это было весьма кстати, поскольку все внимание рыбака было приковано к остро заточенному крючку и леске, коей являлся сплетенный конский волос. Ловкими умелыми движениями Густав готовил снасть. Проходящий мимо незнакомец запросто мог увидеть в рыбаке одержимого и оказался бы прав. Ни что не могло оторвать Густава от этого кропотливого занятия. Ни вечные упреки сварливой жены, ни очередные издевки местных мужиков, которые давно завели традицию прилюдно высмеивать рыбака после ночной ловли. Но гнев Густава не выходил дальше изорванной души. Вот и сегодня, как положено, он принял очередную порцию насмешек, смолчал и стал готовиться к рыбалке. Ведь там, на озере, его никто не сможет обидеть.

Дернув несколько раз леску, Густав убедился в надежности своего удилища и отставил его в сторону. Затем взгляд рыбака остановился на тихой глади Тырнского озера. В голове тотчас появилось ужасное ночное наваждение. Тот пугающий голос, зазывавший, словно головорез с притворной улыбкой готовящийся совершить злодеяние. От этого на душе стало гадко. Вспомнились всякие пугалки из детства про водяных и леших, про коварных русалок и прочую нечисть, что губит людей веками. Неужели это было знамение, посланное богами или проклятыми?

«А если это благой знак и Древние боги зовут меня узреть миг моей удачи?», — думал Густав. — «Ведь, если оно так, то грех мне отвергать приглашение творцов».

И вот, после своих незатейливых раздумий Густав смотрел совсем иначе на Тырнское озеро. Даже легкая улыбка мелькнула на лице рыбака.

Чуткий слух уловил непонятный шорох, что доносился из-за сарая. Звук нарастал. Затем хриплый кашель бесцеремонно оборвал царящую тишину и седой старик с тростью в руке появился перед Густавом.

— Ну здравствуй, Густав! — произнес старик, сощурив в улыбке морщинистые веки.

— Здравствуй, Йенек, — устало ответил рыбак и жестом пригласил гостя присесть рядом.

Старик не отказался. Придерживая облезший полушубок, он уселся на сухие доски и заглянул в глаза рыбака.

— Никак опять на рыбалку собираешься? — спросил он ослабшим голосом.

Густав угрюмо кивнул.

— Но радости в твоих глазах совсем не видать.

— Да откуда ей взяться? Вся деревня и даже моя жена смеются надо мной только потому, что я занимаюсь своим ремеслом. Где же найти счастье в такой-то трясине? Ведь ты сам ловил рыбу на этом озере, Йенек. Разве нет? Так за что же на меня обозлились боги?

— Давно я рыбачил на Тырнском озере, — Йенек задумчиво почесал лысый череп. — Еще с отцом твоим сети ставили. Да только лет много прошло. Не все на земле вечно, Густав.

— Я не собираюсь предавать дело, которому меня учил отец, — процедил рыбак.

— Но где же здесь предательство, если выбираешь другой путь? Подумай о семье.

Густав усмехнулся. Он видел, что старик пытается успокоить его мудрыми речами, да еще семью приплел.

— Напрасно, Йенек.

— Это похоже на то, как человек бросает вызов богам, — в этот момент выражение лица старика стало тревожным.

— Пусть так, — произнес Густав и тут же приблизился к морщинистому лицу. — Но ведь мы оба знаем, что рыба тут есть.

Старик молча смотрел в темные глаза рыбака и о чем-то думал. Какие-то слова вертелись на его языке. Густав видел это и ожидал что же скажет старый Йенек.

— Теперь я вижу, что дело здесь не в принципах, — произнес старик. — Куда более страшный недуг овладел твоей душой.

— Какой же?

— Одержимость.

Густав отвел взгляд и рассмеялся.

— Да брось ты, Йенек, — хлопнул он старика по плечу. — Иной раз как скажешь... Тебе только детей стращать своими речами.

Наверное, Густав и не заметил, как Йенек растерянно опустил пустой взгляд, как тяжко вздохнул, слегка покачивая головой. А затем старик поднялся.

— Ладно, пойду я. Береги себя, Густав.

— Йенек, скажи, что ты не обиделся, — рыбак серьезно заглянул в серые глаза старика.

— Было б на что, — улыбнулся Йенек.

Уже уходя, он обернулся и произнес:

— Когда я рыбачил, то всегда плавал к дикому берегу. Везло мне там почему-то.

— Да туда же плыть сколько! — удивился Густав.

— Иногда оно того стоило.

Густав и не заметил, как бледный шар поднялся на темный небосвод и стал нежно освещать водную гладь. Погода стояла теплая, и даже ветер покинул глухие окрестности деревни Тырны. Все складывалось для рыбака удачным образом, вот только клев так и не приходил.

По заведенной привычке Густав отплыл на середину озера, туда, где был перепад глубин. Некогда только здесь и ловилась достойная рыба. Однако поплавок был неподвижен. Рыбак долго и пристально смотрел на него, словно пытался заговорить, но ничего не менялось. Казалось, что время застыло и вся жизнь идет где-то там, в деревне, но только не на озере.

Наконец занятие это осточертело Густаву. Мужик убрал удочку и взглянул в сторону дикого берега, что скрывался под густыми кронами вековых дубов. Что он потеряет, если доплывет туда? Разве изменится от этого его потрепанная жизнь? Решившись, рыбак схватил весла и начал медленно грести к дикому берегу.

Конечно, Густав не в первый раз слышал про это место. Все местные знали про этот берег, который еще называли глухим. Да только никто туда не плавал, потому как огражден он был дремучим лесом. Никакие дороги туда не вели. Еще ходила молва, что дно там двойное и коварное. Старики рассказывали о несчастных смельчаках, которых засасывал ил. В общем слухов ходило много, но основной причиной почему люд избегал этого места стало безрыбье. И странно, что старому Йенеку что-то да удавалось там поймать. Сам Густав бы туда ни за что не поплыл, если бы не отчаяние, заставлявшее уставшие руки грести и грести.

И вот, лодка зашла в мелкую заводь, окаймляемую плотной камышовой стеной. Зеленая листва могучих дубов, словно венец, повисла над головой рыбака. Вокруг раздавалось протяжное кваканье и это слегка успокоило Густава, который всматривался в темные пустые глазницы леса. И все бы ничего, но желтый шар скрылся на ночном небосводе, посеяв замогильную тьму. По телу рыбака тут же прокатились мурашки. То ли от холода, то ли от страха. Судорожными движениями он начал искать в лодке удочку. Рука лихорадочно шарила по днищу и цепляла больные заусеницы. Но вот, заветное удилище все же нашлось. Как можно быстрее, Густав распутал его, кое-как насадил червя и забросил в воду. Это слегка успокоило разыгравшуюся фантазию рыбака, которая уже начинала выдавать пугающие образы подводных чудовищ, будто бы снующих под самой лодкой.

Густав представлял, как древний водный змей Баруган, размером с королевскую ладью, наблюдает из темных глубин неподвижными желтыми глазами за ветхой рыбацкой лодчонкой. Что стоило этому чудовищу опрокинуть маленькую лохань, затем раскрыть клыкастую пасть и вкусить позабытое лакомство? А что, если у самой поверхности воды рыбака поджидали злобные топаки — несчастные, что утонули на Тырнском озере много веков назад? Возможно, именно они сейчас повисли в толще воды, протягивая разбухшие бледные руки к еще живому Густаву. Если кто и тонул на Тырнском озере, то местные сразу говорили, что бедолагу затянули топаки. Так они мстили живым за свою смерть.

«Ох, проклятые дети Орна», — негодовал Густав, вспоминая Древнего бога, что следил за порожденной творцами нечистью. Еще он злился на себя, за то, что все же решился сюда плыть и теперь вот-вот поплатится жизнью за безрассудство и самонадеянность. Каждый мускул был напряжен, выпученные глаза бегали по сторонам. Высокие камыши нынче напоминали скрюченных покойников с поникшей головой, а ветки деревьев, тянулись к нему словно костлявые руки.

«Кто же играет с твоей фантазией, глупый рыбак»? — думал Густав. Сражаясь со своим страхом, он совсем позабыл о рыбалке. Но и здесь клева не было. Густав счел это за хороший знак, говоривший о том, что нужно собираться и плыть обратно.

Но внезапно раздался гнусавый голос.

— Эй, дядька! А ну-ка подплыви ближе к берегу.

Ошарашенный, Густав выронил из рук удочку и чуть не упал в воду.

— Кто здесь? — спросил рыбак, оглядываясь по сторонам.

— Ну подплыви и узнаешь, — ответил мерзкий голосок.

Дрожащими руками Густав схватил весло и продолжал искать неизвестного, при этом думая, как бы побыстрее покинуть гиблое место. «Не может быть, чтобы ты спятил, Густав», — думал рыбак.

— Да кто же ты? — не выдержал мужик и дал петуха.

— Ну ближе подплыви, дурень, — вновь ответил гнусавый голос.

То была очень странная речь. Казалось, что скрестили блеющего козла с пьяным мужиком, у которого заложен нос. Одним словом — безумие.

Боясь скорой расправы над собой, Густав все же решил повиноваться приказу и подплыл к берегу. Нос ветхого суденышка почти коснулся толстого корня.

— Вот, лови, — пробубнил голос и сверху в лодку упало что-то увесистое и обмякшее.

Рыбак пригляделся и увидел отрубленную свиную голову.

— Боги!

Густав завопил во весь голос и тут же оттолкнулся от дерева. Брызгая водой во все стороны, он греб как никогда, постепенно отдаляясь от дикого берега. Свиная голова так и валялась в ногах рыбака, окрашивая кровью днище лодчонки.

Жадно глотая воздух, Густав гнал лодку как можно дальше от дурного места. Луна вновь высунулась из-за рваных туч и обратила бледный лик на Тырнское озеро. Однако, по ее вине рыбак теперь ясно видел отрубленную голову, валявшуюся в дрожащих ногах. Свиной язык страшно вываливался изо рта, а темные безжизненные глаза будто пытались что-то сказать Густаву. Мужик несколько раз силился выбросить голову за борт, но страх сковывал все конечности, не позволяя рукам отцепиться от весел. Так и плыл рыбак в своей одинокой ночи и вез этот отвратительный груз.

«Пускай это будет глупая шутка местных мужиков нежели проделки нечистой силы», — молил Густав в надежде, что боги услышат его роптания. Помимо этого, он уже проклял старого Йенека, давшего ему гнилой совет, а также злую Божену, что вечно его тиранила. Ведь свое спасение рыбак видел лишь в Тырнском озере, но даже оно его подвело, пробудив свою нечистую силу. И только сейчас Густав вспомнил ужасный зов, доносившийся с озера прошлой ночью. Это был тот самый, мерзкий гнусавый голос, зазывавший рыбака к себе. Что же за бестия решила провернуть с ним злую шутку? И что ждет его дальше? Доживет ли он до рассвета, увидит ли еще раз своих детей?

И вот Густав разглядел мутные силуэты первых прибрежных домов. Луна красила соломенные крыши изумрудным цветом будто вырисовывала для рыбака некий ориентир. Сейчас несчастный как никогда желал вернуться домой, упасть на колени перед супругой и попросить у всех прощения. Так начнется его новая жизнь. Пусть боги даруют ему эту возможность, пусть лодка скорее проплывет тростниковую заводь и коснется килем родного песка.

Доплыв до заветного мыса, Густав опустил ноги в холодную воду и дотолкал лодку до берега. Колени его опустились на сухой песок. Похоже боги не спешили со своим приговором.

Рыбак отдышался, перевел дух, затем взглянул на лунное небо. Далекие звезды скрывались за плавающими, словно корабли, тучами. Нынче ночь не выглядела такой уж дружелюбной как прежде. Густав опустил взгляд на землю. Он собирался уже уходить, как что-то заставило его взглянуть на лодку. Уставшие зенки тут же округлились, а челюсть отвисла.

Вместо свиного рыла в лодке лежала горсть золотых монет! Таких монет, что покоятся в железных сундуках королей и графов; таких, которыми могущественные правители щедро одаривают друг друга; тех самых, из-за которых развязываются кровавые многолетние войны. Это было настоящее золото, скромно поблескивающее в затертой старой лодчонке. До жути поражал размер горсти, что в аккурат совпадал с размером свиного рыла.

Не веря глазам, Густав, с блаженным видом подбежал к своему судну и обхватил руками золото. Ладони почувствовали холод и тяжесть драгоценного металла. Не мешкая, рыбак быстро достал холщовый мешок, который давно утратил свою надобность, и стал сгребать туда все золото. Жадные глаза Густава при этом бегали по сторонам, осматривая всю округу. Ни одна живая душа не должна увидеть его сейчас. Ни одна!

Уже давно минуло за полночь. Вся деревня тихо спала. Даже псы не выли на луну, одиноко блуждающую по темному небосводу. Лишь свист заступа, врезавшегося в почву, доносился из-за старой сосны, росшей на окраине деревни.

Словно одержимый, Густав копал яму. Глаза его жадно блестели, а на лице повисла широкая улыбка. Волосы на голове были взъерошены, как и борода, но эти пустяки не могли потревожить захваченный златом рассудок. Мыслями Густав был где-то далеко.

«Да будет вознагражден человек за несправедливые страдания, да одарят его боги своими богатствами», — с наслаждением думал рыбак. Страх давно улетучился и осталось лишь чувство непомерной радости. — «Смеялись над Густавом, унижали да упрекали, а оно вон как вышло. Нищие идиоты...Теперь я посмотрю на то, как вы ковыряетесь в грязи с высоты каменных стен своего замка. И ты, Божена, пойдешь в публичный дом, потому как негде тебе будет работать. Старая ведьма, сколько же лет я тебя терпел! Ну теперь все будет иначе», — Густав взглянул на тянувшуюся ввысь башню замка. — «Ох, Линда...Теперь ты точно будешь моей. Деньги твоего злобного папаши перетекут ко мне, подобно горному ручью. В моем новом замке мы будем упиваться твоим любимым вином, отмечая мою новую жизнь».

Вычурные, словно графский наряд, мысли неслись бурным потоком в голове Густава. Он четко представлял, как ему торжественно вручают грамоту, подтверждающую его баронский титул и как восторженно кричит Линда. Затем он представил, как ему кланяются жители деревни Тырны, каждый поочередно подходит к нему и целует дорогой перстень на пальце. И среди всех деревенских стоит старый Йенек, на лице которого меркнет улыбка разочарования.

Закончив копать, Густав хорошенько утоптал землю и прикрыл ее ветками, растущего рядом кустарника. Дело было сделано. Рыбак не сомневался в надежности этого места. Из деревенских сюда редко кто хаживал, ибо ягод тут не соберешь, грибов не найдёшь. Да и тропы здесь непролазные. Отряхнувшись, Густав схватил заступ и сутулой походкой двинулся домой.

Рыбак открыл глаза, когда уже был не в силах терпеть неумное ворчание Божены. Лучи утреннего солнца, пробивавшиеся из окна, заставляли жмуриться.

— Ага, проснулся-таки, бездельник, — проскрипела злая жена.

Густав не обратил на нее внимания. Лишь довольная улыбка появилась на заспанном лице.

— Еще и улыбается, бесстыжий, — негодовала супруга. — Совсем совесть потерял.

Рыбак встал с кровати, одел штаны да рубаху и хотел было уже поскорее уйти из опостылевшего ему дома, но жена все продолжала свою песнь гнева.

— Ты куда это собрался? Опять к своему сараю? Живо пошел к господину. Говорят, он сегодня на ярмарке деревенской гуляет.

— Да уймись ты, старуха, — спокойно ответил Густав, отчего в глазах жены полыхнуло адское пламя.

— Что? — Божена отошла от печи и уперлась руками в бока. — Совести у тебя нет. Скоро кормить детей будет нечем. А все из-за твоей глупой гордости. Нет, из-за твоей гордыни Густав. Ты душегуб!

Рыбак лишь усмехнулся этим словам.

— Говори сколько влезет, Божена. Боги следят и все видят.

— И как они тебя еще терпят, не понимаю?

— Они благоволят мне.

— Идиот, — всплеснула руками жена и отвернулась к печи.

На этом разговор был окончен, и Густав наконец-то вышел во двор.

Солнце ярко светило, находясь в своем зените. Ни одного облачка не было видно на голубом небосводе. Лишь птицы метались в недосягаемой высоте маленькими черточками. Иногда они снижались и парили над невозмутимым Тырнским озером, которое теперь не могло не вызывать счастливую улыбку на лице Густава. Рыбак постоял, полюбовался водой, вгляделся в очертания дикого берега и развернулся в сторону деревни. Как раз оттуда доносились веселые звуки ярмарки. Народ гулял, торговал, играл на музыкальных инструментах и, наверное, одаривал барона Бержевоя — властителя этих земель. А что, если там и Линда? Вряд ли неугомонная девица упустит возможность хорошенько развлечься. Недолго думая, Густав пошел на ярмарку.

Рыбак шагал между торговых рядов, с мыслью, что он теперь не нищий абы кто, а господин всей этой земли в скором времени. Взгляд его выхватывал столы с дорогими товарами. Торговцы с южных земель совали ему под нос диковинные бусы разных окрасов, бархатные ткани, платки и прочие украшения. Рядом же горланили продавцы мясных блюд, а также травники и торговцы пряностями. Деревенские теснились у столов, толкая друг друга в бока дабы успеть купить разлетающиеся товары. Крестьянские бабы цепляли себе на пояс только что приобретенные мешочки с духами, мужики разглядывали дивные ножи искусной выделки. Густав смотрел на перебирающих монеты селян с высокомерной улыбкой, отнюдь не шедшей к его образу. Но рыбак знал, что может купить любой товар на ярмарке. Даже целого поросенка, который подарит праздник его семье и насытит родных. Однако Густав не собирался этого делать. Скоро у него начнется новая жизнь, окружать его будут другие люди, а старые пусть корят себя за свое поведение.

Пройдя столы, заваленные разными товарами, рыбак оказался перед деревянным помостом, вокруг которого столпилось немало народу. Все с интересом глазели на кривлявшихся под задорную музыку скоморохов. Густав заметил и барона Бержевоя с дочкой, которые сидели на специально сооруженной скамье. Они также смотрели сумбурное представление артистов. Облаченные в одежду разных цветов и прячущие свои лица под деревянными масками, два акробата прыгали и вертелись на сцене, показывая нелепые движения. Бывало, что один прыгнет на шею другого, словно оседлал коня — тогда толпа начинала ухахатываться, наблюдая как скоморох мучается под выходками своего друга.

Но Густав не смотрел представление. Его взгляд облизывал прекрасный облик юной Линды. Баронская дочь была как всегда прекрасна. Янтарные пряди, словно водопад выливались из-под высокого колпака, падали на оголенные плечи, усыпанные веснушками. Изумрудное платье тонкого покроя с большими буфами прекрасно сочеталось с болотными глазами. Стройная фигура, пышная грудь...Все в ней было прекрасно. Каким образом у Бержевоя родилась такая красавица? Густав взглянул на обрюзгшего барона, сидевшего в камизе красного цвета и подпоясанной дорогим кожаным ремнем. В отличие от дочери взгляд его был уставшим, цепляющимся лишь за дурачество скоморохов. Бержевой сидел, подперев рукой густую рыжую бороду. Казалось, что все ему осточертело. Народные забавы больше не порождали интерес, а пьяные утехи уже не утоляли горячий нрав. То ли дело Линда. В ее хитром надменном взгляде Густав видел зарождающиеся подлые мыслишки. Выступление фигляров ее не впечатляло. Своими безумными выходками Линда сама могла удивить собравшуюся толпу. Быть может оттого охрана барона как-то суетливо переглядывалась, чувствуя очередную выходку дерзкой красавицы? Но Линда продолжала спокойно сидеть. Иногда она обводила взглядом стоящую снизу толпу, затем снова глядела на скоморохов. Но в какой-то момент юная девица бросила случайный взгляд в стоящих снизу людей. Хитрые кошачьи глазки точно попали в серые буркалы Густава. Оба сильно удивились такой неожиданности. Баронская дочь тут же смущенно отвела взгляд, а Густав так и стоял ошарашенный.

«Очередной знак богов!»

Рыбак почувствовал, как сердце его забарабанило, словно ливень по крышам домов. На него взглянула баронская дочь! И уж он успел заметить мелькнувшее на ее лице смущение. Все идет одно к одному. Они обязаны быть вместе. Боги ткут нити людских судеб. И похоже, что Густаву досталась шелковая нить с золотой иглой.

Рыбак стал спешно выбираться из толпы, покидая представление. В голове то и дело бушевал ураган. Одни мысли сбивали другие. Густав не знал за что схватиться. Идти сейчас выкапывать клад и искать глоссатора, дабы решить вопросы о титуле и землевладении? Или сперва высказать все Божене и покинуть старую халупу?

Громкий хохот отвлек его от тяжких раздумий. Густав поднял голову и увидел сельских мужиков, стоящих возле корчмы. То были местные, вечно шутившие над рыбаком.

— Чего ржете? — ощерился ни них Густав.

Непривыкшие к столь дерзкому поведению, мужики переглянулись и вновь расхохотались.

— Густав, никак рыбу свою на продажу носил? — спросил один из тройки, самый здоровый и мясистый.

— Скоро сам будешь для меня рыбу ловить, да на подносе подавать, — ответил рыбак.

— Эй, мужики, да Густав у нас походу веслом в темечко не слабо получил, — удивился другой из компании. — Аль солнцем непутевого припекло.

Словно свора собак мужики хохотали, стоя у крыльца корчмы, в которой нынче было полно народу. Густав смотрел на эти мерзкие рожи, представляя какой вид унижения подойдет каждому из них. Но отвлекаться на них сейчас не стоило. Рыбак знал, куда поплывет ночью. Потому он натянул на лицо притворную улыбку и дурацким голосом произнес:

— Ладно, мужики. Поделом мне, старому. Сами поймите, дурак он слеп в своем неведении и в то же время блажен. Пойду я домой со своей правдой, да пускай мне жизнь уроком будет. А вы, молодцы, что дух мой тревожите, да рассудок спящий пробудить пытаетесь.

И Густав с довольной улыбкой пошел к себе домой, оставив позади себя недоумевающие лица мужиков, которые потом еще долго обсуждали между собой этот странный разговор.

В этот раз он греб быстро и уверенно, уплывая все дальше от родного мыса, а темные силуэты дикой дубравы становились отчетливее и яснее. Хоть небо и хмурилось, нагоняя облака, Густав приближался к заветной заводи. Со страхом за пазухой, рыбак все же плыл на встречу с гнусавым плутом. Только теперь Густав имел при себе остро заточенный рыбацкий нож. Драгоценная вещь с искусно выделанной березовой рукоятью, доставшаяся ему от отца, была хорошо закручена в грубую холщовую ткань и пряталась за голенищем сапога. Пускай это не самое грозное оружие, но крупицу смелости отцовский нож все же придавал рыбаку. Тем не менее Густав надеялся, что встреча с таинственным незнакомцем пройдет спокойно и без затей.

Лодка миновала середину озера. В тот же миг со стороны леса раздался пронзительный крик неясыти. Густав замер, усмиряя накативший испуг и прислушиваясь к писку ночного разбойника. Затем рыбак тут же нахмурил лоб. С каких это пор его стали тревожить такие звуки? Ведь знает он с детских лет, что крик птицы в ночном лесу может выдавать бродящего зверя, а может птенцы просят еды. Но теперь сознание рыбака искажало все что могло, словно кривое зеркало. Плеск воды, шум веток, шелест трав, собственное сбивчивое дыхание — все пугало и бередило слабый рассудок. Куда там ночью на озеро. С таким страхом и носу из-под одеяла не высунешь. Но жажда золота все же была сильнее, ибо Густав продолжал грести, стиснув зубы.

Но вот, как и прежде, лодка зашла в тихую заводь под дубовые кроны. Волнение еще больше обуяло рыбака. Он стал осторожно осматривать густые и высокие ветви могучих деревьев, но видел лишь беспросветную тьму.

С дерева раздался голос. Все тот же, противный и гнусавый.

— Слышь, а ну-ка подплыви ближе, мил человек.

Сердце мужика екнуло. Он так и не увидел своего собеседника.

— Ну давай, греби скорее, рожа бородатая! — повторил голос.

От этих слов Густав слегка обиделся, но вида не подал, лишь повиновался незнакомцу. Пару взмахов веслами и лодка вновь уткнулась в толстое дубовое корневище.

— Открой свой лик, щедрый благодетель, — произнес Густав, запрокинув голову, словно собирался молиться богам.

— Вот, лови! — ответил голос и в лодку шлепнулась куча конского навоза. Страшная вонь тут же ударила в нос рыбаку.

— Ах ты, падла! — зарычал Густав, грозя кулаком вверх.

Ответа на возмущение мужика не последовало. Вновь повисла мертвая тишина. Как будто и не было на том дереве никого вовсе.

Не мешкая, рыбак оттолкнулся от берега и стал грести назад. Злой и сердитый, он что есть мощи махал веслами, стараясь как можно больше шуметь и брызгать. Смрад конского дерьма нещадно забивал ноздри. Тогда Густав развернулся к неожиданному подарку спиной и продолжил грести в сторону дома, думая, как бы очистить свое суденышко от навоза, да не опозориться перед людьми. При этом он не забывал проклинать таинственное создание, которое по всей видимости в этот раз решило потешиться над ним.

Причалив к берегу, злой Густав вылез из лодки. Он уже думал, как тайком пойдет к своему сараю за лопатой, дабы убрать кучу дерьма, но неожиданно почувствовал свежесть воздуха. Противный смрад исчез. Вновь ветер доносил запах травы и озера.

Рыбак опустил голову и глаза его превратились в два больших пятака. В носу лодки вместо навоза блестела куча золотых монет!

Деньги также невозмутимо лежали, как и в первый раз. Густав перебирал их дрожащими от сильного напряжения руками, подносил к носу, пробовал на зуб. Жадная слюна чуть ли не капала с раскрытого рта. Вновь на лице возникла блаженная улыбка, хотя со стороны она казалась безумной. Рыбак просто не мог поверить в происходящее. Сколько он переслушал баек и легенд, сколько мечтаний он успел пережить, но в такое он никогда бы не поверил. На всякий случай Густав ущипнул себя несколько раз, да посильнее. Нет. Все было взаправду.

Ловкими движениями рыбак раскрыл мешок и сгреб в него все золото. Ноги сами понесли Густава к схрону. Словно ночной воришка, он, сгорбившись пробирался вдоль покосившихся заборов. Луна нынче не светила и это обстоятельство радовало рыбака. Впотьмах его точно никто не заметит. Да и кому это надо? Вся деревня спит.

Стоило этим мыслям заглянуть в голову рыбака, как дверь ветхой избы, рядом с которой крался Густав, внезапно отворилась. Рыбак спрятался за хлипкой изгородью и затаил дыхание. Одним глазом он видел, что на улицу вышел зазевавшийся мужик в белой рубахе. То был Кун — деревенский пастух и гуртовщик. Развалистой походкой он медленно шагал по своему двору и приближался к забору, за которым таился Густав. Пухлыми пальцами Кун почесывал огромное брюхо. Дыхание пастуха было тяжелым. Казалось, что пройти десяток шагов для него будет немыслимой задачей. «И как эта туша гоняет скотину в поле?» — подумал Густав, наблюдая за развалистой походкой земляка. В осоловелых глазах пастуха еще виднелся вечерний хмельной угар. Видать Кун хорошенько погулял на ярмарке.

Густав надеялся, что пастух вышел во двор просто продышаться. Но Кун почему-то приближался к забору, хоть глаза у него и были наполовину закрыты. Огромный ком подкатил к горлу рыбака, дышать стало едва возможно. Где же ему укрыться? Густав и так уже сидел на коленях склонив голову. Ведь еще каких-то пару шагов и брюхастый пастух заметит его, а вместе с тем и мешок. И тогда Кун спросит у Густава, что же это он носит в мешке по ночам. И что же ответит Густав?

О боги, ведь не отстанет любопытный Кун просто так от Густава. Станет выспрашивать. А если откажешь, то непременно начнет разносить молву по деревне про мешок рыбака и тогда все начнут судачить. А коли и вовсе узнают про золото, да про тайник?

Кун сделал еще шаг, и рука Густава схватила рукоять ножа, таящегося за голенищем. Рыбак крепко сжимал оружие, зная, что ему придется совершить. От ужасных мыслей лицо Густава исказила судорожная гримаса. Неужели такую плату он принесет богам за свое богатство?

В трезвом состоянии любой зрячий уже давно заметил бы скорченную фигуру рыбака. Но Кун был пьян и хотел спать. Его пустой взгляд смотрел куда-то далеко и не мог ни за что зацепиться. Пастух стоял, втягивая широкими ноздрями воздух ночи и о чем-то думал. По крайней мере так казалось со стороны. Затем, вялым движением Кун поднял подол рубахи и облегченно выдохнул. Накопившийся хмель потоком хлынул на сырую траву рядом с изгородью. Густав зажмурил глаза и отвернул голову в сторону. Закончив мочиться, Кун еще раз вздохнул, развернулся и пошел в дом. Сердце Густава вновь забилось. Рука на рукояти ножа ослабла.

Оставшийся путь рыбак преодолел без приключений. Он благополучно нашел свою сосну. Ветки лежали, как и было положено. Вот только заступа у Густава нынче не оказалось. От сумасшедшей радости рыбак забыл о такой мелочи. Ничуть не огорчившись, он принялся рыть землю руками.

Земля копалась легко, была рыхлой и послушной. Так было даже тише, а оттого спокойнее для Густава.

Прошло время, и мозолистая рука нащупала холщовый мешок. Словно одинокий узник в мрачной темнице, он покоился на дне ямы и ждал, когда Густав вновь его достанет. И Густав достал. Теперь рыбак держал два мешка с золотыми монетами. Лицо его искажала безумная улыбка. «Боги, благодарю вас! Обещаю воздать вам должное за дары ваши, обещаю построить храм, какой есть в великом городе Шиповник. Даже лучше! Все Церкоземье восхититься моему творению в вашу честь», — восторженно молился Густав, пытаясь вспомнить как можно больше молитв Древним богам. К каждому из великих творцов рыбак обращался лично и благодарил. Благодарил Сноппа — бога смерти, Орна — покровителя нечисти, Клода — творца природы, Уго — бога-проказника и Йоля — покровителя таинственного Культа Вепря. Для каждого у Густава нашлись слова. Затем, когда сил уже не осталось, рыбак сложил все золото в один мешок и закопал подарок судьбы. До рассвета оставалось пару часов.

Густав проснулся ранним утром, когда солнце только начинало подниматься на вершину небосвода. Яркие лучи еще не успели нагреть земную твердь и потому на улице было свежо и прохладно. Божена не обронила ни слова, лишь глядела на мужа угрюмым взглядом. В прекрасном расположении духа рыбак перекусил, что нашел на столе и покинул дом.

Весь сельский люд был уже на ногах и вовсю работал. Многие ушли в поле на обработку земли, кто-то хлопотал в замке барона. И Божена собиралась идти в замок, готовить трапезу для его обитателей. Все-таки стряпуха она была, что надо.

Первый день рабочей недели, как всегда, опустошал дома. Лишь немощные старики и старухи-няньки, оставались в лачугах следить за детьми. По всей видимости в эту же когорту входил и Густав. Конечно, он мог сделать серьезный вид и отправиться к сараю налаживать снасти, но столь беззаботное и радостное настроение не позволило ему это сделать. Зачем же теперь нужно тратить на это время? Сперва рыбак подумывал: а не отправиться ли ему в ближайший городок и заглянуть там в городской магистрат, дабы выяснить все вопросы, касающиеся скупки земли и его титула? Пора уже потихоньку налаживать новую жизнь. Но в голове Густав тут же прикинул, что не помешало бы сплавать к дикому берегу еще разок. Пускай мерзкий пройдоха, таящийся в дубовых ветках, выкинет очередную пакость — Густав переживет. Ведь как ни крути, а сейчас у барона Бержевоя денежек будет побольше.

Густав, не спеша шагал по песчаным улочкам своей деревни, обдумывая ночную вылазку. А что, если он возьмет лампу или лучину, чтобы разглядеть таинственного шалуна? Кого же он тогда увидит и не пожалеет ли он об этом потом? Наконец, кропотливые размышления подсказали рыбаку взять с собой острогу, чтобы еще больше обезопасить себя. Ведь он до сих пор не знал с кем имеет дело. С другой стороны, несмотря на безобразное поведение и манеры, озерный пройдоха щедро одаривал рыбака. Неужели это посланник богов и Густаву повезло встретить это создание?

Рыбак проходил мимо одного из ветхих покосившихся домов с соломенной крышей и заприметил ссутулившегося на скамейке Йенека. Старик прятался в тени старого, как он сам, дома. Нынче на нем была белая рубаха с широким рукавом, которая придавала бывшему рыбаку торжественный вид. В руках Йенек сжимал небольшой киек. Увидев шагавшего Густава, он по-доброму улыбнулся. Веселый рыбак улыбнулся в ответ и подошел к старику.

— Доброго тебе дня, Йенек, — произнес Густав.

— И тебе, — ответил старик, приглашая рыбака сесть рядом.

— Вижу радость в твоих глазах, — продолжил говорить старик, после того как Густав уселся.

— Да, — улыбнулся рыбак. — И я благодарю тебя за это, Йенек. Место, которое ты указал, оказалось удачным.

Где-то в стороне, за кустарником послышалось легкое шуршание. Очередной заяц, коих бегало у Йенека в избытке.

— Так значит был улов? — спросил старик, щуря свои сухие морщинистые веки.

— Да, хороший улов. Все-таки права пословица, что мудрость и знания нужно черпать у старших.

— Или у мертвых, — добавил старик, отчего Густав слегка смутился.

— Быть может.

Старик молчал. Лишь продолжал пристально смотреть на рыбака, оценивая того опытным взглядом. Сейчас Йенек походил на загадочного волшебника, которому не нужно было быть многословным, чтобы люди удивились ему. Достаточно было взгляда и внешнего вида. Не обладай Йенек длинными седыми усами и красиво высушенным кийком, то может его и спутали бы с лихим разбойником.

— А я вот, спрашивал жену твою, Божену. И она сказала, что ты ничего не поймал, — серьезно произнес старик.

Густав тут же нахмурил брови, проклиная противную супругу, но затем сразу принял прежнее выражение лица.

— Да ты баб слушай больше. Улов был, просто не так много. Вот она и взбеленилась да набрехала тебе. Мы же с ней в последнее время как кот с собакой, вот она желчь и пускает.

— Неужто рыба клюет в ночь? — спросил старик.

— Да я сам диву даюсь, — улыбнулся рыбак. — Вот такие лещи подходят, благо леска надежная. А так, я думаю, сети там надо ставить. Тогда такой улов будет — всю деревню прокормишь!

Все это Густав рассказывал с радостным невинным лицом, надеясь на доверчивость старика, но в душе понимал, что Йенек ему не верит. Не проведешь такого опытного рыбака такими сказками. Под утро может и ловилась бы такая рыба, но не в лунную ночь.

— Эх, Густав... — печально улыбнулся старик, опуская взгляд.

— Чего? — не понял рыбак.

— Я ведь тебе про дикий берег сказал так...чтобы обнадежить. Сколько я там не рыбачил, ни разу улова не видел. Думал, скажу тебе, чтобы ты сплавал — да убедился, что рыбы нет в этом озере. Прости меня, Густав.

Слова эти, конечно, сильно удивили рыбака. Стало даже как-то обидно, но Густав виду не подал. Он пропустил их через себя, проклиная в голове старика и с прежней улыбкой ответил:

— Однако ты даешь, старик! И все же твой совет сработал, Йенек, а потому я тебе благодарен.

«Еще и дурил меня, глупый старик!» — подумал рыбак.

Но Йенек серьезно, и даже обеспокоенно, смотрел на Густава.

— Не плавай больше туда, прошу.

Густав подозрительно взглянул на старика. Уж не знает ли Йенек куда больше, чем говорит?

— Да почему же мне не плавать туда, коли рыба клюет?

— Место это недоброе, — ответил старик. — Еще предки мои предупреждали меня о нем. Земля та некогда была под Черной Пятой.

— Под чем? — удивился рыбак.

— Была вотчиной колдуна-изменника, который предал бога Орна. Земли, в которых он устраивал свои порядки, прозвали Черной Пятой.

Слушать старика Густав больше не хотел.

— Ну ладно, — бросил рыбак, поднимаясь с места. — Баек у нас много народ сложил. Будет и эта.

Попрощавшись со стариком, Густав услышал брошенные в спину слова.

— Пожалеешь, рыбак.

Мужик лишь улыбнулся старому Йенеку и пошел прочь. Опечаленный старик почти сразу покинул лавку и скрылся в доме. И лишь тогда из растущего рядом куста, высунулась косматая морда мужика, который задирал Густава на ярмарке. Подслушанный разговор, торопил его скорее рассказать все друзьям.

Холодный ливень нещадно обрушивался с небес. Ночь озарялась вспышками молний и сотрясалась под раскатистые удары грома. Казалось боги собираются затопить Церкоземье. Жители деревни Тырны надежно позакрывали хлева и сараи, да и сами спрятались в теплых домах, спасаясь от природной стихии. Даже лая собак, привычного человеческим ушам, не было слышно. Сердобольные хозяева увели питомцев в свои лачуги, поближе к кроватям. Пожалуй, ни одной живой души в такое время было не сыскать в окрестностях тырнской земли. Так могло показаться любому на первый взгляд.

Тырнское озеро бушевало не на шутку. Волны пенились и хищно обрушивались на несчастную лодчонку, метавшуюся на воде. То, что она до сих пор не перевернулась являлось чудом. И трясущийся от холода Густав верил в это чудо. Капли дождя подобно молоту рушились на спину и голову, заставляя рыбака испустить последний дух. Но безумие и жажда золота затмевали ясность рассудка. Густав продолжал грести, устремляя взгляд в дубовую рощу. Резкие вспышки молнии периодически освещали ее. Так, Густав заметил, как повалилась осина, после очередного сокрушительного дуновения ветра. Дерево с треском надломилось и упало ветвями в воду. Густав не придал этому никакого значения. Все его мысли были лишь о золотых монетах.

Как обычно лодка зашла в камышовую заводь. У берега озеро гневалось не так сильно, но Густав все равно привязал свое судно к толстому дубу. Затем его рука нащупала в лодке острогу, и рыбак взял орудие. Глаза начали высматривать щедрого незнакомца среди густой дубовой листвы. Но та лишь громко шелестела и содрогалась под дикими порывами ветра.

Убрав со лба густые пряди, Густав крикнул в сторону леса.

— Эй, дружище! Это я — Густав!

Лес ответил молчанием.

Такой неожиданный поворот лишь разозлил Густава, который весь колотился от холода. Неужели он напрасно плыл сюда в холодный ливень, да еще и ночью?

Растирая жилистые плечи, рыбак прокричал вновь.

— Слышь, чучело лесное! Я здесь! Бросай свои шутки!

Гнев просто распирал Густава изнутри. Почему загадочный даритель не явился на встречу? Ведь этот голос сам зазывал рыбака сюда.

Но вот что-то зашевелилось в густых кронах. Густаву показалось, что он увидел какой-то сгорбленный силуэт. В ожидании сердце рыбака бешено застучало. Что-то живое точно шевелилось в дубовых ветках.

Раздался гром!

— Опять ты, — с ехидной усмешкой произнес незнакомец. В этот раз он был совсем близко. Густав чувствовал его громкое дыхание.

— Позволь получить твою награду в последний раз, щедрый незнакомец, — сжалился рыбак.

С дерева раздался саркастический смешок.

— Как обзывать меня...Так это можно...

И Густав понял, что сболтнул лишнего и сам рассердился на себя.

— Прошу, не обижайся, — взмолился рыбак. — Стихия растрепала дух и злые слова сорвались с безвольного языка. Да и кто ты такой, я даже не знаю. Скажи, боги послали тебя?

В этот раз с дерева раздался раскатистый хохот, от которого сердце Густава содрогнулось и ноги затряслись. Мужик чувствовал, как осуждающе на него смотрят дикие глаза.

— Мой род постарше твоего будет, рыбак, — ответил силуэт. — Но вы, людишки, загнали нас в лесные чащобы. Лишь вам и луна, и солнце...

— Но я ничего не делал, — осевшим голосом произнес рыбак. Горло сковал накативший ком страха.

— Ну и гнусь же ты подноготная, — злобно пробурчал незнакомец. Мелькнула молния и Густав увидел сидящую на толстой ветке страшную фигуру лохматого карлика с маленькими черными глазками и клыкастым ртом. Одеждой ему служили какие-то рваные обноски, некогда являвшиеся рубахой и штанами, но ныне измазанные грязью и листвой. Нос у чудовища был широкий и кривой, словно его отдавили каблуком и не раз. О подобных созданиях рыбак слышал разные байки от заезжих купцов и путешественников. И ничего хорошего в этих рассказах никогда не было.

Увидев сидящую на ветке нечисть, Густав заорал и упал в лодку, разбив спину о доски.

— Вот, держи свою награду, рыбак, — произнес карлик и скинул в лодку три отрубленные человеческие головы.

Густав пригляделся и ужаснулся, когда узнал одну из них. Она принадлежала тому самому задире с ярмарки, который шутил над рыбаком.

— Демон! — вопил рыбак, отрубая веревку и покидая злосчастную заводь.

Всеми оставшимися силами Густав налегал на весла, отплывая от дикого берега. А перед глазами у него стоял образ мерзкого карлика со злыми темными глазами.

В безлунной ночи рыбак сражался с водной стихией, моля богов о спасении. Хотелось поскорее доплыть до берега, перемахнуть через плетень и запереться дома. Но когда он отплыл достаточно от берега, то на душе стало спокойнее. Густав полагал, что твари до него уже не добраться. Лишь три отрубленные головы внушали страх и отвращение. Один раз рыбак не сдержался и все-таки стошнил в озеро. К удивлению, стало легче. Густав взглянул на останки своих односельчан, что лежали в лодке, словно кочаны капусты, и подумал: «Что ж, и такие фокусы потерплю». В конце концов, к той твари он сплавал в последний раз, а ради такого богатства стоит потерпеть ужасный мираж.

Случилось, как всегда: три головы обратились в золото. В огромные кучи драгоценных монет. До своего схрона рыбак добрался без происшествий. В этот раз ему еще помогала погода. Ливень рушился сплошной стеной на улицы. Если бы кому-нибудь захотелось высунуть любопытный нос наружу, то кроме тьмы и дождя он ничего не увидел бы. Да и услышать что-то с улицы было невозможно. Дождь шумел настолько сильно, что, казалось, грядет конец света.

Рыбак стоял под высокой вековой сосной и трясущимися руками орудовал заступом. Тело уже привыкло к холодной воде, а вот увиденное в дикой заводи не давало покоя. Густаву казалось, что сейчас с ветки вот-вот спрыгнет злобный карлик и оторвет ему голову. Но ничего подобного не происходило. Лишь комья липкой черной земли летели в стороны и пачкали затертые штаны и рубаху.

Отгоняя дурные мысли, рыбак представлял, как уже завтра поедет в ближайший городок Йольн, где заглянет в местный магистрат и решит вопросы своего статуса. Там же он посетит приличный бордель, где весело проведет время в компании красивых девиц. Вполне возможно, что сперва Густав арендует жилье в самом городке, пока не будут решены земельные и правовые вопросы. Йольн — вполне подходящее для таких дел место. Старинный город в центре провинции Церкоземье с трактирами, парками, ремесленными лавками. Как говорят церкоземцы: Йольн — это место, где каждый найдет себе занятие по душе. А строили этот город еще с тех времен, когда церкоземцы любили свои края и берегли каждое деревце. Так и получилось, что Йольн — это могучая цитадель, внутри которой живет дикая природа.

Так и неслись эти мысли в голове рыбака, тревожимые ночным дождем. Ну ничего. Совсем немного ему осталось до триумфа.

Густав проснулся, когда понял, что людская ругань и крики за окном не сон. Проморгавшись, рыбак огляделся. В доме было пусто. Меж тем суета на улице все нарастала.

Не понимая, что происходит, рыбак оделся и вышел на крыльцо. Крепкие мужицкие руки тут же схватили его за локти и заломили.

— Убийца!

— Душегуб!

Несчастные женщины рыдали и проклинали рыбака, мужики также негодовали, требуя немедленной расправы.

Ошалевшими глазами Густав водил по сторонам и видел, что вокруг его дома собралась чуть-ли не вся деревня. Среди разгневанной толпы он заметил плачущую Божену, которая укрывала за спиной детей. В ее глазах читались не то страх, не то жалость. Разглядеть ее получше и что-либо спросить рыбак не успел, так как мужики уводили его дальше, расталкивая толпу по сторонам. А вели его к песчаному мысу, где обычно он оставлял свою лодку.

Солнце только начинало подниматься из-за леса, но его лучей было достаточно, чтобы увидеть, как в лодке лежало три обезглавленных тела деревенских мужиков, тех самых, чьи головы ночью обратились в золото. От этой ужасной картины ноги Густава подкосились, но крепкая хватка двух молодцов таки не дала ему упасть. Рыбак что-то пытался сказать, но слова просто застревали в горле и выходили невнятным мычанием.

Несколько раз мужики не сдержались и ударили рыбака по ребрам от чего у того потемнело в глазах. Слова проклятья и презрения он уже не слышал. Для рыбака они звучали как шелест листвы в летнем лесу. Всяческие попытки оправдаться были тщетны. Казалось его прямо здесь на месте и порешают. Вообще Густав до последнего верил, что это кошмар, который вот-вот закончится. Ведь как так произошло он не мог себе толком объяснить.

Оказалось, что тот самый пастух Кун и увидел обезглавленные тела в лодке Густава, когда гнал скотину на пастбище вдоль брега Тырнского озера. Он то и созвал бывалых мужей да старост. Ну а когда узнали, что трое мужиков не вернулись с вечера домой в свои семьи, то все и сошлось.

— Давайте тут и порешаем его, братцы! — крикнул кто-то из толпы.

— Повесить душегуба! — добавил другой.

Мужики спорили меж собой, как поступить с рыбаком, удерживая своих баб. Кто-то спрашивал совета у стариков. Те лишь грустно мотали печальными головами, не решаясь дать твердого ответа. Густав с ужасом смотрел на спорящую возле берега тихого озера толпу, которую освещали первые лучи солнца. Порой казалось, что сейчас начнется драка среди всполошенной чади, но громкий басистый голос сурового конюха Гаста заставил всех примолкнуть.

— К барону его! — крикнул он. — На суд!

И толпа тут же вторила конюху, и крепкие руки поволокли тощее тело рыбака в Тырнский замок. Вот тогда Густав выплеснул свои последние слова отчаяния.

— Я никого не убивал! Это нечисть! Я взял только золото! Заберите мое золото!

На миг толпа смутилась, пронеслось какое-то перешептывание, но все смотрели на рыбака, как и прежде.

— Эх! Спятил, бедолага, — произнес чей-то голос.

Больше Густав не видел своего дома и Тырнского озера. Лишь каменные стены замка барона медленно приближались и заслоняли зеленые дали.

В самом хвосте толпы опираясь на трость, медленно шагал старый Йенек, одетый в ту самую белую рубаху. Он не спешил как все к замку. Напротив, старик шагал к себе домой. Лицо его было грустным и поникшим. Провожая взглядом несчастного Густава, он тихо произнес:

— Мракопетово золото...Загубил ты свою душу, рыбак.

Громкое эхо медных труб пронеслось над площадью замка барона Бержевоя и полетело дальше через открытые врата. Через эти же врата просачивался народ, дабы приобщиться к редкому зрелищу людской казни.

Густав медленно шагал к эшафоту, оставляя позади холодные каменные стены своей темницы. Хотя стоило ради него готовить трибуну внимания? Вокруг нее стояли заспанные стражники с хмурыми лицами, ожидая, когда же мрачная церемония завершится. Густав тоже этого ждал. Целую неделю он просидел во мраке сырого каземата и, вот, наконец увидел пасмурное небо. Воронье кружилось над зубчатыми стенами, разнося противное карканье. Словно любопытная публика, птицы тоже стремились поглазеть на представление.

Щуря привыкшие к темноте глаза, Густав стал подниматься на деревянный помост, где его ожидал палач. Он знал этого человека. Такой же житель деревни Тырны, как и сам Густав. Большой широкоплечий Арон смотрел на рыбака спокойным невозмутимым взглядом, выработанным за долгие годы своей работы. Рядом высился столб с перекладиной, с которой свисала толстая петля. Ей и надлежало очистить душу и тело Густава от скверны. Неделю рыбак представлял себе эту картину, пока приезжие городские чиновники разбирались в его деле, дабы не опозорить священную букву закона. Как раз сейчас эти люди, двое седовласых старика, стояли сверху на балконе рядом с бароном и его дочерью. Все они молча наблюдали за исполнением приговора. Бержевой был как всегда уныл и хмур. А вот Линда смотрела куда с большим участием нежели дорогой отец. Густав поймал ее живой взгляд и понял, что в нем было больше любопытства нежели сочувствия. Все мечты рыбака испарялись, словно туманная кисея. А ведь где-то там, на окраине деревни, за старой густой сосной был закопан его клад. Богатство, которым рыбак хотел откупиться, и в которое никто конечно же не верил.

Грубая эшафотная петля обняла тощую шею Густава. Как только герольд начал зачитывать приговор, собравшаяся толпа утихла. Лица зевак были устремлены на изнеможенного рыбака. Все хотели увидеть в этом заросшем осунувшемся лице хоть какую-нибудь эмоцию. Но Густав молча стоял, обращая свой взор на видневшийся из-за распахнутых ворот кусочек Тырнского озера. Он слышал лишь обрывки, оглашаемого приговора.

— ...Густав...рыбак из честной семьи, возраста около пятидесяти лет... — вещал звонкий голос герольда.

Да, Густаву должно было исполниться пятьдесят лет. Свой юбилей он собирался отметить трофейным уловом, чтобы покойный отец мог им гордиться. Когда-то рыбак представлял, как самолично подаст приготовленное блюдо на стол барону, и как жена им будет восхищаться. Но грезы были такими же обманчивыми, как и мракопетово золото.

— Ты так и не раскаялся в своем злодеянии... — продолжал читать герольд.

«Что ж», — думал Густав. — «Боги сыграли со мной в злую шутку. Но в чем моя вина, если я всего лишь хотел лучшей жизни»?

Пожалуй, к ответу на этот вопрос, Густав был ближе всего.

— ...посему, ты приговариваешься к смерти!

Печальным взглядом он обвел толпу, в которой увидел плачущую Божену. Жена рыдала, закрывая рот руками. Другие бабы стояли рядом и утешали ее. Интересно, верила ли она в вину Густава? Рыбак глядел на свою супругу, с которой прожил большую часть своей жизни, видел ее голубые глаза и в груди становилось легче. Он был не один.

Свой последний взгляд рыбак бросил на Тырнское озеро. На лице появилась ироничная улыбка. Затем доски под ногами провалились.

КОНЕЦ

Медведь

Ни что так не радует уставшего путника, как уютный трактир со вкусной едой и мягкой постелью. Во всяком случае так считал Бёрт, лицо которого враз просветлело, когда он увидел двухэтажное сооружение, основанное на окраине широкого тракта. Что и говорить: брезульские дороги всегда славились своей протяженностью. А здесь, ко всему прочему, приграничный тракт еще и проходил сквозь густой еловый лес.

Торговец узнал заведение. Веселые и грустные эмоции нахлынули одновременно, поскольку не раз он посещал его в компании своего друга Ульриха. Теперь же трактир «Повеса» примет его одного, если не считать двух телохранителей, которых Бёрт нанял в Церкоземье. Валет и Лампа, ссутулившись сидели на козлах и постоянно болтали. Бёрт прятался в кибитке и видел лишь их мощные широкие спины, отчего на сердце у торговца временами становилось легче. Да, пускай они и были самые последние болваны в Церкоземье, зато в их силе и верности Бёрт не сомневался. Однако, сила силой, а сумерки постепенно сгущались и скоротать ночь было необходимо в безопасном месте, где есть огонь, еда и много людей. Валет и Лампа разделяли мнение своего нанимателя, потому повернули лошадей к трактиру.

«Повеса» был добрым местом, проверенным. Трактирщик, стоит отдать ему должное, постарался и построил еще рядом конюшню. Выглядело все это весьма солидно. Но, увы, нынче не слышалось лошадиного ржания и людского раскатистого хохота. Какая-то, непривычная для этого места, тишина воцарилась к удивлению торговца. На покосившемся крыльце сидел лишь один лохматый мужик и курил трубку, бросая отрешенный взгляд в сторону леса.

— Ох, неужели мы добрались? — тяжко произнес Бёрт, спрыгивая с повозки.

— А как же! — ухмыльнулся Валет, поправляя свой меч в ножнах. — Ты в нас сомневался?

— Каждый раз, когда смотрел на ваши сомнительные рожи.

Настроение торговца было слегка подавленным. Ему никогда не доставляло особого удовольствия путешествовать по лесным дорогам вдали от деревень и городов. Благо, что трактир «Повеса» был для него знакомым местом, как и его хозяин.

— Да брось, Бёрт, — махнул рукой Лампа. — Переночуем, отдохнем и в путь. Все будет тихо, как на сельском кладбище. Мы свое дело знаем.

Лампа, мускулистый здоровяк с кучерявой шевелюрой был как всегда бодр и весел. Такой же настрой сохранял и Валет, который был чуть постарше своего друга. Бёрт оглядел их и хмыкнул. Наверное, отслужив в рядах армии Церкоземья и пройдя многие битвы, начинаешь относиться к некоторым вещам проще.

— Чтоб за товаром глядели в оба глаза, — сказал Бёрт, поправляя темно-синий полукруглый плащ.

— О чем речь, купец? — развел руками Валет. — В этом и заключается суть нашего дела.

— Неужели? — торговец слегка улыбнулся, приглаживая черные усы. — Порой мне кажется, что суть вашего дела: кто кого переспит.

— Этот спор мы уже давно выяснили. Сейчас куда более важным для нас является вопрос кто кого перепьет.

— Еще одно подобное высказывание и хмель вовсе исчезнет из вашего рациона питания, — пригрозил Бёрт, сам удивившись своей жесткости.

— Ну, полегче господин, — обиделся Валет, уводя лошадей в стойло. — Мы же так, шутя...

— Да и когда мы тебя подводили? — добавил Лампа.

Бёрт поплотнее зашнуровал свою полотняную рубаху, поправил широкий кожаный ремень с туго набитой мошной и еще раз оглядел своих телохранителей. Да, за год совместной работы Валет и Лампа еще ни разу не оплошали.

— Охраняйте товар, — произнес он вновь. — За едой и выпивкой ходите по очереди.

Затем торговец развернулся и с важным видом пошел в трактир. Стоит сказать, Бёрт и в самом деле выглядел весьма достойно и богато. Чего только стоили его сапоги, хорошей выделки с высоким голенищем. Все облачение купца стоило немалых денег. Имея при себе таких умелых рубак, Бёрт мог себе позволить дорогие одеяния.

Народу в трактире оказалось куда больше, чем ожидал торговец. За широкими дубовыми столешницами сидели и выпивали такие же уставшие торговцы, разодетые артисты с очаровательными девушками, а также хмурые работяги с мозолистыми руками. Еще была пара столиков занятая суровыми наемниками, но туда Бёрт предпочел не смотреть. В принципе, это могла быть самая заурядная картина, которую торговец частенько наблюдал в подобных заведениях, если бы не одна существенная деталь. А если сказать точнее — человек.

За самым дальним столиком, ближе к камину, сидел огромный мужчина в медвежьей шкуре. На столе у него стояла всего одна кружка. Человек сидел, сгорбив здоровую спину и опустив голову чуть ли не до самой столешницы. От этого густые черные пряди падали с могучих плеч, тем самым закрывая лицо громилы. Словно пораженный молнией, Бёрт стоял на пороге, не сводя оторопелого взгляда с пугающего незнакомца. Торговец был готов поклясться, что столь огромного человека и вовсе не могло существовать. Это и вправду был зверь. Большой и опасный, к которому не следовало приближаться.

— Какие люди в нашем склепе!

Бёрт и не заметил, как перед ним возник улыбчивый трактирщик с пышными бакенбардами и каштановыми усами.

— Генвиль, — произнес торговец на Общем языке, пожимая жилистую руку товарища.

— Я думал, ты объявишься позже в наших краях, — говорил старый друг, усаживая Бёрта за свободный столик. — Неужели жажда наживы так сильна, что гонит тебя путешествовать по брезульским дорогам?

— Да, пожалуй, что так, — ухмыльнулся торговец.

Последний год он и вправду много куда ездил. Помимо Брезулла и Церкоземья, ушлый купец умудрился посетить окраины Хельмгольда, несмотря на то что нынче северяне мало кого жаловали в своих краях. Политика, дело такое. Но Бёрт был бы не Бёрт, если бы не умудрился распродать дорогие атласные ткани южных мастеров в приграничных хельмгольдских городах. Для него это был подвиг, посетить грозную северную страну. Ведь раньше торговец лишь пересказывал чужие знания и истории о тех землях, но вот, наконец старина поборол свой страх.

— А у тебя, как погляжу, дела не хуже моих, идут, — улыбнулся Бёрт, осматривая уютное заведение Генвиля.

— Как и положено трактиру, расположенному на главном тракте Брезулла и Церкоземья. Каждый день то и дело купцы, да вельможи жалуют. Частенько циркачи бродячие заезжают. В общем, со скуки не помрешь.

— Однако сегодня не шибко то и весело здесь, — заметил торговец, принимаясь за принесенный мясной окорок.

— Сегодня то... — Генвиль как-то растеряно осмотрел зал. Люди и вправду сидели тихо, словно чего-то ждали. Не было слышно пьяных споров, раскатистого хохота, пошлых шуточек.

Бёрт разглядел озабоченное лицо своего друга и ему тоже стало не по себе. Непривычное чувство для этого места. Словно незримый злобный дух блуждал среди затертых столиков. Торговец вглядывался в хмурые лица гостей, освещаемые закоптелыми масляными лампами, и все больше смущался. Труппа разодетых артистов, жалась друг к другу, словно брошенные в гнезде птенцы. Их очаровательные спутницы и вовсе накинули на голову капюшоны, как будто считали, что так их никто не видит. Торговцы и наемники просто угрюмо сидели, втягивая шеи в плечи. Оружие они также держали при себе. Заметив это, Бёрт пожалел, что не прихватил с собой дареный баселард.

— У тебя здесь траур какой-то прям, — произнес торговец.

— А тебе что, свадьба с голыми девками нужна тут? — огрызнулся Генвиль.

— Ты свадьбу и голых девок не мешай, — усмехнулся Бёрт. — Все равно что поминки в день рождения справлять.

— Тоже, верно, — согласился трактирщик.

Друзья подняли кружки, наполненные хорошим пивом, и стукнулись. Напиток окатил внутренности приятной прохладой. Что-что, а пиво у Генвиля всегда было добротное. Получше, чем во многих городских трактирах. Бёрт самолично видел золотые поля, усеянные рожью и ячменем. Они располагались не так далеко от трактира. Порядка трех часов верховой езды. Что можно было сказать о Генвиле с полной уверенностью, так это то, что добродушный дядька всей душой любил свое дело. Увидеть эту любовь можно было во всем. Во вкусно приготовленной еде, в уютном помещении с печью и камином, а также тремя спальными комнатами. За это люди и уважали трактирщика.

Но сегодня Генвиль был сам не свой. Его неестественная улыбка, натянутая на маску страха, казалась нелепой. И эти бегающие глаза... Даже слепой заметил бы все эти странности трактирщика.

— А ты на долго здесь, Бёрт? — спросил Генвиль.

Торговец нахмурил широкий лоб, рассматривая чудного друга.

— На месяц поселюсь, пожалуй, — резко ответил он, отчего трактирщик выпучил глаза. — Ну а если, без твоих странных и глупых вопросов, то хотел ночь скоротать и дальше в путь.

— Ну ты...Ох, Бёрт...

Обескураженный Генвиль уже минуту мял складки замызганного фартука. Казалось, что трактирщик хочет тотчас исчезнуть из этого места.

Теряя остатки терпения, Бёрт собирался уже наконец-таки во всем разобраться или хотя бы стукнуть трактирщика по лбу, но глухой страшный кашель, раздавшийся в конце трактира, остановил его. Торговец повернул голову и увидел того самого здоровенного человека в медвежьей шкуре. Огромный ком тут же подкатил к горлу.

— А это кто? — тихо спросил Бёрт, кивая в сторону пугающего незнакомца.

Лицо Генвиля враз помрачнело. Морщинистые веки нервно задергались. Похоже, что именно этого вопроса трактирщик боялся больше всего.

— Его называют Медведь, — произнес хозяин заведения. — Несколько месяцев назад он пришел сюда со стороны Лисьих гор.

— Иди ты! Неужто с Хельмгольда?

— Угу. Сейчас он коротает свою последнюю ночь.

За долгие годы дружбы Генвиль рассказывал разные истории. Истории, в которые бывало и не особо то верилось. Но испуганное лицо друга и гнетущая атмосфера трактира, заставили Бёрта серьезно волноваться. Какой еще Медведь? Что за последняя ночь?

— Надеюсь ты меня сейчас разыгрываешь, — Бёрт нахмурил брови, не отрывая взгляда от лица друга.

Лицо Генвиля стало каменным, как будто тот осознал, что может и не стоило говорить лишнего.

— Сказал как есть. Он тут последнюю ночь...

— Как это последнюю?

— Медведь — это не просто его имя, но и его сущность, — прошептал трактирщик. — Все уже знают, что на окраине поля его ждут охотники. И все знают, что Медведь покинет трактир.

Бёрт наклонился к столешнице, вытягивая голову ближе к другу.

— Его убьют?

Генвиль мрачно молчал. Это нетипичное для него поведение заставляло Бёрта испытывать страх. Холодный, крутящий внутренности и душу, страх. Неужели торгашеское чутье его не подвело и, пока еще незримая, опасность действительно витала над трактиром и его окрестностями? Тогда что же ему в таком случае делать? Наверное, пару лет назад, Бёрт не задумываясь бросился бы прочь отсюда, спасая свой товар и жизнь. Но сейчас что-то удерживало торговца от бегства. Он задумался и понял...

Проклятое любопытство!

— Скажи, этот...Медведь...он кого-то убил? — прошептал Бёрт, осторожно поглядывая на грозного гостя. Торговец заметил, как тот что-то перебирает в своих огромных волосатых руках. Похоже это были какие-то ветки.

— Нет. Наоборот. Он спас одного лесоруба от стаи волков. Я сам штопал раны тому бедолаге, — ответил Генвиль.

— Тогда я не понимаю, — торговец сокрушенно тряхнул головой и вновь бросил взгляд на Медведя. Словно вросшая в пол скала, незнакомец сидел и аккуратно раскладывал ветки на столе. Похоже это были руны. Те самые, на которых обычно и гадают хельмгольдцы.

— У этого несчастного тяжелая судьба, — пояснил трактирщик.

— Ну так рассказывай!

Генвиль взглянул в темное мутноватое оконце. Солнце уже скрылось за горизонтом, оставив людям лунное небо, полное тайн и загадок. Что еще оставалось делать трактирщику в такой момент? Со свойственной ему обстоятельностью, Генвиль тихо заговорил.

— Когда-то Медведь был простым человеком. Честно жил, честно трудился. Судьба наградила его семьей, с которой он жил в небольшой деревушке. Как я полагаю, он был счастлив в браке: жена любила его, а он любил жену. Это глубокое чувство касалось и детей. У Медведя росло два сына, два будущих воина. Не знаю... Наверное, как хороший отец, Медведь учил сыновей охотиться, ловить рыбу, сражаться. В общем всему, что знал сам. А знал он не мало, скажу я тебе. Как-то один заезжий купец узнал его и рассказал мне, что Медведь был хорошим кузнецом. Ремесло почетное, что тут скажешь. Говорят, сам Гестунблинд, знаменитый хельмгольдский полководец, просил его выковать себе доспехи. Сам знаешь, северяне ценят хорошую броню и знают толк в этом деле. Скажу тебе больше, дорогой Бёрт: в Хельмгольде до сих пор сохранилась традиция кузнечного дела, как самой ценной и важной работы. Сам король, если захочет себе добротный доспех, лично отправится к знающему кузнецу в далекую деревеньку или город. Это тебе не Брезулл и не Церкоземье, где все уже давно монополизировалось и слилось в цеха и гильдии. Теперь редко где найдешь толкового кузнеца.

— Это верно, — согласился Бёрт.

— Так вот. Однажды в деревню, где жил Медведь, пришел Могул — старый колдун-скиталец с северных гор. Каждый хельмгольдец знал Могула и знал, зачем тот приходит. Колдун гадал на черных рунах, чтобы узнать замыслы богов и дать эти знания народу Хельмгольда. Но черные руны всегда требовали жертвы. И так случилось, что Могулу нужны были два брата. Якобы руны показали ссору и войну двух королей, и чтобы предотвратить это, колдун стал требовать у Медведя его сыновей. Медведь отказался и дал отпор Могулу. За причиненную обиду колдун грозился убить его семью. В страхе и отчаянии кузнец попросил не трогать жену и детей. Он предложил себя во власть колдуна. Могул принял эту жертву и превратил кузнеца в медведя. С тех пор поговаривают, что каждую ночь, как только кузнец выходит за порог — он превращается в косолапого.

Генвиль затих, взял кружку пива и сделал несколько больших глотков. На лбу его появилась испарина, глаза и вовсе хаотично моргали. Бёрт молча глядел на своего друга, не смея сказать лишнего слова. Он не знал, что говорить. Рассказанная трактирщиком история, словно ураган вломилась в уютное сознание торговца, переворошив там все что можно. Если так посудить, то Генвиль описывал ужасные вещи. Осуждаемое волхвами и правителями оборотничество в то же время считалось тяжкой карой для человека. Пускай этот Медведь и спас того лесоруба, но скольких других людей он мог растерзать в часы своего проклятия? И каково же это, очнуться утром с окровавленным ртом, не зная чья кровь засохла на тебе? Бёрт нахмурился. Ведь куда больше слухов ходило о том, что человек чаще всего превращается в волка, ибо грешна его душа. А тут медведь. От пугающих душу мыслей, Бёрта спасал лишь рассказ Генвиля. Торговец доверял трактирщику и знал его убеждения. И раз Генвиль верил в эту историю, стоило довериться и ему.

Аккуратно обернувшись в сторону несчастного кузнеца, Генвиль продолжил:

— Многие рассказывали, что за Медведем долго охотились в Хельмгольде. До тех пор, пока он не покинул те земли. Вот и здесь местные охотники прознали про него. Это последняя ночь Медведя...

Голос трактирщика сорвался. Остаток фразы он прохрипел. Бёрт еще никогда не видел своего друга таким обессиленным. Как ни странно, но рассказ этот тронул торговца.

— Если ночью его собираются убить, — прошептал купец. — то почему он не может остаться у тебя до утра?

— Его так просто не отпустят. Они будут ждать его, идти за ним, пока он не обратиться в зверя. Венген, главарь местной шайки охотников, лично приходил ко мне и требовал, чтобы я выгнал Медведя, а не то...

Бёрт погладил свои густые усы.

— Скажи-ка, друг, а откуда тебе известна эта история? — тихо спросил торговец.

На лице Генвиля просияла горькая улыбка.

— Я же трактирщик, Бёрт, — просто ответил он.

Народ стал постепенно расходится. Трое наемников вышли на улицу раскурить трубку, купцы поднялись наверх в свои комнаты. Бёрт почувствовал, как образовавшаяся пустота сближает его с грозным кузнецом, хотя лицо того было совсем безобидным. Но страх все равно не покидал нутро торговца.

— Генвиль, — прошептал он. — Но ведь он же зверь как бы... Ты не боишься?

— Это зверь, в котором человеческого больше, чем в каждом из нас. Он пожертвовал собой, чтобы спасти семью. Пока я шил раны, тому несчастному лесорубу, я слушал, как он благодарит этого Медведя сквозь сопли и слезы.

Говорить было нечего. Бёрт сидел ошеломленный, словно получил удар дубиной по голове. Думать можно было много о чем. Но перед глазами почему-то появился образ Ульриха. С горящими глазами на той злосчастной лесной дороге. Тогда в той заварушке все жертвовали собой ради другого. Почти все...

В груди торговца неприятно защемило. Почему-то он представил себе несчастную семью этого кузнеца. Жена и дети с грустными лицами, но при этом живые. Наверное, и Ульрих мог сейчас сидеть рядом, если бы тогда все сложилось иначе.

Старые половицы протяжно заскрипели. Бёрт увидел, как человек в медвежьей шкуре встает из-за стола. Затем ссутулившись, косолапой походкой он грузно зашагал к их столику.

— Благодарю тебя, Генвиль, — произнес Медведь и положил на стол горсть монет. Глубокий голос с хельмгольдским акцентом невольно заставил Бёрта втянуть голову.

— Да не стоило...Брось... — замялся трактирщик с неловкой улыбкой, при этом рука его резко сгребла монеты в карман фартука.

Грустные глаза, словно два тлеющих уголька, смотрели на Бёрта. Торговец также вглядывался в уставшее заросшее лицо Медведя. Длинные, свисающие до самых плеч, черные пряди придавали мужественности и какой-то отваги этому человеку. Это было удивительное сочетание всего дикого, присущего зверю, и человеческого — чего, отнюдь, и не хватало многим людям. Бёрт, словно маленький ребенок, разглядывал впечатляющий облик Медведя, хотя, если так подумать, ничего удивительного в том не было. На нем была простая крестьянская одежда, которая скрывалась под густой медвежьей шкурой. Большим человек этот не обладал.

Медведь собирался уже было уходить, как трактирщик схватил его за руку.

— Постой, — произнес он с явным волнением. — Может еще посидишь в нашей компании? Я представлю тебе своего друга.

Медведь улыбнулся. Бёрт впервые увидел добродушную улыбку на горьком лице.

— Думаю, я вас буду смущать своим присутствием, — сказал человек.

— Ни в коем разе, — отмахнулся трактирщик. — Присаживайся. Знакомься, это мой старый друг, Бёрт — торговец из Церкоземья.

Бёрт смущенно улыбнулся и кивнул кузнецу. Тот одарил его своей улыбкой. К своему удивлению, Бёрт больше не чувствовал страха. Словно он испарился, вместе с недомолвками и тайнами, витавшими до их знакомства.

— Молодец, трактирщик, не соврал, — произнес Медведь.

Генвиль изумленно открыл было рот, не зная, что сказать.

— Невольно я слушал ваш разговор, — пояснил кузнец. — Увы, чуткий слух иногда мне сильно досаждает. Многие месяцы ты давал мне кров и еду, Генвиль. За это я тебе благодарен. Но ничего не поделать, я должен идти.

Бёрт наконец-то нашел в себе силы и спросил:

— Разве так обязательно покидать это замечательное заведение в столь поздний час? Ведь они же там тебя караулят.

— Пророчество колдуна гласит, что я умру от стрелы охотника, — произнес Медведь. — Так тому и быть.

— Но они же тебя убьют, — взмолился Генвиль.

— Я уже не боюсь смерти, — спокойно произнес Медведь. — Я лишь скучаю по своей семье. Наверное, мои сыновья выросли и стали достойными мужами. Быть может, и женушка моя меня все еще ждет. Да, ждет. Я чувствую. На миг бы увидеть ее неловкую улыбку.

— Тогда может все-таки попытаться их увидеть? — сказал Генвиль. — Стрелу получить ты всегда успеешь.

Медведь посмотрел на трактирщика с лукавой улыбкой.

— Ты сам знаешь уговор Венгена.

Взгляд Генвиля обессилено опустился вниз. Что еще он мог сделать?

Бёрт отвел свой взгляд в сторону окна. Какое-то чувство вины наполняло его душу, за то, что он также ничего не мог изменить в судьбе кузнеца. Почему жизнь так много требовала от Медведя? Он спас семью, приняв проклятие колдуна, но и этого оказалось мало.

— Я знаю ваш народ, — тихо заговорил торговец. — Ваш дух трудно сломить. Я был тому свидетелем. Быть может рано еще сдаваться? Быть может стоит еще раз увидеть родные земли?

Медведь так на него посмотрел, что глаза Бёрта округлились. Он удивился. Последний раз на него так смотрела мать, провожая их с Ульрихом в поездку на Тродд. Взгляд, наполненный чистой безвозмездной человеческой любовью. Медведь молчал. Бёрт не понимал, что же сейчас в голове у этого человека. Торговец ожидал, что кузнец вновь начнет отмахиваться от уговоров и быстро удалится, но Медведь поближе к нему наклонился и произнес:

— А знаешь ли ты какие бывают ночи в хельмгольдской земле? Изумрудная занавесь падает на звездный небосвод, боги украшают небо, словно праздничный стол.

Затем Медведь встал из-за стола и собирался было уходить, как рука Бёрта остановила его.

— Стой, — решительно произнес торговец. Взгляд его принял деловой характер, появляющийся во время важных разговоров и заключения сделок.

Хватит бояться! Пора бы наконец извиниться перед другом!

Что Генвиль, что Медведь — оба находились в каком-то недоумении.

— Дай мне время, — сказал Бёрт, затем обратился к трактирщику. — Где сейчас находится шайка Венгена?

— Бёрт, послушай...

— Генвиль! Прошу, скажи где?

Трактирщик досадно сплюнул и указал торговцу дорогу.

Не прощаясь, Бёрт покинул трактир.

Торговец шагал по туманному полю, продираясь сквозь высокую траву. Сапоги его проваливались в сырую землю и печально чавкали. Сразу за Бёртом шагали Валет и Лампа. Каждый нес за спиной туго набитый холщовый мешок. Ночная тьма скрывала их изумленные и непонимающие лица. Бёрт ворвался к ним в конюшню и четким приказом сказал собрать необходимое и следовать за ним. Какие-либо попытки что-либо прояснить были жестко пресечены. Что ж, их дело маленькое: выполнять приказы своего господина.

Сам же Бёрт находился в не меньшем замешательстве. И какой черт его дернул соваться в эту авантюру? Что, если сейчас банда охотников просто разделается с ним, не утрудив себя даже выслушать торговца? Разве так поступают люди его пошива? Ведь можно было просто выслушать эту историю, выдавить из себя вежливую улыбку, как он это всегда делал, и удалиться спать. Ведь можно же было сделать вид, будто он не верит в эту историю. Но какой-то глупый порыв благородства, присущий рыцарям в наивных романах для светских дам, заставил уже пожившего торговца мчаться посреди ночи к местным охотникам. Даже, если он спасет этого оборотня. Что дальше? Уж не растерзает ли он Бёрта этой же ночью, в знак своей неуклюжей благодарности? Стоит ли оно того? И вообще, как же это глупо: совать нос в чужие дела. Что бы сказал Ульрих, окажись он сейчас рядом?

Охотники оказались там, где и должны были быть по словам Генвиля. Три человека в теплых тулупах грелись возле костра в маленькой рощице. Завидев приближающихся гостей, один из компании вытащил из ремня нож и вышел навстречу.

— Добрейшей ночки, хех, — прожевал он с наглым оскалом. — Заблудились?

Бёрт смерил охотника взглядом. Суровый мужик, с торчащей клочьями бородой; лицо, покрытое оспинами. В грубой обветренной руке поблескивал длинный разделочный нож. Не будь за спиной Валета и Лампы, Бёрт, наверное, уже бежал бы обратно от этого головореза.

— И вам доброй ночи, — произнес торговец, слегка дрожащим голосом. — Я бы хотел поговорить с Венгеном. Хозяин местного трактира подсказал мне, что он может находиться здесь.

Двое других мужиков, гревшихся у костра, разразились безобразным хохотом.

— А зачем он тебе? — спросил мужик с ножом.

— У меня есть к нему деловое предложение.

Те, что сидели у костра притихли. Валет и Лампа недоуменно переглянулись.

Безобразное лицо охотника помрачнело, стало серьезным.

— Ну, допустим, это буду я, — ответил человек с ножом в руке. — А ты сам кто таков?

— Мое имя — Бёрт. Я торговец из Церкоземья. И я хочу, чтобы вы перестали охотиться за человеком по имени Медведь.

Повисло долгое молчание. Лишь треск дров и канонада сверчков, разбавляли эту гнетущую тишину.

Венген, изогнув лохматую бровь, пристально рассматривал Бёрта. Играя желваками, он о чем-то размышлял. Теперь лицо его приобрело оттенок задумчивости. Дурацкая ухмылка, сиявшая в начале разговора, быстро исчезла.

— Шли бы вы своей дорогой, купцы, — наконец произнес Венген.

— Может стрелу им под зад, а? — хихикнул один из компании. Молодой и противный.

— Смотри, кабы тебе колчан из своего гузна не пришлось доставать, — бросил тому Валет. Лампа поддержал его довольной улыбкой.

— Разве ты не хочешь выслушать моего предложения? — спросил Бёрт.

— Может и хочу, да только вряд ли оно меня убедит, — ответил Венген и спрятал нож за пояс.

— Ты охотник, но хочешь убить человека.

— Да какой это человек! Зверюга та еще! Ходит в округе, народ кошмарит.

Бёрт задумчиво опустил голову. Сделка рушилась на его глазах. Что ж, стоит разыграть очередной козырь.

— Ладно, — произнес он, словно отчаялся. — Валет, Лампа — хватайте мешки. Идем обратно.

— А что в мешках-то? — спросил Венген.

Довольная улыбка растеклась на лице торговца. Но ее никто не увидел. Вот оно — человеческое любопытство. Сколько же было убито людей из-за этого чувства, сколько судеб было разрушено?

— А что толку, коли нет интереса в моем предложении?

Они продолжали медленно уходить.

— Да погоди ты, торгаш, — замахал руками охотник. — Давай обсудим.

— Ну, давай обсудим.

— Так чем торгуешь то?

— В основном ткани, разная выделка южных мастеров и кое-что еще, — прозаично говорил Бёрт.

— Да я такую шкуру выдублю из этого медведя! На кой мне твои тряпки?

Хитрая ухмылка показалась на лице торговца, смутившая Венгена. Теперь игра шла по правилам Бёрта.

— Валет, Лампа — развяжите мешки, — скомандовал он.

Помощники без лишних слов выполнили приказ и вытащили на землю содержимое.

Венген и его прихвостни застыли, словно статуи Древних богов в великом храме Гауствиля — столицы Брезулла. На земле лежали различные меха и шкуры прекрасной выделки. Среди прочих, там присутствовали медвежьи шкуры черно-бурого и темно-рыжего оттенков — весьма редкие экземпляры. Густая длинная шерсть смотрелась благородно и красиво. Она-то и притягивала обезумевший взгляд охотников. Бёрт смотрел на шкуры с не меньшим восхищением, но с куда большей горечью — он лишался половины своего товара, который вез в столицу Брезулла.

— Можете забирать все, но при этом вы оставляете Медведя в покое, — жестко произнес торговец. — По рукам?

Венген наконец-то сумел оторвать взгляд от знатных трофеев.

— А ты не так прост, торговец, — ряд желтых кривых зубов обнажился в кривоватой улыбке.

Бёрт продолжал держать протянутую ладонь. Взгляд его был серьезным, и, в кои-то веки, смелым. Быть может Ульрих сейчас гордился бы другом. А может, как всегда, он поспорил бы с ним, кто же из них был смелее. Но, увы, друг и партнер уже не мог бросить колкость или похвалить товарища.

— Хех, во дает, чудила! — болтал один из прихвостней Венгена, разглядывая большую шкуру медведя и ощупывая ее со всех сторон.

— И правда, зачем тебе тот оборотень сдался? — спросил главарь. — Глупо отдавать такой товар за чужого...человека.

Может быть, какой-то частицей своей души, торговец был согласен с охотником. Ведь он никакой не герой. Бёрт вспоминал, скольких несчастных мог спасти от голода и нищеты, сколько для этого было возможностей. Так почему сейчас? Задумавшись, он осознал, что испытывает лишь одно чувство. Лишь одному человеку он не мог смотреть честно в глаза. Но этого человека больше не было среди живых.

— А я мудрецом себя никогда и не считал, — сухо ответил Бёрт. — Ну так что, по рукам?

Венген вновь бросил взгляд, полный непонимания. Поступок торговца никак не вписывался в мировоззрение охотника.

— По рукам, купец.

И вот, шкуры уже были в руках охотников. На их лицах сияли жадные улыбки. Они красовались друг перед другом, радуясь богатым трофеям. Бёрт же смотрел на них хмурым, поникшим взглядом. Однако душа его с каждым мигом легчала. Какая-то божественная благодать падала на него сверху.

Пора было возвращаться.

— Интересно, как отнесется та зверюга к тому, что ты выкупил его за медвежью шкуру? — бросил в спину торговца Венген.

— Надеюсь об этом он никогда не узнает, — ответил Бёрт не оборачиваясь.

Бёрт, Валет и Лампа шли по сырому полю, когда увидели, как на его окраине появился силуэт зверя. Медведь встал на задние лапы и вытянул морду. Огромная туша глядела на них, словно чего-то ждала. Высунувшаяся из темного облака луна, освещала темно-бурую шерсть. Валет тут же обнажил меч.

— Господин, кажись, по нашу душу вышел зверь.

— Он пойдет с нами, — улыбнулся Бёрт. — Нынче редко где встретишь такого порядочного человека.

КОНЕЦ