Петроведьмак. Серенький зайка

Пролог

Двести лет беспорочной службы отшлифовали рукоять помела́ до блеска. Длинная трещина уже давно грозилась расколоть дерево окончательно, но как-то всё не могла собраться. «Старое помело́ для старой ведьмы», – подумала глава Ковена, заходя на посадку. За всю жизнь она садилась столько раз, что теперь уже делала всё машинально и могла позволить себе отвлечься на посторонние мысли.

Когда ведьма спрыгнула наземь, боль в суставах резко дала о себе знать, и она чуть не свалилась в траву лесной поляны. «Двести семьдесят – это тебе не семьдесят, милочка. Пора тебе, старая перечница, бросать помело́». Глава не замечала, что бормочет свой внутренний монолог вслух. В последние годы старость беспокоила её, и куда сильнее чем хотелось бы признать. Седину уже не удавалось победить без краски, морщины больше не поддавались даже самым лучшим зельям, а уж про суставы и вспоминать не хотелось. Но не в этом было дело. Если седину и морщины ещё можно было принять, и даже носить с достоинством, если суставы можно было беречь и лечить, а то и вовсе заменить, то вот с головой ничего нельзя было поделать. Год от года разум становился все менее ясным, и в целом свете никто не знал как это исправить.

«Скоро, скоро, милочка, придется тебе уходить на покой,» — пробормотала ведьма, — «Негоже такой старой дуре возглавлять Ковен». Мысли ее вернулись в привычный круг, перебирая кандидатуры преемниц. Одна уже слишком стара, другая ещё неопытна, а третьей и довериться страшно... Вновь не найдя решения, старуха огляделась, мучительно вспоминая где она и зачем сюда прилетела.

Провидица. Да, она хотела поговорить с Провидицей. На краю поляны виднелся в сумерках знакомый дом: большой, когда-то богатый и светлый, а ныне неумолимо скатывающийся в запустение. Ведьма вздохнула и медленно поковыляла по траве, волоча помело́. Старость приходит за всеми. Простецы уже в семьдесят теряют задор, ведьмы ухитряются протянуть много дольше, но в конечном итоге и они остаются один на один с бессильным осознанием заката жизни. В конце концов, даже Первая ведьма, уж на что была могущественна, а тоже не дожила до трехсот. Мысли старухи перепрыгнули к Первой.

Первая. Никто и никогда больше не имел такой силы: могущественной, практически божественной, пугающей, пусть и доброй. Силы, которая не просто изменила мир, нет! Первая сумела разрушить его, а потом собрать из осколков заново.

Мир был одновременно очень стар и очень молод. С той поры, как один человек впервые объявил себя царем над прочими, минули многие тысячи лет. Многие тысячи лет человек строил, возделывал землю, ходил по морям, торговал, давил вино, плодился и размножался; люди перекапывали свою планету, переделывали её под себя, заселяли каждый уголок... и воевали, воевали, воевали бесконечно. Глава Ковена не застала войн, но из старых книг поняла более чем достаточно. В войне не было ничего хорошего.

И однажды человечество довоевалось. Три чудовищных войны за неполную сотню лет – да одна другой страшнее – опустошили мир. Говорят, к концу третьей само небо почернело, а воды были отравлены на сотню метров вглубь земли. Где были многолюдные города, там воцарилось запустение; где были тучные нивы, там иссохшая земля всходила мертвыми костями. Никто уже не верил в то, что хоть кто-нибудь спасется, и матери со слезами убивали новорожденных, лишь бы избавить дитя от ужасов жизни. А война все бушевала, и каждый день пожирала новые жертвы.

И вот Бакаса, Первая ведьма, а тогда еще никому не ведомая женщина из никому не интересной земли, сказала Слово. И разом погасли все огни, и железные машины смерти попадали с небес или замерли без движения на полях сражений. Согласно легенде, Слово было: «Довольно!» И тогда старый мир умер. Он давно сгнил изнутри, и от силы Слова просто рассыпался, похоронив под обломками еще очень многих, но в тех, кто все же уцелел, Слово пробудило силы. Силы выйти из пещер и нор, отстроить дома, заново засеять поля, заново рождать и растить. А в некоторых проснулись и другие, особые силы.

Как ни назови – магами ли, колдуньями ли, ведьмами ли – одарённые этой силой были нужны как воздух. Очистить отравленные войной воды, призвать дождь на иссохшую землю, исцелить болезнь, а где и отогнать жуткое чудовище – всюду нужна была ведьма. Так рождался новый мир. Он был неустроен, расколот, разобщён, но зато за пять сотен лет в нём не было войн. Порой главе Ковена казалось, что этот новый мир слишком хорош, чтобы быть правдой. Порой она думала, уж не сон ли всё это? Но даже если и так, этот сон стоил того, чтобы оставаться в нём всю жизнь.

Увы, но в последнее время возникало всё больше сомнений в будущем. Власть была в руках ведьм, да только женщины оказались немногим лучше мужчин. То услышишь о коррупции, то заговорят о создании армии, то какая-нибудь отщепенка начнёт баловаться чёрным ведовством, а где и вовсе дойдёт до бунта и убийства одарённых. Глава Ковена горько вздохнула; слава богу, в её Большом Питере таких бед пока не случалось, но предчувствие было дурным. Чем уютнее и удобнее становился новый мир, тем сильнее в нём разгорались гордыня и алчность, тем сильнее начинало пахнуть гнилью. Мир зашатался, и поддерживать его стоило усилий.

По счастью, находились те, кто верил, те, кто прилагал усилия. И так уж вышло, что среди самых отважных и верных то и дело оказывались потомки Бакасы в седьмом колене. Порой об их происхождении становилось известно уже постфактум. Кто знает, может быть, сама кровь Первой хранила её мир, её детище? Но это наводило на мысль...

Старуха, кряхтя и цепляясь за перила, вскарабкалась по ступеням крыльца и остановилась. Это наводило на мысль... Резьба на двери потемнела от времени. Это наводило на мысль... Ведьма постучала, и Провидица почти немедля открыла; видимо, ждала.

— А есть ли у нас в Питере потомки Первой в седьмом колене? — прямо с порога спросила Глава Ковена.

— Умеешь ты исподволь зайти, старая, — улыбнулась Провидица; они были давними подругами и наедине не утруждали себя лишними формальностями. — Заходи, хоть чаю выпей сперва. У меня еще с того раза индийский остался.

— Скоро уж триста, а ты всё травками-отравками балуешься, — улыбнулась и Глава, ступивши в дом и стаскивая тёплые перчатки для полётов. — Как ребёнок, ей-богу. Ну, давай свой индийский.

В доме царили пыль и полумрак. Старость подкралась и к дому, и к самой Провидице. Давно уже умерли все её мужья, давно разъехались кто куда дети, давно она отказалась от прислуги. Лет десять назад она ещё находила в себе силы прибирать в комнатах, но теперь, видно, стала забывать. Оставив плащ и шапку в прихожей, Глава последовала за подругой через пустую, давно нежилую гостиную, потом по захламлённому коридору и вверх по скрипучей лестнице на второй этаж. Суставы опять запротестовали, но старуха только пробормотала: «Ничего-ничего, давай-ка... Потом в могиле отоспишься».

А вот в кабинете было прибрано. «Ещё бултыхаешься, старая перечница», — подумала глава о подруге, — «Ещё не вовсе обомшела». Комната была небольшая, уютная; на стенах гобелены со сценами из мифов о великих ведьмах, на полу толстый ковёр, когда-то давно привезённый с Кавказа, в углу полированный шкаф с книгами и свитками. Глава знала тут всё наизусть и любила. В центре высился солидный круглый стол из красного дерева. Аккуратно разложенные колоды Таро, бамбуковые палочки, наговорённые кости, свечи и курительницы, и у всякой вещи своё давно определённое место. Над столом в хитроумном креплении висело большое зеркало в резной деревянной раме: подруга не любила хрустальных шаров. И само собой, тут же стояли горячий чайник на подставке и две чашки. Ждала в гости; как всегда, всё наперёд знала.

— Садись, — Провидица махнула рукой в сторону кресла-качалки, закинутого мягким пледом.

Глава Ковена, кряхтя, уселась и принялась легонько раскачиваться пока подруга наливала ей чай. От напитка шёл приятный травяной запах, такой же как от цветов на окне. Провидица сама выращивала свои тайные травы, сама и пила. Кое-что из её секретов даже в учебниках и справочниках было не отыскать.

Попивая чай, подруги поболтали о погоде, о здоровье, о последних новостях. Вывод не был произнесён, они и так приходили к нему всякий раз: стало хуже. Хуже становилось всегда, от сотворения мира, но только в последние годы с этим не удавалось ничего поделать. Старость больше нельзя было откладывать.

После того как чашки опустели, были наполнены вновь и вновь опустошены, Провидица, наконец, решилась задать вопрос.

— А зачем тебе потомок Бакасы в седьмом колене?

— Съем и стану молоденькой, — отшутилась Глава Ковена.

— Да сейчас же, размечталась, — смешок подруги походил на шелест. — Думаешь, она будет тебе хорошей сменой?

— Ты у нас по гаданиям, ты мне и скажи.

— Нет, ты ответь: это вопрос серьёзный, или же так, ради интереса? Сама знаешь, за серьёзный вопрос...

— Знаю, знаю, за серьёзный вопрос платить надо. Не маленькая уж, — проворчала Глава Ковена и вытащила перочинный нож.

Сметя на всякий случай с клинка грязь и заразу нехитрым наговором, она привычно надрезала ладонь и протянула руку подруге.

— На, пей мою кровь, упыриха ты старая, — привычная, давным-давно не смешная шутка успокаивала, позволяла легче перенести боль, легче поверить что исход пророчества будет благоприятным.

Провидица умело и легко – мастерство не пропьешь – собрала жертвенную кровь в крохотную чашку и водрузила на маленький настольный алтарь, зажгла палочки с благовониями и принялась за дело. Глава Ковена с удовольствием наблюдала за работой подруги. Еще когда они были девочками, в Академии, она поражалась тому, как легко порхают эти руки, перебирая и словно лаская инструменты провидческого ремесла. Прошли сотни лет, но руки, хоть и сморщенные, хоть и перевитые синими путами вен, были по-прежнему легки и сноровисты. Умом глава Ковена знала что именно делает подруга в каждый момент – вот раскладывает карты Таро, вот бросает палочки чтобы составить гексаграмму, вот мечет гадальные кости – но не могла знать, что именно видит Провидица в получившихся знаках. На это одного знания не доставало, нужен был талант.

В таланте подруги она не сомневалась никогда; не усомнилась и теперь, даже увидев замешательство на лице.

— Сложный расклад? Неоднозначный? — спросила она.

Провидица задумчиво побарабанила пальцами по столу:

— Потомка в седьмом колене в Большом Питере нет. Но будет.

— Вот как, — глава Ковена огорчилась. — Выходит... А скоро ли она будет? Приедет что ли?

— Думаю, не приедет. Родится. И скоро.

— Её надо найти, — твердо сказала Глава. — Понимаешь? Очень надо.

— Уймись, старая, найдём мы малышку. Может, не сегодня, но найдем.

— *** —

Спустя долгие месяцы подруги встретились вновь. Получив послание с вороном, Глава Ковена примчалась посреди ночи, едва не околев от холода в полёте через декабрьскую вьюгу. «Вот был бы позор – ведьма сдохла замёрзши на помеле», — бормотала она, ковыляя к крыльцу через сугроб и разогревая кровь наговором.

Дверь открылась прежде чем она успела подняться по лестнице.

— Тебя только за смертью посылать, старая, — съязвила Провидица. — Заходи уже, снежная ты баба. Замерзла? Чай будешь?

— Не дождёшься, карга, я ещё сама тебя в гроб уложу, — пробурчала Глава. — Есть у тебя коньяк?

— Да откуда?! Но есть травяная настойка; знаешь, гадость не хуже коньяка, — Провидица помогла подруге снять облепленные снегом тулуп и шапку. — Пойдем-ка, пока ты и правда коньки не отбросила.

Горячий чай пополам с настойкой согрел. На вкус и правда была гадость, но ничего, и не такое пивать доводилось. По телу разлилось тепло, и сразу стало клонить в сон. Глава Ковена тряхнула седой косой, отгоняя дрёму:

— Ну, чего звала-то? Нашла мать что ли?

— Нашла, нашла. Идём, поглядишь на неё.

Зеркало уже было опущено на стол, и старухи-ведьмы склонились, вглядываясь в него. Молодо выглядящая женщина, вся в поту, тяжело дыша, лежала в постели.

— Надо же! С утра ещё по дому шастала, щи варила, — хмыкнула Провидица. — Не думала, что срок сегодня же приспеет.

— Нешто острый взгляд затуманился? — съехидничала Глава. — Совсем старая стала?

— Да иди ты! – беззлобно отмахнулась Провидица. — Вас столько под ногами путается, за всеми и не уследишь.

— Вроде, лицо знакомое. Не знаешь, кто это? Из наших ведь? — прищурилась Глава.

— Вроде бы из наших, только она сама Бакасе не родня. Через мужика родство будет.

— На безрыбье, знаешь ли... — ответила Глава. — Уж какое ни есть. Ничего, вырастим девочку, выучим, поможем чем сможем. А подрастёт – будет и у нас подмога на случай чего. Только бы дар передался. Слышала я, седьмое колено и без дара может выручить, но с даром-то полегче будет.

— Ну, так держи кулачки, старая, — усмехнулась Провидица.

Женщина в зеркале рожала. Она кричала от боли; повитуха сноровисто хлопотала вокруг, стараясь облегчить ей труд. Старухи болели, как на скачках: шептали благословения, выкрикивали слабыми голосами слова поддержки и одобрения, словно это и правда могло помочь. Впрочем, кто знает? Ведовство изучено не до конца; может быть, это и правда помогало.

Наконец, чудо явления новой жизни свершилось. Старухи склонились к зеркалу, стараясь получше разглядеть неприглядный, чумазый комочек плоти в руках повитухи. Должна быть девочка, в этом Глава Ковена практически не сомневалась. Случаев, когда мальчики наследуют ведовской дар, во всем свете было раз-два и обчелся. А тут потомок самой Бакасы, да в седьмом колене. Это должна, просто обязана быть могущественная ведьма.

Повитуха шлепнула новорожденного по попке, и младенец заорал, сделав первый вдох и впервые знакомясь с этим миром. Повитуха склонилась чтобы положить кроху на грудь матери, и тогда старухи у зеркала увидели...

– Да вы издеваетесь! – просипела Глава Ковена.

Глава 1. Шанс

Мастерская затихала. Мужики прибирали рабочие места и расходились по домам. В воздухе пахло табаком, машинным маслом, остывающим металлом и потом — всё крепкие, мужские запахи.

Сергей закончил с цилиндром старого парового двигателя, аккуратно вытер руки ветошью и повесил её на гвоздь у верстака. Его наставник, Пантелеич, внимательно осмотрел работу и спрятал довольную улыбку в усах.

— Ну что ж, Серёжа, неплохо, — степенно кивнул он. — Старичок ещё покашляет немного, пожалуй.

Сергей улыбнулся. Большей похвалы от Пантелеича было не дождаться, и он волей-неволей почувствовал гордость. За год работы он многому научился у старого рабочего: не просто разбираться в механизмах, не просто чинить их, но уважать и любить. Порой ему казалось, что наставник нежнее с машинами, чем с собственными детьми. Должно быть, дело было в том, что металл всегда охотно отзывался; не было такой поломки, которую старик не мог бы исправить.

Пантелеич подошёл к окну, выглянул наружу и вздохнул:

— Вот и день прошёл... — и, помолчав, добавил. — Скоро зима, надо бы окна утеплить, а то околеем тут.

Сергей промолчал. Сентябрь едва начался, какая там зима? Впрочем, это было очень похоже на Пантелеича: готовить сани летом.

— Пойдём по домам, Серёжа; мастер-то, поди, уже заждался, — сказал старик. — Завтра будем лименталей в цилиндр заселять, на пробу.

Пантелеич прекрасно знал, как правильно произносить слово «элементаль», но нарочно прикидывался неотёсанным простецом. Он недолюбливал и ведьм, и ведовство как таковое, и при всяком удобном случае выказывал свою неприязнь. Сергей не мог понять, чего в этом было больше — враждебности к хозяевам жизни или же технарского снобизма.

Они вместе вышли из мастерской, отметившись у мастера. По улице спешили редкие прохожие — видимо, такие же запоздавшие с работой. Пантелеич попрощался на углу, и Сергей побрёл дальше один, уныло разглядывая первые жёлтые листья под ногами.

Лучи вечернего солнца красили хмурый Новый Питер в непривычные, золотистые, сказочные цвета, но парень даже не замечал этого. Он плелся домой, в приют, едва управляясь с каруселью мыслей в голове.

Он думал о сестре Алёне, которой уже шестнадцать, и не сегодня-завтра придется работать как взрослой, а кто присмотрит за молодой девчонкой-сиротой? Она, конечно, бойкая, в случае чего и в глаз двинет без стеснения, да только это ведь не со всяким-то ещё и пройдёт.

Он думал о вечерней школе, которую на две недели отменили из-за болезни учителя. Некогда обществу учить бедных, вот и нет учителей в вечёрке. У ведьм-то в ихней академии, поди, такого не случается. Элита же, чего с ней сделается? Недоедим, но на своём горбу вывезем.

Он думал о будущем. Без семьи, без денег, почти без образования, им с сестрой придётся как-то выживать самим. Это давило на парня, заставляло чувствовать себя ответственным за Алёну, хотя он и сам был ещё ребенком: на год младше сестры. Он знал, что все жилы порвёт, но не позволит ей пойти ни на панель, ни в девки к бандитам. Только вот рви – не рви, а всё одно житуха будет скудная. Лучше всего было бы, конечно, пристроить Алёну в хороший дом служанкой, да с этим делом не угадаешь: желающих больно много, да и хороших домов маловато.

Он думал о людях. Они ему в целом не нравились, и исключения были редки. Трудно любить людей, когда каждый второй норовит посмеяться над твоим маленьким ростом, а каждый первый – над заиканием. В мастерской мужики были посолиднее, но и там нашелся один, из недавно нанятых. Сергей полдня пытался игнорировать его насмешки, а вторые полдня изо всех сил старался удержаться и не врезать по ха́ре разводным ключом. Ему хотелось орать, вдолбить раз и навсегда, что он не виноват в своем недуге, но как раз это-то и было невозможно: от злости он не смог бы выговорить ни слова. Как ни странно, врезать по ха́ре было проще и доходчивей. Хорошо, хоть Пантелеич вступился и отогнал доморощенного зубоскала пока не дошло до греха. Словом, хорошего от людей Сергей не ждал вовсе.

Он думал о приюте, о безрадостном гнезде кукушат. О том, как быстро кукушата превращаются в волчат. О том, как волчата растут дикой стаей и вырастают в волков. О том, что волки — вовсе не благородные звери, как пишут в книжках и поют в песнях. Волки — это просто звери. Наваливаются десять на одного, рвут горло, а потом жрут, гадят и плодятся, вот и вся песня.

И, наконец, он подумал о себе. Пятнадцать лет — пора уже определяться в жизни. Волком он быть не желал, не желал быть и зайцем. Быть человеком? Хорошо бы, да только как?! Где жить? На что сестру кормить? А случись что, не приведи господи? С тоской он вновь подумал об Алёне. Чтобы её защитить, он должен, просто обязан стать волком, нравится ему это или нет. В банде Горшка приютских привечают... Говорят, Горшок и сам сирота...

От мастерской до приюта было с полчаса пешком, но Сергей плёлся нога за ногу, так что солнце уже скрылось за домами, когда он, наконец, подошел к своей юдоли скорби. От крыльца отделилась тонкая девичья фигурка и замахала рукой:

— Серёга! Айда сюда скорее! — Алёна не утерпела и побежала навстречу.

Она сразу заметила как угрюма физиономия брата. В другое время сестра бы тут же попыталась выяснить в чём дело, постаралась бы помочь или хотя бы утешить, но только не в этот раз. Сегодня внутри неё всё кипело от беспокойства.

— Тут по твою душу тётка какая-то заявилась, — прошептала она, обняв брата. — Кажется, ведьма. Ты что такое натворил?

Сергей выпучил глаза от удивления, и брови его полезли вверх. Что бы он ни натворил, это никак не могло привлечь внимание ведьмы. Кто они такие для ведьм? Грязь под ногами; даже хуже грязи – блохи. От неожиданности мысли понеслись вскачь в сотню сторон разом, и конечно, сразу перепутались. Когда такое случалось, Сергей начинал так сильно заикаться, что почти начисто терял дар речи.

— К-к... К-к... К-к-кто? — еле выдавил он.

Алёна вздохнула. Это был фирменный вздох старшей сестры; одновременно усталый и снисходительный, он обычно означал: «Охохонюшки, горе моё луковое, как только тебе такое в головушку-то буйную пришло?»

— Она у директрисы сидит, тебя поджидает. Я подслушала, только не всё. Если ты чего-то натворил, лучше в приют не ходи. Ты тогда лучше в ночлежке переночуй, Серёга. Навряд ли она тебя долго поджидать станет.

В голове у Сергея чуточку прояснилось. Алёна, конечно, предлагала глупость. Если ведьма кого ищет, она из-под земли достанет, на то и ведьма. В отличие от Пантелеича, Сергей испытывал к аристократии одновременно уважение и страх. Ну, и зависть, конечно, чего уж там. Только зачем, зачем ведьме мог понадобиться простой бедный парень? Сергей точно знал что не сделал ничего дурного, а в сказки про любовь с первого взгляда он не верил. Оставался единственный способ найти объяснение.

— П-п-пойду, — с трудом проговорил он и с неожиданной для себя самого нежностью обнял сестру. Потрепав её по спине, будто прощаясь, он решительно зашагал к дверям приюта. Предчувствия были самые поганые.

Алёна не сразу поняла что брат не собирается прятаться, но когда сообразила, не стала отговаривать, только догнала и пошла рядом. Она уже давно привыкла к этой манере Серёги: просто брать и делать что решил. Ну, в самом деле, ему ведь проще сделать, чем мучительно объяснять что собирается предпринять, особенно если дело важное.

Кабинет директора был местом, в которое воспитанники попадали редко, и обычно сами тому не радовались. Директриса нечасто снисходила до сирот лично, разве что по праздникам да по случаям серьёзных проступков. Перед самой дверью Сергей всё же оробел. У него было такое чувство, будто он Одиссей у пещеры циклопов, и если только кривая не вывезет, быть ему сожранным заживо. Он вздохнул, помедлил ещё несколько секунд и тихонько постучал.

— Войдите, — отозвался резкий голос директрисы.

«Ну, вывози, кривая», — подумал Сергей и открыл дверь.

Кабинет был большой, но из-за слабого освещения казался тесным. Приют экономил на чём только можно было, так что даже у директрисы не было элементричества. Тусклые, наполовину разряженные ведовские светильники не столько разгоняли вечерний сумрак, сколько вяло сдвигали его к стенам, даже не пытаясь посягать на углы.

Директриса восседала за широким массивным столом с единственной ярко горящей лампой. На зелёном сукне перед ней лежали стопкой какие-то бумаги и старая, потрёпанная папка. Сергей раньше видел такие – год или два назад ему пришлось помогать с погрузкой старых документов для сдачи в архив. Он догадался, что это – его личное дело, и теперь встревожился по-настоящему. Для пустяшного разговора личное дело-то без надобности. Сергей стал столбом в дверях; Алёнина идея сбежать вдруг перестала казаться такой уж глупой.

— Смелей, Серёженька. Заходи, не бойся, — откуда-то сбоку раздался знакомый, ласковый голос. Воспитательница Александра Натальевна тоже была тут, просто Сергей не сразу заметил её в полумраке. Он всё ещё колебался, взгляд его метался по комнате в поисках ведьмы, из-за которой весь сыр-бор. Той нигде не было видно, и Сергей на секунду подумал было, что пронесло, ушла уже, но потом вдруг сообразил – она, верно, сидит в гостевом кресле, повернутом высокой спинкой к двери, оттого её и не видно.

— Ну, что же ты? Входи, Серёженька, — повторила Александра Натальевна, и Сергей сделал шаг внутрь. Воспитательнице – не любой, а конкретно этой – он верил больше чем себе самому. Между воспитанниками она именовалась не иначе как «мама Шу́ра», и пользовалась всеобщим уважением и любовью. Она жила приютом, жила его сиротами, у неё не было никого и ничего кроме них. Она знала каждого воспитанника как облупленного, и, что ещё важнее, она любила каждого, даже тех кого любить-то и не стоило бы. Если мама Шу́ра сказала «не бойся», значит, бояться нечего.

— Проходи, садись, — директриса сухо указала на стулья у стены; разглядев за спиной Сергея Алёну, она скривила губы и добавила: — Ты тоже садись, раз пришла.

И тут показалась ведьма. Она выглянула вполоборота из-за спинки кресла и окинула парня взглядом. Сергей вдруг почувствовал себя забавной диковиной навроде подкованной блохи. Смотрят на неё в самый сильный мелкоскоп и думают: «Ай да Левша, ай да чудо-мастер!» А о самой блохе не думают, будь она хоть механической, хоть аглицкой, хоть какой. Блоха и есть блоха, чего о ней думать-то?

Сергей плюхнулся на стул и раздражённо уставился на ведьму, очень надеясь что имеет дерзкий и независимый вид. На самом деле вид у него был всего лишь насупленный и настороженный, как у зверька, в любой момент готового дать стрекача.

На вид ведьма была молода. На ней был строгий, без изысков, чёрный жакет с витыми золотыми шнурами навроде погон, и чёрные брюки, плотно облегающие ноги. Коротко стриженные каштановые волосы были аккуратно уложены, локон к локону, волосок к волоску. Зеленые глаза смотрели строго и холодно, будто насквозь видели; ведьма явно привыкла командовать, требовать и распоряжаться. Сергей нутром почуял в ней такую опасную силу, какой не встречал раньше ни у кого, даже у совсем отбитых бугаёв из банды Горшка. Он сразу признал её главенство и твёрдо решил не то что не злить, а и вообще не связываться. Себе дороже будет.

— Здравствуйте, Сергей Александрович, — неожиданно мелодичным голосом сказала ведьма, но холодный тон не позволял расслабиться. — Меня зовут Ирина Лидиевна, я представляю здесь Петроведьмак. Вам известно что это за учреждение?

Сергей кивнул. Ещё бы не известно! Петроградская Ведовская Академия была единственной на весь Большой Питер. Все местные ведьмы или уже отучились там, или учатся сейчас, или будут учиться в будущем, в зависимости от возраста. Только какое отношение Петроведьмак имеет к безвестному сироте из приюта?

— Я здесь по поручению ректора академии, — продолжала ведьма. — От её имени сообщаю Вам, что Вы зачислены на первый курс обучения по результатам благотворительного вечера помощи детям-сиротам.

Слова были какие-то неживые, как по бумажке зачитанные, Сергей даже не сразу понял их смысл. Повисло молчание покуда он переваривал новости. Мысли опять понеслись вскачь и перепутались. Директриса и мама Шу́ра не удивились словам ведьмы, значит уже знали и всё обсудили. А вот Алёна не знала, вон как ахнула. Обучение стоит огромных денег, неужели кто-то даст столько на сироту? Сколько сирот, интересно, набрали? И как, интересно, выбирали? Почему я? У меня же нет дара. Ведьмы же все женщины, разве нет? Как называется ведьма-мужчина? Ведьмак? Как я брошу Алёну? Надо чтобы нас обоих взяли. Мысли теснились в голове, рвались наружу, и выразить их не было никакой возможности. Сергей открыл рот, но не смог даже начать, из глотки вырвался только невнятный звук наподобие карканья.

— Серёженька очень волнуется, — мягко объяснила мама Шу́ра ведьме. — Дайте ему немного времени, — она села рядом с парнем, и тому сразу стало легче. Мысли немного улеглись, и удалось выговорить главное:

— А-а-алёна?

Воспитательница всё поняла правильно:

— Нет, Серёженька, Алёнушка остаётся с нами. Ты не переживай, мы её в обиду не дадим. Езжай спокойно, учись. Вот выучишься, тогда и сможешь Алёнушке помочь как следует.

Сергей решительно замотал головой:

— Н-не-нет-нет!

И тогда своё слово сказала Алёна. Она притянула брата за плечи, прильнула лбом к его лбу и тихо сказала:

— Езжай, Серёга. Может, это единственный шанс, слышишь? Для нас обоих.

Её слова всё решили. Как же он сразу не подумал?! Да им же как воздух был нужен шанс, нужно было чудо, которое бы вытащило из нищеты. Иначе... Он слишком хорошо знал что будет иначе. Мир неприветлив к сиротам, особенно к девочкам. И всё же... Ведьмы? Это было уж слишком невероятно. Он не верил в чудеса, но и отнять у сестры шанс никак не мог. В конце концов, он же собирался рвать жилы в мастерской? Будет так же рвать жилы в академии. А если не выйдет, так ведь мастерская никуда не убежит.

— Л-л-адно, — согласился Сергей. — Н-но...

— Без «но», — строго сказала Алёна тоном старшей сестры. — Учись там как ты умеешь, понял?!

Ему дали подписать договор на обучение — коротенький, скучный, но обещавший весьма приличную стипендию за хорошую учёбу; и вдруг выяснилось, что выезжать надо сегодня же, лучше сейчас же. Как директриса ни уговаривала ведьму, та наотрез отказалась ночевать. Благо, долго собираться Сергею не пришлось: сироты особым багажом не обременены. Наскоро поужинав, скомкано попрощавшись с приютскими приятелями («Бывай, Серый!»), он напоследок крепко обнял Алёну и маму Шу́ру («Покажи им там!» и «Будь умницей, Серёженька»), а потом вышел на крыльцо. Ведьма Ирина Лидиевна уже ждала его.

Сергей обернулся, чтобы ещё раз взглянуть на приют; из каждого окна с завистью смотрели те, кому не повезло остаться. Парень вдруг подумал, что никакого другого дома у него никогда не было, и тусклый свет окон впервые в жизни показался мягким и тёплым. Впервые он подумал, что все те, кто сейчас смотрит из-за стёкол – кукушата, зайчата, волчата – были его семьёй. Это была большая, шумная, драчливая, а порой и просто жестокая семья, и жить в ней было очень непросто. Но другой-то не было. Сергей отвернулся, он боялся заплакать.

Ирина Лидиевна, одетая в плащ с капюшоном, с модной тростью в руке, холодно спросила:

— Ну, теперь-то всё?

Сергей кивнул, и они двинулись по улице прочь.

Глава 2. Ни далеко, ни близко

Сначала Сергей ожидал, что они полетят на каком-нибудь ковре-самолете, но ведьма просто шагала и шагала вдоль по улице. Потом он решил, что где-то поблизости Ирину Лидиевну ждёт автомобиль; от аристократов такого следовало ожидать. Но и автомобиля не было видно. Ведьма просто шагала себе вперёд, постукивая по брусчатке тростью.

Слоняться по этим улицам после заката было не больно-то безопасно — банда Горшка всегда с интересом относилась к обеспеченным прохожим в ночи. На всякий случай Сергей нащупал в кармане выкидной нож; не то чтобы поможет, но хоть малость успокаивает. А вот Ирина Лидиевна, похоже, не особенно опасалась. Когда впереди показались три тёмные фигуры и хрипло спросили вечное «Закурить не найдётся», она мелодично и беспечно ответила:

— Конечно, найдётся, мальчики. Такое будете?

На конце её трости вдруг вспыхнул огонь. Сергей и раньше видел элементалей, недаром же в мастерской с движками помогал, но этот был какой-то особенный. Обычный огненный элементаль не сильно отличается от того пламени, что горит на фитиле свечи или в топке. Но этот... Этот шумел и искрил, будто в нём горела, но никак не могла прогореть магниевая стружка. Сергей затаил дыхание. Неужели же боевой?!

Трое тоже всё поняли сразу.

— Не, мы такое не курим, извиняйте, дамочка, — с сожалением проговорил один из них, и через миг улица снова опустела. Ночные хищники умеют быстро возникать и так же быстро исчезать.

Ирина Лидиевна несколько секунд вглядывалась в темноту и, наконец, расслабилась. Она взглянула на Сергея и вдруг улыбнулась:

— Хочешь подержать?

Парень и до того смотрел на элементаля горящими глазами, а тут так оторопел, что даже не смог выговорить элементарного «да», застрял в бесконечном «д-д-д». Ведьма не дождалась ответа и просто протянула трость.

Элементаль был соткан из бурного пламени. Он ни мгновения не оставался без движения, и разглядеть его как следует было не так-то просто. В огне среди вспышек искр мелькали то эфемерные крылья, то яркие точки глаз, то крепкие кулаки. Лицо Сергея то и дело обдавало вихрями горячего воздуха. Парень не мог отвести глаз от чудного существа, и вдруг прямо в его голове раздался трескучий недовольный голос: «Чего зенки вылупил? За просмотр деньги платят! Проваливай пока я добрый!»

Сергей моргнул от неожиданности и поспешно вернул трость владелице. Раньше с ним элементали не разговаривали, и он просто не знал, что делать. Меньше всего хотелось случайно разозлить стихийного духа; уж о чём о чём, а о скверном характере огненных элементалей он был прекрасно осведомлён. Видел сам, почему в мастерской при починке двигателя полагается иметь рядом ведро и полную бочку воды. Боевые же элементали, по слухам, были не только вспыльчивы, но вдобавок бесстрашны, беспощадны и мстительны.

Ирина Лидиевна резко взмахнула тростью, и элементаль исчез, остался только размытый яркий след в темноте, да и тот через мгновение погас. Улица показалась теперь темнее тёмного.

— Не договорились? Ну, в другой раз, значит. Пойдём, а то нам ещё конку ждать, — сказала ведьма. Сергей хотел было сообщить, что конка давно уже не ходит, но решил отложить до тех пор, пока не выйдут на улицу посветлее.

Через несколько минут они вышли на бульвар. Здесь уже чувствовалось, что город большой: горело элементричество в фонарях, поблескивали рельсы конки, откуда-то слышалась музыка. Ирина Лидиевна остановилась и огляделась. Конки, само собой, нигде видно не было.

— Подождём, — сказала ведьма и сложила руки на трости, приняв чрезвычайно уверенную позу. Сергей мог представить её спокойно ждущей долгие часы. Вдруг подумалось, что она могла бы простоять и дни, а потом буйная фантазия нарисовала фигуру ведьмы, невозмутимо высящейся среди заброшенных руин спустя тысячи лет. Картина была очевидно безумная, но вместе с тем пугающая и красивая. Потом вдруг что-то случилось, и Сергей ощутил, что развалины города он не просто воображает.

Его зрение как будто раздвоилось: он видел Ирину Лидиевну сразу и на бульваре, и среди руин, и никак не мог это исправить, хоть и пытался проморгаться. Парень основательно струхнул: такого с ним тоже до сих пор не случалось. Неужели он сходит с ума? Или ведьмы всё же не ошиблись, когда выбрали его учиться в академии? Но, увы, первое было гораздо вероятнее – ведовской дар обычно проявлялся ещё в детстве, вряд ли он стал бы дожидаться так долго именно у Сергея.

Ирина Лидиевна заметила, что с парнем что-то не так.

— Боишься? — спросила она. И тут наваждение схлынуло, руины исчезли, и мир снова стал привычным. Сергей хватанул ртом ночного воздуха, пытаясь успокоиться, но мысли никак не приходили в порядок. Он боялся, что сходит с ума, и боялся, что его выбрали учиться ведовству по ошибке, боялся, что не сможет вписаться в аристократическое общество академии, боялся, что бандиты Горшка захотят выследить ведьму, а ещё ему было до смерти любопытно узнать, что это за развалины он только что видел, и какое отношение к ним имеет Ирина Лидиевна, и ещё он вспомнил, что конка в этот час уже давно не ходит. Всё это смешалось в один комок и вдруг прорвалось бессвязной скороговоркой:

– До-до смерти любопытно, что это, какое отношение, боюсь, что не смогу высшее общество выбрать, учиться по ошибке выбрали, выследить Вас уже не ходит.

Ирина Лидиевна нахмурилась:

— Меня предупреждали, что разговаривать с Вами, Сергей Александрович, непросто, — ведьма покачала головой. — Но я не думала, что настолько. Ладно, давайте-ка постараемся успокоиться. Так, вместе со мной: глубо-о-окий вдох... и ме-е-едленный выдох... Ещё раз: вдо-о-ох... вы-ы-ыдох...

Сергей подчинился, не задумываясь, и, когда вслед за дыханием успокоились мысли, он вдруг догадался: Ирина Лидиевна наверняка преподаёт в академии физкультуру; очень уж естественно получалось у неё это «вдоох-выыдох». Он так и видел её на стадионе, со свистком на шее, покрикивающей: «Иванова, не филонить! Бежим, бежим, не останавливаемся! Ещё два круга!»

Ведьма выждала, пока Сергей продышится, и спросила:

— Итак, что Вы хотели сказать?

Сергей помолчал, собираясь с мыслями. Говорить с незнакомыми людьми всегда было особенно трудно, но почему-то сейчас он смущался ведьмы меньше, чем раньше. Может быть, дело было в том, что она помогла успокоиться, а может быть, он меньше боялся ведьму-физрука, чем совсем неизвестную ведьму. Так или иначе, ему удалось выговорить короткую фразу:

— К-ко-конка не-не х-ходит.

— Вот как? — Ирина Лидиевна была явно озадачена, но почти сразу ей овладела досада. — Ну, конечно, уже поздно! И как я не подумала?! Вот дура! А ты раньше сказать не мог?! — в приступе раздражения она даже сбилась на «ты», но, увидев, как Сергей испуганно втянул голову в плечи, поправилась: — Простите, Сергей Александрович, я не то имела в виду. Постараюсь лучше держать себя в руках.

Сергей кивнул в знак того, что не обижен, и ведьма принялась вслух размышлять, как добраться до Портальной площади. Ответ нашёлся сам собой: с неспешным цокотом копыт и дробным дребезгом на бульвар вывернула коляска извозчика.

С сиденья коляски ночной город выглядел совсем иначе, чем когда топаешь пешком. Улицы казались светлее и наряднее, тротуары ровнее и чище, а тёмные подворотни и кривые боковые улочки словно и вовсе пропали. «Ясно, почему богатые не очень-то торопятся с благоустройством», — подумал Сергей, — «Они просто половины города не видят».

Ближе к центру на улицах обнаружилась и ночная жизнь в хорошем смысле слова. Гуляли пары, откуда-то доносилась весёлая музыка, у богатого особняка смеялись какой-то шутке возницы дюжины красивых экипажей – должно быть, убивали время в ожидании хозяев. Ветерок принёс запах жареного мяса, и Сергей разом почувствовал голод; он, конечно, поужинал перед отправлением, но уж больно вкусно пахло. Ну ничего, приютскому парню терпеть не привыкать. Он покосился на ведьму, но та задумчиво глядела на проплывающие мимо тротуары, не выказывая никакого желания остановить извозчика.

Спустя примерно полчаса они въехали на Портальную площадь.

Днём это место кишело народом, лошадьми, паровыми тракторами и, конечно, тележками и прицепами всех мыслимых видов и размеров. Теперь же на площади было пустынно, только один громадный трактор медленно, как улитка, тащил длиннющий состав прицепов. Впереди шёл полицейский с фонарём, время от времени останавливаясь, чтобы не обогнать сопровождаемый транспорт слишком уж сильно.

Громадные арки порталов казались чёрными дырами во тьме; если бы не красно-зелёные габаритные огни, их и разглядеть-то было бы трудно.

— К Выборгскому порталу, — скомандовала Ирина Лидиевна, и извозчик повёз их к северной стороне площади.

Сергей всегда удивлялся тому, как стойки старые названия. Давным-давно уже не было никакого Выборга, но портал, ведущий в современную Эльдору, расположенную в десятках вёрст от прежнего города, всё равно звался Выборгским. Это было неудобно и нелепо, но почему-то никого не волновало.

Ведьма расплатилась с извозчиком и легко спрыгнула на брусчатку; трость ей явно не требовалась. Сергей вдруг задался вопросом, сколько же лет Ирине Лидиевне, но найти ответ было решительно невозможно. Ей с одинаковым успехом могло быть и пятьдесят, и сто, и сто пятьдесят. Скорее всего, из них двоих именно он, Сергей, первым помрёт от старости.

Потом пришлось поскучать, пока ведьма добудилась портального инспектора, уютно прикорнувшую в своей будке, да потом ещё пришлось дождаться пока та придёт в себя, отыщет сперва очки, а потом ещё учётный журнал и билетную книжку. Наконец, все формальности были соблюдены, и Сергей прошёл в портал вслед за Ириной Лидиевной.

Сквозь порталы он уже раньше ходил пару раз; иногда приют возили на экскурсии – чтобы выросли не совсем-то шпаной. Дело было вовсе нехитрое: просто под аркой пройти; на полпути будет такое ощущение, будто тебя разрезает пополам огромной, очень острой бритвой, но тут надо просто сделать ещё пару шагов, и всё пройдёт. Если через портал не идти, а бежать, то почти ничего не заметишь. Бегать, правда, не разрешалось, но кого когда это останавливало? Сергей приотстал от ведьмы, а потом бегом проскочил самое неприятное место.

На той стороне арки тоже была площадь, но гораздо меньше, чем в Новом Питере. Эльдора, центр сельского хозяйства, была известна медлительной захолустной простотой.

Их уже ждали. Невдалеке от портала, единственного здесь, стоял паровой трактор с изрядным прицепом. Судя по длинному капоту, трактор был какой-то новой модели, мощный и резвый. Немолодой усатый мужчина в шоферской куртке и картузе окликнул:

— Ирина Лидиевна! Вы? Долгонько что-то...

— Ой, не говорите, Иван Фомич! — неожиданно просто и весело откликнулась ведьма. — Сначала замешкалась в приюте, дожидалась, пока Серёжа с работы придёт, а потом, представляете, забыла, что конка по ночам не ходит!

— Ну, теперь-то всё в порядке? Завожу? — уточнил усатый.

— Да, конечно, заводите.

Иван Фомич похлопал рукой по капоту, будя элементалей, и полез в кабину заводить. В новых двигателях будить вручную никого было не нужно, но, видно, старые привычки не сдавались так просто. Трактор загрохотал, со змеиным шипением выпустил струю пара, и вот уже дробно застучали поршни. Двенадцатицилиндровый – Сергей ещё в мастерской наловчился различать по звуку.

— Залезайте! — крикнул Иван Фомич, и парень вслед за ведьмой забрался в кабину.

Троим тут было, конечно, тесновато. Сергей оказался втиснут между дверью и Ириной Лидиевной; он боялся пошевелиться и устроиться поудобнее, опасаясь лишний раз побеспокоить родовитую даму. Достаточно было уже и того, что он вообще был прижат к её бедру, а локтем упирался куда-то ей под рёбра. Водитель переключил рычаги, и трактор дёрнулся, а потом набрал ход и довольно шустро покатил вперёд.

Вскоре брусчатка кончилась, а потом кончился и город. Трактор тряско шёл по грунтовке, посвистывая паром и стуча двигателем. По обеим сторонам дороги тянулись тёмные поля, потом лес, потом снова поля. Очень скоро стало до смерти скучно. В темноте можно было разглядеть только грунтовку да пару метров по сторонам, сколько выхватывал призрачный свет фар. Сергей уткнулся лбом в боковое стекло кабины и пытался рассмотреть хоть что-нибудь ещё, но ничего интересного так и не увидел. Кювет, придорожная трава, неказистые столбики ограждения... Так он и заснул.

Ему приснилась Ирина Лидиевна, летящая верхом на трости над унылыми развалинами, а он почему-то пытался догнать её на тракторе, но только застрял на груде обломков и угробил двигатель. Загубленный трактор жалобно свистел паром и выл покореженными цилиндрами.

От звука Сергей и проснулся. Сперва ему показалось, что свист и вой просто задержались в голове после тяжёлого сна, но когда парень встряхнулся, чтобы проснуться, то понял, что это не просто в голове. Трактор стоял посреди дороги и громко жаловался на судьбу. Иван Фомич уже открыл капот и разглядывал двигатель в свете карманного фонаря, пытаясь найти поломку. Сергей открыл дверь кабины и спрыгнул наземь, помогать. Ирина Лидиевна сонно что-то пробормотала, но не проснулась.

— Интересуешься? — спросил Иван Фомич, когда парень подошёл и заглянул под капот. Вопрос был прямой, без подвоха и подковырки, и Сергей понял, что перед ним человек наподобие Пантелеича, ладящий с машинами лучше, чем с людьми, но зато без двойного дна. Такие пожилые мужики нравились ему: прямые как гвозди, и такие же надёжные. Про себя он уже решил, что водителя будет звать просто Фомичём. И, видимо, из-за этой симпатии ему удалось ответить почти без заикания:

— Д-да. П-покажете?

Фомич посветил фонариком на двигатель:

— Отчего не показать? Гляди.

Двигатель был в полном порядке. Фомич с Сергеем залезли всюду, где только могли, проверили всё, что только можно было проверить. Поломки не было. Движок просто не работал.

— Тьфу ты, — с досады старый шофёр даже пнул свою машину. — Гном-Рон, Гном-Рон, — передразнил он кого-то. — Тоже мне! Понакупят барахла французского; ни руководства, ни единого шильдика по-нашему. Был же «стаканчик», и всё было слава богу, так ведь нет!

Ростовдонские тракторы «Стахановец», в просторечьи «стаканы», были, конечно, неплохими машинами, но уж больно старыми, шумными и тихоходными. Фомич, наверное, и сам понимал, почему его пересадили на Гном-Рон, но разве это могло помешать ругаться?! Сергей почесал в затылке, пытаясь сообразить, что же во французском агрегате могло сломаться, и вдруг вспомнил.

Гном-Рон! Ну конечно! Парень прильнул ухом к капоту. В вое двигателя слышался ритм, словно десятки нечеловеческих голосов хором кричали что-то вроде простого напева. Он поднял голову и с довольной улыбкой сообщил:

— Это с...с-тачка!

— Да ну?! — изумился Фомич. — Быть того не может! — он тоже приник ухом к металлу и прислушался. Брови его нахмурились, а потом мало-помалу полезли вверх: — А ведь похоже!

Сергей слыхал об этом от рабочих в мастерской. Говорили, будто конструкторы «Гном-Рона» в погоне за мощностью при сравнительно небольших габаритах скомпоновали двигатель очень тесно, и условия работы элементалей от этого резко ухудшились. Ну а те в ответ придумали бастовать, даром что сверхъестественные существа. Рабочий класс есть пролетариат, как говаривал Пантелеич.

— Ну, брат, тут мы с тобой сами ничего не починим. Надо ведьму звать. Ладно хоть под рукой имеется. Ирина Лидиевна!!! — гаркнул Фомич. — Помощь Ваша требуется!

Ведьма вылезла из кабины. Судя по бессмысленному взгляду, она так толком и не проснулась. Фомичу понадобилось минут пять, чтобы растолковать что случилось и почему механик тут помочь не в силах. Наконец, Ирина Лидиевна кивнула и велела всем отойти подальше. Сергею было страсть как любопытно посмотреть, что она предпримет, но увидеть ничего не удалось. Он понял только, что в ход опять пошёл боевой элементаль – очень уж знакомо заискрило в темноте. Звук двигателя изменился: сначала затих, потом взвился воем пуще прежнего, но через несколько минут всё же вернулся к обычному рабочему гулу.

— Иван Фомич! Серёжа! Всё! Можно ехать! — позвала ведьма.

— А ты молодец, Серёжка, — заметил Фомич. — Сообразил. При случае заглядывай к нам в гараж, чаю попьём.

Сергей кивнул и твёрдо пообещал:

— За-зайду.

Остаток пути двигатель работал исправно. Сергей опять задремал и проснулся только когда трактор остановился у каких-то ворот. Было уже утро.

Глава 3. На первый взгляд

— Приехали, — сказал Фомич.

Сергей сонно, хмуро завозился, не сразу нашёл ручку двери, но наконец открыл и вяло слез наземь, волоча за собой узелок с пожитками. Ирина Лидиевна спустилась следом, бросила: «Постой тут, я сейчас», и направилась к полосатой полицейской будке у ворот.

Сергей зевнул и огляделся. Это только спросонья ворота показались просто какими-то там. Теперь, когда свежий утренний воздух немного прочистил голову, стало понятно, что они, напротив, совершенно примечательные.

Над обширной парковкой высились, будто стражи другого мира, грандиозные гранитные столбы, и с них сурово глядели лица, морды и даже откровенные ха́ри, вырезанные в камне. Кого они изображали, Сергей не имел ни малейшего представления, но отдал должное искусству мастеров. Глаз выхватывал из множества деталей то кошку, свернувшуюся клубком, то грающего ворона, то струящуюся вниз змею, то юное девичье лицо, и каждая фигура была схвачена глазом художника так точно и вырезана так безупречно, что казалось, отвернись — и они придут в движение. Кое-где между фигур в камне были вписаны бронзовые не то руны, не то какие-то другие знаки — Сергей в этом не разбирался, только понимал, что перед ним не кириллица.

Между столбов, разумеется, были навешены ворота. Кованые железные прутья, скрученные, извивающиеся и переплетённые в замысловатый узор, создавали впечатление непреодолимой преграды и в то же время изящества, лёгкости, даже прозрачности. Здесь и там в рисунок были вплетены символы, обладавшие, должно быть, ведовской силой. На металлической арке выше ворот крупными буквами было написано «СЕВЕРНЫЙ СВЕТ», а пониже мелкими – «Академия ведовства». Сергей слышал краем уха, что «Петроведьмак» – это не официальное название, так что не особенно и удивился.

За воротами виднелся обширный парк, и сквозь него к стенам академии шла мощёная дорога, прямая как стрела. Издали Сергей разглядел только белый камень, арку, зубцы и башни, напоминающие о древних временах. Это, ясное дело, была стилизация, но стилизация хорошая. А вот деревья в парке были без дураков древние. Некоторые из них даже, наверное, видели те времена, когда ведьмы только появились. А может, застали и мир до Разлома, кто же скажет? Сколько живут деревья, Сергей не знал, но казалось, они были здесь всегда, молча взирая на круговерть истории. Их ветви, сейчас покрытые желтеющей листвой, из года в год, десятилетие за десятилетием, век за веком укрывали людей от дождя, снега, солнца, печалей и невзгод. Наверное, для деревьев истории не существовало вовсе, были только люди, словно листья — каждый год новые и всякий раз одинаковые.

И внезапно нахлынуло острое чувство; Сергей ощутил, что хочет учиться здесь, или даже не обязательно учиться, просто быть здесь, смотреть на деревья, на ворота, на зубчатые стены. Пусть в нём нет ни грана ведовского дара, можно ведь и шофёром работать, как Фомич, да хоть бы и садовником, хоть бы и уборщиком. У академии была какая-то собственная сила, необычная красота, и она притягивала, влекла неодолимо. В этот момент Сергей не променял бы Петроведьмак даже на роскошный особняк в центре Нового Питера и миллион рублей золотом.

— Сергей Александрович! — позвала Ирина Лидиевна. Похоже, стены академии вернули её в режим холодной и отстранённой классной дамы. — Идёмте скорее, мы и так опаздываем.

Полицейский открыл калитку, козырнув ведьме, и они вошли. В какой-то миг у парня колыхнулись все внутренности, навроде того, что бывает в порталах, только гораздо слабее. Должно быть, на калитке были какие-то чары, а может, и не только на калитке.

Ирина Лидиевна шагала впереди, быстро и ровно. Сергей с его маленьким ростом едва поспевал следом, время от времени переходя на бег. Ведьма то и дело поглядывала на большие наручные часы и кусала губы. Видно было, как её подмывает побежать, но она себе этого не позволила.

Арка, которую Сергей разглядел издали, оказалась декоративной, никаких ворот под ней не было, она просто соединяла два соседних здания, создавая видимость цельной стены наподобие крепостной. За аркой открылся огроменный газон, и на дальнем его конце виднелось широкое здание с башней посередине. Часы на башне показывали без нескольких минут шесть.

Ирина Лидиевна вдруг остановилась и оседлала свою трость.

— Так, Сергей Александрович, вот по этой дорожке — вон к тому зданию, бегом.

Парень застыл с открытым ртом, когда она воспарила в воздухе; раньше он полёта ведьм не видел ни разу; во сне-то не считается. Ирина Лидиевна нахмурилась:

— Я встречу вас на той стороне. Бегом! — и она стрелой умчалась по воздуху куда-то в сторону. Сергей припустил по дорожке вокруг газона. Ведьма действительно встретила его на той стороне, видимо, уже успевши сделать какое-то дело.

— Идёмте, — сказала она и повела Сергея в здание с часами.

Ведьма спешила, и Сергею не удалось толком разглядеть здание изнутри. И огромный холл, и грандиозную главную лестницу, и широкие коридоры с высокими потолками – всё это пришлось пробежать рысью, стараясь не отстать. Бой часов, гулко отдающийся в ушах, застал их возле внушительной дубовой двери с крупной табличкой из блестящей бронзы: «Ректор Виктория Полиновна Ян». Ирина Лидиевна легко открыла дверь и кивнула Сергею. Губы её шевелились, но из-за боя часов слов не было слышно; впрочем, парень и так догадался, что ему предлагают войти.

В кабинете ректора был полумрак, утренний свет едва сочился сквозь окна, и оттого, должно быть, всё здесь виделось древним, таинственным, роскошным и немного пугающим. Стены, обшитые тёмным полированным деревом, казалось, были свидетелями многих сотен лет истории. На них висели портреты каких-то неизвестных парню, но явно богатых и, наверное, выдающихся старух. Единственная, кого он здесь узнавал, была Бакаса, Первая ведьма – её-то портрет был в каждом учебнике новой истории.

В центре кабинета стоял внушительный письменный стол, где громоздились книги в кожаных переплётах, свитки пергамента, папки, стопки бумаги и перья для письма. Рядом стоял глобус, напоминая о том, что мир огромен и едва освоен людьми. Вокруг каждого из цветных пятен центральных областей густела серая пелена Пограничья, а за ней простиралось тёмное море Безлюдья. Даже в Европе с её густой сетью обжитых мест Безлюдье всё ещё сохранялось, и кое-где немаленькое.

Вдоль стен стояли шкафы со старинными фолиантами и самыми причудливыми предметами – должно быть, ведовскими артефактами. Тут были тускло светящиеся кристаллы, склянки с какими-то жидкостями, хрустальные шары, статуэтки, амулеты и что-то совсем уже непонятное, но слегка напоминающее механизмы. На полу лежал ковёр с длинным ворсом, такой дорогой, что наступить было страшно. В углу был большущий кожаный диван, на случай приёма высоких гостей или если вдруг ректору захочется передохнуть.

Когда Ирина Лидиевна вошла вслед за парнем и закрыла дверь, бой часов сразу пропал, как ножом отрезало.

— Доброе утро, Виктория Полиновна. Я привезла Найдёнова.

Только теперь Сергей заметил ректора; она стояла у окна спиной к двери, но повернулась на голос и подошла к столу. Это была миниатюрная, хрупкая старушка с уложенными в затейливую прическу белоснежными волосами. Больше всего поразили Сергея глаза: ясные, льдисто-голубые, они лучились мудростью и спокойствием. На ней было изысканное, хоть и старомодное чёрное платье с золотыми вставками, явно влетевшее в копеечку, а на тонких пальцах были нанизаны золотые кольца с драгоценными камнями.

— Спасибо, Ирина Лидиевна, — сказала ректор с улыбкой. — Очень Вы меня выручили. Вы идите, а сюда пришлите, пожалуйста, Дуле́бову. Документы Найдёнова передайте, пожалуйста, секретарю.

— Поняла, — коротко кивнула Ирина Лидиевна и вышла.

Сергей остался один на один с ректором.

— Садитесь, Найдёнов, — старушка указала рукой на стул для посетителей, а сама уселась за стол. — Как добрались?

Сергей был подавлен, он чувствовал себя лишним среди всей этой роскоши и ведовского могущества. Внезапно его решимость учиться в академии показалась смешной, просто наивной мечтой. Он бы ничуть не удивился, если бы ректор вдруг засмеялась и выкрикнула: «Обманули дурака на четыре кулака!»

— С.. Сп-п... — слова не лезли из горла. — Х-хо... Х-хо-хоро...

Виктория Полиновна нахмурилась, подождала, пока Сергей не отчается ответить, и спросила:

— Вы что, заика, Найдёнов? Или просто так разволновались?

Сергей окончательно смутился и промолчал. Он заикался сколько себя помнил, и сколько себя помнил же очень стеснялся этого, особенно когда его прямо называли заикой. Было в этом слове что-то унизительное, словно тыкали пальцем в неприличное место. Ректору об этом знать, конечно, было неоткуда, но всё равно стало неприятно.

— Я смотрю, разговор может затянуться, — Виктория Полиновна пожевала губами. — Давайте-ка я буду спрашивать, а Вы кивайте головой. Договорились?

Сергей кивнул.

— Вы всегда заикаетесь?

Он снова кивнул. Ректор опять пожевала губами:

— Это чрезвычайно... неудачно.

Сергей понурился. Сейчас ему скажут то, о чем он и сам догадался почти сразу: заика не сможет выговорить заклинание, а значит и делать ему в академии ведьм нечего. Но старушка почему-то сказала совсем другое:

— Впрочем, на Вас показал Оракул, а это чего-нибудь да стоит. От заикания Вы, может быть, позже сумеете избавиться, а вот недостаток образования потом исправить будет трудно...

Виктория Полиновна о чем-то задумалась, глядя на Сергея невидящим взглядом. Парень почувствовал себя неуютно, будто ректор глядела вглубь него, будто видела его внутренности сквозь кожу, будто заглядывала в самое сокровенное. Он поёжился и нервно заёрзал на стуле. Старушка пришла в себя и продолжила:

— Как бы то ни было, Вы зачислены на первый курс нашей академии. К сожалению, самые первые занятия Вы уже пропустили, но это нетрудно будет наверстать. Ваше обучение, проживание и питание оплачивается благотворительным фондом; за хорошую успеваемость из того же фонда будет выплачиваться стипендия. Жить вы будете в нашем общежитии, и должна предупредить: у нас нет возможности выделить для Вас отдельный дом, а все остальные наши студенты – девушки, так что придётся научиться уживаться. У нас есть правила поведения и распорядок, их нужно соблюдать, в противном случае мы будем вынуждены Вас отчислить. Это Вам понятно?

Сергей кивнул, хотя понял-то весьма поверхностно. Учись хорошо, не нарушай распорядок, и тебя не выгонят. Больше всего его сейчас занимало не это. В груди теснилось беспокойство: что если всё-таки ошибка? Ведь никогда у него не было никаких особых способностей. Он, конечно, неплохо рисовал и чертил, хорошо учился по математике, но и только. Способности к ведовству уж наверное были бы заметны к пятнадцати-то годам. Он почти уже собрался задать мучающий его вопрос, когда в дверь постучали.

— Войдите! — неожиданно громким голосом ответила ректор, и в кабинет вошла девушка.

На вид она была ровесницей Сергея, и очень привлекательной. Белая спортивная рубашка с воротом смотрелась на ней словно дорогущий наряд, серые трикотажные бриджи плотно облегали длинные стройные ноги. Волосы, тёмные и волнистые, были аккуратно собраны в низкий пучок. Взгляд зелёных глаз был серьёзным, проницательным, изучающим и взвешивающим. В каждом её движении сквозила уверенность, но по глазам было видно: эта красотка привыкла скрывать свои истинные мысли и чувства, держать их под замком. Сергей даже немного подался вперёд; он не мог не заинтересоваться. В ответ девушка лишь мазнула по нему взглядом и посмотрела на ректора.

— Светлана, знакомьтесь, — сказала старушка, кивая на Сергея. — Это ваш новый сокурсник, Сергей Александрович Найдёнов. Найдёнов, это староста вашего первого курса, Светлана Дарьевна Дуле́бова.

Светлана вежливо, но холодно кивнула Сергею. Парень попытался сказать «здравствуйте», но от волнения застрял на первом же звуке и умолк, чтобы не позориться ещё больше. Дуле́бовы были родовиты, широко известны в Большом Питере и очень, очень богаты. Неудивительно, что бедно одетый сирота, непримечательный решительно ничем, кроме маленького роста и заикания, не привлёк внимания их дочери.

— Будьте добры, Светлана, покажите Найдёнову столовую, общежитие и расписание, — продолжила Виктория Полиновна. — Персонал уже предупреждён, Вам нужно только убедиться, что новичок будет заселён, накормлен, и нигде не заблудится. Хорошо бы показать всю территорию и объяснить правила поведения. От занятий Вы и Найдёнов на сегодня освобождены. Да, и ещё одно: Найдёнов заика, так что наберитесь терпения.

Дуле́бова бросила короткий косой взгляд, и у Сергея возникли сомнения насчёт запасов её терпения.

— А можно поручить это дело другой студентке? — предложила Светлана. — Я бы не хотела оставлять группу без присмотра на весь день. Мало ли...

Ректор пожевала губами, но согласилась:

— Хорошо, тогда поселите Найдёнова в общежитие, отведите на завтрак, а после можете передать другой.

Глава 4. Вот это попал!

Когда Сергей вслед за Светланой вышел из кабинета ректора и аккуратно прикрыл за собой дверь, староста первого курса окинула новенького скептическим взглядом.

— Ну, пойдём... как тебя там... Найдёнов, — пренебрежительно бросила она, повернулась и пошла, даже не удосужившись убедиться, что Сергей действительно идёт следом.

Коридор был высокий, широкий; в этот утренний час он был пуст, и шаги отдавались гулким эхом. Староста шла не слишком быстро, так что теперь у Сергея доставало времени оглядеться. На стенах неярко мерцали ведовские светильники, и их тёплый золотой свет играл на полированном паркете. На закрытых дверях висели бронзовые таблички: «Секретарь ректора», «Заведующий учебной работой», «Канцелярия», «Студенческий совет», «Лекционный зал им. Н. Н. Георгадзе». Откуда-то доносился лёгкий аромат лаванды и сандалового дерева. Сергею он казался запахом ведовства, тайных знаний и аристократии — всего, чем он сам не был и никогда не будет.

Коридор привёл в огромный холл. Высоченный сводчатый потолок был богато украшен фресками и лепниной, и Сергей почувствовал себя как в музее: мелким и незначительным, случайным чужаком, просто зашедшим поглазеть. В центре холла начиналась величественная лестница из белого мрамора, ведущая на верхние этажи. Одна только красная ковровая дорожка, покрывавшая ступени, явно стоила больше месячного заработка в мастерской. Перила украшала искусная резьба, и парень, хоть и не мог её толком разглядеть, догадался, что художник, скорее всего, тот же, что делал ворота. Он пообещал себе рассмотреть её поподробнее позже, когда будет время.

Напротив лестницы были массивные двери, ведущие наружу. Они казались несокрушимыми и неподъёмными, словно охраняли вход в мир иной. Сергей здорово удивился, когда дверь легко, пусть и не слишком быстро, открылась, стоило старосте нажать рукой.

Они вышли на улицу и как будто и вправду попали в другой мир: на смену золотистому полумраку и гулкой тишине сразу пришёл розово-серый утренний свет, пение каких-то пичуг, шелест ветра, запахи цветов и трав. Сергей вслед за Светланой спустился по широким каменным ступеням вниз по склону невысокого холма, на котором и стояло здание с часами. С лестницы был хорошо виден Большой газон: фонтан посередине, сеть концентрических и радиальных дорожек, клумбы, аккуратно подстриженные лужайки, ряды кустарника, напоминающие низенькие стены. Вокруг газона располагались здания академии, о назначении которых Сергей пока мог только догадываться. Впрочем, общежития он узнал практически сразу: четыре одинаковых корпуса на дальней стороне, перед которыми в такт размахивали руками десятки, а может, даже и сотни фигурок. Парень быстро сообразил что это: как выглядит утренняя зарядка в заведении интернатского типа, он знал лучше большинства людей в мире.

Всё так же не оборачиваясь, староста пошла по дорожке через газон. Когда они подошли к общежитиям, Сергей заметил, что зарядкой командовала Ирина Лидиевна; похоже, она и правда вела здесь физкультуру. Переодеться ведьма не успела, но всё равно показывала упражнения, и звонкое «раз-два... три-четыре» выходило у неё привычно и естественно.

Только теперь до Сергея дошло, о чём предупреждала его ректор: в академии ведовства учились девочки. Только девочки. Парень глядел на ряды занимающихся зарядкой, и в глазах рябило от косичек, хвостиков, узлов и каре. Ни одной стриженой макушки! Сердце ёкнуло.

Девчонки тоже заметили его. Кто хихикал, кто улыбался, кто смотрел в изумлении. Откуда-то из задних рядов донёсся озорной выкрик:

— Дуле́бова! Где такого жениха откопала?!

И началось!

— Лана! А он тебе не маловат?

— Светка! Дай поиграть!

— Дуле́бова! Он хоть целоваться-то умеет?

— Ланка! Смотри не поломай, мне тоже надо!

Сергей зарделся как маков цвет, голова сама собой втянулась в плечи. Что сейчас думала староста, ему и вообразить было страшно. Девчонки смеялись, словно серебряные колокольца звенели, и если бы не грозный окрик Ирины Лидиевны: «Отставить смех!», парень бы, наверное, просто сбежал.

Пока нашли коменданта общежития, пока получили матрас и постельное, пока дошли до комнаты, зарядка кончилась, и общага наполнилась голосами и топотом ног. Разогретые упражнениями девчонки, раскрасневшиеся, взмокшие, спешили в умывальную. Какая-то беспечная блондинка сняла сорочку ещё в коридоре, щеголяя шёлковым бельём, но, увидев Сергея, ойкнула и прикрылась, покраснела и прожгла парня обвиняющим взглядом. Из умывальной доносился визг; похоже, кто-то придумал брызгаться в подружек холодной водой. Хоть в этом аристократки не отличались от приютских.

Комната была рассчитана на двоих и, конечно, была полностью в распоряжении Сергея. Бросив узелок и матрас на кровать, он огляделся и решил, что условия хоть и не прямо роскошные, но много лучше, чем в приюте. Как минимум, это была отдельная комната, а ещё здесь был письменный стол, книжные полки и даже элементрическая лампа!

— Так, Найдёнов, обживёшься потом, — заявила староста. — Бросай всё, и за мной. Тебе ещё форму надо получить, а то на твои обноски смотреть страшно.

Сергей обиделся – на нём был его единственный костюм, и вообще-то почти новый, – но промолчал. Уж молчать он умел! Он только сунул ключ от комнаты в карман и злобно зыркнул на Дуле́бову. Та, впрочем, нимало не впечатлилась.

Выйдя из общежития, она повела Сергея по опустевшей гравиевой дорожке вдоль корпусов и потом прочь от Большого газона, через парк. Вскоре меж деревьев показались низкие длинные здания, по виду сильно напоминающие обычные склады. «Ведовство ведовством, а запасы хранить нужно же где-то», подумал Сергей не без злорадства. То, что ведьмы – аристократия, белая кость – всё равно не могут обойтись без заурядных складов и хранилищ, почему-то успокаивало, словно позволяло нащупать опору под ногами.

Вещевой склад был закрыт, и старосте пришлось стучать, а потом даже долбить в нетерпении пяткой по двери. Наконец, дверь открыла немолодая женщина.

— Вы что шумите, милочка? Не видите? Закрыто.

Дуле́бова состроила капризную мину:

— Я что, для себя стараюсь? Ректор велела новенького принять, а он без формы. Сами посмотрите.

— Вон оно что! — удивлённо протянула женщина. — А я-то грешным делом думала, шутят. Где это видано — парень в академии?

Староста только пожала плечами. Женщина всплеснула руками:

— Так а где же я ему форму возьму? У нас только женская.

Дуле́бова закатила глаза, всем видом давая понять, что персонально ей проблемы склада глубоко безразличны.

— Ну, выдайте что есть.

Сергей внутренне содрогнулся, представив, что придётся носить платье. Платье! Они что, издеваются?!

— Знаешь что? — сказала женщина со склада. — Давай мы пока спортивную ему выдадим, а над остальным мы с девочками из швейного поколдуем. Мальчик, у тебя какой размер?

Сергей ещё не отошёл от перспективы разгуливать в платье, и поэтому его попытка назвать размер позорно провалилась. Глядя, как он давится словами «со-со-со...», женщина разжалобилась.

— Ты не спеши, не спеши. Я и так вижу; сорок четвёртый, наверное?

Сергей кивнул и выдохнул с облегчением.

— Ты вот что... Подходи сюда часам к девяти-десяти, мы с тебя мерки снимем, что-нибудь придумаем. А пока походи в спортивном, я тебе сейчас принесу. — Женщина скрылась в глубине склада и вскоре вернулась со стопкой одежды. — Распишись в журнале, вот здесь. За повседневную форму тоже распишись сразу.

Назад к общагам почти бежали. Староста то и дело подгоняла: «Быстрей, Найдёнов, шевели копытами!» Аристократы, оказывается, тоже умели выражаться вульгарно. Где их только этому учат?

— Пять минут переодеться, и спускайся ко входу, — бросила Дуле́бова и умчалась. В коридоре было тихо и пусто; должно быть, все уже ушли на завтрак. Сергей нашёл свою комнату и переоделся. Исподнее, что ему выдали, было хоть и простенькое, льняное, но точно женское. Парень скривился и не стал его надевать, натянул только бриджи и спортивную рубашку. В комнате, понятное дело, было зеркало, иначе девчонки, поди, просто померли бы. Сергей оглядел себя, вздохнул и вышел из комнаты. Без картуза он чувствовал себя неуютно, но поделать тут ничего было нельзя — Дуле́бова точно с ума сойдёт, если ещё раз увидит его в старом.

Проходя по коридору, Сергей заглянул в умывальную, убедился, что там пусто, и с удовольствием умылся. Вот аристократия! Даже мыло в общей умывалке было какое-то важное, душистое, не то что жалкие обмылки хозяйственного, к которым он привык в приюте.

— Привет! — вдруг произнёс кто-то негромко.

Сергей напрягся, но заставил себя сперва неторопливо закрыть кран, стряхнуть воду с рук и лишь потом повернуться. Это выиграло ему несколько секунд, чтобы собраться с мыслями и не опозориться от неожиданности. Он сообразил, что в умывальную вошла одна из студенток, и что она не намерена ссориться, даже скорее наоборот.

На девчонке было длинное серое форменное платье, строгое, но всё же обрисовывающее фигурку. Воротничок, манжеты и аккуратный передник были снежно-белые, крахмальные, они, казалось, взывали к надлежащим юной девице скромности и трудолюбию. Её каштановые волосы были убраны в простую косу вдоль спины. Взгляд карих глаз был искристый и живой, носик задорный, а лёгкая улыбка на губах — тёплая и дружелюбная.

— П-привет, — выговорил Сергей почти без запинки.

— Я Катя, а тебя как зовут? — спросила девчонка.

— С-сер..гей, — представился парень.

— Ты новенький? С нами учиться будешь?

— Ага, — Сергей кивнул; хотя бы кивки и междометия давались ему без труда.

— Я тебя раньше не видела; ты приезжий? Откуда ты?

— Я... из... П-пите...ра.

— Да ну? — удивилась девочка. — Правда? Странно, что я тебя не знаю. Парень с даром – это же такая редкость. Ты на дому учился?

Сергей с трудом поспевал за Катиной мыслью. Ясно, что она удивлялась – ведьм вообще не так-то много, все поди знакомы, но причём тут домашнее обучение? Не сразу до него дошло: до академии ведьмы учатся в ведовской школе, он слышал об этом мельком. Похоже, ровесники знают друг друга с малых лет, вот Катя и подумала, что Сергей просто учился дома. Как объяснить свою ситуацию, он не имел ни малейшего понятия.

— Я... — начал он. — С-си...рота.

Глаза у Кати стали испуганные:

— Ой, прости, я не знала... — она помолчала, пытаясь придумать, как продолжить разговор, и, наконец, спросила: — А какая у тебя стихия? У меня земля.

Сергей и на это не знал, что ответить. В самом деле, какая там стихия, если у него и дара-то нет? Парень припомнил, как мечтал построить воздухолётную машину и подняться на ней в небо, посмотреть на Питер с высоты; припомнил странные сны, в которых почти ничего не весил и мог подпрыгнуть высоко-высоко, до вершин самых высоких деревьев, а потом медленно и плавно падать, испытывая сладкий ужас и восторг. Может быть, это значит, что его стихия – воздух?

— Н-не з-наю... В-воз...дух? — ответил он.

— Как это «не знаю»? — озадаченно спросила Катя. — Ты разве инициацию не проходил?

Сергей даже не знал, что такое «инициация». Слово казалось знакомым, но и только.

— Н-нет, — ответил он.

— Да ла-а-адно! — с недоверием протянула девочка. Она хотела ещё что-то сказать, но тут в коридоре заскрипели двери, зазвучали шаги и голоса. Общежитие вновь кишело девчонками – то ли вернулись из столовой, то ли ещё откуда-то. В умывальную никто уже не заглядывал, но мимо то и дело кто-то проходил, слышались обрывки разговоров, и беседовать стало неудобно.

— Пойдём, пора на завтрак, — сказала Катя, и Сергей кивнул, про себя отметив, что девочки, стало быть, пропадали не на завтраке, а где-то ещё.

Они вышли на улицу, где уже дожидалась староста.

— Найдёнов! Где тебя носит?! — напустилась она на парня.

— Ой, Лана, не ругайся на Серёжу, это я его задержала, — вступилась Катя.

Лицо Дуле́бовой мигом прояснилось; похоже, она увидела прекрасную возможность.

— Катька, это судьба! Мне Янша как раз велела кого-нибудь назначить, чтобы этому Найдёнову тут всё показать, рассказать, сопельки подобрать. И это явно ты. А Янша от уроков освобождает на сегодня. Ну что? Согласна? Я по глазам вижу, что согласна. Всё, забирай, он весь твой. Только ты имей в виду, он у нас заика.

— Фу, Лана! — сморщила носик Катя. — Нехорошо так говорить человеку прямо в глаза, — а потом в её глазах вдруг заиграли искорками веселья. — И вообще, Серёжа не заика, а зайка. Посмотри, какой хороший! Настоящий зайка!

Дуле́бова прыснула:

— Всё, иди, нянькайся со своим зайкой. К десяти ему надо на вещевой склад, — и староста бодрой походкой удалилась.

Глава 5. Экскурсия

Стайки девочек уже тянулись по дорожкам вдоль газона к широкому приземистому зданию рядом с общежитиями. Очевидно, то была столовая, и, очевидно, в академии не практиковали вождение на завтрак группами. Сергею это было непривычно, но, с другой стороны, это ж тебе не сиротский приют, тут публика балованная. Стало интересно посмотреть, как здесь всё устроено.

— Идём на завтрак, — сказала Катя. — Ты проголодался?

Сергей закивал и попытался пошутить:

— К-как в-волк.

Катя засмеялась:

— Да ты мой голодный зайка! Пойдём скорее; там тебе и морковка, и капустка...

Вместительная гардеробная в первом зале столовой пустовала, зато расположенный напротив ряд умывальников собрал немало студенток. Все девчонки носили серую форму с белым передником, и от этого их говорливые смешливые стайки немножко напоминали сорок.

Во втором зале была раздача. Парень никогда не бывал в ресторанах, разве что через витрины заглядывал, но здесь было так красиво и богато, что казалось, лучшие заведения Нового Питера не постыдились бы. Само собой, у раздачи была очередь. Катя встала в конец, и Сергей пристроился за ней, собираясь научиться тутошним порядкам самым простым способом — повторяя за тем, кто умеет. В очереди юные аристократки вели себя немногим лучше сирот: вертелись, болтали, разве что подносами друг друга не лупили. Не обошли вниманием и новенького, правда, напрямую с ним никто не заговорил.

— Катюшка, ты что, у Ланки жениха отбила?

— Зачем отбила? — отшутилась Катя. — Мы вчера в карты играли на желание, Ланка проиграла, вот я его и забрала. Довольна-а-а! — она зажмурилась как кошка. — Смотрите, какой заинька!

— Ла-а-ана! — протянул кто-то в притворном ужасе. — Ты играешь в карты?!

Дуле́бова стояла впереди в той же очереди; она повернулась и саркастически бросила:

— Разумеется. А ещё пью, курю и летаю на ковре-самолете в нетрезвом виде. А ещё у меня пять любовников, так что мне не жалко – одним больше, одним меньше.

— И это наша староста! — хихикнули в очереди.

— Кто-то же должен научить вас взрослой жизни, — парировала Светлана. — Не пре́поды же.

Наконец подошла очередь брать завтрак с раздачи, и здесь Сергея поджидала неожиданная трудность. Он, конечно, бывал в таких столовых, где можно выбрать блюдо из разных вариантов, но никогда не сталкивался с таким разнообразием. К тому же, хоть при каждом кушаньи и стояла табличка с названием, помогало это не сильно. Парень не имел ни малейшего понятия, что такое руккола, о сельдерее имел лишь самое общее представление, а попадались и такие слова, которые он даже не знал как выговорить. Катя заметила его замешательство:

— Глаза разбегаются, правда? Бери что попало, тут всё вкусно. Хочешь морковный салатик?

Через минуту они уже сидели вдвоём за столом. Завтрак и правда был ничего, только очень уж непривычный на вкус Сергея.

— Т-трава одна, — заметил он.

— Ой, не говори! — согласилась Катя. — Но, знаешь, надо привыкать. Это всё для баланса элементов, чтобы каналы не засорять. Так ведовство лучше получается.

Сергей буркнул что-то неопределённое; его решимость учиться была вновь серьёзно поколеблена.

За всё время завтрака к ним никто не подсел, хотя за другими столами девчонок собиралось и по дюжине. Сергей время от времени ловил на себе взгляды: когда заинтересованные, когда просто любопытные, а когда и враждебные. Кажется, он тут не всем нравился. «Ну и ладно», подумал он. «Что я, рубль что ли, чтобы всем нравиться?»

После завтрака Катя повела Сергея на Большой газон. Они прошли по аккуратным дорожкам мимо клумб с поздними цветами, мимо лавочек на красивых витых чугунных ножках, мимо ровных лужаек и подстриженных кубиками кустарников к самому центру газона. Здесь был фонтан; издалека он не казался таким уж большим, но вблизи производил впечатление.

Огромную чашу из белоснежного мрамора по краям украшали скульптуры нимф и тритонов. Струи воды, словно серебряные нити, лились из их рук с мелодичным журчанием. В центре возвышалась бронзовая статуя какой-то женщины, покрытая благородной па́тиной. Вокруг фонтана стояли скамейки, а на клумбах росли крупные цветы.

— Ух! — выговорил Сергей, полюбовавшись несколько секунд. — Э-это к-кто?

— Артемида, — ответила Катя. — Видишь, у неё лук и рядом лань?

— Э-это же б-богиня?

— Ага, — улыбнулась Катя. — Покровительница охоты и вечная девственница. Чуть парень подойдёт поближе, сразу из лука в глаз!

Сергей хмыкнул. Оставалось только надеяться, что девчонки в академии не станут воспринимать пример богини слишком уж всерьёз. Глаза ему ещё пригодятся, да и девственность его ничья не интересует, есть дела и поважнее.

— К-красиво, — резюмировал парень.

— Красиво, — согласилась Катя. — Теперь смотри, отсюда почти всю академию видно. Вон ГУК, то есть главный учебный корпус...

Сергей кивал и старался запомнить. По счастью, если не считать общежитий, все остальные здания имели хорошо заметные особенности. На главном учебном корпусе, где с утра состоялась его встреча с ректором, была башня с часами. Библиотека отличалась полукруглым куполом на крыше, потому что верхний этаж в ней занимала обсерватория. Столовая была широкая и приземистая, её ни с чем нельзя было перепутать. На трёх зданиях лабораторий были декоративные панно: на алхимической с ретортами, на артефакторной с символами элементов, на прорицательской с рунами. Здание администрации тоже ни с чем нельзя было спутать, оно было самым маленьким и невзрачным. Медпункт украшала скульптура змеи, обвивающей чашу. Спорткомплекс, видный только краешком, имел огромные окна во всю трёхэтажную высоту – наверное, чтобы легче было случайно мячом разбить.

— К-куда т-теперь? — спросил Сергей, когда Катя закончила свой рассказ.

— Так, — задумалась Катя. Она посмотрела на ГУК, а точнее, на циферблат больших часов. — Без пяти восемь, скоро уроки начнутся. Видишь, как раз девчонки идут. Там сейчас народу полно, не пойдём. Давай-ка сейчас в библиотеку завернём, ты же там ещё не записан?

Сергей отрицательно покачал головой, и они пошли в библиотеку.

Это было внушительное здание с высокими этажами и большими окнами. Стены с облицовкой из белого мрамора украшали искусные рельефы, изображающие самых разных волшебных и мифических существ. Огромные двери на манер тех, что Сергей видел в ГУКе, были и вовсе самостоятельным произведением искусства, столько здесь было резьбы по дереву, фигурного литья из бронзы, витражного стекла, и всё это сплеталось в один сложный узор, смысл которого Сергей улавливал крайне смутно. «Надо и это тоже зарисовать, если время будет», решил он.

Внутри было тихо и красиво, как в храме. В каком-то смысле это и был храм: здесь люди приносили в жертву время беззаботной юности, и получали взамен могущество, власть над миром. И, да, всё зависело от размера жертвы. Коридоры были выстланы ковровыми дорожками, вдоль стен стояли статуи каких-то ведьм – должно быть, известных, только не Сергею, – а с потолка свисали хрустальные люстры и лили на мрамор скульптур тёплый свет.

Миновав пустой гардероб, Катя подошла к двери с бронзовой табличкой «Зал каталогов» и решительно вошла внутрь. Сергей не уставал удивляться тому, как легко здесь открывались двери, на первый взгляд выглядящие очень тяжёлыми. В этом должен был быть какой-то секрет.

Зал каталогов был большой, двухэтажный, но совершенно без окон; длинная стойка разгораживала его на две части. В одной половине стояли столы, а вдоль стен теснились лакированные ящички с литерами, другая же была забита высокими книжными стеллажами, и кроме них места хватало лишь на стулья у стойки. На стульях скучали две молодые, но довольно невзрачные дамочки.

— А Ольга Агриппиновна где? — спросила у них Катя.

— Известно где, весь день пекусов травничеством долбит.

— Кого долбит? — переспросила Катя.

— Вас, первый курс, пе-ку-сов, — по слогам повторила служительница. — Вы по какому вопросу-то?

— Нам новенького в библиотеку записать и учебники получить.

Служительницы переглянулись, молча и быстро разыграли «камень-ножницы-бумага», и победительница стала заполнять бланки, а проигравшая пошла собирать учебники.

Их оказалось немного. «Основы ведовства» были толстой, сильно потрёпанной книгой с едва различимыми, стёртыми буквами подзаголовка: «История и философия». «Простые рецепты и основы применения лекарственных растений» были, напротив, книжкой небольшой, но также сильно зачитанной. «Древние знаки и их тайны» сразу привлекли внимание Сергея цветными вклейками с иллюстрациями. Вклейки были и в книге «Простые заклинания и амулеты для безопасности», но поскуднее. Самым же странным было тощенькое пособие «Принципы добродетели и мудрость веков»: его, похоже, вообще никто никогда не открывал.

Попросив служительниц присмотреть за книгами, Катя сводила Сергея на короткую экскурсию по зданию. На первом этаже был ещё читальный зал, да такого размера, что зал каталогов показался теперь крохотной конурой. Вдоль стен тут стояли шкафы, заполненные книгами, такие высокие, что до верхних полок без лестницы было никак не достать. Здесь царила особая тишина, светлая от огромных окон, гулкая от высоченных потолков и таинственная от тихого шелеста-шёпота страниц — две старшекурсницы, склонившись над столом, изучали что-то по толстому фолианту. На втором этаже располагались кабинет главного библиотекаря Ольги Агриппиновны, а ещё небольшой читальный зал для преподавателей и специальные комнаты для изучения артефактов. Этажом выше находилась обсерватория, её потолок был расписан картой звёздного неба. В центральной части, под куполом, стояли телескопы и другие астрономические инструменты, назначения которых Сергей не знал, но не мог не оценить изящество механических форм.

Нагулявшись по библиотеке, они с Катей вернулись в зал каталогов, забрали книги и отнесли их к Сергею в общежитие. Потом пришла очередь осмотреть ГУК и лаборатории. Если в главном корпусе Сергей уже побывал и теперь только познакомился с верхними этажами, узнал, где висит доска с расписанием и где преподавательская, то лаборатории добавили новых ощущений. Сами здания были, хотя и поскромнее ГУКа, но выдержаны в том же стиле. Гораздо интереснее оказалось оснащение аудиторий.

Сергей в жизни не видел столько необычных штуковин в одном месте. В алхимических лабораториях всё напоминало диковинный стеклянный город: колбы и реторты, спиральные трубки, резиновые шланги, стеклянные палочки и ложечки, фарфоровые чашечки, весы и цветные склянки были выстроены в каком-то непонятном порядке, и было страшно дохнуть лишний раз — вдруг всё разрушится и со стеклянным звоном обратится в груду мельчайших осколков. В лабораториях предсказателей было красиво, как в книжном магазине: хрустальные шары и магические зеркала, кости, бамбуковые палочки и какие-то совсем уже непонятные штуковины стояли навроде украшений на полках с книгами, картами, схемами, и всё было нарядным, цветным, пёстрым. Девчонки, наверное, совсем с ума сходили по этим занятиям. Самому же Сергею в душу запали лаборатории артефактов: они живо напоминали механические мастерские, хоть и причудливые. Верстаки, тиски, сверлильный станок, наковальня, печь для элементалей — всё было родное, знакомое. А ещё там был кульман, и на нём Сергей разглядел чертёж: кто-то старательно и аккуратно вывел что-то непонятное, но отчётливо механическое, угласто-шестерёнчатое. В душе шевельнулась робкая надежда: может быть, может быть, здесь найдётся дело, к которому можно будет пристать с пользой, найдутся люди, которым он покажется своим.

— Нравится? — спросила Катя, наблюдавшая, как парень прилип к стеклянной двери, горящими глазами разглядывая артефакторскую лабораторию.

— Очень, — выдохнул Сергей, не в силах отвести глаз. — Здорово тут у них!

— Ой, ты даже заикаться перестал, — удивилась Катя.

— А? П-правда?

Катя прыснула:

— Обратно начал.

Сергей никогда сам не замечал, хотя ему говорили об этом другие: если он был очень увлечён чем-то, то говорил совершенно ровно и гладко, будто и не был заикой с ранних лет. Толку, правда, с этого было немного: когда увлечён, разговаривать не хочется, хочется делать. Вот и сейчас руки так и чесались встать за верстак и, разглядев чертёж как следует, кернить, точить, сверлить, рихтовать, придавать металлу форму. Он вздохнул.

— Ну не вздыхай, — сказала Катя, — у нас тут тоже будет практика. Кажется, даже завтра уже. А если хочешь, можно ещё на факультатив к артефакторам записаться.

— З-запи...шусь, — решительно, насколько позволяло заикание, сказал парень.

В это время часы на башне ГУКа пробили десять.

— Десять, — вспомнила Катя. — Тебе надо на вещевой склад, за формой, верно?

Заведующая уже ждала у дверей склада и, едва завидев ребят, замахала рукой, поторапливая.

— Ну где же вы?! — напустилась она. — Нехорошо заставлять себя ждать. Пойдёмте скорее!

Она провела Сергея с Катей куда-то за склады, в здание, оказавшееся мастерскими. Судя по обстановке, здесь чинилось всё, что только можно было чинить: мебель, обувь, одежда, замки, часы. Сергея и правда уже ждали две швеи, немедля набросившиеся на него с сантиметром. Они бесцеремонно тыкали парня («Не сутулься!»), вертели им так и эдак («Живот не втягивай!», «Стой смирно!», «Повернись!»), поднимали ему руки, опускали руки, измеряли вдоль, поперёк, по диагонали, по окружности и полуокружности, и сыпали, сыпали, сыпали цифрами. Сергей чувствовал себя новенькой игрушкой, которую с энтузиазмом изучает любознательный первоклашка. Сначала это немножко раздражало, но потом стало весело и даже немного приятно: всё же не каждый день к нему испытывали такой неподдельный интерес, пусть даже и сугубо практический.

Но, наконец, всё закончилось.

— Мальчонка-то маленький, сущий курёнок, — заметила та швея, что была постарше.

— Ну что Вы Серёжу обижаете? — вмешалась Катя. — Никакой он не курёнок, он просто зайка.

Швея рассмеялась:

— Ну, пускай зайчишка, будь по-Вашему, барышня. Всё одно выкройки масенькие будут. Да, кстати, а фасон-то какой нужен?

Заведующая складом закопалась в какую-то книжицу, и ко всеобщему изумлению выяснилось, что мужская форма в документах академии была предусмотрена. Правда, как это бывает с третьестепенными подробностями, упомянута кратко, невнятно и без иллюстрации. Тут-то и разгорелась битва за трактовки. Сергей впервые в жизни наблюдал, как женщины отчаянно, чуть не до крика спорят о фасонах. Он попытался было высказать своё мнение, но переволновался и не смог выговорить ничего внятного. Впрочем, на него и внимания не обратили. Тогда он взял со стола обёрточную бумагу и карандаш и быстро нарисовал то, в чём предпочёл бы ходить: простую куртку и брюки. Сделавши это, он просто положил рисунок перед спорщицами.

— Хм? — сказала старшая швея, глянув краем глаза. — Неплохо рисуешь.

И спор разгорелся с новой силой. Поняв, что сейчас больше ничего поделать не сможет, Сергей устроился в сторонке и чтобы хоть как-то занять себя, стал рисовать спорщиц. К тому моменту, как женщины устали и нехотя сошлись на каком-то варианте, у парня было уже штук пять набросков, в том числе один проштрихованный.

— Ой, а время-то уже полдвенадцатого! — воскликнула Катя, посмотрев на изящные часики, которые носила на груди на манер кулона. — Полдник пропустили.

— Так, дети, — распорядилась старшая швея, — умывальник вон за той стенкой, давайте-ка мойте руки, а мы сейчас чаю сообразим.

Напившись чаю с тульским пряником, Сергей и Катя получили уверения, что форма будет готова к утру, и отправились дальше.

Они прошли мимо складов, хранилищ, мастерских и гаражей и направились дальше по дорожке через парк. Справа за деревьями порой проглядывали зады зданий академии, слева иногда виднелась наружная ограда. Вскоре перед ребятами возникло здание, кажется, целиком состоящее из стекла.

— Большая оранжерея, — пояснила Катя. — Говорят, там даже мандарины растут. Заглянем?

Сергей кивнул, и они вошли в двери. Их встретил пожилой садовник и согласился коротко показать всё внутри. Из увиденного, впрочем, в голове у парня почти ничего не задержалось. Тёплый влажный воздух, обилие диковинно выглядящих растений – вот и всё, что он запомнил. Гораздо больше его заинтересовало само здание; он никак не мог взять в толк, как это ажурные, выглядящие совсем невесомыми стальные конструкции выдерживают так много толстого стекла, а ведь зимой на них ещё и снег должен давить. А вот Кате очень понравилось; она была в полном восторге от самой мысли вырастить в неприветливом питерском климате диковинные цветы и деревья с жаркого юга.

Покинув оранжерею, ребята продолжили прогулку по парку. Девочка пришла в приподнятое настроение и без умолку болтала, Сергей же был идеальным собеседником, то есть только время от времени поддакивал. Потом впереди показались аккуратные домики, этакий маленький жилой квартал.

— А тут преподаватели живут, — сообщила Катя. — Нас сюда не то чтобы не пускают, но делать тут нечего. Не дай бог увидишь ректора в домашнем халате — брр! — вдруг потом ещё сниться будет... А вон там, видишь, побольше домик? Это гостиница, если важные гости приедут.

Дети обошли жилой квартал, прошли вдоль задней стороны ГУКа, медпункта, а потом и спорткомплекса. Дальше были площадки для спортивных игр, а потом вдоль дорожки уже ничего особенного не попадалось, если не считать теплиц, овощных грядок и фруктовых садиков. Все они, впрочем, были невелики и встречались нечасто, а большей частью вокруг был просто парк.

Поскольку по пути больше ничего не попадалось, у Кати закончились темы для рассказа, и она взялась за Сергея.

— Так ты правда не проходил инициацию? — спросила девочка.

— Н-нет... Я д-даже не зн-наю... Мо-может, у м-меня и д-дара не-нету...

— Как так? Разве у тебя признаков не было? Ну, знаешь, там... тарелки когда летают или ложки гнутся сами собой...

Сергей отрицательно покачал головой.

— А как тогда... Я имею в виду, как ты сюда попал?

— П-пригласили.

— Кто пригласил? — недоуменно подняла брови Катя.

— Ян, — коротко ответил парень. — Б-благо...творитель...ность. Ор-ракул.

— Оракул?! — воскликнула девушка в изумлении. — Вот это да!!! Это же просто... просто... я не знаю... Это просто потрясающе! Ты, наверное, очень необычный мальчик...

Сергею почему-то стало неловко. В чём в чём, а в собственной обыкновенности он никогда не сомневался. Ничто и никогда не давало ему повода в ней усомниться.

— Я об-об... об-быч-ный, — выдавил он. — Эт-это ош... ош-шиб-ка.

Катя внезапно остановилась, взяла парня за руку и серьёзно посмотрела ему в глаза:

— Серёжа, зайка, ты не понимаешь что говоришь. Оракул не может ошибиться, это мы можем его неправильно понять. Если Оракул говорит, что твоё место здесь, значит, твоё место здесь. Даже если окажется, что у тебя правда нет дара, ты всё равно будешь здесь очень нужен, просто пока непонятно как. Понимаешь?

Сергей отрицательно покачал головой. Он не понимал. Если никто не знает, какая от него польза, то какая, чёрт побери, от него польза? Катя помолчала и вздохнула:

— Я, честно говоря, тоже не очень понимаю. Может, Оракул имеет в виду, что ты научишься чему-то, а потом это что-то очень понадобится. Как думаешь?

Сергей помолчал; ему хотелось поверить девушке, потому что в её версии был хоть какой-то смысл. В голове суетились мысли, роились вопросы, толкались локтями намерения, и всё это было сумбурно и неприятно. Почему Оракул указал на него? А что, если в нём в самом деле есть дар, только глубоко спрятанный? Если стать ведьмаком... Как будет мужской род слова «ведьма»? Ведьмак? Ведьмец? Ведун? Если овладеть даром, можно заработать столько денег, что Алёна сможет и вовсе не работать. Будет ходить в китайских шелках, обедать в ресторанах и кататься на извозчике по дюжине раз на дню. А если дара нет? Чему ещё такому можно научиться, что прямо никак без этого не обойтись? Или он нужен не для того, чтобы что-то сделать? Вдруг он нужен для жертвы в каком-нибудь важном ритуале? Ведьмы же приносят жертвы? Тёмные ведьмы точно приносят, он где-то об этом читал. А светлые? Вот это будет номер, если его тут зарежут во имя благополучия Большого Питера. Почётно, наверное, но что-то не хочется. А в газетах тогда про него будут писать «мальчик, который умер». Глупость какая-то! Зачем тогда зачислять на обучение? Мыслям стало тесно в голове, и они опять прорвались наружу какой-то кашей из слов:

— Оракул дар глубоко ведьмаком. Мужской ведьмец? Овладеть деньги, Алёна не работать, шелках, обедать, на извозчике. Дара нет, чему для жертвы? Ведьмы носят тёмные точно. Светлые зарежут во имя. Почётно. Глупость. Зачем?

Катя только изумлённо открыла рот, заморгала, захлопала ресницами:

— Ух ты! Серёж... Я сейчас как будто пифию слушаю... Все слова понятные, а вместе ничего не понятно... Какие-то извозчики, жертвы... Ты что, будущее видишь?

Сергей смутился так, что буквально почувствовал, как горячая кровь прилила к ушам. Должно быть, они рдели, как габаритные огни в ночи. Он стиснул зубы и отвёл взгляд, отрицательно помотав головой.

— Ты не волнуйся, — мягко сказала девочка. — Пойдём ещё погуляем. Там дальше будет амфитеатр, очень красивый. Возьмёшь меня под руку?

Она подала локоть, и Сергей неловко ухватился, пытаясь на ходу сообразить, как это делают аристократы. Катя с улыбкой показала, как правильно, и они двинулись дальше по дорожке через парк. По пути девушка принялась рассуждать о том, что нужно сделать прежде чем стать настоящей ведьмой: пройти обряд инициации, отыскать свою стихию, найти фамильяра, а потом учиться, учиться и учиться, пока не найдёшь своё призвание. Всё это сопровождалось подробными, хотя и несколько сумбурными отступлениями о ритуалах, элементалях, фазах луны, фамильярах и ведовских специальностях. Разумеется, половина была парню вообще непонятна, а вторая половина изложена весьма поверхностно, но именно этого ему не хватало, чтобы начать понимать хоть что-нибудь. Самым же важным было чувство, что Катя верит в него, не сомневается в нём, и от этого на душе стало спокойно и тепло.

Амфитеатр открылся их взорам неожиданно, и девушке пришлось прервать рассказ об отличиях между ведовской защитой и охраной.

— О, вот и он, — сказала Катя. — Смотри, совсем как древнегреческий, правда?

Сергей кивнул. Амфитеатр и правда сильно напоминал рисунок из учебника древней истории, только здесь ещё стояли мраморные скульптуры, а над сценой — или как там она называлась у древних греков? — были установлены вполне современные стальные фермы с прожекторами. Стоило подогнать хорошую элементрическую батарею, и можно было давать представления хоть ночью.

— К-красиво, — сказал Сергей. — А ч-что п-показы-вают?

— Не знаю, — пожала плечами Катя. — Мы тут только первого сентября на церемонии посвящения были. Мне мама говорила, что в академии есть студенческий театр; наверное, пьесы здесь ставят.

— Я бы по-посмот-рел.

— А я бы сыграла, — голос девушки стал мечтательным. Она легко сбежала вниз по ступеням и вышла на сцену. Сергей тоже спустился и присел на скамью в первом ряду. Катя сделала одухотворённое лицо и патетически простёрла руки.

— Так быть или не быть?! — воскликнула она. — Вот в чём вопрос! Но если быть, то с кем?! А ежели не быть, то у кого?! Ведь жребий брошен, кушать подано, мой Йорик! Увы! Я знала их, Горацио! И знаешь что?! Они все – Брут!!!

Сергей читал не так уж много классической литературы, но понял достаточно, чтобы от души посмеяться такой дурашливой мешанине.

— Б-браво! — крикнул он, хлопая в ладоши. Катя с важным видом поклонилась своей благодарной публике и, кажется, собиралась выступить на бис, но тут издалека донёсся бой часов.

— Ой-ой! — спохватилась девочка. — Уже час дня! Пойдём скорее, а то ещё и обед пропустим.

И они поспешили через парк к зданиям академии.

Глава 6. Заяц

Когда они вошли в столовую, обед уже полчаса как начался, так что очередь была не особенно большая, зато столы уже все заняты. Пришлось покружить по залу, чтобы выискать место посвободнее.

— Катя! Иди сюда! — крикнула Дуле́бова и замахала рукой. За её столом было много девчонок, но они как раз закончили есть, собрались и пошли относить посуду в мойку. Ребята заняли освободившиеся места и уже собирались приступать к трапезе, когда староста вдруг громко сказала, глядя на Сергея:

— Заяц, морковки хочешь? — и придвинула к нему салатную миску с тёртой морковкой.

— С-спа... — начал парень в растерянности. Тарелки Светланы были уже пусты, но эта миска почему-то оказалась нетронута. Сергей почуял подвох — в приюте ребята тоже горазды и подшутить, и даже поиздеваться, — но не мог сообразить, в чём дело. Может, в салат насыпано перца или соли? Он осторожно придвинул миску поближе, но ничего подозрительного не заметил.

— Спа...сибо, — выговорил он неуверенно; взгляд старосты был подозрительно равнодушным.

— Заяц, морковки хочешь? — спросил чей-то голос сбоку. Незнакомая девочка, кажется, из подружек Дуле́бовой, подошла и поставила перед Сергеем ещё одну миску моркови. Парень заморгал, оглядываясь в недоумении. С разных сторон к столу тянулись девчонки, и их были десятки. Одна за другой они подходили, произносили с небольшими вариациями «Заяц, морковки хочешь?» и ставили перед ним миски.

Сергей смотрел на происходящее в растерянности, и даже с раскрытым ртом. Если сначала всё показалось даже забавным, то очень скоро стало обидно, унизительно и немного страшно. Стол перед парнем быстро заполнился мисками, теперь девочки ставили их одна на другую, а потом и прямо в тарелки с его обедом. Кто-то неловко сбил стакан с морсом и облил Сергею штаны. Парень краснел, хватал воздух ртом и издавал какие-то бессвязные звуки. Он знал что делать в таких случаях: бить, бить больно и зло, чтобы впредь неповадно было, чтобы уважали и побаивались... Но здесь был не приют, и это были девчонки. Бить женщин никак нельзя, даже если очень хочется. Даже если заслужили.

— Кушай морковку, зайчик — проворковала Дуле́бова, когда последняя девочка наконец поставила миску на вершину целой горы таких же. Староста улыбалась, а в глазах её было злое озорство. Конечно, это она всё придумала.

— Дуле́бова! Ты совсем охренела? — крикнула Катя, опомнившись от растерянности. Она вскочила, лицо её пошло алыми пятнами от гнева, а руки сжались в кулаки... но чем закончилась сцена, Сергей так и не узнал. Он почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы бессильной злости и обиды, и пулей вылетел из-за стола, чтобы не дай бог не показать их. Мужчины не плачут. Мужчины не плачут. Мужчины не плачут.

Он промчался по залам столовой, по дорожке вдоль Большого газона, в двери и затем по коридору общежития; встречные девочки шарахались в стороны. Попасть ключом в замочную скважину удалось далеко не сразу: руки тряслись, а взгляд застили слёзы. Это несправедливо! Он ничего никому плохого не сделал, за что они над ним издеваются? Он знал ответ: за то что новенький, за то что отличается, а ещё за то что не может дать сдачи.

Наконец, дверь удалось открыть. Сергей ввалился в свою комнату и заперся изнутри. Постояв несколько секунд в прострации, он принялся переодеваться в свою старую приютскую одежду.

Швырнув спортивную форму в стену, он плюхнулся на жалобно скрипнувшую панцирной сеткой кровать и расплакался. Здесь, за запертой дверью, это было можно, только надо было сдерживать всхлипы. Уж это-то он умел; жизнь в приюте подарила массу случаев попрактиковаться. Через минуту-другую слёзы удалось унять, но Сергей так и продолжал сидеть на кровати, понурый, поникший, обуреваемый невеселыми мыслями.

Он был здесь чужаком: мальчик среди девочек, безродный сирота среди аристократок, бездарность среди одарённых. Дурак! Надо было сразу догадаться, что будут травить. Разве в приюте иначе поступали с новенькими? Это такая проверка: стая хочет знать, крепок ли новый волчонок, чего он стоит на самом деле. Побежит ли жаловаться старшим, как нюня, или оскалит зубы, как подобает своему брату.

С горечью Сергей понял, что провалил испытание: разревелся как баба и сбежал. Больше это не повторится, решил парень. Он мужчина, в конце концов! Но вот беда: драться было нельзя; нельзя было и отбрить обидчика метким словом — не его это. Что же тогда оставалось? Как там сказала ректор Ян? «Придется привыкнуть?» Терпеть? Или, может, просто сбежать из академии обратно? Или начать строить ответные пакости?

Вариант бегства Сергей отмёл сразу как позорный и невыгодный. Некоторое время он с наслаждением воображал разные способы отомстить обидчице, но потом вдруг сам устыдился. Он мог представить как подстраивает пакости девчонке, но не стал бы их делать в действительности — слишком сильно себя уважал. Оставалось одно: терпеть, делать вид, что его проделки старосты не задевают. Он ни на миг не усомнился в том, что случаи представятся; очень уж радостный вид был у Дуле́бовой в столовке.

В дверь негромко постучали. Сергей не шелохнулся; видеть сейчас никого не хотелось. Стук повторился, и из-за двери донёсся голос Кати:

— Серёжа, открой. Я же знаю, что ты там.

Ей пришлось постучать ещё несколько раз, прежде чем парень собрался с силами и отворил.

— Можно войти? — Катя явно была расстроена, и Сергей не смог отказать.

Девочка прошла в комнату и поставила на стол сумку, из которой извлекла две эмалированные кастрюльки и бумажный свёрток. Она прятала глаза и молчала. Сергей вдруг понял: Катя не знает что сказать.

— Ч-что эт-это? — выдавил он, пытаясь дать тему для разговора.

— Я попросила в столовой собрать для тебя обед. Оказывается, у них есть специальная посуда, чтобы носить еду тем, кто сам прийти не может. Ну, знаешь, если кто-то заболел, например...

— С-спа-сибо, — сказал Сергей, и в животе предательски забурчало при мысли о еде.

Они устроились за столом и поели в неловком молчании. В другое время парень нашёл бы обед прекрасным, но теперь из-за мрачного настроения всё казалось безвкусным, даже хлеб с изрядным куском масла, извлечённый из бумажного свёртка, был всё равно что опилки. Когда всё было съедено, Катя собралась с духом и заговорила:

— Серёж... Ты только не подумай, я Лану не защищаю... В общем, ну... Она на самом деле не такая... Я не знаю, что на неё нашло. Никогда она так себя не вела.

— А с... с про-просты-ми лю-людь-ми он-на ча-часто с-с-сталки-вается? — горько спросил Сергей.

— Ну, конечно, часто, Серёжа, — ответила девочка. — У неё же дома и слуги есть, и в школе тоже были и сторожа, и уборщицы, и в магазинах продавцы тоже. Я никогда не видела, чтобы она так безобразно поступала. У неё, конечно, характер, но никогда... — Катя явно сильно расстроилась.

— В-вы по-подру-ги? — догадался Сергей.

— А? Да нет, просто мы всю школу вместе учились. Я думала, что хорошо её знаю... — и девочка совсем поникла.

Парню вдруг стало её жалко. Внезапно вспомнилось, как Алёне приходилось краснеть перед воспитателями за его проделки и приключения. Сам он никогда не испытывал этого странного чувства стыда за другого человека, но сестру всякий раз было жалко. Он только не мог взять в толк, почему Катя стыдится за Дуле́бову, если они даже не подруги. Но оказалось, всё было ещё сложнее. Девочка совсем поникла головой и вполголоса проговорила:

— Прости меня, Серёжа...

— З-за что? — удивился парень.

— Я должна была тебя защитить... Но я просто... Просто растерялась... Мне так стыдно...

Сергей не знал что и думать. С какой это стати Кате его защищать? Он же мужчина, сам за себя постоять должен. Ей было совершенно нечего стыдиться; он сам сплоховал, растерялся, распсиховался, разревелся и сбежал. Тоже сказать, взрослый парень, а повёл себя как баба! Чувствуя, что не сможет всё это объяснить Кате, он всё же ощущал потребность как-то её утешить. Сестру он бы обнял, но то сестра...

Сергей нерешительно коснулся Катиного плеча и хотел сказать что-то в духе «Ты ни в чем не виновата, не надо извиняться, мне не за что тебя прощать», но слова опять застряли в глотке от волнения, и получилось только:

— Н-н-не н-на-на-до...

Но Катя, кажется, поняла. Она подняла взгляд, и в нём была робкая надежда.

— Ты на меня не сердишься?

Сергей отрицательно помотал головой.

— А на Лану сердишься?

Парень вновь помотал головой. К собственному удивлению, он обнаружил, что действительно не злится на Дуле́бову, во всяком случае прямо сейчас. То ли злость успела перегореть, то ли отвлёкся на мысли о сестре и Кате, он не мог сказать точно.

— Может, пойдём ещё погуляем? — неуверенно предложила девушка.

— Не... — ответил Сергей. — Ус-ус-тал.

Он и правда устал. Смена в мастерской, потом разговор в приюте, потом дорога в академию, беседа с ректором, экскурсия и, наконец, безобразная история в столовой — всё это уместилось в полтора суток с небольшим перерывом на сон в кабине трактора. Парень не мог бы сказать, чего в этом было больше: физической усталости или перегрузки впечатлениями, но продолжать уже не было никаких сил, да тут ещё обед... После обеда часто клонит в сон.

— Ой, прости, — Катя поспешно поднялась. — Ты отдыхай тогда. Давай я тебе пока штаны простираю, а то там пятно будет.

— Не... Я сей-сейчас с-сам.

Сергей вообще-то не собирался стирать залитые морсом трико, да и вовсе о них забыл, но позволить девочке вместо него возиться со стиркой тоже было нельзя. Он улыбнулся, увидев облегчение в Катиных глазах. Похоже, юная аристократка не очень ясно представляла, как подступиться к делу, а помощь предложила в порыве великодушия.

Через полчаса, застирав, отжав и развесив сушиться злополучные штаны, Сергей заперся в комнате, застелил постельное и пристроился спать.

В общежитии царило безмолвие, все девчонки были на занятиях. Тишина была такая, что еле слышные шорохи, которых обычно и не заметишь, казались чуть ли не громовыми раскатами. Наверное, мыши возились в стенах. Непривычнее всего было отсутствие звуков большого города за окном. Сергей ещё успел подумать, что не сможет заснуть в такой звенящей тиши, и тут же вырубился.

Он увидел Алёну, одиноко стоящую в полутёмной спальне приюта между рядов кроватей. Она смотрела с грустью и тревогой и, кажется, хотела сказать что-то важное, но только заикалась и не могла выдавить ни слова. Потом к сестре подошел Пантелеич, положил ей руку на плечо и сказал: «Не хнычь, девка! Серёжка — он парень с головой, справится». Тут вдруг из темноты вышли мордовороты Горшка и застыли вокруг зловещими тенями. Сердце сдавило страхом, но в то же время по жилам потекла горячая сила. Во сне он вдруг превратился в огромного боевого элементаля, и искрящий свет прогнал тени прочь. Потом какая-то невидимая сила увлекла его вверх, высоко-высоко, и сестра со старым наставником стали крохотными, а потом и вовсе пропали из вида.

Теперь он летел, а точнее, парил, подхваченный ветром, и его несло сквозь огромные ворота Петроведьмака, такие высокие, что верхушки столбов терялись в облаках. Ветер увлек его внутрь, в странный мир, полный тайн и чудес. Кроны деревьев на главной аллее сплетались в арку, и парня несло по бесконечному зеленому туннелю, а листья шептали ему какие-то древние секреты. Потом он увидел Большой газон и вокруг него здания Академии, их стены блестели в лучах закатного солнца. Оттолкнувшись ногами от земли, Сергей плавно поднялся в воздух, воспарил высоко над крышами; душа переполнилась чувством свободы, восторгом и сладким ужасом. Под ним плыли башня ГУКа с часами, купол обсерватории, стекло Большой оранжереи, сады, клумбы, фонтан. Дорожки были заполнены студентками, весело болтающими об учебе и мечтающими о великих свершениях. Парня поразила красота и величие замысла этого крохотного мирка́, созданного для тех, кто стремится к свету и хочет изменить жизнь к лучшему.

Но вдруг всё резко поменялось. Сергея поглотило бескрайнее пространство библиотеки, почему-то освещённой лишь тусклыми свечами. Шкафы, тянущиеся так высоко, что верхние полки терялись в темноте, образовали лабиринт, из которого не было видно выхода. Каждая из бесчисленного множества книг вокруг была порталом в другой мир, манящий и пугающий, неизведанный. Он метался по проходам между бесконечных шкафов и стеллажей, пытаясь найти выход, но кругом были только пыльные книги и свитки, испещрённые мрачными пророчествами. Он пытался понять их смысл, но слова становились лишь более и более запутанными, словно книги пытались удержать его в своих тенетах. Страх и беспокойство нарастали с каждой строкой, пока он не понял, что потерялся не в пространстве, а в собственных мыслях.

И тогда библиотека превратилась в густой лес, по которому он брёл без света, то и дело спотыкаясь о корни, оступаясь и падая. Среди деревьев, тянущихся к ночному небу словно книжные шкафы, царила тьма, и каждый шаг был как прыжок в неизвестность. Вдруг впереди открылась маленькая поляна, и там стояла старая седая ведьма, облачённая в длинный плащ. «Ты должен выбрать», — сказала она, — «кем ты будешь в этом лесу: волком или зайцем».

И тут же лес превратился в мрачный подвал, освещённый факелами. Хмурые, угрюмые ведьмы стояли вокруг и монотонно тянули какую-то песню. «Жертва! Ради общего блага!» — громко провозгласила одна из них, с лицом скрытым под серебряной маской, в которой зловеще отражался пляшущий огонь. Сергей закричал от страха, когда женщина достала длинный и зловещий на вид кинжал. «Отдай самое важное! Ради общего блага!» — взвыла ведьма, и вдруг она оказалась над тёмным каменным алтарём, а перед ней лежала Алёна, связанная и беспомощная.

Сергей в ужасе зажмурился и кинулся прочь. Теперь он превратился в зайца и снова мчался сквозь лес. Он бежал скачками, а во тьме сверкали красным глаза каких-то чудищ, и остановиться было невозможно страшно. Потом стволы деревьев стали превращаться, в них проглянули очертания человеческих фигур, а кроны были словно длинные волосы. Лица деревьев были одинаковыми и знакомыми — это были бесконечные копии Дуле́бовой. Деревья-старосты преградили ему путь, занеся ветви-руки с мисками моркови. Они издевались и смеялись, бросая в него миски. Заяц-Сергей пытался уклониться, но корни деревьев лезли под ноги, он спотыкался и падал. Он понял, что вот-вот рухнет окончательно, но продолжал скакать, потому что в глубине леса виднелась светлая поляна, и на ней стояла Катя. Сергей изо всех сил старался добраться до поляны, но деревья-Дуле́бовы мешали, насмехаясь и сбивая с ног.

И вдруг его пронзила стрела. Он с воплем рухнул наземь, а над ним стояла бронзовая статуя Артемиды, держа в руке золочёный лук. Богиня подняла зайца-Сергея за уши и довольно улыбнулась. «Этот мой», — сказала она и вырвала обратно свою стрелу, причиняя страшную боль.

Сергей с криком вскочил на постели. За окном серело утреннее небо. Часы на башне ГУКа пробили пять.

Глава 7. Каждому своё утро

Часы на башне ГУКа пробили пять, и почти сразу следом затрезвонил будильник. В просторной спальне одного из преподавательских домов царил серый утренний сумрак. Издавши стон, жалобный и сонный, на широкой постели зашевелилась женщина; она повернулась, приподнялась на локте, вслепую зашарила рукой и опрокинула мерзкую машинку. Сейчас она нисколько не огорчилась бы, если бы трезвонящий гад свалился с тумбочки и разбился вдребезги, раскидав свои гнусные пружины и шестерни по всему дому. Но будильник опрокинулся в другую сторону и продолжал немелодично дребезжать. Она сама выбрала эту модель, и именно за противный звук: более человечные будильники она ухитрялась игнорировать.

Издав ещё один мученический стон, женщина села на постели, потрясла головой, разгоняя сон, включила настольную лампу и теперь смогла ясно увидеть своего механического истязателя. Она нелюбезно схватила будильник и раздражённо повернула рычажок, принуждая маленькое чудовище наконец заткнуться.

— Доброе утро, — саркастически сказала женщина то ли самой себе, то ли умолкшему механизму, то ли тёмному дому. Посидев несколько секунд без движения, она вздохнула, заставила себя подняться и поплелась в ванную.

Холодная вода освежала, гнала остатки сна прочь, но раздражала неимоверно. Женщина повернула рычаг на бойлере и с удовлетворением услышала тихое урчание элементаля, принявшегося греть воду. К тому моменту, как она закончила чистить зубы, уже можно было принять душ. Женщина влезла в душевую кабинку и долго нежилась под тёплыми струями, балуя себя перед тяжёлым днём.

Ей предстоял третий день в должности преподавателя питерской академии, и ничто не обещало, что он будет легче первых двух. Женщина вылезла из душа, энергично растёрлась полотенцем, замотала им волосы и хмуро посмотрела на своё отражение в зеркале. По меркам простецов, она выглядела на тридцать или тридцать пять. Не самый плохой возраст, вообще-то: тело ещё крепкое и привлекательное, и хотя нет уже юношеской свежести, зато налито зрелыми соками. К слову, о соках...

Женщина натерлась одним зельем с ног до головы, потом другим зельем покрыла лицо, а третье тщательно нанесла на волосы. Закончив, снова внимательно посмотрела в зеркало. Она была именно такой, какой быть надлежало, хотя хотелось-то выглядеть совсем иначе. Но она должна была быть и была той, кого видела в зеркале: Артемидой Бекбулатовой Седьмой, ведьмой ста пятидесяти лет, новым преподавателем питерской академии, а в прошлом преподавателем академии московской, со стажем в семьдесят лет с хвостиком.

Артемида вышла из ванной, подогрела чайник несложным наговором и выпила чашку чаю, предварительно влив туда ложку зелья для голоса. Мерзость! Она скривилась, но подавила острое желание немедленно сплюнуть, и посидела несколько секунд, пока снадобье пропитывало голосовые связки. Постепенно скверный вкус во рту исчез; можно было одеваться и собираться на работу.

Артемида надела любимое бельё: дорогущее, шёлковое, китайское. Когда-то такое же бельё производило неизгладимое впечатление на её мужчин, но теперь просто придавало сил. Оно было привычно как кожа, без него жизнь в этом проклятом месте — и так далёкая от идеала — была бы окончательно невыносима. Артемида задумалась; два рабочих дня дали достаточно пищи для размышлений.

В Петроведьмаке раздражало решительно всё, хоть она и понимала что дело в ней самой. И всё же... Часы на ГУКе били слишком громко, еда в столовой была слишком пресной, расписание слишком плотным, старшекурсницы слишком наглыми, коллеги слишком назойливыми, но хуже всех была ректор. Викторию Полиновну Ян Артемида терпеть не могла, и может быть, даже ненавидела. Старая карга строила из себя мудрую руководительницу, этакого матриарха, но на самом деле всё время что-то вынюхивала и лезла под руку. Артемида не удивилась бы, если бы оказалось, что среди студенток у ректора имеется агентура. А ещё был этот мальчишка!

Бог весть зачем и чёрт знает откуда старуха его выкопала. Как его там? Найдёнов? Фамилию явно дали в приюте, да и имя с отчеством, скорее всего, тоже. Никто из ниоткуда, и вдруг в академии ведовства! Артемида ни на грош не верила в сказки об Оракуле и благотворительности. Мальчишка зачем-то был нужен старухе Янше. Но зачем? Соглядатай? Вряд ли, больно уж приметен мальчик-сирота среди девочек-аристократок. Может, у него какой-то особый дар? Тоже едва ли, мальчикам вообще дар передаётся крайне редко. Неужели любовник? Старая карга что, совсем из ума выжила? На молодое мясо потянуло? Тьфу, гадость! Но и это тоже вряд ли: любовника можно было и садовником пристроить, нет нужды зачислять на обучение. Разумно было бы предполагать, что ректор имеет какие-то планы насчёт этого Найдёнова. Хорошо бы эти планы выяснить. Только осторожно, осторожно, Артемида! Нельзя лезть к самой старухе. Лучше надавить на мальчика и посмотреть, что будет.

Она оделась, бросила: «Заправь постель!» домовому голему и вышла в прихожую. Ещё раз оглядев себя в зеркало, она прошептала своему отражению:

— Ты – Артемида Бекбулатова Седьмая, ста пятидесяти лет, у тебя стаж семьдесят лет с лишним. У тебя всё получится!

Затем она уверенной походкой вышла из дома. На часах ГУКа было без нескольких минут шесть. Несколько минут до подъёма.

— *** —

За несколько минут до подъёма Сергей сидел на подоконнике своей комнаты. Он уже успел отойти от мучительного сна, умыться, передумать прорву хмурых мыслей и устать от этого. Теперь он просто смотрел в распахнутое окно и слушал пичуг, подающих голоса откуда-то из кустов Большого газона. Птички, кажется, никуда не спешили; между пиньканьем и щёлканьем можно было успеть выпить чашку чая. Если не считать их пения, над академией стояла тишина. Было прохладно и сумрачно, и в голове от этого становилось ясно и покойно. Сергей подумал, что такие моменты выпадают очень редко, и что надо завести привычку вставать до подъёма, чтобы ловить их почаще.

Часы на башне пробили шесть, и на зданиях общежитий, как по команде, начали неспешно разгораться ведовские светильники. На дорожке появилась женщина в спортивной одежде; подошла и встала в уверенной позе, ожидая чего-то. Сергей спрыгнул с окна наружу, поддавшись внезапному порыву; захотелось блеснуть удальством. Приземлился довольно удачно, но руками всё же пришлось упереться в землю; отряхивая ладони, он пошёл к женщине. Конечно, это была Ирина Лидиевна. В спортивной форме она выглядела не такой грозной.

— Д-доброе ут-ро, — сказал Сергей, почти не заикаясь.

— Доброе утро, Сергей Александрович, — с вежливой, но прохладной улыбкой ответила ведьма. — Как устроились?

Сергей вспомнил, как именно устроился, но постарался не подать виду. Ещё не хватало изливать свои беды преподавателю! Не так воспитал его приют.

— Н-нормально, — кивнул он.

— Сегодня первый день занятий? — спросила Ирина Лидиевна так, будто сама не знала ответа.

Она, очевидно, не могла придумать, о чём поговорить. Парень утвердительно кивнул и отошёл в сторону: из общежитий уже начали выходить девчонки. Кто откровенно зевал, кто ёжился от утренней прохлады, кто уже с утра не мог наговориться с подружками. Постепенно перед корпусами выстроились шеренги студенток. Сергей хотел стоять поодаль от девочек, и ему приходилось отступать всё дальше и дальше в сторону, давая место всё новым и новым рядам.

Среди последних из общежития выскочила Катя. Она огляделась и, подгоняемая властным окриком преподавателя: «Бегом, бегом, не спать!», подбежала к Сергею и встала рядом.

— А я к тебе в дверь стучу-стучу! А ты, оказывается, уже здесь! — вполголоса, но с явным упрёком сказала она.

Немедля послышался окрик Ирины Лидиевны: «Разговорчики! Руки в стороны, ноги на ширине плеч!»

Зарядка была лёгкая, девчачья. Сергей успевал оглядываться по сторонам, но уж лучше бы он этого не делал! Очень скоро парень уже не мог отвести глаз от изгибов и округлостей однокурсниц; девичьи формы то подпрыгивали, колыхаясь, то туго выпирали под тканью, дразня его неискушённое, но тем только более ретивое воображение. Уши горели, но он продолжал смотреть – нет, даже пялиться – до тех самых пор, пока преподаватель не окрикнула: «Сергей Александрович! Отставить равнение! Голову прямо! Продолжаем упражнение!» Девчонки все как одна посмотрели на парня, послышались смешки, и он, сгорая от стыда, уставился в землю перед собой.

Когда зарядка, наконец, закончилась и студентки нестройной толпой потянулись в общежития, Сергей приотстал, сделав вид, что затягивает ослабшие шнурки. Катя постояла немного рядом, но в конце концов тоже ушла, сказав напоследок:

— Серёж, ну это некрасиво. Что ты, в самом деле?

Сергей промолчал. Он всё равно не смог бы ничего выговорить, даже если бы знал, как оправдаться. Сказать по правде, он и сам от себя такого не ожидал; вместе с тем, ни капли не пожалел о том, что глазел, — лишь о том, что попался. Парень дал себе обещание впредь глядеть осторожнее, хотя и сам подозревал, что ничего из этого не выйдет –очень уж притягательное было зрелище.

— Мальчик! — окликнул кто-то.

Сергей увидел на дорожке младшую швею со свёртком в обёрточной бумаге и вспомнил, что ему должны были пошить форму. Он вчера не поверил, что с такой работой можно управиться к утру, но то ли помогло ведовство, то ли мастерицы просто очень постарались, только форма была готова. Когда, сбивчиво поблагодарив женщину, Сергей вернулся в комнату переодеться, его ожидал очередной сюрприз. Костюм был откровенно странный: короткие узкие штаны и тесная куртка. Чем-то фасон напоминал старинные картинки, вызывая в памяти слова вроде «сюртучок», «панталоны» и «молодой барин». Что-то в духе «молодой барин изволили как оглашенный скакать по академии, прожгли сюртучок и изорвали панталоны». К тому же одежда была, как и у девочек, серого цвета, и единственным контрастным пятном на ней был широкий белый отложной воротник. И он был пришит к сюртуку!!! Сергей посмотрел в зеркало с самым несчастным видом. Сейчас он и самому себе напоминал зайца, дрожащего под кустом от страха. Ох, то-то девчонки насмеются!

В дверь постучали. Сергей открыл и увидел Катю, а та, соответственно, увидела его. Девочка даже заморгала от удивления:

— Ого! Это тебе уже форму пошили?

— Угу, — хмуро буркнул парень.

Катя оценивающе оглядела обновку:

— Ну-у-у... — протянула она, — немножко не так я это себе представляла... Но в целом ничего.

— П-прошлый в-век, — недовольно скривился Сергей. — С-с-смех...

— А ты думаешь, у девочек форма по последнему слову моды? Ты когда передник на ком-нибудь в последний раз видел?

Сергей не раз видел передники, но возражать не стал. На аристократках они действительно не выглядели уместными. Он вздохнул. Во всём этом этом был определённый смысл: девочкам не нравится женская форма, мальчикам — мужская. Справедливость, равенство и братство по неудовольствию.

— Ладно, пойдём на медитацию, — сказала Катя. — Ты рано переоделся.

— М-ме-ди-что? — удивился парень.

— Медитацию, — повторила девушка. — Пойдём, тебе понравится.

Но Сергею не понравилось. Девчонки собрались в холле этажа, и стоило ему с Катей появиться, как немедленно начались смешки и перешёптывания. Очевидно, вид мужской формы забавлял студенток. Потом появилась какая-то девушка, на вид старшекурсница, и скомандовала начинать. Девочки уселись на пол, на маленькие коврики, и приняли позу, которую Сергей даже на вид признал невозможной. Ну не скрутится он так никогда в жизни. Старшекурсница заметила его и принялась заставлять сесть вместе со всеми. Сергей не то чтобы сопротивлялся, но тело никак не соглашалось принять нужное положение, сколько его ни давили. Девочки наблюдали с живым интересом и хихикали над его мучениями. Наконец удалось изобразить что-то похожее на предписанную позу, и тут началось самое скверное.

Выяснилось, что теперь нужно сосредоточиться на размышлениях о природе мира. Сергей добросовестно попробовал, но сосредоточиться не удавалось. В голову лезли сразу десятки мыслей, и они были о чём угодно, кроме природы мира. Больше всего парень думал о том, когда же треклятая медитация закончится и можно будет разогнуть ноющее от непривычной позы тело. Но не только: об утреннем часе, когда все ещё спали и было хорошо; о птицах, что он слышал — уж не соловьи ли; и о предстоящих уроках; и о пустом желудке; и о завтраке, где может случиться всякое; и о том, как отвечать на пакости старосты; и об утренней зарядке; и, чего греха таить, о дразнящих девичьих формах под спортивной одеждой.

Когда старшекурсница объявила медитацию оконченной, Сергей вскочил первым и тут же сбежал на улицу — поостыть. Почти сразу он сообразил, что девочки сейчас будут переодеваться из спортивной формы в повседневную, а значит, можно быть первым на завтраке и расправиться с едой раньше, чем злокозненная Дуле́бова соберётся сыграть над ним ещё какую-нибудь шутку. Окрылённый этой мыслью, он потрусил к столовой.

План сработал. Когда парень вошёл в обеденный зал, на раздаче ещё только заканчивали выставлять блюда. Как ни странно, при этом Сергей не был самой ранней пташкой: какие-то две старшекурсницы уже завтракали. Парень набрал еды почти не глядя — со вчерашнего дня не жравши, да и времени в обрез — и потом чуть не опрокинул поднос, так торопился за стол. Старшекурсницы бросали косые взгляды, наблюдая, как торопливо он ест, буквально закидывая в себя еду ложка за ложкой. В старые времена сказали бы «будто уголь в топку кидает», теперь говорили «будто воду черпает». Сергей набивал брюхо, не чувствуя вкуса еды, жадно запивая не то компотом, не то морсом, и как раз успел разделаться с содержимым тарелок к тому моменту, как первые его однокурсницы появились в зале. Если нужен чемпион по скорости поглощения еды, ищите проголодавшегося парня из приюта. Сергей неспешно отнёс поднос с пустыми тарелками в мойку и, не глядя на девочек, вышел из столовой.

Чрезвычайно довольный собой, он направился обратно в общежитие собираться на занятия, как вдруг сообразил, что учебники-то у него есть, но совершенно нету ни тетрадей, ни ручки, ни даже карандаша. Опростоволосился! Настроение сразу испортилось. Он остановился, судорожно пытаясь сообразить, как так вышло и где он вообще должен был всё это добыть. Обычно тетради и письменные принадлежности люди просто покупают, да только что-то в академии не было видно ни единой лавки. Похоже, он опять станет посмешищем.

— Серёжа! — окликнула Катя; погруженный в панические мысли, парень даже не заметил, как она подошла. — Ну ты что? Куда убежал? Я тебя ищу-ищу!

— З-за-зав-тра...кал, — пояснил Сергей. — Г-где тет-тет-ра-ди в-вз-вз... — к концу фразы он уже так волновался, что не справился с последним словом. По счастью, Катя поняла.

— У тебя тетрадей нет? Я тебе дам, у меня полно. А ручку надо?

Сергей кивнул. Он не смог бы ничего выговорить, но теперь от острого чувства облегчения и благодарности. Катя опять его выручала. Она была будто ангел-хранитель: готова помочь, защитить, отстоять, и при этом терпелива, жизнерадостна и снисходительна. Во всяком случае, так парню казалось в этот конкретный момент. Если бы Катя была сестрой, он бы сейчас обнял её, но отважиться на такое с едва знакомой девушкой он, конечно, не мог, и потому не знал, что сделать, как выразить чувства. Пересилив себя, он всё же попытался что-то сказать, но вышло только «Я-я-я».

— Ты подожди меня у себя в комнате, ладно? — улыбнулась Катя. — Я быстренько позавтракаю и загляну к тебе.

Сергей кивнул. Вернувшись в общежитие, он сообразил, что не знает ещё и расписания. Это его разозлило. Опять придётся спрашивать у Кати. Что за напасть! Он что, и шагу без неё ступить не может?! Парень нервно зашагал туда-сюда по комнате; захотелось что-нибудь разбить или хотя бы пнуть как следует. С большим трудом он успокоился, ограничившись тем, что пару раз громко хлопнул увесистыми «Основами ведовства» по столу. Остыв немного, задумался о том, как бы отблагодарить Катю за помощь. В голову, как назло, ничего не лезло, и Сергей промаялся бесплодными раздумьями до того самого момента, как в дверь постучали.

Катя принесла несколько тетрадей, ручек и карандашей. Тетрадки у неё были не из дешёвых, но и не то чтобы какие-то особенные; так, девчачьи, с пушистыми зверушками на мелованных обложках. Ручки тоже были под стать: не простенькие перья, которые надо вечно макать в чернильницу, но и не дорогущие «Золотые гуси» зальцбургской мануфактуры, которые, говорят, зачарованы так, чтобы легко скользить даже по плохой бумаге. На этих же даже клеймо производителя было какое-то непримечательное. Карандаши, правда, были хорошие, кохиноровские, с золочеными буквами и маленьким ластиком, но и то, это были просто карандаши, без золотых колпачков, которые Сергей раз видел в витрине магазина.

— С-спасибо, — сказал парень. — Н-не знаю, к-как и б-благо...дарить.

— Да и не надо, — обезоруживающе улыбнулась Катя. — У меня всё равно лишние. Знаешь, взяла побольше на всякий случай. Мало ли? Ну, вот случай и представился.

«Я её нарисую», — решил Сергей. — «Обязательно. Нарисую и подарю ей. Всё равно больше подарить нечего. Тем более что...» Он даже немного испугался своей мысли. Катя нравилась ему. Было в её улыбке что-то такое, чего он раньше не видел ни у кого, и это «что-то» заставляло желать девушке самого-самого лучшего. Хотелось стать серым волком из сказки, чтобы всегда быть рядом и выручать в любой беде. Хотелось стать стеной, за которой она могла бы укрыться от всех невзгод. Сергей смутился от того, в какие выспренные слова облеклись его желания, и ещё от того, как мало его возможности с ними согласовывались.

Кажется, затянувшаяся пауза смутила и девушку.

— Когда ты вот так молчишь, я начинаю думать, что ты... — начала она, но, видно, передумала. — Ой, ладно, забудь! Пойдем на уроки? Говорят, сегодня какая-то очень строгая преподавательница, лучше не опаздывать.

— А... п-пред-меты к-какие? — спросил Сергей.

— «Символика и рунические письмена», — произнесла Катя преувеличенно серьёзным тоном. — Короче, «руны».

Парень удивился:

— И в-всё?

— Ну да, руны весь день. Это же не школа.

Сергей пожал плечами. Один предмет весь день – значит, один предмет весь день. Тем даже лучше, меньше книг и тетрадей таскать. Он начал было увязывать «Древние знаки и их тайны» вместе с тетрадью в свой узелок, но Катя его остановила:

— Серёж, ну тебя же засмеют! Пойдём, у меня где-то мешок есть, с картинкой, я тебе дам. А то ты правда как сирота казанская.

Она поняла, что сказала лишнего, даже раньше, чем Сергей начал отвечать. Перебивая его дрожащее «я-и-е...», девушка затараторила:

— Прости, я не это имела в виду. Это просто такое выражение, я не хотела тебя обидеть. Извини меня, Серёж. Прости, пожалуйста! Прости, прости, прости!

Парень не стал и пытаться возражать. Он сам не смог бы объяснить, почему стало так больно и обидно, но было именно больно и обидно. Наверное, дело было в том, что Катя сказала правду. Странно, но именно правда, которую на словах все так ценят и превозносят, на деле бьёт куда больнее розги. Все кругом всё время врут. Странно было забыть об этом. И нелепо было забыть о том, что для аристократки вроде Кати он в первую очередь – нищеброд, человек не её круга. На мгновение Сергей даже подумал, что девушка всё это время просто прикидывалась доброй. Но нет! Он решительно отогнал эту мысль, и не потому что так уж верил в Катино золотое сердце, а потому что иначе не мог. Не хотел он, да и не мог себе позволить усомниться. Эта девочка была его единственным другом здесь, эта девочка ему нравилась, этой девочке он уже был обязан несколько раз. И, наконец, он сам себя перестал бы уважать, если бы поверил в её подлость и ошибся. Уж лучше сто раз обмануться в людях, чем не верить вообще ни в кого. В мире и так хватает грязи, незачем нарочно марать ещё и редких чистых людей. А то уж проще будет сдохнуть.

Стало немного легче, но на место обиды откуда-то явилась упрямая гордость. Он и есть сирота, и в академии, наверное, уже все об этом знают. Ну, пусть смотрят и тычут пальцами! Сергей стиснул зубы и завернул книгу с тетрадью в узелок.

Он хотел сказать «Пойдём», но почувствовал, что всё равно не сможет, поэтому просто подошёл к двери и открыл её. Катя без единого слова вышла; она была сконфужена, даже, кажется, чуть не плакала. В молчании они пошли в ГУК на занятия.

Глава 8. Руны

Аудитория ничем не напоминала классы школы, к которым Сергей привык. Вместо парт здесь были длинные столы, зачем-то поставленные ступенями, на манер амфитеатра. Вместо учительского стола была этакая трибуна, вроде тех, что ставят на официальных празднествах, чтобы из-за неё вещали громкие пустые словеса богатые и могущественные. Доска была просто огромной; как человек мог дотянуться до её верха, было решительно невозможно представить; ширины же она была такой, что вдоль неё спокойно уместился бы трактор с прицепом.

Когда Катя с Сергеем вошли, в аудитории сидела всего одна девочка. Она читала; заслышав шаги, бросила короткий взгляд и вновь уткнулась в книгу.

— Что читаешь, Мариш? — спросила Катя.

— «Дары Смерти», — ответила девочка, не отрываясь от зачитанного томика.

— А я не люблю классику, — поделилась Катя. — Там все непременно умирают.

— Угу, — Марина так и не подняла глаз; видно, была не в настроении поболтать.

— Я хочу сидеть на первой парте, — теперь Катя обращалась к Сергею. — Сядешь со мной?

Парень без энтузиазма кивнул. Он бы сел где-нибудь посередине, но не хотел оказаться далеко от подруги, к тому же никаких серьёзных причин избегать первого ряда у него не было. Они уселись, вынули книги и тетради, разложили карандаши и ручки и принялись ждать начала занятий. Катя завела было разговор о рунах, но Сергей всё равно ничего в этом не понимал, а кроме того чувствовал себя неуютно в пустой и гулкой аудитории, где его заикание звучало как-то особенно громко, так что беседа не получилась. Девушка бросила эту затею и принялась листать учебник, а парень раскрыл тетрадь и стал рисовать, то и дело украдкой поглядывая на соседку.

Рисовать он любил и потому умел. Именно так: умел потому что любил; сам себя научил, бесконечно перерисовывая понравившиеся картинки из книг и журналов. Художественной студии он никогда не посещал, хотя кое-какие основы ему показывала учительница рисования, приходившая в приют на общественных началах. Но то были именно основы, а сейчас парень поставил перед собой задачу, на которую раньше никогда не замахивался: портрет. Очень быстро стало ясно, что дело будет куда как труднее перерисовывания картинок из книжки, но Сергей полагал, что достаточно будет просто набить руку. Недостаток образования не позволял парню понять, насколько мало он подготовлен, насколько безнадёжна его затея. Он рисовал, чувствовал, что получается не то, начинал заново, и снова получалось не то, и он опять начинал заново. Скоро весь тетрадный лист оказался заполнен неудачными набросками. Наконец, парень в раздражении вырвал лист из тетради, нервно скомкал и сунул в карман.

Оказалось, он не заметил, как аудитория наполнилась студентками. Девочки рассаживались за столами, болтали, смеялись, у многих с собой почему-то были зверушки или птицы, которые то и дело добавляли в общий гул свои голоса. Затем скрипнула дверь, и в аудиторию вошла женщина в строгом чёрном платье.

Сергей по привычке вскочил на ноги и был немало удивлён, не услышав слитного шума встающих однокурсниц. Он огляделся: девчонки сидели и поглядывали на него кто с удивлением, а кто и с ехидством. Похоже, здесь не принято было вставать с приходом преподавателя. Он опять опростоволосился. Ругнувшись про себя, парень быстро сел на место.

Женщина бросила на Сергея короткий взгляд, прошествовала к своей трибуне, строгим взглядом обвела класс и громко сказала:

— Прошу всех встать.

Вот теперь аудитория заполнилась шорохом и стуком, тихим гулом удивлённых и недовольных шепотков. Чья-то птица тревожно каркнула. Класс нестройно поднялся с мест.

— Прошу садиться, — сказала женщина; выждав пока все сядут обратно, она устремила взгляд на кого-то за спиной Сергея. — Девушка! Да, Вы. Представьтесь, пожалуйста.

— Светлана Дарьевна Дуле́бова, — послышалось в ответ.

— Вы не встали. Потрудитесь объяснить своё поведение.

«Ланка опять выделывается», — неслышно, одними губами прошептала Катя.

— В правилах Академии нет пункта, требующего вставать при входе преподавателя. И обычая такого в Петроведьмаке тоже нет, — дерзко ответила Дуле́бова.

— Понимаю, — ответила женщина в чёрном. — Очевидно, отсутствие правил и обычаев не позволяет Вам по собственной инициативе проявлять уважение и идти навстречу просьбам. Должно быть, Ваша семья богата и влиятельна?

— Ну да, а причём здесь это? — с вызовом ответила Светлана.

— Очевидно, место старосты Вам купили, — отрезала женщина, — раз Вам неизвестно, что в обязанности старост входит подавать пример товаркам, в том числе и пример уважительного отношения к преподавателям.

Сергей быстро обернулся, чтобы увидеть реакцию Дуле́бовой: та сидела, аж побелев от злости, и сверлила обидчицу взглядом.

— Я прошу Вас как старосту курса, — продолжила женщина, — отныне подавать команду «Встать», когда я вхожу в аудиторию. Мне бы хотелось видеть, что студенты выказывают мне уважение, — она чуть помедлила и сбавила тон. — И если эта форма уважения вам всем непривычна — что ж, тем приятнее будет её увидеть.

Светлана не ответила, но и не возразила. Повисла тишина; чья-то птица завозилась, приглаживая перья, и стук её когтей разнёсся по всей аудитории.

— Я буду преподавать вам руны, — сказала преподавательница, обращаясь теперь ко всему классу. — Меня зовут Артемида Бекбулатова Седьмая. Как должно быть ясно из имени, мою мать зовут Артемида Шестая, однако я прошу вас не обращаться ко мне «Артемида Артемидовна», поскольку мне эта форма имени не нравится. Лучше будет использовать обращение «госпожа Бекбулатова» или «госпожа Артемида».

Выдержав ещё одну короткую паузу и убедившись, что вопросов и возражений не имеется, она продолжила:

— А теперь давайте познакомимся с вами. Прошу каждую по очереди представиться и рассказать о себе буквально в двух словах. А начнём с наиболее примечательных личностей. Молодой человек, начинайте.

Сергей смешался, он не ожидал, что окажется первым. Под строгим взглядом госпожи Артемиды парень чувствовал себя неуютно. Он вскочил на ноги, а вот сказать ничего не смог, только промямлил что-то неразборчиво.

— Это Заяц, — послышался ехидный голос Дуле́бовой сзади. — И он любит пялиться на чужие титьки.

Серебряные колокольца девичьего смеха, а кое-где и протяжное «Фу-у-у!» вогнали парня в краску. Опять опростоволосился! Сам виноват, конечно, но, блин, и староста тоже хороша!

— Вот как? — саркастическая усмешка скривила губы госпожи Бекбулатовой. — Надеюсь, мои надёжно скрывает кафедра, — и она похлопала ладонью по трибуне, за которой стояла.

Сергей плюхнулся на место, сгорая от стыда и беззвучно шевеля губами. Катя, напротив, вскочила; вид у неё был взволнованный, но и решительный.

— Это Серёжа Найдёнов, — выпалила она. — Он сильно заикается, и ему трудно отвечать самому. Он неинициированный. Ещё он сирота и попал к нам по благотворительности. И ещё его к нам выбрал Оракул!

По аудитории прокатились удивленные шепотки. Сергей с благодарностью посмотрел на подругу; всё-таки она – ангел, теперь в этом не было уже никаких сомнений.

— Любопытно, — заметила преподавательница. — А Вы? Так сказать, голос Найдёнова?

Катя не смутилась; напротив, гордо подняла голову и представилась:

— Екатерина Ириновна Непейвода. Я из рода предыдущей главы Ко́вена, и у меня дар исцеления.

Сергей аж рот раскрыл от удивления. Непейвода? Катя? Вот эта девочка – Непейвода?!! Из самого древнего и прославленного рода ведьм, купающегося во власти и богатстве? Тогда понятно, почему она не боится кричать на Дуле́бову. Она, наверное, вообще ничего не боится, с такой-то роднёй! И вот у этой-то девочки тетрадки с пушистыми котиками-зайчиками?!!

Сергей схватил тетрадь и быстро вывел на внутренней стороне задней обложки: «Ты правда Непейвода?» Когда Катя села, он подсунул ей тетрадь; девочка глянула и вывела аккуратным круглым почерком ответ: «Да, а что?»

И пока однокурсницы по очереди представлялись, диалог на обложке продолжился.

Сергей: «Почему сразу не сказала?»

Катя: «Просто к слову не пришлось. Я не скрываю.»

Сергей: «С виду и не скажешь что ты такая родовитая.»

Катя: «Очень хорошо :)»

Сергей: «???»

Катя: «Не хочу, чтобы со мной общались только потому, что я Непейвода.»

Сергей: «Так всё равно же все знают.»

Катя: «Но ты же не знал :)»

Сергей: «Теперь знаю.»

Катя: «И что? Что-то изменилось?»

Сергей: «Нет» (зачеркнуто) «Да, но несильно.»

Катя: «Ну и хорошо :)»

Теперь Сергей смог прислушаться к представлениям однокурсниц. Одна за другой звучали аристократические фамилии, известные и не слишком известные: Петрова, Ахмедова, Ким, Ибакаева, Чусова, Гусейнова, Никитских, Чернова... Больше всего удивила Марина, та, что перед уроком читала «Гарри Поттера»; она представилась так:

— Марина Анновна Михельсон. Я с Урала, и я, наверное, здесь надолго не задержусь.

Урал был местом легендарным. Там почти не было центральной области – сплошное Пограничье, да и то не больно обширное. Безлюдье там подступало, фигурально выражаясь, прямо к порогу, так что и люди были резкими, всегда готовыми к опасности. И тем более странно смотрелась Марина, с её изящными чертами лица, большими голубыми глазами и аккуратно уложенными светлыми волосами. Ничто не выдавало в ней суровую уралку, и даже выражение лица было какое-то неуральское: задумчивое, и, может быть, немного мечтательное.

— Почему Вы так считаете, позвольте полюбопытствовать? — спросила госпожа Бекбулатова.

— Мы часто переезжаем. Из-за мамы, — ответила Марина и села на место; похоже, она не желала долго обсуждать свои обстоятельства. Сергей задержал заинтересованный взгляд на девушке, а та вдруг посмотрела прямо на него, но тут же опустила глаза. Парень смутился и отвернулся.

Артемида слушала представления студенток не слишком внимательно. Что из себя представляют первокурсницы, она и так неплохо понимала. В каждой группе есть свои бунтари, свои заводилы, свои изгои и аморфная масса под названием «все остальные». Заводил кратким опросом выявить нельзя, зато можно увидеть бунтарей и изгоев. Бунтарём в этой группе была Дуле́бова, изгой тоже обозначился: Найдёнов. Странно, что его опекает Непейвода, но сама она, похоже, из категории «остальных», проблем с ней не ожидается. Бунтарку Дуле́бову, кажется, удалось окоротить. Можно работать.

Аудитория была велика, человек на сто по меньшей мере, а вот курс небольшой: двадцать семь человек по списку. Артемида обратила внимание, как расселись студентки: на первом ряду мало, на рядах подальше – побольше, на задних рядах – считанные единицы. Этого можно было ожидать; интереснее было, что девочки заметно гуще сидели к правому краю. Похоже, многие неосознанно выбирали место поближе к Найдёнову; гормоны есть гормоны. Артемида сдержала улыбку и начала занятие.

Несколько театральным жестом она подняла раскрытую ладонь и быстро, тихо пробормотала наговор. Над ладонью с ясно слышным хлопком вспыхнул огонь.

— Вопрос, — громко начала Артемида. — Как я это сделала?

Повисло молчание. Наконец подала голос Дуле́бова:

— Наговором на призыв огня.

— Прошу вставать, когда говорите, чтобы я точно знала, с кем разговариваю. Но ответ верный, я использовала наговор, — кивнула преподавательница. — Кто скажет, какой?

С места поднялась Непейвода:

— Этого нельзя сказать, наговоров на призыв огня существует несколько. Мы не слышали слов, так что не можем знать точно.

— Хорошо. Давайте предположим, что я использую что-то очень простое, школьное. Что бы это могло быть? — преподавательница вперила взгляд в Сергея. — Найдёнов, сделайте предположение.

Сергей встал и молча стоял столбом. Она издевается? Он, разумеется, не знал ответа. От досады даже губы дрожали, сказать в таком состоянии он всё равно ничего бы не смог. Снова на выручку пришла Катя.

— Если школьное, то это «От темноты избави», — ответила она, встав рядом.

— Спасибо, садитесь оба, — милостиво кивнула Бекбулатова. — Кто ещё считает, что это «От темноты избави», поднимите руки.

Большая часть девочек нерешительно подняли руки. Катя хмурилась, что-то её смущало. Артемида усмехнулась: нужный эффект был достигнут.

— Я действительно использовала этот наговор, но!.. — выдержав драматическую паузу, преподавательница продолжила. — Но, как вам всем — кроме, быть может, Найдёнова — известно, «От темноты избави» читается над горючим материалом. Этим наговором мы как бы призываем огонь на угощение. Но на моей ладони как будто нечего предложить огню. Как же мне удалось его вызвать?

В аудитории повисло молчание. Когда же на задних рядах стукнула скамья и зашуршало платье, все обернулись, чтобы увидеть, кто же догадался. Марина Михельсон встала с уверенным видом и громко произнесла:

— У Вас на ладони нарисована руна Эйваз.

— Верно! — воскликнула Артемида. — А почему именно эта руна?

— Она означает «ясень», это дерево, горючий материал. И ещё Эйваз означает защиту, чтобы огонь не обжигал руку.

— Блистательно! Садитесь, Михельсон, спасибо. — Артемида обвела аудиторию взглядом. — Итак, мы продемонстрировали одно, наиболее очевидное использование рун. Символизируя предметы материального мира, они могут использоваться как замена денотата.

Сергей бросился записывать: госпожа Бекбулатова перечисляла способы применения рун и других магических знаков. Тут, наконец, парень услышал первую действительно обнадеживающую новость: рунами можно было наносить наговоры. Не просто записывать для памяти или, скажем, передачи потомкам, нет – их можно было наносить как ведовство. Написал строчку рун на деревяшке – и как будто наговор произнёс! Это было решение. Выходит, заикание-то – ещё не приговор. Воодушевлённый этой мыслью, Сергей быстро записывал каждое слово преподавательницы, не обращая внимания больше ни на что вокруг.

Когда всех отпустили на перемену, он принялся листать учебник и даже не сразу понял, что Катя зовёт его выйти проветриться.

— Не, не пойду, — ответил он, сам не замечая, что перестал заикаться. — Хочу попробовать наговор рунами нанести.

В конце учебника был раздел с заданиями, и там нашлось кое-что подходящее. Очень кстати пришёлся скомканный лист с неудачными набросками; Сергей разгладил его и на обратной стороне аккуратно вывел строчку рун из учебника. Ничего не произошло. Парень перечитал задание, сравнил знаки из учебника с теми, что написал сам. Должно было сработать, бумага должна была засветиться синим светом... но не светилась. Сергей разочарованно вздохнул, откинулся на спинку сиденья и хмуро уставился на руны. Он бездарность.

— Разгладь бумагу получше, — раздался чей-то голос. — И пробуй снова; с первого раза ни у кого не получается.

Рядом стояла Марина; Сергей и не заметил, как она подошла.

— Д-думаешь, п-получится? — с сомнением спросил парень.

— Будешь сомневаться и отвлекаться – не получится. Давай, пробуй, — и девочка вышла из аудитории.

Сергей выдохнул, пытаясь собраться с мыслями. Потом разгладил бумагу и вывел строчку рун снова. И снова. И снова. И снова. Рисовать руны ему нравилось. Было в их аскетическом начертании что-то родное, техническое. Ничего лишнего, только строгие прямые линии, сходящиеся под углом, словно балки в каркасной конструкции. И вдруг... бумага засветилась! Парень не поверил своим глазам, даже забыл дышать на пару мгновений. Проморгался, посмотрел снова: нет, не поблазнилось. Свет был слабенький, едва различимый, но отчётливо синий.

— Работает! — выдохнул он.

Его охватило знакомое чувство, как будто полдня возился с неисправными цилиндрами, и наконец починил, и теперь смотришь, как поршни бесшумно и ладно заходили туда-сюда, вращая вал. Радость, это была радость сделанного дела – может, и не больно-то хорошо сделанного, но завершённого.

— Что работает, Найдёнов? — спросила бог весть откуда взявшаяся госпожа Бекбулатова, и Сергей вернулся в реальность. Перемена, видно, уже закончилась: девочки возвращались на свои места, а у громадной доски стояла преподавательница и чертила мелом что-то вроде схемы с рунами, кружочками и линиями.

— Р-руны... ра-бо-бо-тают, — ответил парень просто потому, что не ответить было невежливо.

— Удивительно! — саркастически усмехнулась госпожа Артемида. — Пятьсот лет работали, и сегодня не сломались. Ещё удивительней, что они работают у Вас. Вам кто-то помогал?

— Ма-ма-рина, — честно сказал парень.

— Михельсон! — громко провозгласила госпожа Бекбулатова. — Поздравляю Вас с первым педагогическим успехом.

Поздравить Сергея она, конечно, забыла.

Второй урок начался с загадки.

— Перед Вами несложная руническая схема, — преподавательница указала на доску. — Посмотрите на неё и сделайте предположение – как она работает и что делает.

Сергей добросовестно перерисовал схему в тетрадь, и тут дело застопорилось. Не то чтобы он впервые в жизни видел рунные схемы — они часто применялись в технике — но никогда раньше ему и в голову не приходило их читать. Его делом всегда была механика. Да что там говорить! Он и значения рун-то сегодня впервые увидел в учебнике. Однако оказалось, что у однокурсниц, даже у Марины Михельсон, дела обстоят немногим лучше.

То одна, то другая студентка несмело выказывала какое-нибудь соображение насчет значения того или другого фрагмента схемы. Артемида выслушивала, кивала, но даже не говорила, правильно ли соображение или нет. Она, казалось, чего-то ждала от аудитории, но никто не мог дать ей желаемое. Постепенно идеи и смелость у девочек угасли, и повисло молчание.

— Ну? Ещё соображения? — подбодрила преподаватель.

Все молчали. Потом с места поднялась Дуле́бова:

— Мы ещё не проходили эту тему, чего Вы от нас ожидаете?!

Это был вызов, но Артемида не стала одёргивать старосту.

— Давайте я расскажу вам одну историю...

Интерлюдия. Дым над Безлюдьем

Мила вскарабкалась по древней бетонной балке наверх, на чудом уцелевшие остатки второго этажа, и огляделась. Когда-то город был так велик, что и теперь, сотни лет спустя, его руины простирались сколько хватало глаз. Великие войны прошлого терзали его, рвали, душили, морили, травили и, наконец, убили. Теперь его труп стал последним, но и самым стойким пятном Безлюдья посреди центральной области. Те, кто жил в тутошнем Пограничье, уверяли, будто порой из руин доносятся леденящие душу звуки, и хотя чудовищ давненько никто не видывал, в их существовании мало кто сомневался. Забредали сюда разве что самые отчаянные: преступники, самоубийцы и подростки. Ну, и ещё спасатели, пытающиеся отыскать подростков.

Мила ещё не была спасателем, но твердо намеревалась им стать. Пройдут летние каникулы, а там и четвёртый год обучения пролетит, а потом настанет выпускной курс, когда студентки выбирают специальность и готовятся к взрослой жизни. Как же долго ещё ждать! В своём будущем Мила нисколько не сомневалась, уже сейчас она ходила на тренировки с четверокурсницами и вовсе не выглядела на них слабачкой. Говоря словами древней песни, её голову кружил запах борьбы, сердце работало как новый мотор и гнало по жилам горячее пламя авантюризма; она грезила стычками с чудовищами в пустошах Безлюдья и поиском древних сокровищ. Само собой, она была ещё подростком; ей сравнялось восемнадцать.

Впрочем, Мила была уже достаточно умна, чтобы не соваться в руины в одиночку. Её подруга Диана была такой же сорвиголовой, разве что боевым искусствам предпочитала артефакты. Они удачно дополняли друг друга: где Диане не хватало напора, там вперёд выходила Мила; где Миле не хватало знаний, там решение находила Диана.

— Вон Башня, — Мила указала рукой. — Ничего мы не заблудились. С полверсты ещё.

Девушки продолжили путь. Идти было трудно; труп древнего города давно сгнил и распался; где раньше были улицы, теперь громоздились бетонные осыпи; где стояли дома, под завалами встречались ловушки когдатошних подвалов, и был риск внезапно ухнуть вниз и ещё вслед получить тонну обломков на голову. А ещё надо было смотреть по сторонам. Чудовища обычно днём спят, но всякое бывает; можно было наткнуться и на каких-нибудь отчаянных головорезов, и ещё неизвестно, что хуже.

Башня высилась над руинами на высоту трёх этажей. Это было самое высокое место из тех, что девушки до сих пор находили. Впрочем, за первый месяц каникул они успели облазать не так уж и много. Может быть, есть в руинах что-нибудь и повыше, кто знает?

В саму Башню они не полезли, потому что входа в неё не было; это они ещё при первом осмотре установили. То было огромное цилиндрическое строение из красного, но почерневшего от времени или, может, от пожара кирпича. Когда-то оно было гораздо выше, если судить по обилию кирпичных осыпей вокруг. Скорее всего, то были остатки трубы; на мануфактурах и до сих пор такие иногда ставили, только гораздо меньше. Ничего в Башне не было интересного, она была просто удобным ориентиром среди бесконечно однообразных холмов бетонного и кирпичного хлама.

Цель сегодняшнего похода лежала метрах в пятидесяти позади Башни. В бетонной осыпи здесь чернел узкий прямоугольный лаз. Девушки осторожно приблизились: Мила впереди, Диана позади. Было такое ощущение, что осыпь перед лазом кто-то когда-то расчищал; крупных обломков тут не было, и подниматься было сравнительно удобно.

У самого лаза Мила остановилась и принюхалась. Ей почудился мускусный запах, но едва различимый; если внутри и жило чудовище, то давно. Диана порылась в сумке и достала ведовские фонари:

— Ну что, лезем внутрь?

Мила посветила в лаз. Фонарь был хороший, задо́рого выменянный у одной знакомой спасательницы. Яркий тёплый свет, будто солнечный, выхватил из тьмы аккуратно выровненную поверхность осыпи вместо пола, древние бетонные стены и потолок, тут и там подпертый солидными каменными глыбами. Здесь определённо кто-то поработал, и без ведовства дело не обошлось.

Девушки осторожно двинулись внутрь. Лаз был низкий, пришлось согнуться в три погибели, но хотя бы ползти не было необходимости. Продвинувшись метров на пятнадцать-двадцать, они уткнулись тупик. Лаз никуда не вёл.

— Очуметь, — разочарованно буркнула Мила. — Опять пустышку вытянули.

— Странно это, — задумчиво сказала Диана. — Пол выровнен, потолок подпёрли, немало поработали. И зачем? Не складывается что-то.

— Хочешь сказать, мы что-то пропустили? — Мила тоже призадумалась. — Или не туда смотрим?

Диана пробормотала наговор и призвала земляного элементаля. В древних городах духи стихий селиться почему-то не любили, так что явился прямо замухрышка, совсем крохотный и чахлый. Девушка уколола булавкой палец и отдала задохлику пару капель крови в уплату за услугу.

— Осмотри в этом лазе всё, малыш. Пол, стены, потолок – всё. Нет ли здесь чего-нибудь скрытого, чего мы не видим?

Маленький природный дух явно приободрился от крови юной ведьмы и исчез. Через пару минут он нашёл обширный тайник под полом. За ещё одну каплю крови малыш раскидал утрамбованные обломки кирпича и бетона, и девушки с замиранием сердца склонились над открывшимся ящиком. На досках ещё оставались остатки тёмно-зелёной краски.

— Сто пятьдесят два мэ-мэ, — прищурясь, Мила разобрала полустертую надпись. — Что бы это значило?

— Понятия не имею, — ответила Диана. — Выглядит прямо очень старым. Сколько он тут лежит, интересно? Сотни лет? Может, ещё со времён войны?

— Думаешь, там внутри оружие?

Диану передёрнуло. Всё, что писалось в учебниках о последних войнах, заставляло похолодеть при одной мысли о древнем оружии. Но, по счастью, Первая ведьма обезвредила его своим сакраментальным «Хватит!». Это немного успокаивало. Она подумала и сказала:

— Может быть. Только если это и оружие, то прятала его уже ведьма.

Ящик закрывали металлические защёлки. Пришлось повозиться, но больше из-за незнакомой конструкции и ржавчины; Диана ещё успела усомниться что ящик пролежал в земле сотни лет, уж больно в хорошем состоянии были и дерево, и железо. Наконец, ящик открылся, и девушки с радостным изумлением увидели настоящий клад: старинные деньги, драгоценности и артефакты. Должно быть, какая-то ведьма в стародавние времена припрятала здесь самое важное своё сокровище. Книгу они заметили не сразу.

— Давай вытащим всё наружу, — предложила Диана. — Тут не развернёшься.

Мила кивнула, и девушки с трудом вынесли ящик на свет. Диана вынула книгу и внимательно оглядела: старая и ветхая. Хозяйка припрятала её то ли от любопытных глаз, то ли просто от греха подальше. Диана стряхнула пыль и песок с кожаного переплёта. На корешке был нанесён ведовской замо́к, но не слишком надёжный. С ним она справится, дайте срок. А вот на обложке стояло что-то менее заурядное: пять рун, соединённых линиями в хитроумное сплетение.

Она вгляделась. Наутиз-Исса-Хагалаз-Эйваз-Альгиз. Н-И-Х-Э-А. Никакое осмысленное слово или имя не складывалось. Может быть, буквальная трактовка? Нужда-Лёд-Град-Тис-Лосось. Книга про замораживание рыбы и хранение в деревянной таре на чёрный день? Едва ли. Тогда образная трактовка? Лишения-Ожидание-Трудности-Защита-Сила. Терпение в преодолении трудностей? Звучит как призыв молодым. Такое послание старуха вполне могла бы оставить тем, кто найдёт её книгу. Что-то вроде «начни путь с внутренней силы, и пройдя через разрушение и обновление, найдёшь защиту и поддержку, и тогда будешь истинно силён духом».

Диана совсем было собралась открыть книгу, но в последний момент передумала. Что-то в рунах её беспокоило. Она побарабанила пальцами по щеке, перебирая в уме известные ей сочетания, надеясь хоть так сообразить, почему именно это плетение ей не нравится.

— Ну ты чего застыла? — спросила Мила.

— Не могу понять, что тут на обложке, — задумчиво пробормотала Диана.

— Что-что, — передразнила её подруга. — Ясное дело: защитные руны. Книги же боятся воды, а тут, считай, тайник, никаких условий, почти что на открытом воздухе, вот умные люди и приняли меры. Ты лучше давай замо́к открывай.

— Ну, может быть, — неохотно согласилась Диана. Предположение было логичным, да и руны в плетении были, в общем, подходящие. Она ещё раз взглянула на обложку, вздохнула и занялась замко́м на корешке. Как и показалось при первом осмотре, он был довольно простой; подбирать к нему ключ было бы дольше, чем просто сломать.

Диана полезла в сумку и извлекла чёрный бархатный мешочек с рунами. Чёрные строгие значки были когда-то собственноручно выжжены на простых сосновых плашечках, а потом покрыты лучшим лаком. Никакой слоновой кости, никакой китайской туши — это был её рабочий набор, который не жалко было и потерять. Она взглянула на первую попавшуюся плашку и чуть заметно вздрогнула: Наутиз, Лишения. Беспокойство опять принялось царапаться внутри, как кошка, требующая выпустить её из дома ранним утром воскресенья.

Диана помедлила ещё секунду, а потом принялась чертить защитный круг.

— Ой, боже мой, да там делов-то на минуту! Что, ты ещё круг сейчас полчаса чертить будешь? — от нетерпения Мила чуть не подпрыгивала. — Вообще тебя не узнаю, блин. И когда ты успела стать такой душной?

— Да я чисто на всякий случай, — начала оправдываться Диана.

Ей не хотелось быть душной, и самой-то было противно начинать с круга словно какая-нибудь первогодка. Крутые ведьмы, как известно, кругами не пользуются. Но что делать, если кошки на душе скребут?

— Ай, с тобой вот всегда так! Давай быстрее тогда, — торопила Мила.

— Ладно, ладно! Поставлю простенький, чисто для страховки, — нашла компромисс Диана.

Под нетерпеливое понукание подруги она быстро, почти небрежно нанесла охранные знаки и скороговоркой оттарабанила наговор. Теперь пришла очередь замка́. Мила была права: делов на минуту; только разложить вокруг книги новые руны, подбирая к каждому элементу в замке взаимно-нейтрализующий. Диана почувствовала, как воздух чуточку дрогнул, когда ведовство исчезло; она уже потянулась было открыть книгу, когда...

Тоненькая, не шире волоса, линия, так и оставшаяся незамеченной под пылью, но соединявшая замо́к с основным плетением, перестала питать Альгиз, руну сдерживания. И тогда Наутиз, ограничивающая руна, зафиксировала цель; Исса, руна остановки, обездвижила её; и Хагалаз, руна хаоса, нанесла удар. Девушки не успели даже вскрикнуть.

Защитный круг сработал, но оказался слишком простым, да и наложен был второпях; он лишь поглотил часть хаоса и был сметён с лица земли. Сноп кипящего льда опрокинул девушек, отбросил назад и впечатал в остатки древних стен.

Диана очнулась почти сразу. Всё тело вопило от боли, глаза почему-то было не разлепить, и она с хриплым стоном начала шарить рукой по груди в поисках амулета. Девушка чувствовала, чуяла нутром, что умирает. Не будь защитного круга, она уже была бы мертва. Амулет, амулет, да где же он, чёрт возьми?!! Диана ощутила накатывающую панику. Неужели же его сорвало и унесло? Рядом слабо застонала Мила.

Диана зашарила руками вокруг, пытаясь нащупать подругу; может быть, её амулет на месте? Под руки попались горелые клочья; не сразу девушка поняла что ощупывает остатки книги, разнесённой едва не в прах. Вдруг пальцы коснулись обрывка шнурка. Диана со стоном вытянулась, нащупывая дальний его конец. Амулет! Слава богу, нашёлся!

Дрожащими пальцами девушка ухватила амулет – нехитрую, копеечную звёздочку из соломы. Сил едва хватило чтобы сжать, смять, надломить... Диана не видела глазами, но знала что сейчас происходит: с шипением и свистом взмыла в небо оранжевая звёздочка, таща за собой ярко подсвеченный хвост цветного дыма. В Пограничье все знают этот сигнал.

— Помогите, — беззвучно прошептала Диана. — Кто-нибудь... спасите... — и провалилась во тьму.

Глава 9. Нелюбимый препод

— Им повезло, что как раз в это время неподалёку находилась тройка спасателей, — закончила рассказ госпожа Бекбулатова. — Сигнал амулета увидели вовремя, девочек успели вытащить и доставить к целителям. Конечно, лечение заняло много времени, но обе остались живы.

В аудитории повисло молчание. Все пытались сообразить, к чему это преподавательница рассказала свою историю. Как всё это связано с нерешаемой задачкой на доске?

Не думал об этом только Сергей. Он пытался просто прийти в себя. То ли от монотонного голоса госпожи Артемиды, то ли из-за чего-то ещё, но во время рассказа парень не просто слушал. Он видел его, видел тем же раздвоенным зрением, которое раньше показало ему Ирину Лидиевну, и тоже в руинах. Теперь Сергей мог бы поклясться, что это не просто его воображение, слишком уж много подробностей попадалось на глаза. Так, Башня была остатками старой фабричной трубы, и наверху у неё было два или три выступа, действительно отдалённо напоминавших зубцы крепостной стены. Мила была рослая, тощая, жилистая и голенастая, а Диана пониже, фигуристая, с мягким лицом, только взгляд был какой-то слишком взрослый, жёсткий. Или, может быть, это был взгляд госпожи Бекбулатовой? В двойном зрении её лицо накладывалось на лицо Дианы, и трудно было разобрать, где чьи глаза.

— Кажется, урок подошёл к концу. Перерыв, — сказала госпожа Артемида и быстрым шагом вышла вон.

Стоило ей закрыть за собой дверь, как аудитория наполнилась гулом: кто вставал, чтобы выйти и размяться, кто обсуждал урок, кто рассказ, а кто саму госпожу Бекбулатову. Сергей тоже встал и вместе с Катей вышел в коридор.

— Ты хоть что-нибудь понял? Я — совсем ничего, — пожаловалась девушка.

Парень отрицательно покачал головой. Они медленно прогуливались вдоль коридора.

— Может, так и задумано? — вслух рассуждала Катя. — Но какой смысл, если мы не поняли? Она что, хочет, чтобы мы почувствовали себя дурами? Чтобы учились усерднее?

Сергей промолчал. Он не успел обдумать рассказ на уроке, и сейчас крутил его так и эдак в голове. Какой смысл в этой истории? Не ходите, дети, в Безлюдье? Не забывайте ставить защитные круги? Не берите чужие книги? Не трогайте руны, если не поняли, что они делают?

— Ч-что н-не так они с-сде...лали? — спросил парень.

— Да всё не так, начиная с того, что вообще полезли в развалины.

— А п-по р-рунам?

— Ну... они не поняли, что на книге стоит ловушка, и открыли её. Думаешь, Артемида хотела сказать, что не надо связываться с незнакомыми плетениями?

— Н-наверное, — Сергей пожал плечами.

Ему казалось, что дело было в чём-то ещё. Диана хотела разобраться, но Мила её торопила. Диана хотела поставить защитный круг, но и здесь Мила её поторопила.

— М-может, она хо-хотела н-нау-чить нас н-не то-торо-пить...ся?

— А знаешь, может быть, — задумчиво сказала Катя. — Я вот на месте Дианы не знаю, что сделала бы. Наверное, просто открыла бы книгу... Тут бы мне и конец...

Девушка заметно сникла, и Сергею захотелось её утешить, только он не знал как. Он достал из кармана смятую бумажку, которая всё ещё светилась слабым синим светом, и сказал:

— С-смот-ри... Я с-сам.

Катя покрутила светящийся комочек в руках, и её лицо озарилось улыбкой.

— Серёжа, так это же... Ты не представляешь! Это же значит, у тебя точно есть дар! Ты знаешь какая это редкость?! Ну, то есть у мальчиков — редкость. Значит, Оракул поэтому тебя и выбрал!

Она порывисто обняла парня, и тот обомлел, почувствовав касание мягкой девичьей груди. Через какое-то мгновение Катя отпустила Сергея, но он уже успел покраснеть и смутиться.

— Ой, тили-тили-тесто! — громко и насмешливо произнес голос Дуле́бовой откуда-то сзади. — Гляньте, Катюха Зайца тискает!

Послышался серебряный девичий смех, и Сергей невольно съёжился, а вот Катя, напротив, нисколько не смутилась. Она повернулась и с улыбкой ответила:

— Что, Лана, завидуешь? Между прочим, у Серёжи есть дар, он теперь очень даже интересный жених. А ты вот упустила, — и она как-то совсем по-детски показала старосте язык.

— Ой, да очень мне твой Заяц нужен! — Дуле́бова не впечатлилась. — Забирай себе вместе с даром. Да ты просто зверушек всегда жалела, вот и завела себе этого.

— Фу, Лана! — Катя посерьёзнела. — Ну как можно?! Ты же сама знаешь, что так некрасиво говорить.

Староста сверкнула глазами и собиралась что-то ответить, но передумала, повернулась и пошла обратно в аудиторию. В коридоре появилась госпожа Бекбулатова, и студентки потянулись на места.

Третий урок начался с того, что Марина Михельсон спросила:

— Госпожа Артемида, Вы покажете нам плетение, о котором говорилось в Вашем рассказе?

— Нет, — отрезала преподавательница. — Рановато для первого курса. Ещё не хватало, чтобы Вы, Михельсон, убились или, ещё хуже, убили кого-нибудь.

— А если кого не жалко? — протянула староста с места.

— Дуле́бова, встаньте, будьте любезны, — зловеще спокойно ответила госпожа Бекбулатова.

Светлана встала, глядя на преподавателя с вызовом. «Ну и что ты мне сделаешь?» — говорил весь её вид.

— Я не буду Вас поучать, — сказала госпожа Артемида. — Тёмные, как правило, поучения игнорируют. Однако, как Вы понимаете, сообщить о появлении Тёмной я обязана.

Светлана явно опешила:

— А причём тут это?

— А Вы думаете, Тёмные – это уродливые старые ведьмы, которые живут на болотах и варят лягушек в котлах? — жёстко и саркастично усмехнулась преподавательница. — Тёмные, Дуле́бова, уродливы не снаружи, а внутри. Когда в следующий раз подойдёте к зеркалу, не забудьте проверить, действительно ли Вам хочется смерти тому, кого не жалко.

— Я же... — проговорила староста растерянно; смотреть на неё было прямо больно.

— Вы же просто неудачно пошутили, Дуле́бова? — передразнила преподавательница. — С этого обычно и начинается. И если хотите знать, прославленные семьи дают больше Тёмных, чем малоизвестные. Спросите об этом старших, когда вернётесь домой на каникулы. Садитесь.

Светлана молча села на место. Она побелела от сдерживаемой злости, но не преминула гневно зыркнуть на Сергея, как будто это он был во всём виноват.

— Продолжим наши занятия, — сказала госпожа Артемида. — Сейчас мы попрактикуемся с самыми простыми рунными плетениями. Откройте учебник...

Следующие сорок минут превратились для Сергея в сплошное унижение с редкими перерывами на чтение следующего задания. Простой рунный светильник у него опять получился, и он обрадовался было, но глянул на то, что вышло у Кати, и прикусил язык. Если его тетрадь светилась едва заметно, то с листа подруги синий свет лился ярким потоком. Не лучше было и с остальными заданиями: рунный компас гулял как пьяный вокруг направления на север, рунный щит подавался даже под лёгким нажимом карандаша, а ветродуй едва колыхал страницу. И, конечно, госпожа Бекбулатова не преминула ткнуть его носом: «Сла́бо, Найдёнов, очень сла́бо». Сергею даже показалось, будто преподавательница специально стоит над душой чтобы смутить, а потом лишний раз указать на паршивые результаты его трудов. К концу урока он уже тихо ненавидел госпожу Артемиду.

Но, наконец, время вышло.

— Ну что же, — объявила преподавательница, — урок окончен. С теми, кто записывался ко мне на факультатив, мы увидимся после полдника, с остальными — после обеда. До свидания.

Она уже направилась было к выходу, когда Катя окликнула её:

— Госпожа Артемида! Серёжа приехал только вчера и ещё не успел записаться на факультативы.

Бекбулатова обернулась:

— Найдёнов, Вы намерены посещать мой факультатив?

Сергей смешался. С чего это Катя взяла, что он хочет пойти к этой мегере? Девушка смотрела на него в ожидании; только через секунду или две она сообразила, что Сергей не понимает, о чём разговор.

— Серёж, мы вчера говорили, помнишь? Факультатив по артефактам, его ведёт госпожа Артемида.

Парень с трудом удержался от разочарованного восклицания. В каждой ложке мёда непременно должна быть бочка дёгтя, не так ли? Он кивнул и выдавил из себя «д-да». Бекбулатовой этого оказалось достаточно.

— Ну что же, — она улыбнулась странной, кажется, даже злорадной улыбкой. — Приходите, Найдёнов. Посмотрим, что из Вас можно сделать.

Сергей мог бы поклясться, что преподавательница имела в виду «сделать котлеты или рагу».

—***—

Артемида не пошла на полдник. Вместо этого она уединилась в своём рабочем кабинете и задумалась над сегодняшним уроком. То, что студентки не сумели провести анализ рунного плетения, было ожидаемо; в конце концов, они действительно впервые сталкиваются с таким заданием. Не нашлась даже Михельсон – кажется, самая подкованная. Но это не беда, можно проработать, объяснить, натаскать. То, что девочки ни черта не поняли из назидательной истории, огорчало сильнее. Наверное, надо будет вернуться к ней ещё раз; можно будет сослаться на неё в качестве примера, когда разговор зайдёт о важности анализа. Но по-настоящему беспокоило не это.

Найдёнов, мальчик-загадка – вот что не давало покоя. Теперь хотя бы понятно, что дар у него есть, это отчасти объясняет его присутствие в академии. Отчасти, но не полностью. Судя по тому, что она видела на практическом уроке, дар-то слабенький, на голову ниже самой слабой из девочек. Так на кой ляд парнишка нужен ректору здесь? Зачем оплачивать так дорого такую слабую фигуру? Как они его прозвали? Заяц? Действительно, зайчишка: маленький и пугливый.

Может ли он скрывать силу дара? Вряд ли, мальчику всего пятнадцать. Но, допустим, перед нами искусно замаскированный одарённый. Только вот он не на шутку огорчался, когда ничего не получалось на практике, даже пятнами весь пошёл. Отличная актёрская игра? Полно, госпожа Бекбулатова! Не слишком ли много допущений?

Итак, пока рабочая гипотеза такова: мальчик-сирота со слабым даром просто должен стать средством достижения какой-то цели ректора. Цели-то приблизительно известны, да только вот никакая из них не требует такой экзотической фигуры. Непонятно! Нужно собрать больше сведений. Продолжим давить на зайчишку, вдруг удастся узнать что-то ещё. Он как раз записался на факультатив...

Стоп! А почему он это сделал? Может ли такое быть, что его подослала ректор Ян? Зачем? Она что-то заподозрила? Спокойнее, Артемида, спокойнее! Ты начинаешь скатываться в паранойю. Непейвода обмолвилась, что они с Найдёновым вчера обсуждали факультатив. Парень даже не знал, кто его ведёт. Нет, видимо, всё-таки сам решил. Не стоит плодить подозрений на пустом месте.

Она подошла к зеркалу, критически оглядела отражение и поправила выбившуюся из причёски прядь. «Ты – Артемида Бекбулатова Седьмая», — напомнила она себе, — «ста пятидесяти лет, из них более семидесяти на преподавательской работе».

—***—

Перед полдником Катя затащила Сергея на короткую разминку. Памятуя об утреннем позорище, парень старательно смотрел строго перед собой, но было уже поздно.

— Заяц, тут титьки. Ты почему не смотришь? — язвила Дуле́бова. — Гляди пока можешь, потом выпустишься – век не увидишь!

Девчонки смеялись, и оставалось только стиснуть зубы и терпеть. Как назло, разминка была необязательной, и командовала ей не Ирина Лидиевна, а какая-то старшекурсница, которой было глубоко плевать на дисциплину. Она, кажется, и сама смеялась вместе с остальными.

Но, наконец, пять минут позора миновали, и пришла пора сходить на полдник. Сергей без энтузиазма жевал какую-то ужасно полезную выпечку — столь же ужасную, сколь полезную, — когда за их с Катей стол подсела Михельсон. Это был первый случай, когда к ним вообще кто-то подсаживался по собственной инициативе.

— Кать, а ты на какой факультатив записана? — спросила Марина.

— На музыку, а ты?

— На артефакты к Седьмой.

— О, так Вы с Серёжей вместе будете, — обрадовалась Катя. — А я как раз думала, кто бы за ним там присмотрел. Мне кажется, Артемида его невзлюбила.

— Это факт, — кивнула Михельсон. — Хотя Седьмая, по-моему, сама по себе злобная. Не знаешь, чё старшаки про неё говорят?

— Они и сами ничего толком не знают. Она тут первый год; говорят, раньше в Новой Москве преподавала.

— И чё, за жестокость выгнали? — хихикнула Марина.

— Не знаю. Вообще-то старшаки её уже не любят. Говорят, раньше лучше было.

— Ну, мне тоже не понравилось, — кивнула Михельсон. — Вроде говорит-говорит чё-то, а ничё не понятно. Историю эту тоже приплела чёрт знает зачем. Вот ты в ней чё-нибудь поняла?

— Серёжа думает, что там весь смысл в том, что нельзя торопиться, — неуверенно сказала Катя. — А я вот даже и не знаю...

— Вот-вот! Она, поди, и сама не знает.

За всё время разговора Марина ни разу не взглянула на Сергея. Это было даже немножко обидно, но, по-большому счёту, парня устраивало. Поговорить толком с Михельсон он всё равно не смог бы, а так можно было разглядеть её без особенных проблем. Девушка была, пожалуй, красива, но что-то в ней напрягало. Сергей чувствовал, что не сможет сойтись с ней так же легко, как с Катей, но не сумел бы объяснить почему.

Наконец, перемыв Седьмой все кости, девочки вспомнили о времени. Пора было идти на факультативные занятия.

— Присмотри там за Серёжей, пожалуйста, — попросила Катя и убежала на музыку.

Марина коротко глянула на парня и тоже поднялась из-за стола.

— Пойдём, — она чуточку помедлила, выбирая обращение, — Заяц.

Через Большой газон шли в молчании. Дорожка была узкая, и Сергей, шагая позади, прекрасно разглядел Михельсон в задней проекции. Он дал бы голову на отсечение, что никогда не видел таких привлекательных бёдер и ягодиц. Форменный передник на спине завязывался бантом, и парень с трудом подавлял в себе искушение дёрнуть за свободный конец и развязать его. Воображение услужливо нарисовало картину, как с тихим шорохом ткани петля банта скользнёт сквозь узел, и ленты разомкнут объятия, охватывающие девичью талию... Ушам стало жарко.

— Заяц, — спросила вдруг Марина, остановившись и обернувшись. — А ты «Поттера» читал?

Сергей немного растерялся от вопроса. Он мазнул взглядом по груди Михельсон и отвёл глаза.

— Ч-что? — переспросил он.

— Ну, «Гарри Поттера». Читал?

Парень кивнул. Он боялся, что Марина заметит, как покраснели его уши, и догадается, что он её разглядывал, так что смотрел в сторону. Они стояли у фонтана, и бронзовая статуя богини Артемиды, казалось, глядела на Сергея с осуждением: «Ты что же это на чужие прелести облизываешься? Пристрелю!»

— И как? Понравилось? — уточнила Марина.

Сергей неопределённо пожал плечами. Классику он читал, но никогда не принимал близко к сердцу эти замшелые страдания. Там кто-то бесконечно далёкий кого-то любил, кого-то боялся, кого-то ненавидел, но какое отношение всё это имело лично к нему? Тем более, и мир был описан очень уж чуждый и непонятный. Там ходили поезда! Там маги прятались от людей, а чудовища были такие бестолковые, что их мог одолеть мальчишка. Но непонятнее всего было то, что всё зло было собрано в единственной фигуре.

— А мне очень нравится. Кто твой любимый герой?

— Н-не з-зна-знаю... Н-не-невилл...

— Невилл? — удивилась Михельсон. — Интересно. А почему?

Сергей опять пожал плечами.

— Н-не з-зна...ю. Ж-жи-вой.

— А мне нравится Малфой, — сказала Марина, — особенно в последних книгах. А из девочек Гермиона, конечно. Они были бы классной парой.

Теперь пришла очередь Сергея удивляться, но вслух он ничего не сказал. Странный выбор объекта симпатии: злодеёныш Малфой. А уж пара из Грейнджер и Малфоя — это полная дичь! Да они бы сожрали друг друга, прямо не отходя от алтаря; даже, может, и недоходя алтаря.

— Ой, ладно, пойдём, — спохватилась Марина, но Сергей заметил, что она смущена и раздосадована; кажется, придавала этому разговору слишком много значения. — А то Артемида нас пристрелит за опоздание.

Парень улыбнулся. Его позабавило, как сошлись их мысли об Артемидах. Марина несмело улыбнулась в ответ, и они пошли дальше, к лабораториям артефактов.

Глава 10. Никто

На втором этаже лабораторного корпуса артефакторики, в самом конце коридора, подальше от шума других кабинетов, была массивная дверь с бронзовой табличкой «Цех письма». По краям табличку украшали переплетающиеся узоры из рун и символов, в которых естественно было заподозрить нечто большее, чем просто орнамент.

Внутри царила тишина; хорошая тишина спокойной и неспешной сосредоточенности, какая бывает в читальном зале технической библиотеки или в архиве, куда заглядывают только понимающие люди. Казалось, сам кабинет был точно выверенной частью древнего ритуала письма. Возможно, слово «цех» было не самым удачным названием для него, и лучше подошло бы «храм».

Помещение было просторным и светлым, с высокими потолками и большими окнами. Стены были облицованы пробковыми панелями, а пол устлан толстыми коврами с затейливыми старинными орнаментами. В центре комнаты стоял длиннющий – персон на тридцать или даже больше – стол красного дерева, покрытый зелёным сукном. На нём были аккуратно расставлены и разложены все мыслимые принадлежности для письма: перья разных моделей, размеров и форм; чернильные приборы; баночки с тушью различных оттенков; стопки бумаги десятков марок – от писчей, копировальной и промокательной вплоть до такой экзотики, как бумага ручной работы, пергамент и папирус; всякая прочая всячина: пюпитры, подставки, подложки, лотки с тонким песком, механические точилки, наборные штампы, да чего только не было! В центре на самом видном месте покоился толстенный альбом в кожаном переплёте; его страницы заполняли образцы шрифтов, таблицы алфавитов и своды ведовских знаков. Со стен смотрели гравюры знаменитостей прошлого; висели в золочёных рамках копии старинных свитков. Вдоль одной стены стоял низкий стеллаж, набитый книгами по искусству письма, справочниками и альбомами с образцами каллиграфии. Стену напротив занимала длинная доска с крупно написанными китайскими иероглифами и разметкой их пропорций. В воздухе стояли сухой запах бумаги и пряный аромат чернил. В уютной тишине, казалось, каждый штрих и каждая линия обретали особенное значение и силу.

В этот-то кабинет и привела Сергея Марина. Здесь уже сидели три первогодки и пара девочек со старших курсов; все они удостоили вновь пришедших в лучшем случае краткого взгляда и вновь склонились над бумагой.

— Видишь иероглифы на доске? — вполголоса пояснила Михельсон. — Вчера нам дали задание: переписать в тетрадь каждый по двадцать раз. Надо писать тушью и кистью, стараться, чтобы получилось красиво. Усёк?

Сергей не понял, какое отношение это всё имеет к артефактам, но задание вопросов не вызывало. Вслед за Мариной он устроился за столом, открыл тетрадь, взял тушь, кисть и принялся за дело.

Раньше он с иероглифами не сталкивался, точнее, не пробовал их писать, однако в приюте их учили чертить – это был востребованный в промышленности навык, – так что тушь ему была очень даже знакома. Пришлось, правда, повозиться с кистью, приноравливаясь к её капризам. У каждого чертёжного инструмента был свой характер, надо было только понять его. Карандаш не любил чрезмерного нажима, плакатное перо было требовательно к углу наклона, и так далее. Запортив пару страниц экспериментами, Сергей как будто сумел договориться с кистью, и дальше оставалось только быть внимательным.

Он перерисовал карандашом начертание и пропорции иероглифов с доски в тетрадь, запортил ещё страницу пока запоминал их, и принялся за дело.

В иероглифах была своя красота, своё изящество, очень отличное от того, что у рун и букв. Если руны были плоть от плоти Европы: чёткие, функциональные, минималистичные, даже скупые, то иероглифы были Азией: сложные там, где можно было быть проще, изогнутые там, где можно было быть прямым, квадратные там, где можно было быть округлым; они чаровали кажущейся избыточностью, притом что были на деле предельно упрощены и беспредельно выразительны. Если руну можно было нарисовать как короткое слово, на одном выдохе, то иероглиф был как целое предложение, даже с дополнениями.

Очень скоро Сергей так увлёкся, бесконечно повторяя штрихи – словно стихи читаешь, – что перестал замечать окружающее; и когда из-за спины спросили: «Вы раньше писали иероглифы, Найдёнов?», он не задумываясь и без запинки ответил:

— Нет, только на шильдиках видел. Но там печатные, совсем непохоже на рукописные. От руки гораздо красивее получается, только сперва привыкнуть надо немного.

И только через пару минут, закончив задание, он сообразил, что в кабинет зашла преподавательница. Госпожа Бекбулатова уже отошла и что-то вполголоса объясняла одной из старшекурсниц, тыча пальцем в её тетрадь. Артемида, казалось, вовсе не обращала на него внимания, зато Марина глядела во все глаза: то на парня, то в его тетрадь. Встретившись с ним взглядом, она быстро отвела глаза и уставилась на свои труды. Сергей склонился, заглянул и, прежде чем Михельсон успела прикрыть тетрадь рукой, понял, в чём дело. Иероглифы Марине не давались. То она путала направление движения кисти, отчего жирные хвостики линий оказывались не на том конце, то скругляла угол там, где он должен был быть прямым, то дуга превращалась в какой-то легкомысленный девчачий завиток. Тут и там неудачные попытки были перечёркнуты, и порой нервно, крест-накрест или даже двумя крестами. Похоже, задание выводило девушку из себя.

Сергею захотелось помочь, и он потянул к себе Маринину тетрадь, но девочка прижала её рукой, избегая взгляда. Парень потянул сильнее, и Михельсон сдалась. Сергей перевернул страницу и начал писать иероглифы, ощущая лёгкое осторожное дыхание девушки возле уха. Но скоро всё опять отступило на второй план; иероглифы обладали над ним какой-то странной властью, завораживали, не давали оторваться.

— Вы решили и за Михельсон задание сделать? — спросили из-за спины.

— У неё не получается, и она из-за этого бесится. Чего мучить человека-то? — ответил парень.

— Резонно, — ответил голос. — Пожалуй, выгоним её с факультатива чтобы не мучилась. А ещё лучше сразу из академии, верно?

Сергея выдернуло из блаженной сосредоточенности. Он обернулся, заранее зная кого увидит, заранее готовый к наказанию. Госпожа Бекбулатова саркастически усмехалась:

— Интересная у Вас трактовка гуманизма, Найдёнов. Мне вот сегодня надо целое стадо малолетних куриц научить основам рун, и я прямо бешусь от их бестолковости. Сделаете мою работу за меня?

Сергей покраснел. Он и сам знал, что делать за Марину задание было бессмысленно. Чего он вообще полез? Если её сейчас накажут, выйдет что вообще всем хуже сделал. Ничего не оставалось как признать собственную оплошность, вперить взгляд в пол и покаянно молчать в ожидании кары.

— Так что, Найдёнов? — не отставала госпожа Артемида. — Сделаете?.. Ну что Вы молчите? Скажите что-нибудь, я уже знаю что Вы умеете говорить, скрывать поздно.

Сергей молчал как партизан, хотя не имел ни малейшего понятия ни кто такие партизаны, ни почему они молчат, ни почему они тем толще, чем дальше в лес. Для него это была просто фигура речи, но молчал он без дураков, взаправду. Как рыба.

— У Вас, должно быть, хорошее образование, — не унималась преподаватель, — раз Вы считаете что вправе решать, должна ли Михельсон делать задание или не должна. Вы, позвольте полюбопытствовать, что заканчивали?

Сергей молчал.

— Отчего же Вы молчите? — госпожа Бекбулатова, кажется, твёрдо решила излить на парня все свои запасы сарказма. — Не можете вспомнить где получали образование? Учились в столь многих местах, что все и не упомнить? Ну, назовите последнее, что ли.

Сергей знал, что сейчас самое разумное будет извиниться, но госпожа Артемида его слишком сильно бесила. Это было делом принципа; он стиснул зубы и молчал. И древняя тактика сработала! Менее минуты понадобилось чтобы вывести преподавателя из себя; говоря откровенно, видывали и покрепче характеры.

— Вон из аудитории! — выкрикнула наконец госпожа Бекбулатова, и для пущей наглядности гневно указала на дверь.

Сергей вжал голову в плечи, поспешно собрался и выскочил вон. В коридоре было пусто. Он закинул узелок за плечо и поплёлся в другой конец, туда, откуда доносился шум работы. Там кто-то что-то пилил, гудел сверлильный станок на холостых оборотах, слабо шипел пар, словом, люди были заняты делом. Парень не мог не потянуться туда, где звуки обещали привычную по мастерской атмосферу работы. Работа его всегда успокаивала; в ней был ритм и смысл, которых так не хватало в обычной жизни, тем паче в последние три дня.

Он ошибся; звук доносился не из дальнего конца коридора, а с первого этажа. Сергей спустился вниз и нашёл, наконец, источник. Он уже видел это помещение вчера; сейчас сквозь стеклянную дверь можно было наблюдать за работой старшекурсниц: одна что-то исправляла, склонясь к кульману, другая пилила ножовкой по металлу тонкую медную трубку, зажатую в тисках, а третья возилась со сверлильным станком. Вид у этой третьей был самый растерянный: она разглядывала станок и с одной стороны, и с другой, кусала губы, стянула с головы косынку и нервно дёргала себя за курчавые волосы.

Сергей замер. Девушка склонилась к сверлу, пытаясь что-то разглядеть. Парень издал нечто сдавленно-нечленораздельное и бросился в комнату. Дверь распахнулась и громко хлопнула о стопор, девушки вздрогнули и обернулись, а Сергей схватил курчавую за руку и дёрнул на себя, прочь от станка.

— Ты сдурел, Заяц? — вскрикнула она. — Руки убрал, быстро!

Сергей отчаянно постучал себя кулаком по лбу и изо всех сил попытался выдавить что-нибудь внятное. Объяснить надо было срочно.

— В-во-воло... С-с-свер... Н-на-намо-тает!

Девушки уставились на него. Дошло до них небыстро. Разумеется, им читали правила техники безопасности, и, разумеется, они уже половину забыли. Наверное, станок использовали нечасто, поэтому курчавая и не вспомнила, почему нельзя лезть к сверлу когда волосы непокрыты, тем более девочке. Но в конце концов старшекурсница ойкнула и заново повязала косынку.

— Вот я дура! — воскликнула она. — А ты молодец, Заяц. Разбираешься в этом?

Сергей кивнул:

— М-ма-малень-ко.

— Может, посмотришь, что с ним не так? Вращать сверло вращает, а нифига не сверлит.

Парень кивнул, подошёл и первым делом выключил станок. Ей-богу, однажды кто-нибудь здесь убьётся, с таким-то отношением к технике безопасности. Ведьмы, блин! Аристократия! Следующие минут пятнадцать он оглядывал станок, пытаясь отгадать причину неисправности. Машина была новая, хорошая, сломаться не должна была, но вот поди ж ты! Четверть часа спустя он уже чувствовал себя ничуть не меньшим идиотом, чем девушки. Он нашёл причину, и совершенно не там, где искал.

— С-с-сталь с-с-свер-лила? — уточнил он, указав на лежащую рядом заготовку с разметкой кернером.

Курчавая подтвердила догадку, и парень вздохнул, щелкнув ногтем по сверлу:

— С-с-свер-ло... п-по д-де-дере-ву.

Девушка только рот открыла. Сергей впервые видел, чтобы на лице так быстро сменялись эмоции: недоумение, озарение, досада, стыд, гнев.

— Да блин! — взвыла курчавая и, наверное, сказала бы ещё немало слов, но её прервал голос госпожи Бекбулатовой:

— Что происходит? Найдёнов! Не мешайте старшим курсам работать. У Вас ещё нет допуска в этот кабинет. На выход!

Тщетно пыталась студентка что-то объяснить преподавательнице, та и слушать не желала:

— Найдёнов, на выход!

Сергей вышел из кабинета и встал в коридоре у окна, ожидая очередного разноса. Госпожа Бекбулатова коротко бросила: «За мной!» и пошла по коридору прочь. Парень потопал следом, когда сзади его окликнула курчавая:

— Заяц! На обеде увидимся!

Сергей обернулся, кивнул и снова пошёл за госпожой Артемидой. Та вывела его из корпуса, остановилась и резко спросила, грозно нависая сверху:

— Что Вы вообще тут делаете, Найдёнов?

— В-в-в к-ка-ка-ком... с-с-смы-сле? — еле выдавил парень.

— В прямом! Дара у вас как у мыши! — госпожа Бекбулатова показала полфаланги мизинца. — Крохи, чистый смех! Подготовки ноль, полное отсутствие, поле непаханое! Каким чудом Вы вообще попали в академию?!

Вопрос был правомерный. Мало того, что он парень, так ещё и не обучался в школе ничему из ведовских наук. Он даже не проходил инициацию. Чёрт, да он до вчерашнего дня даже не знал этого слова! На уроках он не понимал половину того, что девочки как будто уже знали давно. Как вообще можно было учиться с таким отставанием? Сергей почувствовал себя совершенным ничтожеством и вдруг догадался, что именно так и видит его госпожа Артемида. Назойливое насекомое, блоха, на которую приходится тратить своё драгоценное время и нервы, хотя хочется просто раздавить.

— Ну?! — повторила преподавательница. — Я жду ответа!

— Н-не з-зна-знаю.

— Вы же догадываетесь, что никакой Оракул на Вас не указывал? — наседала Бекбулатова. — Вы же знаете, что никаких благотворительных стипендий для сирот в академии отродясь не бывало? Кто Вы такой, Найдёнов?!

Новость обрушилась на Сергея как тонна кирпичей. Мысли заметались в голове, каждая тянула в свою сторону, мешая остальным. На этот раз это была не просто путаница и хаос, а ступор, полная неспособность думать. Как ни странно, выговорить единственное слово ответа при этом удалось беспрепятственно.

— Никто, — сказал Сергей тихо.

Быть никем оказалось вдруг невыносимо стыдно, стыдно до слёз.

Госпожа Бекбулатова почему-то упустила возможность сказать что-нибудь саркастичное. Она смотрела на парня так, словно пыталась взглядом просверлить ему череп и заглянуть внутрь, чтобы рассмотреть содержимое этой головы поближе. Наконец, она вздохнула и сказала почти миролюбиво:

— Ладно, Найдёнов. Пока что свободны. После обеда у нас ещё практические уроки, здесь же. Будете прогуливать – лично позабочусь, чтобы Вы навсегда остались никем. Идите.

Сергей побрёл прочь от лабораторного корпуса, не разбирая дороги. Ноги вынесли в центр Большого газона, к фонтану с бронзовой богиней. Статуя внимательно смотрела куда-то вдаль, над головой парня. Зря он её боялся во сне, для небожительницы он был просто пустым местом, не стоящим расхода стрелы.

Вдруг его одолела злость. Никто? Он им покажет «никто»! Он заставит этих забронзовевших богинь заметить его! Руки сжались в кулаки, и Сергей с невнятными вскриками несколько раз от души пнул ни в чём неповинный фонтан. Конечно, он ушиб палец, но это было и к лучшему: боль подстегнула мысли в голове, и те, наконец, расцепились. Ступор прошёл. Сергей побрёл к столовой на обед.

— *** —

Артемида была недовольна собой. Сорвалась на зайчишку, как истеричная первокурсница, надо же! Да ещё два раза! Это не входило в её планы. Найдёнов оказался крепче, чем она рассчитывала, но что гораздо хуже, её самоконтроль оказался куда слабее, чем следовало бы при семидесяти годах стажа. Если студентки начнут болтать, а они, разумеется, начнут... Скверно, Артемида Бекбулатова Седьмая, очень скверно!

С другой стороны, с самим мальчиком получилось не так уж плохо. Он, кажется, был искрен, когда говорил, что не знает как и почему оказался в академии. С ректора Ян станется использовать бедолагу втёмную. Пожалуй, дальше давить на зайчишку бессмысленно, чего доброго сломается ещё. Не то чтобы ломать паренька было бесполезно – одной пешкой на доске меньше, – но всё же не стоит свирепствовать без нужды. Строгость и жестокость суть разные вещи, да и вообще – метод-то из арсенала Тёмных.

Тёмной Артемида не была. По меньшей мере, она надеялась, что не была. По меньшей мере, пока ещё надеялась.

Глава 11. Держи себя в руках

Обед Сергей съел, не заметив, очень уж задумался. Он пришёл раньше всех, раз уж с урока выперли, но досидел до момента, когда в столовой собрались все девчонки, да и после не ушёл. Он едва заметил, как рядом села Катя, а потом и Марина. Девочки попытались было разговорить парня, но из этого ничего не вышло, и они переключились друг на друга.

А потом подошла курчавая.

— Заяц, тебя как зовут-то хоть? — спросила она, положив руку парню на плечо.

— Сергей, — ответил тот, слишком глубоко погружённый в мысли, чтобы заикаться.

— А я Лада. Если полностью, то Лада Еленовна Волошина.

Сергей вынырнул из раздумий.

— Р-рад п-по-позна-комить...ся.

— Взаимно, — кивнула курчавая Лада. — Я тебе хотела спасибо сказать. Чёрт меня дёрнул косынку снять. И сверло, кстати, когда поменяла, всё нормально просверлилось. Так что с меня причитается. Тебе, может, нужно что-нибудь?

— Не, — отрицательно мотнул головой парень. — С-спа-сибо.

— Ну, если что-то понадобится, ты меня найди, я на четвёртом курсе учусь. Если в общаге искать будешь, иди в первый корпус, двадцать первая комната.

Сергей кивнул. Лада посмотрела на Катю с Мариной и подмигнула им:

— Хороший парнишка; смотрите, не подеритесь за него.

Катя рассмеялась, а Марина состроила пренебрежительную гримаску, как бы говоря: «Вот ещё, очень мне надо!» Лада тряхнула кудрями, легонько хлопнула парня по плечу и удалилась.

— О чём она говорила, Серёж? — с живым интересом спросила Катя. — Я ничего не поняла.

— Д-долго об...яснять, — отмахнулся тот. — П-помог м-маленько.

— А ты хоть знаешь, кто это? — прищурилась девушка. — Тебе лицо не показалось знакомым?

Парень пожал плечами:

— В-вроде нет.

— Вот и видно, что ты мужчина! Лада в том году конкурс красоты выиграла, и теперь у неё рекламный контракт с «Чаровницей». Представляешь, её лицо на плакатах по всем городам Большого Питера! — глаза Кати горели; кажется, она немного завидовала.

Теперь Сергей вспомнил. Мануфактуры «Чаровница» делали мыло, шампунь, помаду и всякую прочую дамскую принадлежность для красоты. Само собой, их реклама была повсюду: в газетах и журналах, на афишных тумбах, в витринах и на стендах, а ещё на бортах вагонов конки, на флаерах и буклетах. Теперь парень и сам удивлялся, как это он сразу-то Ладу не признал. Должно быть, дело было в том, что на плакатах она выглядела гораздо старше: ухоженная, холёная и какая-то неживая. Трудно было представить, чтобы та барышня из рекламы, повязав косынку, возилась со сверлильным станком или записывала лекцию за преподавателем, перепачкав нос чернилами.

Потом, совсем уже ни к чему, вспомнилось, как старшаки из приюта, выкрав журнальную вырезку у девчонок, подрисовывали на той рекламе самое похабное, на что только способна была их приземлённая фантазия. «Гля, а глаз-то блестит по-лядски,» — ржали они. — «Уж я бы такой намылил!»

Сергею стало стыдно за старших парней. Раньше он не понимал, как такое может быть, но вот это случилось, и всё стало совершенно ясно. Стыдно было признаться, что парни оказались слабы и не смогли совладать с собой, несмотря на то, что старше и вроде должны бы быть умнее и взрослее. Вдвойне стыдно было, что он сам втайне восхищался старшаками, хотел быть таким же сильным, твёрдым и самостоятельным. И втройне стыдно было оттого, что он знал этих ребят много лет, и они были пусть не больно-то отёсанными, не больно-то добрыми, но всё же хорошими и справедливыми людьми. Сергей изо всех сил старался их оправдать перед Ладой и не мог. Он знал по себе, что в душах приютских накипает много пены и грязи, но только теперь ему вдруг захотелось как следует отмыться.

Девочки заметили, как Сергей сник, попытались дознаться, в чём дело, но не смогли вытащить и слова. В конце концов они отстали, а там и обед закончился.

По распорядку дня дальше было полтора часа свободного времени. Сергей уклонился от Катиного приглашения погулять и пошёл к гаражам, надеясь отыскать Фомича. Сейчас ему очень нужно было побыть с кем-то простым и понятным, пожаловаться на жизнь и, может быть, послушать доброго совета.

Старый водитель нашёлся практически сразу, он возился с трактором на площадке перед гаражом. Капот «Гном-Рона» был поднят, рядом расстелен брезент, и на нём разложен набор инструментов. Шло техническое действо, и Сергей поневоле подумал о разительном сходстве с ведовскими ритуалами.

— Б-бог п-помощь, — проговорил он древнюю формулу.

Фомич коротко недовольно глянул, но почти сразу улыбнулся: узнал.

— Серёжка, ты, что ли? Экой ты смешной какой. А поворотись-ка, сынку!

Парень улыбнулся в ответ: вспомнил цитату; слова были хорошие, тёплые. Он повернулся, демонстрируя чудну́ю форму.

— Эк они тебя обрядили. Всю ночь вчера трудились ведь. Ну да ладно. Встретили по одёжке, проводят по уму. Ты не на чай ли ко мне?

Сергей и правда пришёл на чай, но, как известно, в чае чай – не главное, так что он спросил, махнув рукой в сторону трактора:

— П-помочь?

— А и помоги, — согласился Фомич. — Я тут решил элементалей выгулять, раз уж им там тесно.

Дело было интересное, раньше Сергею таким заниматься не доводилось – в мастерской элементалей запускали и выпускали из двигателей старшие рабочие, да и то под надзором мастера. Сперва надо было разобрать агрегат; этим и занялись.

Парень придерживал ключом гайки, отвинчивал стопоры, снимал патрубки, и не заметил как разговорился. Он вывалил на Фомича все свои горести: и вчерашнее происшествие в столовой, и конфуз на зарядке, и дурацкую форму, и насмешки старосты, и злобность госпожи Бекбулатовой.

— Вообще не знаю... чего меня сюда притащили, — закончил он, с трудом сдвигая ключом выходную заглушку цилиндра.

— А тебе-то что до того? Ну, притащили и притащили, то ихняя забота, — рассудительно ответил Фомич. — Лучше скажи, сам-то ты зачем сюда приехал?

— Так выучиться, — с натугой сказал парень; заглушка была затянута на совесть и поддавалась с трудом.

— Ну так и учись, — сделал резонный вывод старый водитель. — А что девки смеются, так это тьфу. Ты ж мужик, чего тебе до бабских хиханек?

Сказать-то было легко, а вот что делать, если обидно и стыдно? Мужчина должен быть сильнее женщины, так устроила природа. И что делать, если здесь каждая первая девчонка лучше понимает в ведовстве, да ещё богаче и родовитее? Но Фомич прав в том, что учиться надо. Взялся за гуж — так уж теперь всё. Тут-то Сергей и вспомнил о библиотеке. А что? Шуметь там нельзя, так что ни посмеяться, ни устроить какой каверзы девчонки ему не смогут; да и для учёбы полезно заодно.

Читать он любил. Книги были куда умнее, толковее и приятнее в общении, чем люди. Они не орали на тебя, если что-то было непонятно, не обзывались тупицей, им было безразлично заикание и сила ведовского дара; а ещё опостылевшую книгу всегда можно было закрыть, отложить в сторону, и она не возмущалась этим и не требовала объяснений.

Тем временем двигатель удалось разобрать в достаточной степени, чтобы можно было выпустить элементалей. В старых движках было проще: там выходы были просто закрыты на задвижку; сдвинул за ручку и готово – выходите, милые. В плотно скомпонованном «Гном-Роне» приходилось попотеть и механику, и самим элементалям.

Сергей с Фомичом прикрепили к кожуху двигателя специальную площадку для прогулок, входившую в комплект принадлежностей к трактору, и рабочие духи высыпали наружу. По ним видно было, как они рады; огненные немедля принялись скакать и носиться туда-сюда, как стайка детсадовцев, а водяные солидно и чинно, но бодро прошествовали, чем-то напоминая уток, шлепающих к пруду. Друг от друга духов разных стихий предусмотрительно отделяла стеклянная стенка, чтобы не мешали друг другу или, не дай бог, не передрались. Сергей с любопытством и затаённым восторгом наблюдал, как огненные духи играют в догонялки, а водные перекидываются мячиком из комплекта. Элементали не знают усталости, но им бывает скучно, так что развлекаться они могут чуть не бесконечно.

Сергей так бы и следил за крохами до самого заката, но Фомич напомнил о времени:

— Серёжка, тебе на уроки не пора ли?

Часы на ГУКе как раз пробили три, через полчаса должны были начинаться вечерние занятия. Парень вздохнул и с неохотой стал прощаться.

Вечерние уроки тоже были практические, только теперь в лаборатории. Задания были примерно те же что и с утра: нанести те-то руны, добиться того-то эффекта. Разница была только в том, что упражнения выполнялись не в тетради. Успехи Сергея опять были более чем скромные: защитный круг, хоть и нарисованный аккуратнее всех в группе, не держал почти что ничего; рунное послание искажалось уже через пару шагов, а на пяти шагах превращалось в полную белиберду; гадание же на рунах просто врало как сивый мерин.

Госпожа Бекбулатова бог весть по какой причине больше не стояла над душой и не тыкала носом в каждую неудачу. От этого было легче; труднее было оттого, что теперь все однокурсницы видели его позор, и теперь уже Дуле́бова не упускала случая вставить шпильку. Преподавательница время от времени шикала, но это лишь ненадолго откладывало следующую остроту старосты.

— Жалко мне тебя, Катюшка, — делано вздыхала она. — С таким женихом пропадёшь. Всё за него делать придётся!

— Ну что ты к нему прицепилась, Лана? — улыбалась Катя. — Упустила, так завидуй молча.

Сергей радовался уже и тому, что не приходилось самому отвечать Дуле́бовой. Если бы не подруга, он бы, наверное, не удержался и врезал. Скорее всего, на этом его обучение в академии и закончилось бы.

Три урока тянулись бесконечно, но и бесконечность однажды заканчивается. Когда госпожа Бекбулатова наконец объявила что все свободны, у Сергея как гора с плеч свалилась.

— Т-теперь уж-жин? — вполголоса уточнил он у Кати.

— Ага, — девушка выглядела усталой. — Потом собрание курса, а потом личное время и отбой.

— У-ус-тала? — с сочувствием спросил парень.

— Ужасно, — призналась Катя. — Уже думаю лечь спать сразу после собрания.

— А чё так? — удивилась Марина. — Я вот хочу ещё в лаборатории посидеть. Чё, правда руны так плохо заходят?

— Ой, не знаю. Наверное, я не создана для рун, — неуверенно сказала Катя, и вдруг Сергея осенила мысль, что дело было вовсе не в предмете. Она весь день опекала его, решала его проблему с тетрадями, отбивалась от наскоков старосты, и всё это с ровной и доброй улыбкой. Чего это стоило Кате, парень и представить не мог, поскольку не знал, что девочка думает и чувствует на самом деле. Он только ощущал, что ей тяжело, и понимал, что должен с этим что-то сделать. Хватит уже ездить на чужой шее; даже ангелам надо иногда подумать о себе.

— А я т-тогда в би-блио-теку, — сообщил парень; ему хотелось, чтобы Катя поняла, что вечером помощь не понадобится, и, кажется, желание сбылось.

На ужине не произошло ничего особенного, разве что Сергей узнал, каков на вкус хек; потом студентки разошлись по вечерним собраниям. У первого курса собрание проходило в холле на первом этаже общежития. Девчонки расселись по диванчикам и креслам, ожидая начала.

Вошла какая-то старшекурсница и, похлопав в ладоши, предложила приступать. Похоже, она присматривала за первым курсом, лицо казалось Сергею знакомым; не то видел утром на медитации, не то днём на разминке, он не был уверен.

— Ну что, девочки, что самое важное произошло с вами за день? — спросила она.

— Заяц всех с утра глазами обслюнявил, — сразу включилась Дуле́бова, и холл тут же наполнился негромким, но многоголосым «Фу-у-у». Сергей вжал голову в плечи.

— Это нехорошо, — согласилась старшекурсница. — Что нам с этим делать?

— Давайте напишем жалобу ректору, — предложила староста. — Пусть Виктория Полиновна наведёт порядок.

Сергей похолодел. Вот же! Ещё не хватало из-за поведения вылететь на первый же день. Старшекурсница, впрочем, имела другое мнение:

— Написать жалобу – это крайняя мера, девочки. Сначала предлагаю попробовать другие способы.

— Какие, например? — подозрительно спокойно спросила Светлана. И началось! С добрые полчаса девчонки обсуждали меры воспитательного воздействия, одна другой причудливее. Было ощущение, что присутствуешь при выборе собственной казни, и Сергей подозревал, что именно этого и добивалась злокозненная староста. Нафиг ей не нужна была никакая жалоба, ей хотелось посмотреть, как он будет выслушивать дискуссию о способах своего наказания. Если задача была сделать ему очень неуютно, то Дуле́бова справилась блестяще. Кончилось тем, что с места встала Катя и произнесла короткую речь.

— Я понимаю ваши чувства, — сказала она. — Когда кто-то ведет себя неподобающе, нам хочется защитить себя и подруг. Но давайте попробуем посмотреть на случившееся с другой стороны. Серёжа… Он ведь совсем один. У него нет семьи, и некому поддержать его, некому научить. Я думаю, он просто не понимает как вести себя среди девочек. Да, Серёжа поступил некрасиво, но разве справедливо наказывать человека за незнание? Мы все прекрасно знаем, что это такое – чувствовать себя одиноким. Давайте вместо наказания попробуем поддержать Серёжу и объяснить ему, как правильно поступать, ведь именно так делают настоящие друзья. Я прошу дать ему шанс и готова за него поручиться.

Кате удалось заронить зерно сомнения, раздалось даже несколько неуверенных голосов в поддержку. Но главное, её предложение позволило старшекурснице найти выход, не требующий решительных действий.

— Я предлагаю поддержать мнение Кати Непейводы, — сказала она. — А если Заяц... то есть Сергей... если он опять будет пялиться, то вернёмся к вопросу его поведения ещё раз.

Остаток собрания девочки обсуждали Артемиду Бекбулатову, её уроки и непонятную историю, но Сергей уже не слушал. Он размышлял над странным утверждением, будто все девчонки знают, что такое одиночество. Это никак не укладывалось в голове. Аристократки — и вдруг поголовно одиноки? Это как?

Когда собрание закончилось и старшекурсница отпустила всех по своим делам, парень задержался в холле. Катя тоже задержалась. Она выждала, пока все разойдутся, и тихо сказала:

— Серёж... Ты, пожалуйста, не смотри на девочек так... Ну, понимаешь... Это не всем нравится. Я за тебя поручилась, и... Ну, понимаешь, для меня это серьёзно.

Она явно не знала, как выразить свои мысли; может быть, не хотела обидеть и оттого не могла найти правильных слов. Сергей понял главное: он может ранить Катю если не сумеет держать себя в руках. Как назло, вспомнились старшаки с их похабными рисунками на рекламе с Ладой. Он хотел бы заверить подругу в том, что не подведёт, но как тут быть уверенным, когда и старшие пацаны не справлялись с собой? Это всё гормоны! Он попытался сказать, что очень постарается, но переволновался и смог только проблеять что-то невнятное.

— Ты знаешь... — сказала Катя. — Если на зарядке совсем не будет получаться... ты тогда смотри на меня. Хорошо?

Сергей только рот раскрыл. Это она сейчас предложила себя в качестве объекта непристойных взглядов? Жертва ради общего блага? Катя не дала ему времени собраться с мыслями, встала, бросила «до завтра» и ушла. Что-то в её осанке или в походке подсказало парню: девушка чувствует себя крайне неловко. Захотелось выколоть себе глаза.

Сергей поднялся и пошёл в библиотеку.

Глава 12. Будущее темно

В то же время, что у студенток, вечернее собрание было и у преподавателей.

Преподавательская была похожа на все прочие кабинеты ГУКа: просторная комната с высокими потолками, украшенными лепниной; стены обшиты панелями тёмного дуба; пол устлан ковром с замысловатым узором, в котором сплетались руны и ведовские знаки. В центре комнаты стоял длинный массивный стол красного дерева, окружённый дюжиной глубоких кожаных кресел. На столе грудились кипы бумаг и журналов, стояли хрустальные графины с рабочими зельями и склянки с разноцветными чернилами.

Каминная полка была заставлена статуэтками мифологических существ, мелкими амулетами и артефактами, всякими прочими безделушками, в основном, подарками студентов. Камин был, разумеется, декоративный, а пламя в нём – иллюзорное; ГУК обогревался трубами парового отопления внутри стен. Над полкой висела картина, изображающая основательницу академии, рослую и плечистую ведьму с некрасивым волевым лицом. Ректор Ян слышала от матери, что художник ещё сильно польстил оригиналу. Книжные стеллажи вдоль стен были забиты неаккуратными кипами документов, студенческих работ, старых журналов, методичками по алхимии, астрологии и прочим ведовским наукам.

Окна, выходящие на Большой газон, были украшены витражами; днём через них проникал мягкий свет, расцвечивая разноцветными пятнами стены и мебель. Замыслено было красиво, но ужасно мешало работе; зато витраж создавал уютную атмосферу если устраивать чаепитие.

Сейчас преподавательская освещалась элементричеством; весь преподавательский состав сидел в креслах, попивая чай с мелиссой. Разговор шёл, как и в прошлые два дня, о главной новости академии.

— У мальчика есть дар, — сказала Артемида и, поморщившись, добавила, — но слабый, прямо смотреть больно. Вы не поверите, у него рунный компас направление на север не держит.

Она посмотрела на коллег, желая увидеть реакцию на эти новости. Все сохраняли вполне нейтральные выражения на лицах, и только заведующая библиотекой Ольга Агриппиновна призадумалась.

Выглядела она лет на сорок; две длинные русые косы придавали ей какой-то домашний вид, спокойные карие глаза и мягкий голос только усиливали это ощущение. Она была одета в длинную серую тунику, поверх которой носила широкий пояс с множеством карманов для разных принадлежностей, ведовских и садоводческих — по совместительству Ольга преподавала травы и зелья. О библиотеке в её внешности напоминали только большие очки, которые она носила на длинной цепочке. Ольга Агриппиновна задумчиво предположила:

— Может быть, это конкретно к рунам способности слабые? Надо посмотреть, как он себя покажет на других дисциплинах. А кроме того, у него ведь не было инициации?

— Точно сказать не могу. Если верить словам студенток, то не было. К слову, его опекает Непейвода, — сообщила Артемида.

— Сведения об инициации мужчин, конечно, очень отрывочны, — сразу оговорилась библиотекарь, — но можно хотя бы надеяться, что дар усилится после ритуала.

— Он сильно заикается, — заметила Ирина Лидиевна, — а если разволнуется, то и вовсе начинает городить какую-то бессвязную чушь, околесицу. Я сомневаюсь, чтобы он смог произнести формулы; ума не приложу, как его вообще можно инициировать.

— Инициировать мы его, разумеется, не станем, — вмешалась ректор Ян. — Во всяком случае, до тех пор, пока не присмотримся получше. Но даже если дар действительно такой слабый, как говорит Артемида Артемидовна, — она взглянула на Бекбулатову, с улыбкой отметив её недовольство обращением по матчеству, — то один Найдёнов не обременит ни академию, ни ведовское сообщество в целом.

— Конечно, не обременит, — кивнула Артемида, — но ведь и пользы никакой. Зачем он нам здесь?

Ректор Ян хитро прищурилась и спросила:

— А разве Вам не любопытно? Ведь, что ни говори, одарённый мальчик – это очень редкий случай. Я уверена, многим было бы интересно понаблюдать, как именно он будет справляться с ведовством. Что скажете? — она глянула на Марию Елизаветовну, преподавателя-исследователя.

Артемида ещё не успела познакомиться с Марией, разве что видела издали, так что теперь с интересом разглядывала её. Длинные черные волосы, разделенные прямым пробором; бледная, почти прозрачная кожа; на руках и на молодо выглядящем лице вытатуированы ведовские знаки; чёрные глаза казались пустыми. На ней была чёрная кожаная рабочая роба с капюшоном, усеянная металлическими заклёпками в форме рун и других защитных символов.

Мария Елизаветовна скривила тонкие губы в усмешке и сказала:

— Препарировать было бы, конечно, лучше, но раз уж нельзя, будет забавно и просто понаблюдать.

Артемида поджала губы – шутка была так себе, а слово «забавно» почему-то раздражало. Пожалуй, Мария Елизаветовна ей не нравилась; мнилось в ней что-то наигранное, ненастоящее.

— Завтра первый курс у меня на этике, — сообщила Анна Ваваровна, старейшая из преподавателей. — Я присмотрюсь к мальчику, может быть, что-нибудь удастся узнать точнее.

— Хорошо, — кивнула ректор. — Значит, о Найдёнове всё. Теперь следующая, с позволения сказать, героиня: Фирсова со второго курса...

Через полчаса, отпустив преподавателей после собрания, Виктория Полиновна направилась в свой кабинет. Она уселась на роскошный диван для гостей и принялась за медитацию. Четверть часа спустя её прервало ощущение, будто в комнате что-то изменилось. Не скрипнули половицы, не колыхнулись портьеры, не шелохнулся ни один лист бумаги на столе, и всё же что-то стало иначе. Ректор открыла глаза и обвела кабинет спокойным внимательным взглядом. Всё оставалось как было, разве что тени в углах стали чуточку темнее. А Тёмная хороша, туго знает своё дело!

— Выходи, я тебя вижу, — ровным голосом произнесла старуха.

Тень в углу обрела подобие человеческих очертаний: Тёмная не вышла из теней полностью, но ясно обозначила себя.

— Что нового? Как тебе показался парень? — спросила ректор спокойно.

— Маленький, слабосильный, пугливый как заяц, — ответила Тёмная вполголоса. — Я не понимаю, зачем за ним следить.

Тёмные – очень своевольный народ, всё-то им нужно подвергнуть сомнению, во всём-то у них есть собственное разумение. По опыту Виктории Полиновны, всякие попытки спора со стороны Тёмных следовало пресекать быстро и беспощадно.

— А тебе и не надо понимать, — отрезала старуха. — Просто делай свою работу, если не хочешь, чтобы все узнали, кто ты такая.

— Вы напрасно тратите моё время, я могла бы принести больше пользы...

— Ты будешь делать что велено, — оборвала её ректор. — Уж позволь мне самой решать, как лучше применить твои таланты. У нас, кажется, был договор?

Лучше всего Тёмные слушаются когда припёрты к стенке чем-то существенным. Тогда они вдруг вспоминают о том, как выгодно бывает сотрудничество с другими людьми.

— Был, — прошелестела Тёмная.

— Так изволь его соблюдать, или вылетишь из моей академии в два счёта. Я и так сильно рискую, скрывая тебя здесь.

Этот язык Тёмные понимают хорошо. Напомнить, что делаешь одолжение, что подвергаешь себя опасности и ожидаешь в ответ что-то нужное тебе.

— Я сделаю как Вы скажете, — Тёмная признала своё поражение.

— Хорошо. Продолжай следить за ним. И, к слову, о второй части нашего уговора: ключ лежит на столе. Забирай и иди; да смотри, чтобы тебя никто не увидел.

Тень скользнула к столу и обратно, и через несколько мгновений кабинет вновь опустел. Ректор хмыкнула. Всё-таки Тёмная была очень хороша в своём ремесле. Чрезвычайно ценный кадр, если знать, как ей распорядиться. Козырная дама в рукаве.

— *** —

Сергей лежал в постели в тёмной комнате общежития. На столе тускло, едва видимо светился синим светом скомканный тетрадный лист – зримое свидетельство блеска и нищеты его ведовского дара. За стеной тихо журчали девичьи голоса; видно, соседки что-то обсуждали перед отбоем.

Мысли беспризорно гуляли в голове без всякого порядка и строя. Ему нравилась Катя, несмотря на явную принадлежность к ангельскому лику, но ему нравилась и Марина, и совсем не тем образом, которым нравятся ангелы. Перед Ладой было стыдно, а Дуле́бова вызывала причудливую смесь симпатии, опаски и досады. Ещё более странное ощущение было от госпожи Бекбулатовой: она подавляла Сергея, раздражала и в то же время интриговала чудесами, которые показывала. В памяти всё ещё ясно стояла картина из её рассказа: простёртая на земле Диана, судорожно цепляющаяся за спасительный сигнальный амулет. Вспомнилось и причудливое изящество иероглифов, знакомством с которыми он тоже был обязан госпоже Артемиде.

А ещё в голове роились вопросы, в изобилии возникавшие в этот длинный первый день учёбы. В чём смысл медитации, что она так же обязательна, как зарядка? Почему Катя сказала, что всякая из девочек здесь знает одиночество? Почему госпожа Артемида не верит, что его выбрал Оракул? Если Оракул ни при чём, то кто и как его определил в академию? Почему Катя так заботится о нём, несмотря на то что он никто из ниоткуда, а она – самые сливки общества? Какой всё-таки был смысл рассказа госпожи Артемиды? Почему он видел эту историю раздвоенным зрением? Что оно – это странное зрение – вообще такое? И чем это Марине так по душе Малфой? Зачем на факультативе по артефактам рисовать китайские иероглифы? Что такое инициация, и почему у него вообще получается ведовство без неё?

Уснуть не получалось. Парень ворочался в постели, бесплодно гоняя мысли по кругу. Наконец, не в силах справиться с ними, он вскочил с кровати, сел за стол и щёлкнул переключателем настольной лампы. Яркий свет элементрической дуги залил обшарпанную столешницу. Сергей взял чистую тетрадь и выписал все вопросы на листок, поразмыслил, а потом добавил несколько штук вроде «Что делать, чтобы не пялиться на девчонок?» и «Стоит ли знакомиться с М. ближе?». Потом он принялся гадать.

Своего набора рун у него не было, и пришлось наскоро изготовить его из тетрадного листа. Нарисовать руны и оторвать по линейке аккуратные прямоугольнички бумаги было делом нескольких минут, но, как ни странно, даже это помогло. Рутинная работа позволила немного успокоиться и сосредоточиться. Разложив бумажки на столе и перемешав их, парень принялся вытаскивать руны наугад, перечитывая каждый вопрос.

Презрев самый простой способ гадания на одной руне, он вытаскивал их по три: прошлое, настоящее и будущее. Размышлять над тройками рун, пытаться увязать их значения с вопросом оказалось очень увлекательно. Сергей не мог бы сказать, сколько времени провёл так. По правде говоря, яснее-то ничего не стало, но хотя бы в голове прояснилось. Вот только последний вопрос – про «М.», то есть, само собой, про Марину – вызывал беспокойство. Наутиз-Альгиз-Хагалаз. Эти руны были частью плетения, которое едва не убило Диану в рассказе госпожи Бекбулатовой. Нужда, защита и хаос. Если верить рунам, в прошлом Михельсон царило страдание; в настоящий момент она, конечно, была под защитой, но будущее было темно и страшно.

По спине прошла дрожь; показалось, что тень в углу дрогнула и зашевелилась. Сергей уставился в угол и не отводил глаз до тех пор, пока не убедился, что ему просто почудилось. Никого и ничего там, само собой, не было, но беспокойство всё равно осталось. Безотчётно захотелось уберечь Марину, такую хрупкую, тонкую, голубоглазую, красивую. Знать бы ещё как и отчего...

Спрятав тетрадь в стол, Сергей вздохнул и лёг в постель. С чего он взял, что понял предсказание верно? На уроке у него гадания вообще не получались. К тому же сейчас-то Михельсон вроде как под защитой; чего с ней в академии сделается-то? Довольно быстро мысли переключились с предсказания на саму Марину, в особенности, как ни прискорбно, на бёдра и ягодицы, которые парень ещё днём разглядел очень отчётливо. Дошло и до сладких мечтаний, конечно; мысли обо всём остальном куда-то испарились.

Когда усталость всё же взяла своё, он увидел сон, в котором они с Михельсон занимались крайне предосудительным делом: шли по руинам древнего города. Впереди хмуро маячила Башня.

Глава 13. Этика

Сергей едва не проспал зарядку; хорошо хоть Катя оказалась верна себе, разбудила его стуком в дверь. Верна себе осталась и Дуле́бова: встала рядом и шёпотом, чтобы не нарваться на окрик Ирины Лидиевны, подкалывала: «Заяц, ты посмотри, таких титек тебе больше в жизни не увидеть!» Парень, сцепивши зубы, смотрел перед собой. Правда, впереди стояла Катя, и совсем-то никуда не смотреть не получалось. Однако в целом зарядка прошла более или менее гладко.

С гигиеническими процедурами, правда, возникли сложности. Стоило Сергею сунуться в умывальную, как девчонки подняли визг и хай, и пришлось срочно ретироваться. С туалетом случился схожий конфуз, только ещё неприятнее. Пришлось ждать, пока девочки не закончат все свои утренние дела, а потом очень спешить; в результате на медитацию он опоздал.

Старшекурсница, что вела медитацию, была не та же, что проводила вечернее собрание, и даже не та же, что вела вчера. Она очень удивилась, увидев Сергея, но только попеняла за опоздание. Зловредная староста и здесь попыталась вставить шпильку, да только сама схлопотала замечание за нарушение тишины. Садиться в позу медитации в спортивной форме оказалось легче, но старшекурснице всё равно пришлось потрудиться, прежде чем получилось упихать парня во что-то похожее на нужное положение.

Время медитации Сергей использовал чтобы просчитать свой собственный распорядок дня: всякий раз ждать, пока девчонки освободят стратегические позиции, не улыбалось. Выходило, что проще всего будет вставать до подъёма, и лучше за час.

На завтраке ничего особенного не произошло. Кажется, жизнь начала входить в колею. Он даже достаточно успокоился, чтобы немногословно поучаствовать в разговоре Кати с Мариной. Обсуждали предстоящие уроки по этике.

Бог весть откуда Катя знала так много подробностей жизни академии, но делиться она ими могла, кажется, бесконечно. Сегодня речь зашла о кличках преподавателей. Да, как и в обычных школах, в академии студентки давали преподавателям прозвища. Физрук и преподаватель защиты Ирина Лидиевна была «Обер-Капрал», но чаще «Обер-Капа» или просто «Капа»; руничка Бекбулатова быстро стала «Седьмая»; библиотекарь и преподаватель зелий Ольга Агриппиновна звалась просто «Библиотекарша»; ну а сегодняшняя преподавательница Анна Варваровна Соколова носила прозвание «баба Аня» или просто «БабАня».

Когда начался урок, Сергей быстро понял, откуда взялось такое прозвище. Анна Варваровна была даже на вид очень немолодая, и при этом держала себя просто, без строгостей. Двигалась она не по возрасту легко, иногда потряхивая длинной белоснежной косой, но взгляд зелёных глаз был всё же стариковский: глубокий, мудрый и добрый. БабАня носила закрытое, простого кроя бархатное платье оливкового цвета с громоздкой старинной брошью, пальцы украшали не менее старомодные кольца, а на шее висел амулет, вызывающий впечатление уже откровенно древнего.

Разговор – а Анна Варваровна скорее разговаривала с аудиторией, чем читала лекцию – шёл о месте ведьмы в обществе.

— До Разлома, как вы все знаете, ведьм не существовало вовсе, если не считать Бакасу. В наше же время ведьмы занимают очень высокое положение. Как вы думаете, почему?

— Потому что после Разлома ведовская сила была нужна всем, но обладали ей только избранные, — ответила Катя.

— Это объясняет, почему ведьмы стали важны в первые столетия после Разлома, — согласилась БабАня. — Но что насчёт нынешнего времени?

— И сегодня ведьмы нужны, — дополнила Дуле́бова. — То же элементричество немыслимо без договора с элементалями, а для этого нужна ведьма.

— Совершенно верно, ведьмы незаменимы и до сих пор, — кивнула преподавательница. — Но можно ли сказать, что названы все причины?

Возникла пауза; девочки думали.

— Ведьмы хотят и могут удержать власть, — произнесла Михельсон, и в её голосе Сергей услышал что-то горькое, жёсткое, металлическое, что-то вмиг заставившее вспомнить, что Марина родом с Урала. «Страдание в прошлом» из его ночного гадания вдруг показалось единственным разумным объяснением звенящих слов.

— Прекрасно сказано! — одобрила БабАня. — Всем вам, девочки, нужно твёрдо это запомнить. Ведьмы занимают позицию на вершине общества, потому что они не только полезны, но также амбициозны и сильны.

Вокруг этой формулы закрутилось обсуждение. Если исключить силу, проигрываешь конкуренцию. Если исключить амбиции, оказываешься в услужении. Если же исключить полезность...

— Что мы получим, если исключить полезность? — спросила преподавательница.

Повисла тишина, и поэтому то, что Сергей пробормотал вполголоса, прозвучало гораздо яснее, чем он рассчитывал:

— П-паразиты.

— Паразиты! — повторила БабАня громко. — Вот именно! Амбициозная и сильная верхушка, которая не приносит обществу пользы, превращается в обузу, в болезнь. Вы наверняка слышали поговорку «Рыба гниёт с головы». Она именно об этом. Серёжа поделился с нами очень ценным наблюдением. Именно поэтому наша с вами главная задача – научиться оправдывать делом то положение, которое мы занимаем по праву рождения.

Катя подняла руку, дождалась разрешения и спросила:

— А Тёмные?

— Очень хороший вопрос, — кивнула Анна Варваровна. — С Вашего позволения я отвечу встречным вопросом: что делают с ведьмой, когда выясняется, что она Тёмная?

— Изгоняют, — ответила Катя, а потом неуверенно добавила: — Или...

— Или казнят, — закончила за неё БабАня. — Потому что Тёмные обычно жертвуют общественным благом в угоду собственным амбициям. Таким образом они оказываются болезнью, грозящей обществу в целом, и мы не можем допустить их присутствия среди нас.

Сергей пытался вести конспект, но это было совершенно безнадёжно, так что он просто выписывал мысли, которые казались важными. К концу второго урока их набралось уже четыре страницы; за полтора часа он узнал о мире ведьм больше, чем за все пятнадцать лет жизни.

Что можно придумать на практическую часть по предмету «Основы этики и ответственного ведовства», Сергей и представить себе не мог. Оказалось, можно разбирать всякие жизненные ситуации. На первой практике всем была задана такая ситуация: обеспеченная ведьма намерена открыть новую школу ведовства на окраине крупного города, но местные промышленники против, у них на эту территорию собственные планы. Нужно было подготовить речь в защиту той или иной стороны, выбрав точку зрения какой-нибудь группы населения.

Сперва задание показалось Сергею скучным: ну, в самом деле, какие возражения могут быть против школы? Но потом мысль зацепилась за слова «окраина» и «промышленники». Окраина – это обычно рабочие посёлки, мастерские, мануфактуры, склады и преступность. А что, если промышленник возражает по наущению какой-нибудь банды? Или сам ведёт тёмные делишки? Зачем такому школа ведовства под боком? И какие бы он привёл доводы? Наверняка какую-нибудь болтологию. Стало интересно; за нечестных промышленников он ещё никогда не думал.

Ну, допустим, у меня подпольное дело; скажем, публичный дом и игорное заведение, да ещё курильня опия. Чем мне помешает школа ведьм под боком? Да понятно чем: они же, поди, службу охраны заведут да полицию нагонят для безопасности. Полиция у меня, положим, прикормлена, так они же могут и расценки поднять, и ловить начнут строже, клиентов отваживать.

Только как возразить так, чтобы и не раскрыться, и школу не допустить? Надо сказать что-то, что точно отвадит ведьм от задумки. Может, та же безопасность? Напугать плохими соседями? Но они же поймут, что их пугают, верно? Тогда, может, на словах выступить наоборот, за открытие школы?

Сергей открыл тетрадь и начал набрасывать речь. Он отметил все положительные стороны идеи, а в конце добавил что-то вроде «К тому же, улучшится ситуация с безопасностью в нашем районе. Что греха таить, разгул бандитов в последнее время у нас такой, что полиция с ног сбилась. Новая школа, несомненно, будет сопровождаться крупными вложениями в охрану, и ситуацию удастся, наконец, обуздать.» Получилось вроде бы неплохо, как будто местные надеются спихнуть свои проблемы с бандитами на ведьм.

Закончив с речью, парень счёл нужным добавить в конце несколько слов о персонаже, от имени которого речь произносится, и о его мотивах. Сделав это, он обвёл взглядом аудиторию. Оказалось, девочки в большинстве своём ещё корпели над заданием. Преподавательница заметила, что парень закончил, и молча подошла взглянуть. Она прочитала текст, нахмурилась, задумалась, а потом вполголоса спросила:

— Не возражаете, если я прочитаю это вслух?

Сергей только пожал плечами. БабАня забрала его тетрадь; поглядывая на часы, она выждала, пока большая часть девочек закончит работу, а потом провозгласила:

— Я бы хотела зачитать вслух две работы. Начнём с работы Светы...

Она зачитала складно построенную и довольно убедительную речь в защиту идеи новой школы, написанную с точки зрения ведьм. Там отмечалась и возросшая потребность в образовательных учреждениях для одарённых, и потенциальные выгоды для города за счёт появления обеспеченных клиентов в окрестных лавках, и новые рабочие места в обслуге школы.

— Прекрасный образчик речи... — прокомментировала Анна Варваровна. — Именно так и строится обычно аргументация. Однако прежде чем хвалить Свету за работу, давайте послушаем ещё одну речь.

Теперь БабАня зачитала речь Сергея. По чести говоря, там было всё то же самое плюс про безопасность.

— Что скажете об этом образце? — спросила преподавательница.

— Там всё то же, только ещё про полицию добавлено, — с ноткой ревности в голосе заметила Дуле́бова.

— Верно, — кивнула БабАня, — меняется ли что-нибудь от этого последнего раздела?

— Звучит так, будто они хотят свалить на нас свои проблемы, — сказал кто-то из девочек.

— И какой вывод мы должны из этого сделать? — ободряюще улыбнулась преподавательница.

— Нечего там школу открывать, пусть сначала сами с преступностью разберутся, — резюмировал ещё кто-то.

— Логично. Казалось бы, логично, — кивнула БабАня. — А теперь давайте послушаем краткую справку о персонаже, который произносит эту речь, благо Серёжа снабдил нас этой информацией. Итак, речь произносит подпольный делец, владелец всякого рода запрещённых заведений. Как вы думаете, заинтересован ли он в нашей школе?

— Конечно, нет, — фыркнула с места Дуле́бова. — Заяц специально следы запутал, чтобы мы как бы сами от идеи отказались.

— И какие же выводы мы должны сделать из этого замечательного образца речи? — подбодрила преподавательница.

— Что Заяц – подлая скотина, — вполголоса пробормотала староста, но слышно было достаточно ясно.

— Повторите погромче, Света, — попросила БабАня, не то и правда недослышав, не то прикидываясь. — Я уже не молоденькая, слух меня подводит.

Дуле́бовой пришлось выкручиваться на ходу:

— Я сказала, что нельзя верить речам, особенно речам простецов.

— Это верно, — согласилась Анна Варваровна. — Но посмотрите глубже. Речь рассчитана на конкретную публику, в данном случае – на ведьм. Она завуалированно апеллирует к устремлениям адресной аудитории, исподволь подводит её к выгодным оратору выводам. В результате публика будет думать, что пришла к решению самостоятельно, и даже якобы вопреки намерениям оратора. Я бы сказала, что перед нами в своём роде шедевр. Распознать истинные намерения этой речи довольно непросто. И это должно подвести нас к одному важному правилу: оратор должен хорошо знать аудиторию, к которой обращается.

Сергей слушал, едва не лопаясь от гордости. Что ни говори, а шедевром его труды ещё никогда не называли. Он не удержался от триумфального взгляда на старосту – та сидела вроде бы и с безразличным видом, но косилась на парня недовольно.

— Давайте на этом закончим урок, — предложила БабАня. — Все свободны, кроме Серёжи.

Когда девочки вышли из аудитории, Сергей подошёл к преподавательнице и молча встал, ожидая, что ему скажут.

— Серёжа, что Вы скажете, если я приглашу Вас на свой факультатив? Мы занимаемся психологией и ментальной магией, иными словами, ведовством умов; мне кажется, это могло бы быть интересно и полезно для Вас, — сказала Анна Варваровна.

Парень не ожидал такого предложения; он не знал, что и думать. С одной стороны, он уже записан на факультатив по артефактам, с другой стороны, госпожа Бекбулатова его не жалует, да и вместо реальной работы даёт только иероглифы писать. Он пожал плечами; объяснить словами он бы сейчас не смог.

Анна Варваровна посмотрела ему прямо в глаза внимательным и, кажется, добрым взглядом.

— Сомневаетесь? — спросила она, и, не слушая ответа, продолжила: — Не спешите, подумайте спокойно. Если надумаете, приходите, мы занимаемся в корпусе прорицания на первом этаже.

Сергей кивнул.

— М-можно ид-идти?

— Конечно, идите, Серёжа. Вы сегодня очень хорошо себя показали.

И парень пошёл, размышляя над предложением.

Глава 14. Менталисты

На разминке перед полдником подколки Дуле́бовой оказались неожиданно вялыми. То ли староста поняла, что Сергей в силах удержаться и не реагировать, то ли на неё повлиял успех парня на уроке этики, но ничего, кроме единственного шёпота: «Заяц! Титьки!», она не предприняла. Не придумала она ничего и на полднике.

— Что тебе баба Аня сказала? — полюбопытствовала Катя, примериваясь к морковному салату с орехами.

— З-звала к с-себе на ф-фа-ку... — Сергей не любил длинные слова, они застревали в горле особенно часто.

— На факультатив? По менталке? — уточнила Катя, и когда Сергей кивнул, воскликнула: — Это очень круто! Менталисты – это же лучшие из лучших! Тебе очень повезло. Ты же согласился?

Сергей покачал головой:

— Н-нет... П-пока... Ду-думаю.

— А чё тут думать? Седьмая всё равно ничему нормально не учит, — заметила Марина Михельсон, оторвавшись от своего творожного мусса.

— Ну... А... Ес-ли н-не п-по-тяну? — Сергей имел все основания сомневаться в себе.

Марина посмотрела странным взглядом; в нём недоумение и разочарование смешались с чем-то ещё, что парень не мог определить точно.

— Какой же ты... заяц! — с досадой сказала она. — Если не потянешь, вернешься к Седьмой рисовать закорючки.

Сергей инстинктивно втянул голову в плечи, неопределённо буркнул: «Ла-ладно», и допил свой йогурт с ягодами. Именно перед Мариной быть зайцем очень не хотелось. Он встал и вышел вон из столовки.

Он шагал по тропинке вокруг Большого газона, нарочно выбрав путь подлиннее, чтобы дать себе время унять противную дрожь внутри. Он не мог видеть, как Катя и Марина вышли из столовой и остановились на ступенях крыльца, глядя ему вслед.

— Он тебя слушается, — улыбнулась Катя.

— Да он всех слушается, — скривилась Михельсон. — Заяц, одно слово.

— Ой-ой, Мариша! — беззлобно поддразнила Катя. — Сегодня «заяц», а завтра «заинька».

— Слушай, Непейвода, я тебя щас стукну!

Но Катя ни на миг не поверила и, показав язык, лёгкой походкой удалилась на свою музыку.

Тем временем Сергей дошёл до лабораторного корпуса предсказателей. Он ни за что не отыскал бы нужный кабинет, если бы не увидел рядом с ним Анну Варваровну. Старая ведьма явно обрадовалась его приходу.

— Проходите, Серёжа, — она сделала рукой жест в сторону двери.

Кабинет был похож на большинство других лабораторий: те же дубовые панели, портреты на стенах, книжные стеллажи, большущий стол в центре, фальшивый камин. Всех отличий было: громадное зеркало над камином, кожаный диван да кожаные же кресла вместо обычных стульев. Здесь уже сидели с дюжину девочек с разных курсов.

Анна Варваровна вошла вслед за Сергеем и затворила дверь.

— Сегодня к нам присоединяется Серёжа Найдёнов, — сообщила она студенткам. — Так что младшие курсы сейчас занимаются медитацией, а четвёртый и пятый помогают мне с новеньким.

Девочки подняли негромкий недовольный гул, но возразить не возразили.

— Садитесь на диван, Серёжа, устраивайтесь поудобнее, — сказала БабАня, а сама небрежно провела горстью в воздухе, будто загребая что-то, и как по команде четыре кресла проехали по полу ближе к дивану, крутясь на ходу и бороздя ножками ворс ковра. Три старшекурсницы выскользнули из-за стола и уселись на них, четвёртое место заняла преподавательница. Сергей сел на диван и оказался с ведьмами лицом к лицу. Он сразу почувствовал себя неуютно, заёрзал, не зная, куда деть глаза.

— Не волнуйтесь, Серёжа, — сказала Анна Варваровна. — Здесь никто не желает Вам зла. Познакомьтесь: это Лиза, это Вера, а это Ксюша.

Лиза была маленькая и тощая, с тонкими губами и жидкими волосами неопределённого цвета, посмотреть не на что. Вера и Ксюша были куда симпатичнее, женственнее, совсем взрослые девушки, одна рыжая, другая русая. Рыжая Вера носила элегантные очки, делавшие её лицо каким-то особенно интересным.

— Мы бы хотели немного познакомиться с Вами, Серёжа, — продолжила Анна Варваровна, — но для этого будет лучше, если Вы успокоитесь и доверитесь нам. Вы позволите Лизе помочь Вам успокоить мысли?

Прозвучало это откровенно странно, но, с другой стороны, он же не чай сюда пить пришёл и не на девчонок пялиться. Если бы предложение исходило не от преподавателя, ещё были бы основания осторожничать, а так... Сергей сглотнул слюну, как-то незаметно собравшуюся во рту, и кивнул.

Невзрачная Лиза протянула руки к ладони парня и мягко обхватила её. Если бы не обстановка, это касание можно было бы назвать чувственным, но в моменте Сергей ощутил только тепло чужих рук. Губы Лизы зашевелились, видимо, произнося наговор, но до парня не донеслось ни звука, только в голове вдруг стало пусто и гулко, а в ушах ясно послышался бой сердца, неожиданно частый, но понемногу замедляющийся. Описать это ощущение было крайне трудно; как будто хлебнул слишком много мятной газировки из холодильника, только при этом убийственный холод и свежесть ощущаешь не телом, а умом, по замершему бегу мыслей. Ощущение не было ни болезненным, ни неприятным, ни пугающим, но и особенно благостным не было – будто распахнул форточку в морозный день, чтобы проветрить комнату, а сам стоишь в одной нижней рубахе.

— Серёжа, Вы меня слышите? — откуда-то из бесконечной дали спросила Анна Варваровна.

— Да, — ответил Сергей без запинки, но даже не удивился этому, так медленно ворочались мысли.

— Что Вы ощущаете, Серёжа?

— Холод. Свежесть.

— А что-нибудь неприятное чувствуете? Страх? Боль?

— Нет.

— Очень хорошо, — голос Анны Варваровны как будто приблизился. — Тогда мы немного поговорим с Вами, Серёжа. Не возражаете?

— Хорошо, — ответил Сергей; ему почему-то было приятно оттого, что БабАня стала ближе, как будто от этого стало теплее, что ли.

Он совершенно не запомнил разговора. Смутно вспоминалось только присутствие всех четырёх ведьм, и почему-то запах, именно запах их голосов. БабАнин пах свежим хлебом, Верин — машинным маслом и стальной стружкой, Ксюшин — цветочным мылом и крахмальным воротничком, а Лизин источал слабый мускусный аромат кошачьей шерсти. Голоса гуляли по всей его голове, и это было так непривычно, что должно было пугать, но почему-то совершенно не пугало. Он что-то отвечал голосам, но понятия не имел, что именно.

— Ну, пожалуй, довольно, — мягко сказал хлебный голос БабАни. — Лиза, снимайте.

Снова тёплые пальцы обхватили кисть Сергея, и мало-помалу он вернулся из странного состояния, в котором пребывал. Парень обнаружил, что веки его всё это время были опущены, хотя ему-то казалось, что он ясно видит ведьм. Он открыл глаза и встретился взглядом с Лизой. Что-то в выражении лица девушки встревожило его; он глянул на остальных ведьм: Вера смотрела, кажется, с сожалением, Ксюша – едва ли не с испугом, и только БабАня была спокойна и улыбчива.

— А Вы куда интереснее, чем казалось, Серёжа, — сказала она.

И тогда Сергею вдруг стало страшно.

Факультатив закончился, и девчонки ушли на обед, а Сергея БабАня попросила задержаться. Она достала чайник и принялась разливать чай. В кабинете менталистов было пусто и тихо, так что негромкое бряканье фарфора звучало чуть не набатом. Анна Варваровна поставила чашку перед парнем:

— С мятой. Кажется, у меня ещё сушки где-то были, но, наверное, уже очень чёрствые. Хотите?

Сергей кивнул. Страх отступил внутрь, но не исчез. Он зацепился колючками где-то среди кишок, и нет-нет да напоминал о себе. Чай с сушками – что может быть прозаичнее – обещал возвращение в привычный мир, туда, где он не был «интересным», где не вызывал страха и сожаления.

Сушки и правда были очень старые, твёрдые как камень. Сергей макнул одну в чай и подержал, размачивая. БабАня сделала то же самое. Когда сушка размокла, она осторожно откусила, прожевала, и сказала:

— Я, кажется, Вас напугала, Серёжа? Вы уж простите меня, старуху.

Ни подвоха, ни насмешки в её голосе парень не почувствовал. Он тоже прожевал сушку и ответил:

— Н-ни-чего.

БабАня подвинула к нему тарелку с сушками.

— Я постараюсь коротко объяснить что произошло, и Вы увидите, что бояться нечего, Серёжа. То, что мы проделали, называется «просмотр». Вы ведь работали с машинами, верно?

Сергей кивнул. Откуда Анна Варваровна могла узнать, что он раньше работал в механической мастерской, он уже подозревал. «Просмотр». Неужели и правда можно просмотреть чужую голову так, будто она навроде двигателя или другого какого-нибудь агрегата?

— Ну, тогда Вам примерно понятно, что это такое, — подтвердила догадку БабАня. — Так вот, при просмотре мы увидели в Вас кое-какие... хм-м-м... необычные особенности. Если применить грубую аналогию, мы ожидали увидеть обычный паровой двигатель, а нашли скажем... ну, допустим, элементрический.

Элементрические двигатели были сущим наказанием для механика. Изящные, лёгкие, мощные, но вместе с тем сложные, чувствительные к загрязнению и капризные, они требовали ежедневного тщательного ухода под угрозой полного выхода из строя. Сергей хмыкнул; сравнение совсем-совсем не польстило. Похоже, Анна Варваровна поняла это:

— Я очень мало смыслю в механике, Серёжа. Уж простите старуху если сказала что-то не то. Я хочу сказать вот что: Вы отличаетесь от большинства людей. Это не должно Вас пугать, потому что это не болезнь и не уродство. Знаете, большинство людей в мире правши, но это не делает левшей калеками, понимаете?

Сравнение с левшой было куда приятнее и Сергей кивнул:

— Я к-как б-буд-то ле-лев-ша в-в г-голо...ве.

— У Вас бывает такое что трудно сосредоточиться? Как будто мысли не могут остановиться? — уточнила БабАня.

— Д-да. Ч-час-то, — подтвердил парень.

Анна Варваровна вздохнула:

— К сожалению, это очень затруднит Вам овладение ментальной магией, Серёжа. Я могу научить Вас техникам для сосредоточения, но это будет как переучивать левшу, понимаете?

Сергей покачал головой, и БабАня постаралась объяснить:

— Техники ментальной магии придуманы людьми с обычным мышлением, у людей Вашего типа они просто не работают. Чтобы ими овладеть, придётся сначала учиться мыслить как все, и только потом приниматься за ментальную магию. Я не думаю, что в этом есть смысл, Серёжа.

Сергей долго молчал, прежде чем согласиться:

— Н-нет с-смыс-ла.

— Мне жаль, Серёжа, — сказала БабАня негромко. — Лучшее, что я могу сделать для Вас – это показать несколько техник для концентрации; мне кажется, они могут помочь хотя бы справляться с заиканием.

Парень вяло кивнул:

— С-спа...сибо.

— Тогда бегите на обед, Серёжа. Завтра приходите сюда же, поучимся.

На обед Сергей явился самым последним. Катя и Марина уже покончили с едой, но не уходили, ждали его. Катя первой поняла, что что-то пошло не так.

— Что случилось? — спросила она, едва парень опустил поднос на стол. — На тебе лица нет.

— Н-не го-год-ден, — выдавил Сергей, плюхнулся на скамью и вяло, через силу принялся пихать в себя пищу.

Девочки переглянулись. Марина пожала плечами и пробормотала, не глядя на парня:

— Ну, не повезло. Бывает, чё...

Катя закатила глаза, всем видом говоря: «Ох, Мариша, умеешь ты утешить!» Она придвинулась к Сергею, помолчала, а потом сказала:

— Жалко. Так здорово было бы... Но ты не расстраивайся, Серёж. Менталисты очень классные, но на них же свет клином не сошёлся. Защитники тоже классные. И вообще, — Катя тряхнула косой и заразительно улыбнулась, — мы, ведьмы, все классные! Я вот, наверное, стану целителем, и ничуть не расстраиваюсь. Наоборот даже.

Сергей не мог бы сказать, что именно помогло: слова или улыбка, но гнетущее чувство собственной бесполезности отпустило. Он слабо улыбнулся Кате в ответ и выдавил:

— Т-ты к-клас-сна...я.

— Давай, лопай, — вмешалась Марина. — А то уже свободное время началось поди.

— *** —

На вечернем собрании преподавателей Артемида с тщательно скрываемым недовольством спросила Анну Варваровну:

— Слышала, Вы забрали Найдёнова на свой факультатив?

Соколова в ответ вздохнула:

— Вы уж простите, я понадеялась, что мальчик догадается сам Вас предупредить. Очень интересный случай. Вы обращали внимание на то, как быстро он пишет?

— Хм-м... — задумалась госпожа Бекбулатова, — пожалуй, пишет он действительно быстро, но что нам в этом?

— Скорость письма часто свидетельствует о скорости мысли, — пояснила БабАня. — Так что мне захотелось присмотреться к мальчику повнимательнее.

— И что выяснилось? — включилась в разговор Мария Елизаветовна.

— Увы, случай оказался даже слишком интересным, — вздохнула Соколова. — Вы ведь слышали о полифониях?

— Речь сейчас не о музыке, я правильно поняла? — уточнила Мария Елизаветовна.

— Верно, — подтвердила Анна Варваровна. — В ментальной магии так называют тех, у кого внутренних голосов больше одного.

Артемида фыркнула. Все посмотрели на неё. Госпожа Бекбулатова поспешила объясниться:

— Насколько я знаю, это отклонение затрудняет любую работу менталиста, а ещё исключает договор как с фамильярами, так и элементалями; дар к рунам у него слабый, это я сама видела. Складывается ощущение, что бедолага вообще не сможет пользоваться ведовством. Стоит ли мучить мальчика?

— Мальчик останется здесь, — безапелляционно заявила ректор Ян, и Артемида прочла в её глазах подтверждение своей догадки: Найдёнов был зачем-то нужен старухе.

— Я бы тоже не стала спешить, — поддержала ректора Анна Варваровна. — Полифония – это потенциально очень могущественная вещь. Не удивлюсь, если когда-нибудь Серёжу назовут величайшим ведуном современности.

Артемида удивлённо посмотрела на Соколову.

— Каким это образом?

— Это очень интересная, но обширная тема; давайте я попробую ответить кратко, — сказала Анна Варваровна. — Вообразите, что каждый из внутренних голосов сможет овладеть собственным даром. А теперь представьте, что в результате один человек сможет совершить сочетанное ведовство.

Артемида призадумалась. Один человек, творящий одновременно несколько ведовских актов, согласованных по месту и времени, как будто работает целая группа ведьм!

— Такое вообще возможно? — усомнилась госпожа Бекбулатова.

— Это не исключено, — аккуратно сформулировала Соколова.

Повисла тишина; Артемида видела, как разгорается блеск в глазах преподавателей.

— Да, препарировать пока преждевременно, — вполголоса сказала Мария Елизаветовна.

Глава 15. Правило трёх

На этот раз Сергею приснилось, что он – элементрический мотор, технологическое чудо на стыке механики и ведовства. Его тело вибрировало от стихийных энергий, а в гуле сердца слышался древний наговор. Его руки и ноги были поршнями, возвратно-поступательно ходившими в цилиндрах, и каждый четвёртый такт сопровождался снопом искр, как от бенгальского огня. Его жилы были проводами и кабелями, а вены – воздушными шлангами, испещрёнными рунами, что светились мягким, живым, пульсирующим светом. Его лёгкие были системой воздушного охлаждения, и воздух в них полнился жаром, сочился ведовством. Его мышцы были сложной системой шестерней, рычагов и валов; они постоянно двигались, но не просто двигались – они танцевали в ритме наговора, и танец их был соподчинен вращению вала. Он был не просто сердцем сложной системы, он был её душой, преобразующей энергию из одного вида в другой и рождающей движение.

Он ощущал потрясающую, невероятную мощь и свободу, словно был способен вращать всю планету, словно мог привести в движение созидание и разрушение, горе и радость, жизнь и смерть. Казалось, не было пределов его возможностям, никакое свершение не было для него слишком велико. Но при всей своей безграничной мощи он почему-то приводил в движение всего-навсего автомобиль. Авто, правда, было дорогущей марки, красное, лаковое, скоростное.

За рулём была Марина, рядом с ней сидела Катя, а заднее сиденье занимали почему-то Дуле́бова и госпожа Артемида. Авто мчалось на безумных семидесяти верстах в час, дребезжа рессорами на булыжной мостовой. Ведьмы смеялись, подставляя лицо набегающему потоку воздуха. Прохожие на тротуарах с белой завистью глядели на них и на авто.

Но вдруг что-то изменилось. Лицо Марины посерьёзнело, и она попыталась затормозить, но авто почему-то не сбросило скорость. Тогда она перекинула тумблер выключения двигателя, но Сергей тоже почему-то не смог остановиться. Он пытался прекратить движение поршней, но энергия вышла из-под контроля. Цилиндры никак не прерывали бесконечный цикл – впуск, сжатие, рабочий ход, выпуск – и уже не реагировали ни на что. Ведовская сила взбунтовалась, охлаждение не справлялось, металл перегрелся, масло выкипело, и цилиндры разорвались, бросив в беспорядочный полёт поршни, и пробитый аккумулятор вдруг с гулом и рёвом высвободил всю энергию сразу, разнося авто в клочья. Ведьмы закричали в агонии, но уже через миг умолкли навсегда.

Мотор-Сергей понял, что выпустил ведовство из-под контроля, и тем убил и красивое лаковое авто, и несчастных пассажирок, и себя самоё. Растерзанный, изломанный и размётанный взрывом, он взвыл в бессильной тоске...

И проснулся с криком на губах.

Несколько секунд он пытался понять, почему не чувствует боли, где находится и что он вообще такое. Мало-помалу в сознание начали проникать образы, поднесённые глазами: стены, стол, кровать, окно, тьма снаружи. Очень кстати подоспел одиночный удар часов на башне ГУКа. Он был в своей комнате в общежитии академии. Он был человеком, а вовсе не клятым элементрическим мотором. Никакой аварии не было, всё это ему просто приснилось. Но на душе не стало легче; остро захотелось найти Катю и Марину – просто взглянуть, убедиться, что живы и здоровы.

Он вскочил, торопливо оделся в спортивную форму и вышел в коридор. Здесь было темновато, по ночному времени лампы горели через две на третью. Парень прошёл по коридору и остановился у нужной двери – девочки были соседками по комнате. Он уже совсем было решился постучать, но вдруг передумал. Что он им скажет, если разбудит посреди ночи? «Как хорошо, что вы обе живы?» Ещё перепугаются до полусмерти! «У меня был кошмар, я хочу поговорить?» Смешно!

Сергей прислушался, приложив ухо к двери. Конечно, ничего он не услышал. Как ни странно, это его успокоило: мир был точно таким, каким ему и полагалось, то есть безразличным к паническим бредням мальчишки из приюта. Постояв немного у двери, парень пошёл назад. Спать было боязно, и он решил заняться утренним туалетом, пока все девчонки не проснулись.

Умывшись, он вернулся в комнату и выглянул в окно. Часов у него, конечно, не было – откуда бы такая роскошь? – так что приходилось полагаться на те, что украшали ГУК. Между общагами и учебным корпусом простирался Большой Газон, но и часы были немаленькие, разобрать время было можно; по счастью, стрелки светились в темноте. Было без двадцати три ночи, до подъёма оставалось ещё больше трёх часов.

Подумав, Сергей включил настольную лампу и сел за учебник по защите. Сначала текст шёл довольно гладко: чудовища Безлюдья, Тёмные ведьмы, преступники, бомбисты, стихийные бедствия, техногенные катастрофы... Потом пошло тяжелее: классификация угроз по источнику, по типу воздействия, по широте охвата... Потом пошло уже совсем туго: оповещение населения, порядок эвакуации, меры противодействия, способы устранения последствий. Сергей поймал себя на том, что скользит глазами по тексту, совершенно не понимая смысла. Он заставил себя перечитать последний абзац.

«В случае возникновения угрозы техногенного характера после оперативной оценки масштаба при масштабе от среднего и выше необходимо: немедленно активировать систему аварийной сигнализации мануфактуры или учреждения; сообщить об угрозе аварийно-спасательным службам через посыльного или техническими средствами связи (семафор, гелиограф, проч.); принять предварительные меры к подготовке эвакуации сотрудников мануфактуры/учреждения (за исключением аварийных команд); следовать указаниям соответствующих служб. В случае необходимости эвакуации населению следует собрать необходимые документы и вещи, а также известить близких о времени и направлении эвакуации. После этого необходимо явиться в заранее назначенный пункт сбора. Явка на другой пункт сбора допустима только как исключение в случае невозможности явиться на заранее назначенный пункт. По прибытии в пункт эвакуации необходимо следовать инструкциям местных властей относительно временного размещения, правил временного пребывания и порядка возвращения в постоянное место жительства».

Кто только писал этот учебник? Башку бы ему оторвать! Алгебра за восьмой класс – и то понятнее написана. Сергей сдался и пролистал учебник до вклеек с иллюстрациями.

Магический круг он узнал сразу, как и талисман против зла, классификатор духов и демонов пропустил; некоторое время пытался понять, что именно изображено на рисунках с подписью «Ритуал экзорцизма» и «Защита стихиями», но так и не разобрался. На картинке с подписью «Психическая защита» он не задержался, зато надолго застрял на диаграммах, подписанных «Правило трёх» – там фигурировали тело, дух, а ещё родственники и потомки. Красные стрелки тревожно пересекали схемы, исходя всякий раз от кружочка с подписью «Злодей». Почему-то картинка его обеспокоила.

Сергей перелистал учебник к содержанию, но ничего про Правило трёх не нашёл. Тогда он перелистал к указателю терминов и обнаружил, что оно упоминается на добром десятке страниц; очевидно, это было важно. Он принялся читать, сверяясь с указателем и с трудом пробиваясь сквозь чугунный язык учебника, попутно костеря авторов.

Правило трёх, насколько удалось понять, было простым: мироздание воздаёт за зло в тройном размере. Это, оказывается, был один из фундаментальных принципов мира. Как он работал, как раз и показывали диаграммы. Зло, намеренно причинённое другому, возвращалось или уроном телу, душе и потомкам, или только родным и потомкам, или иногда телам и душам потомков, но почему-то никогда телам родных. Были возможны причудливые смеси разных вариантов, отчего диаграмм и получалось так много, на целый разворот. Какой из них выберет мироздание, предсказать было нельзя, разве что прорицанием: об этом прямо говорилось в учебнике.

Сергей задумался. Вот интересно: Дуле́бовой вернётся ответка за её подколки и издёвки, или это не считается за зло? Как вообще Тёмные решаются причинять зло в таких-то условиях? Неужели им плевать на воздаяние? Или они надеются, что прилетит только потомкам по одному из вариантов? Типа, если детей много, то кто-то всё равно уцелеет? Парня передёрнуло.

А что если его собственные предки попали под раздачу? Может, они были Тёмные и их казнили, потому он и попал в приют? Вот так вдруг прилетит тебе счастье, а ты и не знал, чем заслужил. Тогда Дуле́бова, получается, – его личное возмездие за грехи предков, что ли? Может же такое быть? Башка кру́гом!

Мысли спутались, помчавши в разные стороны, и только бой часов на ГУКе немного привёл парня в себя.

За окном разгорались фонари. Шесть часов утра. Подъём.

Сергей вышел в коридор и встал подпирать стену неподалёку от комнаты Кати и Марины. Почему-то ему хотелось убедиться, что с девочками всё в порядке. Первой вышла Михельсон, хмурая и какая-то чересчур сосредоточенная.

— Ты чего, Заяц? — спросила она, завидев парня.

— Н-ничего. Д-доброе ут-утро.

— Утро добрым не бывает, — буркнула девушка и пошла в сторону умывальной.

Катя вышла через минуту, сонная, но уже улыбающаяся.

— Д-доброе, — поприветствовал Сергей.

— Доброе утро, Серёжа, — улыбка стала шире. — Как спалось?

Отвечать правду не хотелось. Что он скажет, в самом деле? «Во сне я тебя убил, но раскаиваюсь?» Так что парень ограничился кратким:

— Н-норм...

На зарядке Дуле́бова опять стояла рядом, но подкалывала не очень активно. «Заяц! А что у меня есть!» В остальном всё прошло гладко. Сегодня почему-то даже разглядывать девчонок не хотелось; то ли воспитательное воздействие старосты сказалось, то ли ночной кошмар повлиял.

После зарядки Ирина Лидиевна громко объявила:

— Первый курс ко мне, остальные – свободны!

Когда первокурсницы сгрудились вокруг неё, преподавательница объявила:

— Сегодня у вас «Защита от зла»; веду её я. Лекции у нас будут, но немного, основная часть практическая, поэтому, чтобы не терять времени, прошу в повседневную форму не переодеваться. Вопросы?

— Приходим прямо в спортивном? — уточнила староста.

Ирина Лидиевна подтвердила, и Светлана громко повторила:

— Все слышали? На занятия приходим в спортивной форме.

Можно было и не повторять, наверное, но надо было отдать Дуле́бовой должное – она старалась быть ответственной.

Вчерашнего конфуза с умывальной и туалетом удалось избежать, медитация прошла как обычно трудно, на завтраке ничего особенного не произошло. Жизнь начала входить в колею.

На лекцию Ирина Лидиевна переоделась в тот чёрный костюм с золотыми шнурами-погонами, в котором Сергей её впервые увидел. Теперь он отчетливо понял, как сильно облачение её преображало: сейчас в аудиторию вошла не какая-то там физрук Обер-Капа, а грозная, даже пугающая боевая ведьма, способная на много большее, чем просто гонять мордоворотов Горшка словно мелкую шпану.

— Здравствуйте! — сказала Ирина Лидиевна, выйдя к кафедре. — Сегодня мы начинаем изучение курса защиты. Каждый преподаватель скажет вам, что его предмет – важнейший. Я скажу иначе: может случиться, что от знания этого курса однажды будет зависеть ваша жизнь.

Преподавательница сделала паузу; в звонкой тишине даже фамильяры не шелохнулись. Ирина Лидиевна осталась довольна эффектом и продолжила:

— Для кого этот курс? Для тех, кто хочет уметь защитить себя, своих близких и, шире, мир вокруг нас от негативных явлений, от Тёмных и от злонамеренных сущностей. Надеюсь, это означает: «для каждой из присутствующих».

Она обвела глазами первокурсниц и встретила напряжённые, встревоженные взгляды. Каждая думала о тех, кого не хотелось потерять, а именно этого преподавательница и добивалась. Она перешла к конкретике:

— Мы будем учиться противостоять угрозам, но также и понимать природу зла, чтобы уметь предотвращать его. Защитные чары – это искусство создания барьеров, щитов, использования специальных ритуалов и артефактов для предотвращения негативного влияния извне. Но защита в широком смысле – это не просто набор наговоров и амулетов, это ещё и понимание: как работает ведовская энергия, как взаимодействуют силы света и тьмы, и как поддерживать между ними баланс.

С задних рядов поднялась рука.

— Задайте Ваш вопрос, Марина Анновна, — разрешила преподавательница.

Михельсон спросила:

— Почему мы говорим о балансе света и тьмы? Разве нельзя использовать только свет?

— Хороший вопрос, — кивнула Ирина Лидиевна. — Мы коснёмся его в нашем курсе. Краткий ответ таков: тьма неотделима от света, также как смерть неотделима от жизни.

Марина кивнула и села на место, а преподавательница продолжила:

— Свет и тьма сплетены воедино; где есть жизнь, там есть и тьма. Мир очень велик, в нём множество самых разных энергий и сущностей, и всякая – повторюсь, всякая из них – может быть употреблена во зло. Угрозы могут быть весьма разнообразны: злые духи, завистливые или корыстные люди, и даже собственные негативные мысли. Умение защищать себя и своё пространство необходимо каждой ведьме, которая планирует дожить хотя бы до ста. Кто-нибудь из присутствующих планирует умереть раньше?

Опять повисла тишина, но на этот раз кто-то пробормотал: «Уж как пойдёт...» Ирина Лидиевна предпочла игнорировать ремарку, хотя услышала достаточно отчётливо.

— Но и помимо нейтрализации внешних воздействий, — продолжила она, — защита в широком смысле слова полезна. Она помогает сохранить внутреннюю гармонию и спокойствие, что особенно важно в ведовстве.

Студентки немного оживились. Эта часть их пугала не так сильно. Преподавательница взяла мел и начала писать программу курса на доске:

— На протяжении всего курса мы будем изучать несколько ключевых принципов защиты и несколько основных аспектов, лежащих в основе защитных чар. Нас ждут защитные круги, амулеты и талисманы, работа с элементами, психическая защита, а также изгнание и очищение. Мы изучим методы, которые помогут вам укрепить своё сознание, взять под контроль эмоциональное состояние и энергетическое поле, что также поможет защититься от негативных воздействий.

Девочки принялись записывать план в свои тетради, и образовалась минутка выдохнуть и присмотреться к студенткам. О каждой из них она знала довольно много, сказалась привычка готовиться заранее; исключение составляли только Михельсон и Найдёнов, которые не принадлежали к аристократии Большого Питера, и узнать о них что-нибудь кроме имени и фамилии было неоткуда. Сергея она представляла немного лучше, а вот Марина была совсем уж тайной за семью печатями. Ну что же, понаблюдаем.

Тут Михельсон оторвалась от конспекта и пристально посмотрела на Ирину. Что-то тревожное шевельнулось в душе; ей не понравился взгляд студентки, не по возрасту серьёзный, внимательный, даже оценивающий, как будто девочка разглядывала противника. Преподавательница не отвела глаз, но и в гляделки играть не стала. Вместо этого она продолжила лекцию, глядя на Марину как всякий лектор смотрит на одного человека, обращаясь ко всем сразу:

— Важно помнить, что ведовство – это инструмент, который может использоваться как во благо, так и во вред. Поэтому всякая ведьма обязана соблюдать определённые этические нормы. Мы не будем обсуждать ответственность перед собой и другими, не будем говорить и о гармонии в мире – это вы изучаете на других дисциплинах – но мы обсудим их прикладной аспект: Правило трёх и почему под него лучше не попадать.

И тут Михельсон опустила глаза и принялась записывать в тетрадь. Это была маленькая, незначительная, но всё же победа. Преподавательница продолжила, переведя взгляд на кого-то из студенток:

— Разумеется, наш курс будет включать не только и даже не столько теоретические занятия, но практические упражнения. Вы будете чертить защитные круги, изготавливать амулеты, проводить ритуалы очищения и многое другое. Эти навыки будут необходимы вам в реальной жизни, когда вы столкнётесь с настоящими вызовами.

Она опять сделала паузу, привлекая внимание к следующей своей фразе:

— Я, конечно, надеюсь, что с вами этого не произойдёт, но давайте смотреть на вещи здраво, — секундная пауза для вескости, металл в голосе. — Это произойдёт. Раньше или позже, но произойдёт.

Окаймив таким образом вводную часть грозными предупреждениями, Ирина Лидиевна перешла к материалу первой лекции. Она изложила теоретическую картину мира, в котором всякое действие – не только ведовство – имеет свой вес на шкале света и тьмы. Повторила всякие банальные истины вроде того, что свет продляет жизнь, а тьма сокращает. Обозначила главные принципы построения защиты: заблаговременность, полнота, активность и резерв. Растолковала каждое из понятий, привела примеры, и при всём при этом по привычке ежесекундно контролировала аудиторию.

За минуту до окончания урока она завершила так:

— Надеюсь, эта лекция помогла вам понять, насколько важен и интересен предмет, которым мы занимаемся. Впереди нас ждут увлекательные открытия, сложные задачи и, конечно же, много практики. Я уверена, что при должном старании каждая из вас достигнет больших успехов. Спасибо за внимание, и до встречи через пятнадцать минут в спорткомплексе.

Глава 16. Думай головой!

Спортивный комплекс был огромным зданием, едва ли не больше ГУКа, с высокими, во много этажей, арочными окнами по длинной стороне и четырьмя громадными парными воротами на торце. Фасад украшали барельефы с изображениями кентавров, нереид и бог весть каких ещё существ, но непременно играющих в мяч или мечущих копьё или, на худой конец, плавающих наперегонки. Внутри были просторные залы с высокими белыми потолками, для света. Пол в фойе был выложен мозаикой, а в залах – паркетом.

Судя по указателям, где-то здесь размещались спортивная библиотека и даже бассейн, но первый курс направлялся в атлетический зал. По пути попался зал для фехтования, где на стенах висели щиты и разнообразное холодное оружие, и зал настольных игр с шахматными столами. В атлетическом зале пол устилали маты, а с потолка свисали канаты и гимнастические кольца.

Ирина Лидиевна вышла из тренерской комнаты, держа трость под мышкой, на манер колониальных господ из старых книжек, и скомандовала:

— Так, первый курс! Берём в углу, — она указала рукой, — мишени и ставим вдоль стены.

Девочки нестройной толпой направились куда было указано. Мишени были ростовые, картонные, на них типографским способом был изображён мужчина, внешность которого явно выдавала злоумышленника. Вскоре, после некоторой сумятицы и неразберихи, двадцать семь картонных злодеев выстроились у стены, как на расстрел.

— Отрабатываем «Вон!» пять минут, — скомандовала преподавательница.

Катя подняла руку:

— Ирина Лидиевна, Серёжа, наверное, не знает «Вон!».

— Ну а Вы здесь зачем, Екатерина Ириновна? — отозвалась преподавательница. — Научите его. Разве не для этого существуют друзья?

Катя немножко смутилась, но отвела Сергея в конец зала и постаралась объяснить, что нужно делать.

Дело оказалось нехитрым. «Вон!» не был даже наговором, скорее чем-то вроде самого простого выброса силы. Нужно было просто сосредоточиться и резко выставить вперёд ладонь дощечкой, будто отталкиваешь от себя что-то. Даже слова говорить было необязательно – они просто помогали достичь нужного настроя. Разумеется, это было слабосильное ведовство; на нескольких шагах «Вон!» мог остановить или, максимум, отбросить назад взрослого мужика.

Сергей еле-еле управился, но всё же к исходу отпущенного времени ему удалось два или три раза заметно покачнуть мишень.

— Прекрасно! Теперь разбиваемся на пары, берём в том же углу коврики и строимся в две шеренги в центре зала! Кто останется без пары, будет упражняться со мной! — скомандовала Ирина Лидиевна.

Последовал ещё один раунд сумятицы, но в конце концов девчонки построились. Коврики были войлочные, с нанесёнными фабричным способом белыми кругами диаметром около метра.

— Это ваш защитный круг, — объявила преподавательница. — Правила таковы: вы наносите внутри круга защитные знаки и читаете наговор. Потом встаёте с напарницей каждая в свой круг и по очереди толкаете друг друга «Вон!». Даются три попытки. Покачнуть партнёра – одно очко, вытолкнуть из круга – два очка. Кто забыл знаки и наговор, могут подсмотреть в учебнике. Мел для нанесения знаков возьмёте у меня. Пять минут на подготовку, потом начинаем.

Сергею пришлось подглядывать в учебник – знаки он не запомнил, а от наговора и вовсе пришлось отказаться. Катя, которая вызвалась быть его партнёром, предложила прочесть наговор за него, но парень отказался. Когда время на подготовку истекло, Ирина Лидиевна демонстративно встала в свой круг и скомандовала приступать. В паре с ней была Марина, которой с первого же раза удалось покачнуть преподавательницу. Правда, через мгновение девочка и сама вылетела из круга от ответного толчка.

— Давай, Серёжа! — подбодрила Катя.

Сергей сосредоточился и резко выбросил руку. Ничего не произошло; Катин круг не то отбил его чахлое ведовство, не то поглотил, будто и не было. Катя вскинула руку, и парень ощутил лёгкий толчок, но устоял, даже не качнулся. Кажется, подруга пощадила его, толкнула не в полную силу, даже не сказала «Вон!». Стало немного обидно.

— Н-не жа-жалей, — сказал Сергей, и Катя вздохнула.

Они обменялись толчками снова. На этот раз Катин «Вон!» оказался сильнее, но всё равно не покачнул парня.

— С-сильнее, — попросил он.

— Я и так сильно толкаю, — ответила Катя. — Кажется, у тебя круг хороший.

Третий обмен толчками имел те же результаты: никто даже не покачнулся. Ноль-ноль, победила дружба. Тем временем в зале царило оживление; девчонки подсчитывали свои результаты и спорили.

— Хорошо попрактиковались? — спросила преподавательница, перекрывая голосом девичий гам.

— Хорошо, — нестройным хором ответили студентки.

— А теперь турнир, — объявила Ирина Лидиевна. — Правила в основе те же; после раунда из трёх попыток знаки в круге стираем и рисуем заново. В первом туре работают все со всеми, порядок пар назначаю я. Во второй тур выходят девять лучших по сумме очков, в полуфинал – трое. В финале соревнуются двое лучших.

Турнир оказался довольно увлекательным делом. Сергей, само собой, даже во второй круг не прошёл, набрав ровно ноль очков. Утешало только то, что и набрать очков на себе он никому не позволил: ни одна девчонка так и не смогла его даже покачнуть. Похоже, защитный круг ему и правда удался. Но это было дело десятое; гораздо увлекательнее было смотреть за чужими поединками. И болеть за своих, само собой. Кричать что-нибудь подбадривающее Сергей, конечно, не мог, но зато он умел пронзительно свистеть.

Катя показала себя неплохо, но вылетела во втором туре. Зато во всей красе явила себя Марина. Обычно задумчивая, в круге она преображалась совершенно: в глазах появлялся азарт, а движения становились хоть и плавными, но стремительными и точными, как у кошки, мгновенно взлетающей по стволу дерева. И ведовской силы у неё было немало, почти всех соперниц ей удавалось выбить из круга. Она уверенно вышла из второго тура, а потом и в финал прошла, хотя тут уже не без труда.

Её соперницей в финале стала Дуле́бова. Девочки стояли в защитных кругах друг напротив друга, присматриваясь и как будто медля. Наконец, Марина выбросила руку и крикнула: «Вон!» Староста покачнулась, сделала полшага назад, но устояла внутри круга. Её ответный толчок последовал не сразу. Светлана вернулась в центр круга, пригладила волосы, присмотрелась, и лишь потом атаковала. Марина тоже качнулась, и тоже устояла. Соперницы, кажется, прониклись друг к другу уважением, отчего стали медлить и приглядываться только больше. На второй попытке Марина присела перед толчком, и хотя Сергей не понял, зачем это было сделано, но, кажется, помогло: Дуле́бова не устояла на ногах и упала. Но и староста припасла кое-что: вернувшись в круг, она толкнула, не просто вытянув руку, а словно мазнула ей в сторону, и Марину буквально вынесло из круга, хоть она и устояла на ногах.

Всё решилось в последнем раунде. Староста сумела каким-то чудом устоять на ногах, хотя едва не заступила за линию круга, Марину же она ухитрилась опрокинуть. Светлана взвизгнула от радости, триумфально воздела руки и, приплясывая на месте, насладилась громкими криками и рукоплесканиями своих болельщиц.

— Первое место: Светлана Дарьевна, второе место: Марина Анновна, третье место: Валентина Белловна! Поздравляем наших победительниц! — провозгласила Ирина Лидиевна.

Выждав, пока улягутся восторги, она продолжила, глянув на часы:

— До конца урока пятнадцать минут. Разбиваемся на пары и отрабатываем то же упражнение.

Марина подошла к Сергею и довольно неожиданно предложила:

— Заяц, давай поработаем.

Парень удивился – с чего это вдруг? – но охотно закивал. Они встали напротив и занялись каждый своим защитным кругом. Рядом встали Катя с Дуле́бовой, непонятно когда успевшие договориться.

— Что, Заяц, так и не столкнул никого? — проговорила староста ехидно.

Сергей был поглощён нанесением знаков и потому ответил без запинки:

— Никого. Я же только сегодня этот «Вон!» выучил. Зато и меня никто не столкнул. Тоже неплохо.

— Марина, сделай милость, столкни его, — попросила Дуле́бова, — а то Заяц что-то слишком уж зазнался.

Когда круги были готовы, приступили к упражнению. Ну, как «приступили»... Сергей заранее знал, что Марину ему не пробить – какое там, второе место же! – так что он больше поглядывал на саму девушку. А вот она-то подошла к делу серьёзно. Раз за разом она толкала и так, и эдак, но всякий раз до парня доходило лишь ощущение, но не импульс. Раза после пятого опять встряла Дуле́бова:

— Марин! Ну что ты копаешься? Пробить не можешь?

— Да он, блин, непробиваемый какой-то! — с раздражением откликнулась Михельсон. — Погоди, тут надо что-то придумать.

— Дай я! — староста нетерпеливо подскочила и встала рядом с Мариной. Она резко вскинула руку и звонко крикнула: «Вон!».

Сергей не покачнулся. Светлана попробовала снова, мазнув в воздухе рукой тем же движением, которое помогло ей в финале. Парень почувствовал, что сила теперь налегает наискось, пытаясь опрокинуть его. Но и теперь он не покачнулся. Кажется, круг держал надёжно.

Дуле́бова прикусила губу, сверкнула глазами и снова коротко, резко выбросила руку.

Что случилось дальше, Сергей запомнил плохо связанными обрывками. В воздухе треснуло, полыхнуло, и в этом звуке потонуло «Вон!» Дуле́бовой. Тело обдало жаром, но как-то не сплошь, а пятнами. Глаза Светланы стали испуганными, а Марина аж присела от неожиданности. А потом с него свалились штаны, и кто-то неподалёку захихикал.

Секунду Сергей стоял столбом. Он не слышал резкого окрика «Стоять!», не видел, как помчалась к нему из дальнего конца зала Ирина Лидиевна, мгновенно вспрыгнув на свою трость. Он только видел, как рождаются искорки смеха в глазах Марины, только чувствовал неуёмный гнев на зловредную старосту и неутолимое желание отомстить.

Ничего больше не осталось в голове, и даже упавшие штаны сейчас не волновали. Единственное, чего сейчас хотелось, так это врезать изо всех сил по этому красивому лицу, схватить за изящную шею, колотить Дуле́бову башкой об стену, или даже... Он вскинул руку и заорал:

— ВОООН!!!

Почему-то он сразу понял, что сейчас произойдёт. Светлана стояла рядом с Мариной, но круг-то был тесный, и Дуле́бова поместилась в нём только одной ногой. Сила толчка окажется больше на незащищённой половине, возникнет момент вращения. Потом, на подошвы действует сила трения, а на верхнюю часть тела – нет, вот ещё один момент вращения. Старосту закрутит по двум осям сразу, и на ногах она точно не устоит.

Он не предусмотрел только абсолютной величины силы толчка. Светлана вскрикнула, кувыркнулась в воздухе – только подошвы сверкнули – и отлетела, шлепнулась на маты и прокатилась по ним. Она поднялась на четвереньки, и лицо её было искажено яростью:

— Заяц, ты охренел?!!

Сергей ещё успел испугаться, но тут же воздух прорезало громогласное «Стоять!», и откуда-то сбоку-сзади на парня налетел чёрный вихрь, ударил, сбил с ног, бросил носом в мат и придавил коленом.

— Всем стоять! — грозно повторила Ирина Лидиевна. — Что за балаган?!

Повисла тишина. Похоже, не только Сергей нутром чуял, что эту ведьму лучше не злить.

— Урок окончен! — громким, ледяным, не терпящим возражений голосом объявила преподавательница. — Увидимся на вечерних занятиях. Не забудьте сложить коврики в углу. Дуле́бова и Найдёнов, задержитесь.

Сергей раньше ни разу не слышал от Ирины Лидиевны обращения по фамилии, признак был очень скверный. Девчонки потянулись со своими ковриками к углу. Светлана поднялась и скрестила руки на груди. Преподавательница слезла с парня, и он тоже встал, поддерживая сваливающиеся штаны. Марина собрала свой коврик и пошла к углу, но не раньше, чем бросила взгляд, в котором Сергею почудилось... уважение? Одобрение? Наконец, первокурсницы удалились, и преподавательница жёстким тоном потребовала у старосты:

— Объяснитесь, Светлана Дарьевна.

Дуле́бова дерзко задрала подбородок и заявила:

— Я не нарочно. У меня случился дикий выброс.

— Надеюсь, Вы этим не гордитесь, — холодно уточнила Ирина Лидиевна. — Если у Вас и впредь будут случаться дикие выбросы, придётся запретить Вам практические занятия защитой, во избежание травматизма среди студентов.

Староста не опустила головы:

— Мне жаль, что так случилось. Это больше не повторится.

— Извинитесь перед Найдёновым и сходите принесите ему новый комплект спортивной формы, — распорядилась Ирина Лидиевна.

Дуле́бова не двинулась с места:

— А он разве не должен передо мной извиниться?

— Должен, — голос преподавательницы лязгнул металлом, — но после возмещения ущерба. А теперь – на склад, бегом марш!

Староста прожгла Сергея недовольным взглядом, но повернулась и пошла к выходу.

— Резвой ланью! — крикнула Ирина Лидиевна, и Светлана побежала.

Когда дверь за старостой закрылась, Ирина Лидиевна переключила внимание на Сергея.

— Идите в тренерскую, Найдёнов, возьмите халат и снимите уже, ради бога, эти жуткие лохмотья.

Сергей молча подчинился. Всё произошло слишком быстро, и только теперь он обратил внимание на своё состояние. Штаны свалились по совершенно уважительной причине: в них было прожжено столько дыр, что удивительно, как они вообще не распались на отдельные клочья. Не в лучшем состоянии была и рубаха, просто ей падать было некуда. Как ни странно, при всём при этом на теле не было ни единого ожога, Сергей проверил это, переодеваясь в халат. Было полное впечатление, что огонь, откуда-то взявшийся в ударе Дуле́бовой, безжалостно пожрал ткань, но пощадил плоть. Если так и было задумано, то старосте следовало отдать должное.

Он вернулся в зал. Ирина Лидиевна смерила его холодным взглядом:

— Вы полагаете, Сергей Александрович, что мир не сумеет сам отомстить за ваши обиды?

Если честно, то именно так он и думал. Незаметно было, чтобы мир как-то шевелился в смысле воздаяния. Однако говорить так явно не стоило, и парень просто промолчал, покаянно свесив голову.

— Поверьте моему опыту, — продолжила преподавательница, — воздаяние будет, каждому за каждый грешок. Светлана своё уже получила и получит ещё. Однако, взяв на себя смелость воздавать от имени мироздания, Вы сами себя ставите под удар. Это понятно?

Нет, это не было понятно, но Сергей молчал. Впрочем, Ирина Лидиевна и сама всё верно истолковала. Она постаралась объяснить:

— Вообразите, что кто-то ударил Вас по лицу. Это плохой поступок, верно?

Сергей кивнул.

— Допустим, Вы в ответ тоже ударили своего обидчика по лицу. С Вашей точки зрения это справедливое возмездие, так?

Сергей опять кивнул.

— Однако с точки зрения того человека это плохой поступок с Вашей стороны. И если говорить честно, это с любой точки зрения плохой поступок.

Сергей не смотрел на Ирину Лидиевну. Он был привычен к подобным разговорам: будь хорошим, подставляй вторую щёку и всё такое. Тут самое разумное — молчать и делать вид, что осознал.

— Теперь дальше, — продолжила преподавательница. — Допустим, мироздание за удар по лицу проклинает потомков до третьего колена; ну, скажем, болезнями. Вопрос: Вы готовы рискнуть своими потомками ради сиюминутной радости отмщения?

К этому повороту Сергей был не готов. Привычная по приюту логика уличных драк не склоняла к таким горизонтам планирования. Он уставился на Ирину Лидиевну, не зная, что и сказать, и даже, как ни постыдно, раззявив рот.

— Вы ведун, Сергей Александрович, — веско сказала преподавательница. — Вы принадлежите к элите нашего общества. Пора начинать думать как элита, а не как уличная шпана.

— Я... — начал Сергей, — н-не... — но тут он понял, что мысли опять разбегаются и сказать что бы то ни было вряд ли получится.

— Если Вы хотели сказать, что Вы не шпана, то я этого и не утверждала. Но Вы всё ещё мыслите как уличный мальчишка, а вот этого надо избегать.

Сергей только покачал головой.

— Или, может быть, — догадалась Ирина Лидиевна, — Вы хотели сказать, что Вы не элита? Это правда, Вы пока ещё не один из нас. А вот станете ли им в конце концов, зависит только от Вас. Способности у Вас есть, что подтвердит та же Светлана Дарьевна, но надо научиться думать головой. Головой, Сергей Александрович, не кулаками.

Сергей опустил глаза, пытаясь переварить услышанное. Он всегда считал себя неглупым, и выслушивать такой совет было, откровенно говоря, обидно. Но если подумать... Если и правда удастся стать настоящим ведуном — это ж сколько денег можно срубить! — то стоит хотя бы попробовать. Для начала, понял он, придётся извиняться перед Дуле́бовой, будь она неладна.

Светлана появилась довольно нескоро. То ли лань из неё была не больно-то резвая, то ли на складе приключилась заминка, но прождать пришлось долго. Сергей хмуро пялился в угол, на потолок, на что угодно кроме Ирины Лидиевны и думал о тысяче разных вещей сразу, то есть ни о чём не думал. Преподавательница же молча и спокойно стояла, опираясь на трость, невольно заставляя парня вспомнить о руинах и двойном зрении. Но, наконец, «резвая лань» вернулась со свёртком в руках.

Последовала неловкая сцена взаимных извинений, в которой обе стороны смотрели волком и таили какие-то задние мысли. Сергей заикался, а Светлана всем видом давала понять, что делает одолжение. Наконец, с этим было покончено, и преподавательница отпустила детей на полдник.

Оставшись одна, Ирина Лидиевна взяла коврик Сергея, на котором всё ещё были нанесены защитные знаки. Она поставила в круг картонную мишень и легонько, насколько могла сдерживаясь, толкнула ведовством. Мишень повалилась. Она попробовала все способы атаки, которые только пришли ей в голову, и через пять минут от мишени остались лишь обгорелые клочья. Круг Найдёнова не держал удар. То есть, совершенно не держал, ни на грош не защищал.

И тем не менее, ни одной девочке не удалось даже покачнуть мальчишку, не то что вытолкнуть из круга! Даже дикий выброс Дуле́бовой — безумная мешанина огня и сырой ведовской силы — превратил в лохмотья одежду, но не опрокинул и не опалил Найдёнова. Это не могло быть случайностью. Никак не могло!

Глава 17. Голоса

На полдник Сергей опоздал, но не смертельно: оставалось ещё из чего выбрать. Катя и Марина ждали его за столом.

— Ну что, сильно ругали? — спросила Катя, заранее сделав сочувственное лицо.

— Т-терпимо, — ответил парень.

— Капа на тебя так налетела, я уж думала, щас пристукнет, — поделилась Марина. — Но ты всё равно молодец. Нельзя было так с рук спускать.

Сергей неопределённо хмыкнул. Ещё час назад он бы согласился на все сто, но теперь уже не был так уверен. Как-то вдруг вспомнилось, что Дуле́бовы родовиты и богаты, и возможностей для мести у них куда как больше.

— Ну нет, — возразила Катя, — я не согласна. Лана же не специально.

— А тебе-то откуда знать? — заспорила Марина. — Может быть, и специально.

— Мариш, ну как это «специально»? Ты же сама видела – дикий выброс, — запротестовала Катя.

— А эт-это в-вообще ч-что? — заинтересовался Сергей. Раньше он о «диких выбросах» не слышал.

— А это когда ведовство само собой происходит, — пояснила Марина. — Ну, знаешь, как чих бывает: нет-нет, и вдруг «апчхи!» Только, по-моему, это ещё неизвестно: может, Дуле́бова врёт или прикидывается.

— Да нет, — Катя помотала головой. — Не стала бы Ланка. Её же засмеют.

— П-почему? — удивился Сергей.

— Ну, говорят, дикий выброс бывает от сильных переживаний, — Катя хитро улыбнулась. — Теперь её ещё неделю, наверное, будут дразнить, что она в тебя влюбилась. Я-то уж точно буду.

— Ер-ер-рунда, — не очень уверенно сказал парень. — Он-на м-меня т-тер-петь н-не м-мо-жет.

— Так от этого только веселее будет подразнить, — засмеялась Катя.

— Серёг, а ты сегодня на артефакты к Седьмой идёшь? — вдруг сменила тему Марина.

Где-то в дальней части сознания Сергей успел отметить: что-то изменилось. Раньше для Михельсон он был «Заяц», теперь вдруг стал «Серёга».

— Н-не. Я к Б-Баб...Ане. Уп-праж-жне...ния, — как мог пояснил он.

Марина вздохнула:

— Придётся мне одной над китайскими закорючками страдать. Ладно, пойду помирать.

— А я пойду Ланку подразню, — улыбнулась Катя. — Я тебе говорила: у нас на музыке весело.

— Вот и споёте над моей могилой чё-нибудь весёлое, — Марина поднялась из-за стола. — Только, чур, не «Семь-сорок», а то я из гроба встану.

Сергей суеверно сплюнул через левое плечо; как-то сразу вспомнилось гадание. Как бы не накликала!

Они разошлись по факультативам. Шагая мимо бронзовой Артемиды, Сергей показал ей язык: настроение было хорошее, и это как-то было связано с Мариной Михельсон.

Когда парень вошёл в лабораторию, менталисты уже собрались и, кажется, медитировали; только поза у них была другая, не та, что по утрам так тяжело давалась Сергею. Девочки во главе с БабАней расслабленно откинулись в креслах с закрытыми глазами, свободно вытянув руки и ноги. «Вот всегда бы так медитировать», — подумал парень. Он тихо прокрался к свободному креслу и сел, стараясь никого не потревожить.

И вдруг стало так уютно и хорошо, как не было давненько. Казалось, сам воздух в лаборатории успокаивал, а тишина заботливо укутывала в тёплое одеяло. Мысли в голове затихли, как кошки, пригревшиеся на солнышке; глаза закрылись сами собой, и вдруг оказалось, что удобнее всего будет вытянуть руки и ноги. И, странное дело, даже с закрытыми глазами Сергей словно бы видел каким-то внутренним зрением БабАню, рыжую Веру и других девчонок вокруг.

Сколько он так пролежал в кресле, он не мог бы сказать – может, минуту, а может, и час. Только одно было совершенно определённо: у менталистов было так хорошо, что и уходить не хотелось. Может, и чёрт с ним? Натренируется думать как все нормальные люди, а там и научится чему-нибудь у БабАни.

Глаза вдруг открылись сами собой, как по команде. Девчонки тоже завозились, пересаживаясь в креслах в более рабочие позы, только одна первокурсница что-то медлила; наверное, не хотела расставаться с чу́дным ощущением, и Сергей её понимал.

— Девочки, я сегодня поработаю с Серёжей, а занятие с вами проведёт Лиза, — объявила БабАня. — Ей как раз надо практику по лидерству делать.

Невзрачная Лиза кивнула и встала. Она открыла рот и начала что-то говорить, но до Сергея не донеслось ни звука. Он чуть рот не раскрыл от удивления, тупо пялясь на шевелящиеся губы старшекурсницы и ничего не понимая.

— Удивлены, Серёжа? — улыбнулась БабАня.

— Не то слово, — фраза вырвалась у парня почему-то совершенно без запинки.

— Не удивляйтесь, это просто небольшой трюк. Фокус, — старая преподавательница заговорщически подмигнула.

— Н-ничего себе, ф-фокус! — заикание потихоньку возвращалось.

— Вы же знаете, что наш разум воспринимает не всё, что слышат уши? — постаралась объяснить БабАня. — Я слышала, будто люди, всю жизнь живущие у водопада, разговаривают между собой, не повышая голоса; они так привыкли к шуму воды, что совершенно его не замечают. Если совсем немножко вмешаться, можно настроить разум так, что он перестанет замечать некоторые звуки. Если бы сейчас сюда зашёл посторонний, он бы услышал всех, но мы с Вами не слышим девочек, а они не слышат нас. Никто никому не мешает; очень удобно, не находите?

— Это В-вы с-сдела-ли? — уточнил Сергей на всякий случай.

— Конечно, — спокойно подтвердила преподавательница.

— Б-без с-спро-су? — парню вдруг подумалось, что менталисты – очень опасный народ. Так вот втихушку заколдуют, и сам не заметишь, как залез прямо под колёса трактора. Ещё поди и улыбаться при этом будешь как дурачок. Надо бы узнать у Ирины Лидиевны, чем от менталистов защищаются.

— Мы здесь все друзья, — улыбнулась БабАня. — А между друзьями допустимы некоторые вольности. Но если хотите, я могу всё вернуть как было.

— Н-нет, так л-луч-ше, — неохотно признал парень.

— Вот и хорошо, — заключила преподавательница. — Тогда займёмся Вашей концентрацией?

Парень кивнул.

— Сначала, Серёжа, Вам нужно научиться слышать и различать ваши внутренние голоса. Их несколько, так что не удивляйтесь. Сегодня я Вам немножко помогу, а потом будете упражняться самостоятельно. Закройте глаза и попробуйте мысленно спросить «Кто я?», но только постарайтесь спросить так, чтобы это звучало как самый главный вопрос всей Вашей жизни.

Сергей кивнул вновь, давая понять, что услышал, и закрыл глаза.

Кто я? Что за дурацкий вопрос? Я что, не знаю, кто я такой? Сергей Александрович Найдёнов, пятнадцати лет, сирота, студент первого курса академии ведовства «Северный свет». Перед внутренним взором возникло пыльное, заляпанное чернилами и исцарапанное сукно обшарпанного письменного стола какой-то заштатной канцелярии. На столе лежал бланк анкеты, паршивого качества бумага, посеревшая от длительного хранения в скверных условиях, скучная, казённая. Заполнена она была фиолетовыми чернилами, неровным почерком, то и дело вылезавшим за пределы граф. Да уж, первый блин комом.

Кто я такой, помимо всей казённой тоски из личного дела? Воспитанник мамы Шуры, брат Алёны, ученик Пантелеича, друг Кати. Внутренний взор нарисовал их: Александра Натальевна с гордостью улыбалась, на её пухлом лице неопределённого возраста главными были добрые глаза; Алёна Найдёнова стояла чуть впереди мамы Шуры и улыбалась с хитрецой, дурацкое приютское платьице совершенно к ней не шло; Григорий Пантелеич довольно улыбался в усы, стоя позади и возвышаясь над всеми на полголовы; Катя Непейвода, стоявшая чуть в стороне, скромно сложив руки в замочек, улыбалась просто и открыто. А между ней и Алёной было пустое место. Там должен был стоять он, Сергей, но не было никого. Опять неладно.

Ой-ой. Я что, правда не знаю, кто я такой? Он растерялся. Картинка рассыпалась, и вокруг вихрем закрутились лица, книги, шестерни, иероглифы. Они сталкивались, наскакивали друг на друга и разлетались, мельтешили перед мысленным взором, сбивали с толку. Из книг выскочили и прибавились к беспорядочному хороводу картинки: все эти Колобки и Бабы Яги, Братцы Кролики и Винни-Пухи, Джоны Сильверы и Айвенго, Невиллы Долгопупсы и Андреи Болконские, и вдовесок бесчисленные и безымянные голубоглазые блондинки, гениальные сыщики и взломщики-джентльмены из современной литературы.

ДА КТО ЖЕ Я ТАКОЙ, ЧЁРТ ВАС ВСЕХ ВОЗЬМИ?!

Внезапно всё исчезло, и вокруг воцарилась тьма, непроницаемая, но гулкая, будто стоишь в огромной пещере глубоко под землёй — так глубоко, что кажется, и во всём мире вовсе ничего больше нет кроме неё. Эхо его крика гуляло во тьме, затихая, а потом затихло вовсе.

«Не тупи, малахольный. Ты — волчонок из приюта. Жри лучше — вырастешь настоящим волком». Из тьмы выступил низкорослый парнишка в приютской куртке и картузе; взгляд у него был насторожённый и недобрый.

«Никакой ты не волк, и никогда ты волком не будешь; ты — художник. Пока ещё, конечно, начинающий, но в тебе есть самое главное: чувство прекрасного». Другой мальчишка, одетый в брюки и простую белую рубашку, выступил и встал опасливо поодаль от волчонка.

«Пустое это. Ты — механик; у тебя заместо сердца пламенный мотор, просто в башке винтики малость разболтались. Но это ничего, подтянем». Третий парень — в рабочей блузе и фартуке — встал между волчонком и художником, степенно протирая руки от машинного масла ветошью и не обращая на обоих никакого внимания.

«Ты — защитник», — просто и строго сказал четвёртый, облачённый в чёрный костюм с золотым аксельбантом, навроде того, которым щеголяла Ирина Лидиевна. Он встал совсем рядом с художником.

«Всё это, конечно, очень интересно», — как-то по-кошачьи промурлыкал пятый мальчик, в дорогом костюме и с часами на золотой цепочке. — «Но в первую голову ты всё-таки ведун. Да, может быть, и слабосильный, но далеко не безнадёжный. Ты неглупый, а это и есть главное». Он встал между механиком и волчонком, потеснив последнего.

Сергей смотрел на мальчиков, видя на каждом своё собственное лицо и не в силах выговорить ни слова от удивления. Все они были им, а он был каждым из них: и волчонком, и художником, и механиком, и защитником и даже, кажется, ведуном, хотя в последнем ещё были сомнения. Он замялся, не зная, что сказать, но вдруг откуда-то издалека донёсся хлебный голос бабы Ани: «Серёжа! Серёжа! Откройте глаза!»

Он моргнул, не понимая, как можно открыть уже открытые глаза, но вдруг сообразил, что глаза-то как раз закрыты. Он ни в какой не в пещере, на самом деле он сидит в кожаном кресле в лаборатории менталистов. Сергей с трудом открыл глаза и сощурился от света, словно и вправду только что вышел из темноты. Старая преподавательница сидела в кресле напротив и смотрела на него любопытным взглядом.

— В-вы в-видели? — выдохнул парень.

БабАня отрицательно покачала головой:

— Нет, Серёжа, я не смотрела и не слушала. Это только Ваше; Вам решать, делиться ли этим с другими. У дружеских вольностей тоже есть определённые рамки. Но я знаю, что Вы познакомились со своими голосами.

— Д-да. П-пять. Эт-то н-нор-мально?

— Вполне нормально, Серёжа. У некоторых бывает и больше, много больше. Дело не в том, что их пять. Я попробую объяснить. У каждого из нас есть такие голоса; это как бы разные грани нашей личности. Но есть ещё такая вещь, которую мы называем «внутренний голос», он позволяет Вашей грани говорить с Вами. Это как бы рупор, через который грань может до Вас докричаться. У обычных людей один внутренний голос, так что грани завладевают им по очереди. Скажем, сейчас моим внутренним голосом владеет грань, которую я называю Бабушка. Но если я пойду в магазин модной одежды, им завладеет грань, которую я называю Девчушка. Понимаете?

Сергей неуверенно кивнул.

— У Вас, Серёжа, всё немного иначе, — Анна Варваровна говорила неспешно, словно специально чтобы парень мог уследить за мыслью. — У Вас несколько внутренних голосов, и поэтому разные грани могут говорить одновременно. Из-за этого Вам бывает трудно сосредоточиться, потому что Вы как будто разговариваете с несколькими собеседниками разом. Я права?

Сергей опять неуверенно кивнул:

— К-кажется... д-да.

БабАня удовлетворённо кивнула:

— Хорошо. Я хочу научить Вас технике, которая позволит на время не слышать внутренних голосов совсем. Со временем, возможно, Вам удастся научиться слушать только какой-то один, но начнём с самого простого: просто перестанем слышать их.

— К-как мы н-не с-слы-шим д-дево...чек?

— Именно, — кивнула преподавательница. — Вы сообразительны. Даже жаль, что мой факультатив Вам не подходит.

Именно так она и сказала: не «Вы не годитесь на факультатив», а «факультатив Вам не подходит». Сергей отметил это про себя, и на душе потеплело. По совести говоря, они с факультативом взаимно не подходили друг другу, но Анна Варваровна выбрала именно такие слова, и это было приятно. Всё-таки не зря её прозвали «бабой Аней», было в ней что-то от любящей бабушки, которая всегда погладит по голове и насуёт конфет в карманы, даже если ты уже здоровый лоб. Жаль, что для него это только образ из книжки. Как же Сергею не хватало такой вот родни!

— А как этому нау-читься? — сказал он почти без запинки.

— Придётся постараться, — вздохнула преподавательница. — Быстро вряд ли получится. Давайте вот как: Бекбулатова уже сердится на меня, что я увела Вас с её факультатива, так что Вы с завтрашнего дня возвращайтесь к ней, а ко мне приходите, скажем, по пятницам, после обеда. Устроим Вам индивидуальные занятия.

Сергей кивнул. Возвращаться к мегере Седьмой не хотелось, но он же и сам видел, что крадёт время БабАни у девочек-менталисток. Несправедливо выходит.

— Тогда так и договоримся, — улыбнулась Анна Варваровна. — А сейчас до конца занятия Вам задание: постарайтесь познакомиться со своими гранями получше. Узнайте, что они любят, что их тревожит, что они думают о жизни и о Вас лично. Сделайте их своими лучшими друзьями, потому что от врагов в своей голове никак нельзя избавиться.

Сергей кивнул и, устроившись поудобнее в кресле, снова закрыл глаза. Но через мгновение открыл снова:

— А к-как мне с н-ними п-погово-рить?

— Просто позовите их по имени и внимательно слушайте. Это нелегко, и может получиться не сразу, но надо только постараться посильнее, — отозвалась БабАня.

— А к-как уз-нать их им-им-ме-на?

— Но ведь это Ваши грани, Вы уже и сами знаете, как их зовут, — улыбнулась Анна Варваровна. — А в крайнем случае просто придумайте. В Вашей голове хозяин — Вы, никогда об этом не забывайте.

Сергей кивнул. Забыть это было очень легко, когда в башке сразу пятеро, и каждый со своими причудами. Парень вновь закрыл глаза, помедлил, а потом позвал:

— Волчонок!

На этот раз не было никакой тьмы, и образов никаких не было, был только слабый, далёкий голос: «Да пошёл ты!». Должно быть, в прошлый раз БабАня как-то помогла ему увидеть свои голоса, свои грани. Теперь же надо было управляться самому. Он попытался представить его: щуплый и низкорослый, в дешевой приютской одежонке и картузе, надвинутом козырьком на глаза, взгляд колючий и сторожкий. Шпана шпаной, только мелкий очень. Он позвал опять:

— Волчонок!

И Волчонок, пусть и с неохотой, но отозвался: «Чего тебе, скаженный?»

Волчонок был мизантроп и нигилист. Он не верил ни во что и ни в кого, всё и все вокруг него были либо угрозой, либо добычей. Исключения из этого правила делались крайне редко, неохотно и только после долгого недоверчивого обнюхивания. Вещи, для которых делались исключения, он хотел себе; людей же, удостоившихся исключения, он записывал в свою стаю. Но и в стае была иерархия. Несомненными её членами и старожилами были мама Шура и сестра Алёна; Пантелеич в стаю входил на правах старого и заслуженного, но не слишком ценного середняка; новенькими же числились Катя и Марина, обе с нечёткими перспективами на звание хозяйки логова. Раньше стая была больше, но из-за переезда в академию из неё выпали приютские приятели.

Больше всего Волчонок любил пожрать и поспать. После этих двух наивысших благ заслуживающими внимания признавались бабы, правда, пока только в теории. Вслед за ними признавались очень неплохими такие удовольствия, как «ни хрена не делать» и «блеснуть удалью», отчего Волчонок охотно бегал, прыгал и лазил куда ни попадя. Большой интерес в нём вызывала башня ГУКа, влезть на которую было бы верхом доблести.

А вот драться он не любил, хотя без сомнений влезал в драки когда разговор шёл о «моё, не трожь!» и «сам ты хрен!» Волчонок не был трусом, но был больно учен жизнью: все вокруг были больше и сильнее, победить можно было только отчаянным нахрапом и хитростью. Он трезво оценивал свои шансы в противоборстве и избегал его, если не мог победить. В случае чего он бежал без зазрения совести, но не из страха, а исходя из той простой истины, что целые ноги лучше переломаных. Но если бы пришлось, он принял бы смертельный бой за что-то, что было «моё»; по счастью, такого случая пока не выпадало.

А ещё он мечтал летать. Ему остро хотелось вдруг однажды, хотя бы на время, подняться над всей грязью своей жизни и смачно на неё харкнуть, выразив во всей полноте своё к ней отношение. Хотелось подняться в воздух высоко над всеми людьми и хоть на минуту оказаться не самым маленьким, а самым высоким, и с удовольствием наблюдать за завистливыми взглядами. К тому же с неба гораздо удобнее было бы схватить и утащить что-нибудь, чем хотелось владеть. А уж владеть хотелось многим!

Волчонок не был жаден до вещей, он прекрасно знал, что всё на свете в берлогу не утащишь. Но он был жаден до удовольствий, а удовольствие обладать было пусть кратким, но сладким. Он мог бы спокойно отказаться от вещи через пять минут, но пять минут счастья были бесценны.

Во всей академии самым хорошим и важным Волчонку казалась Марина. «Жопа у ней что надо, сладкая!» — мечтательно урчал он, и это был ещё самый пристойный комплимент в его арсенале. Ведовство его интересовало с сугубо прикладной точки зрения, он жалел, что до сих пор не научили чему-нибудь, чтобы красть без палева или жрать без ограничений. Столовская еда вгоняла Волчонка в тоску; он всерьёз размышлял, не готовят ли пре́подам что-нибудь повкуснее, и нельзя ли это «что-то» украсть для натурных испытаний.

Да и в целом академия ему не нравилась: он никак не мог раскусить её, понять, где подвох. Ну не может такого быть, чтобы приютского мальца вот так, за здорово живёшь, пустили в рай для аристократии! Он нюхом чуял – где-то здесь западня, но разглядеть её никак не мог и от этого бесился. Как ни странно, ни Седьмая, ни Дуле́бова его не особенно волновали: это были открытые враги, от них надо было просто держаться подальше. Анну Варваровну он ещё не перестал побаиваться, Ирина Лидиевна сразу откровенно пугала, но куда сильнее он боялся ректора Ян. Старушка-божий-одуванчик притащила его сюда непонятно зачем и может так же непонятно почему его выгнать или вообще непонятно что сотворить. В историю про Оракула и благотворительность он с самого начала не поверил – такого просто не бывает. Не с Волчонком.

Разговор, если так можно назвать общение с гранью своей собственной личности, затянулся. Анне Варваровне пришлось окликнуть Сергея, потому что время факультатива закончилось. На прощание БабАня сказала:

— Вот что ещё я хочу предложить, Серёжа: поищите что-нибудь, что могло бы обозначать каждый из ваших голосов. Какой-нибудь совсем небольшой предмет, размером, скажем, с монетку. Возможно, нам удастся сделать Вам талисман, который поможет управляться с ними.

Парень задумался, но преподавательница уже спешила:

— Мне нужно запирать кабинет, подумайте на досуге, и вернёмся к этому в следующую пятницу, после обеда, хорошо?

— Хо-хорошо, — Сергей кивнул и пошёл на обед.

Глава 18. Чепайцы́

На вечерние занятия Сергей шёл с нехорошим предчувствием. Как-то Лана Дуле́бова себя теперь поведёт? Всё-таки он здорово брякнул её сгоряча; обидно, наверное. А ещё девчонки её задразнят, поди... Как бы не устроила какой каверзы...

Но староста как будто не обращала на него никакого внимания. Зато внимание обратила преподавательница. Когда все собрались, Ирина Лидиевна сама разбила всех на пары и велела продолжать упражнения. Кажется, принцип был в том, чтобы поставить в пару примерно равных по силе девочек, потому что первой была объявлена пара из Дуле́бовой и Михельсон. Сергею же преподавательница велела упражняться с ней самой.

Практически сразу Ирина Лидиевна заметила, что парень не читает над кругом наговор:

— Сергей Александрович, Вы ничего не забыли?

Сергей смутился, не сообразив, о чём его спросили. Узелок с учебником вроде был при нём, лежал на скамье у стены зала...

— Наговор, Сергей Александрович, — с легким раздражением пояснила преподавательница.

— Т-так я-я ж-же н-не м-мо-гу, — с трудом выдавил парень; признавать своё бессилие было крайне неприятно.

— Дело не в словах, — непонятно сказала Ирина Лидиевна. — Читайте как можете.

Сергей склонился над кругом и ведовскими знаками, словно собирался прочесть наговор им на ушко. Он и правда шептал, но, конечно, не из-за тайны, а потому что стеснялся. Пусть сегодня лучше Дуле́бова побудет мишенью для острот. На половине наговора он сбился, понял что забыл слова и пришлось сбегать за учебником. Наконец, с грехом пополам, всё положенное над кругом было проделано. Сергей встал в круг и приготовился получить от преподавательницы толчок на сто рублей золотом. Почему-то подумалось, что если Ирина Лидиевна врежет со всей силы, то лететь придётся чуть не до самого Китая, если не вовсе до Луны. Но преподавательница почему-то не спешила. Она разглядывала Сергея, его круг, снова Сергея, а потом и вовсе сказала:

— Давайте-ка Вы первый, Сергей Александрович.

Сергей не был готов, он уже приготовился лететь и размышлял только о том, сможет ли сгруппироваться прежде чем шмякнется об пол или обо что там уж придётся. Он поспешно поднял руку и дрожащим голосом выдавил: «В-вон...» Разумеется, ничего не произошло. И это было тем более позорно, что Ирина Лидиевна даже не стояла в защитном круге. Парень разочарованно и удручённо дёрнул рукой, опуская её.

— Так не годится, Сергей Александрович, — покачала головой преподавательница. — Соберитесь. Давайте ещё раз.

Сергей постарался собраться. Он подышал, закрыв глаза, потряс кистями чтобы снять напряжение, сглотнул пару раз... Давай, давай, ты же не совсем безнадёжен! Наконец, он более или менее успокоился, твёрдо поднял руку, выставил ладонью вперёд и толкнул: «В-вон!»

Ирина Лидиевна покачнулась. Или это ему показалось? Движение было совсем крохотным, может это вообще был просто вдох? Но тогда чего она улыбается?

— Ну, уже что-то, Сергей Александрович. Можете же! — подбодрила преподавательница. — Теперь моя очередь.

Она вскинула руку, и Сергей поразился отточенной, выверенной естественности её движения; так кошка, долго готовившая прыжок, мгновенно взлетает с пола точно на стол, и остаётся только удивляться тому как ловко у ней всё рассчитано. Парень почувствовал очень слабый толчок, и удивился теперь, что сам не улетел. Ведь он своими глазами видел как Ирина Лидиевна с первого раза выбила из круга Марину, а уж та-то всяко получше его в ведовстве смыслит! Должно быть, преподавательница просто толкнула не во всю силу; или это круг так хорошо защищает?

— Ваша очередь, Сергей Александрович.

Они обменивались толчками, всякий раз примериваясь перед следующей попыткой, и раз в три попытки перечерчивая защитный круг заново. Постепенно сила толчка росла, причём почему-то и у Сергея тоже. Теперь он уже не сомневался: ему удавалось покачнуть преподавательницу всякий раз, и всякий раз всё сильнее. Он не знал, почему так получается, да и знать не желал. Вполне достаточно было того, что вообще получалось! Он позабыл про всё на свете, отключился от окружающего, в мире оставались только он, его защитный круг и Ирина Лидиевна. В нём проснулся азарт: хотелось не просто качнуть, а оттолкнуть преподавательницу, а лучше и вовсе сбить с ног.

На переменах между уроками парень едва мог дождаться начала следующего; на все попытки Кати поболтать он отвечал сбивчивыми вопросами как лучше толкнуть чтобы соперник не устоял на ногах. Катя, кажется, немножко огорчилась, но всё же позвала эксперта в этом вопросе: Марину Михельсон. Тогда-то Сергей и узнал, что в ведовских школах с помощью «Вон!» играли в игру навроде «вышибал»; называлась она как-то по-китайски: «че-пай-цы́», имела чёткие правила и, само собой, свои тонкости и хитрости. Например, если присесть при выполнении толчка, он будет направлен немного вверх, и при хорошей силе может оторвать соперника от земли, после чего ему будет сложнее устоять на ногах; это называлось «поддёв». Точно направить толчок в заданную точку было невозможно, но можно было «подкрутить», «мазнуть» или «щёлкнуть». Правда, «щелчок» был высшим классом, и требовал основательной практики.

На третьем уроке, когда сила толчков была уже приличной, Сергей опробовал всё, что объяснила Марина. Ирина Лидиевна заметила это, но ничего не сказала, только заулыбалась и пару раз чуть не повалила парня чем-то подозрительно похожим на «щелчок». Похоже, она тоже в детстве играла в «чепайцы́». И – о чудо! – под конец последнего урока Сергею удалось-таки «поддеть» преподавательницу. Он ясно увидел как её подошвы оторвались от застеленного матами пола. Конечно, Ирина Лидиевна не упала; она ещё в воздухе немного согнула колени и приземлилась на ноги с кошачьей грацией. Но успех был несомненный! Сергей даже не огорчился когда ответным толчком преподавательница отправила его кубарем наземь.

— Урок окончен! — провозгласила Ирина Лидиевна. — Все свободны кроме Сергея Александровича. Сергей Александрович, задержитесь.

Дождавшись пока девочки уйдут, преподавательница указала парню на скамью у стены и села сама. Сергей осторожно примостился рядом; когда пре́под просит задержаться, это нехорошо – так говорил опыт.

— Я хочу кое-что показать Вам, Сергей Александрович, и потом мы кое-что обсудим. Однако другим девочкам, и даже преподавателям об этом знать пока необязательно. Понимаете?

Сергей не понимал, но знал, что говорить так нельзя. Если тебе доверяют какой-то секрет, то лучше не выпендриваться, и уж тем более не болтать. И даже не потому что Ирина Лидиевна в случае чего и пристукнуть спокойно может; просто выпендриваться и болтать – это не по-мужски. Он поразмыслил секунду-другую, взвешивая, хочет ли знать секрет, и пришёл к выводу что страсть как хочет. Он утвердительно кивнул.

— Тогда сейчас сходим на ужин, а потом вернёмся сюда.

— П-после уж-жина с-соб-бра-ние, — возразил парень.

— Ах, да, конечно! — тихо, с досадой воскликнула преподавательница. — Ну, значит, после собрания.

На вечернем собрании после ужина Дуле́бова почему-то не стала вспоминать о том, как они обменялись с Сергеем ударами на практике по защите. Она, похоже, вообще решила игнорировать его: проходила мимо не глядя, будто у неё и нет никакого однокурсника. Может быть, она надеялась таким образом замять всю историю? Но не тут-то было! Примерно в середине собрания Катя встала с места и сообщила:

— А ещё сегодня Лана Дуле́бова схватила дикий выброс! Вот прямо глянула на Серёжу, и ка-ак схлопочет! Все видели!

Смеха и шуток хватило на четверть часа, и всё это время староста так твёрдо держала пальцы сцепленными, таким отсутствующим взглядом смотрела перед собой, так плотно сжимала губы, что Сергею даже стало её жалко. Хотя, наверное, это была расплата.

После собрания парень сказал Кате и Марине, что идёт в библиотеку, но пошёл, само собой, в спорткомплекс.

Ирина Лидиевна уже ждала – от ГУКа до спорткомплекса идти было ближе, чем от общежитий.

— Возьмите свой круг, Сергей Александрович, нанесите знаки заново, и не забудьте наговор. Потом положите вот здесь, — она указала рукой.

Сергей исполнил всё в точности. Ирина Лидиевна поставила в центр круга картонную мишень и сказала:

— Толкните.

Сергей вытянул руку и громко произнёс: «Вон!» Мишень, кувыркаясь, вылетела из круга, пролетела не меньше метра и упала на пол. Преподавательница подняла её и снова поставила в центр круга:

— А теперь ещё раз.

Сергей снова толкнул; на этот раз мишень покачнулась, но устояла. Парень ничего не понимал.

Тогда Ирина Лидиевна подняла руку и толкнула Сергея так, что он едва не упал.

— Попробуйте ещё раз теперь.

Сергей волновался, не понимая, что происходит. Он неуверенно вытянул руку и подрагивающим голосом выпалил: «Вон!» Мишень сразу упала.

— Ваши выводы? — спросила преподавательница.

— Н-не з-зна-ю... — парень совсем растерялся.

— Успокойтесь, Сергей Александрович, — строго сказала Ирина Лидиевна. — Это не экзамен, и уж тем более не поединок. Никто не будет Вас оценивать, и бить никто не станет. Если нужно, продышитесь.

Было нужно. Сергей закрыл глаза, стараясь дышать глубоко и ровно, отчаянно надеясь привести мысли в порядок. Понадобилось довольно много времени – может быть, целая минута – чтобы прийти в себя.

— Успокоились? — спросила преподавательница.

— Д-да, — кивнул Сергей.

— Тогда составьте Ваше мнение.

— П-полу-чается ч-через р-раз, — начал парень.

— Нет, не так, — поправила Ирина Лидиевна. — На уроке получалось раз за разом.

Сергей задумался. Действительно... На уроке выходило раз за разом. А вот утром не получилось ни разу, пока... Пока по нему не жахнула Дуле́бова. И в последний раз получилось после того, как... после того, как его толкнула преподавательница. Значит...

— П-после т-того к-как... — неуверенно начал он. Ирина Лидиевна молча смотрела, ожидая. Сергей понял, что надо договаривать:

— П-после т-толч-ка?

— Интересная гипотеза. Как проверим? — преподавательница, кажется, играла с ним в игру, что-то вроде «наведи студента на мысль».

— Н-надо н-не-сколь-ко р-раз т-так и эт-так, — предложил парень, и Ирина Лидиевна кивнула.

Сначала Сергей толкал мишень несколько раз подряд, и всякий раз в лучшем случае слегка её покачивал. Потом попробовали несколько раз, перемежая с толчками от преподавательницы. Теперь мишень всякий раз сразу падала.

— Видимо, Ваша гипотеза верна, Сергей Александрович, — сказала Ирина Лидиевна, которая, кажется, и так уже всё знала.

— К-к-как? — выговорил парень. Он не знал, что и думать. Новость была и хорошая, и плохая сразу. Хорошая, потому что в ответ он, выходит, мог ударить основательно; плохая, потому что сам-то по себе не мог почти ничего. Что же теперь, ждать, пока кто-нибудь на него обозлится, да так, что врежет?

— Не спрашивайте как, Сергей Александрович, — сказала Ирина Лидиевна. — Я практик. Если хотите объяснений, спросите у Софьи Ольговны или у Ольги Агриппиновны.

Сергей не знал ни той, ни другой и впал в лёгкое замешательство. Преподавательница, кажется, заметила это и досадливо воскликнула:

— Ах да, Вы же пропустили первые дни! Софья Ольговна ведёт основы ведовства, а Ольга Агриппиновна – библиотекарь. Они обе подкованы в теории гораздо лучше меня. Я смотрю на дело с прикладной точки зрения.

— И ч-что с п-прик-лад...ной т-точ-ки з-зре-ния?

— С прикладной точки зрения из Вас может выйти весьма полезный боец.

Боец?!! Сергей опешил. Да как вообще можно считать его за бойца? Что за боец такой, если он сам по себе ничего... Да ну! Никак такого не может быть.

— Вы в последнее время, должно быть, часто удивляетесь, Сергей Александрович, — проницательно заметила Ирина Лидиевна. — Но поверьте моему слову, люди с таким даром, как у Вас, действительно очень ценны. Вот у нас в команде по квиддичу...

Интерлюдия. Маленькая защитница

Квиддич, как он был описан у классика, был игрой крайне опасной. Собственно, прямо в тексте описывался случай, когда только своевременное вмешательство очень компетентного волшебника спасло игрока от верной смерти. Если бы волшебника отвлекли в самый неподходящий момент, как обычно и бывает в жизни, книга оказалась бы куда короче: «Гарри пошёл играть в квиддич и убился». В первые годы, когда все пытались играть по «тем самым» правилам, ведьмы гибли на матчах то и дело.

Нет, не то чтобы это кого-нибудь могло остановить, уж точно не молодёжь! Но у классической игры был и другой недостаток: она была безобразно дорого́й. Один только снитч требовал чудовищных затрат на изготовление: ведь надо же, чтобы он не просто летал, а летал быстро, зряче, меняя траекторию непредсказуемым образом, да ещё ухитрялся не покидать поля. Это было ведовство экстра-класса, и дёшево стоить оно просто не могло. А ведь были ещё и бладжеры!

Словом, уже вскоре после первых игр начали появляться местные вариации правил: разной степени опасности, но все как одна дешевле. Версий этих было как грибов в Безлюдье; вскоре в каждой центральной области играли во что-то уникальное, порой и вообще непохожее на то, что в книге. Постепенно, правда, по мере того как связи между центральными областями становились регулярнее и надёжнее, правила стали унифицироваться, но и по сей день, скажем, в Питере и в Праге играли в разное, хотя в Питере и в Самаре играли одинаково. Квиддич всё ещё существовал во множестве вариантов: был классический, но был и английский, был европейский, американский, два китайских, индийский, аргентинский и бразильский, арабский, нигерийский, южноафриканский, австралийский... Был, само собой, и русский.

Русский квиддич считался одним из более жёстких вариантов. Как и в американском, в нём разрешалось атаковать игроков противника, хотя и строго регламентированным набором наговоров. По этой причине важнейшую роль на поле играли защитники: в их обязанности входило прикрытие остальных игроков. Разумеется, их инструментом были не биты, а ведовство, тоже строго регламентированное правилами.

И, разумеется, все уважающие себя команды постоянно искали способы получить преимущество, не нарушая правил формально.

В команде «Чайки Питера» таким преимуществом была Настюшка. То есть, конечно, Анастасия Федо́ровна Глебова, да только кроме чиновников никто никогда её так не звал. Маленькая, даже миниатюрная, с короткой стрижкой, с конопушками на носике кнопочкой, с белозубой, немножко застенчивой улыбкой, она всем и всегда казалась девчушкой-школьницей.

Она пришла в профессиональные «Чайки Питера» из студенческой команды Петроведьмака со званием лучшего нападающего; на первых тренировках показала себя очень неплохо, но... не звёздно. Тренер посмотрела, хмыкнула, и перевела Настюшку в защиту. Сколько тут было слёз! Постепенно, однако, Настюшка примирилась со своей ролью в команде. С полгода она пробыла во втором составе, пока однажды на тренировке ей в спину не прилетел внезапный сноп огня от одного из нападающих. Она приземлилась на дымящейся метле, стряхивая пылающие лоскуты одежды, и преспокойно заявила примчавшемуся с огромными глазами врачу: «Да не волнуйтесь, меня огонь не берёт». Как ей удалось утаить эту особенность все годы школы и академии – тайна за семью печатями.

Не брал Настюшку не только огонь. Она вообще плохо поддавалась прямому воздействию стихий и ведовства, словно что-то внутри неё жадно впитывало энергию; впитывало и запасало. Когда тренеру рассказали, она час мерила шагами свой кабинет, а потом вызвала к себе Настюшку и не отпускала до самого вечера.

С этого и начался взлёт новой звезды в большом спорте. Уже очень скоро Настюшка стала не просто одним из игроков первого состава, но ключевым звеном и заодно лицом команды. На поле она, маленькая и юркая, летала с сумасшедшей скоростью и буквально лезла под нападающих соперника, сбивая с курса и вынуждая швырнуть в неё ведовством, которое она просто поглощала. Обычно к концу матча она набирала энергии столько, что могла обрушить на утомлённых соперников удары неотразимой мощи. Защитники других команд откровенно её побаивались. А в случае чего, она и в роли нападающего могла очень неплохо.

Не раз и не два торжествующие болельщики выбегали после матча на поле и качали Настюшку. Маленькая и хрупкая, звонко хохочущая, она взлетала над толпой словно богиня победы, заражая и без того радостных людей совсем уже безбрежным ликованием.

Сломали её крымчанки. Это была довольно сильная, хотя неровно играющая команда; их тренер вечно искала новых тактик, и они не всегда срабатывали. Но в тот раз сработало. С первых секунд матча вся крымская команда навалилась на одну Настюшку. Они наседали со всех сторон, поливая её огнём, терзая ветром, морозя льдом и осыпая камнями. Настюшка носилась по всему полю, крутилась, уворачивалась, бросала метлу в пикирование и взмывала вверх свечой, но крымчанки не отставали. Эту тактику потом назвали «буллингом» или «загоном» и запретили в правилах, но уже только потом. Ну, а на том матче всё кончилось тем, что Настюшка взбесилась и в упор расстреляла половину соперниц на большой высоте. Конечно, над полем натягивалась страховочная сетка, а под ней стояли набитые сеном мешки для пущей надежности, но всё равно без серьёзных травм не обошлось.

Это был её последний матч. Она даже не вышла на второй тайм: сидела и рыдала в раздевалке. Настюшка сломалась. Всё-таки русский квиддич был очень жёсткой игрой.

Ирина ушла из «Чаек Питера» за пару месяцев до того, и узнав о произошедшем, позвала Настюшку к себе на новое место: спасателем. Те же полёты, та же необходимость мчаться как сумасшедшие, но теперь ведовство надо было использовать против чудовищ, а если и придётся вжарить по людям, то по тем, кто ещё хуже чудищ, и строго за дело. Денег и славы, правда, здесь было куда меньше, но Настюшка того и другого имела уже с лихвой.

Однажды, много лет спустя, их тройка – старшая Гюзель, Ирина и Настюшка –патрулировала Пограничье вблизи развалин древнего Леньграда, когда над руинами взмыла в небо яркая звёздочка, таща за собой жирный хвост оранжевого дыма. Кто-то там попал в беду.

Команда старшей была не нужна, есть же Устав. Настюшка только крикнула: «Вижу дым, сближаюсь!» и как угорелая помчалась к сигналу. Она была в отличной форме, и ковёр-самолёт под ней тоже был отличный, новый, так что она успела долететь до места и сделать пару кругов, уясняя обстановку, прежде чем подоспели Гюзель с Ириной.

— Там провал, — доложила Настюшка, — дым идёт из него. Вокруг никого, в провал ещё не спускалась, снаружи звуков не слышно.

— Я в провал, вы страхуете, — коротко распорядилась Гюзель. — Ирина за старшую.

Они кивнули. Очертя голову защитным кругом, Гюзель зажгла ведовской фонарь и начала спускаться. Ирина спустилась за ней до земли, а Настюшка осталась на высоте, контролируя окрестности.

В провале стояла затхлая тьма; она была какая-то мерзкая, липкая; казалось, она смыкается за лучом фонаря, как смыкаются болотные воды за утопленником. В пятне света можно было различить то ржавые остовы каких-то древних машин, то жалкие остатки жёлтой краски на хрупких от старости бетонных опорах, то обломки рухнувшего перекрытия. В воздухе стояла бетонная пыль и сигнальный дым, видимость – хуже не придумаешь.

— Есть кто живой? — громко позвала Гюзель и прислушалась.

Эхо. Провал вёл в большое подземное помещение. Хранилище? Гараж? Скорее гараж, если судить по остаткам машин. Потом... Что это? Стон?

Гюзель медленно, осторожно, стараясь не шуметь лишний раз, пошла по завалу в ту сторону, откуда почудился звук.

— Отзовись! Мы спасатели! — позвала она снова. Остановилась, замерла, не дыша, прислушалась. Да, точно, стон. Она снова двинулась по завалу, ощупывая всё впереди лучом фонаря.

— Держись! Я иду к тебе! Где ты? Подай голос!

И снова стон. Теперь можно было уловить, что голос пытается что-то сказать, но слов было не разобрать. Голос был мужской. Гюзель поморщилась. Сталкер, наверное. Плохие новости.

Само слово «сталкер» было древним, овеянным романтикой пожелтевших страниц и хрупких от времени плакатов. Когда-то о них писали романы, и среди них даже попадались неплохие. Были, говорят, и фильмы, и даже какие-то «три-дэ-игры», да только эти не пережили Разлома, сгинули вместе со всеми высокими технологиями древности. Сейчас, говорят, те старые технологии уже физически невозможны, отменены Первой ведьмой.

Как бы то ни было, реальность была куда прозаичнее романов. Сталкеров в Пограничье было пруд пруди, каждый молодой балбес считал за доблесть залезть куда поопаснее и тащил в дом что ни попадя. Конечно, они каждый год гибли, но тем сильнее будоражило кровь выживших. По чести говоря, вёрст на пять вглубь руин было почти что безопасно, чудовища обычно кучковались дальше к центру Леньграда, у них имелось, так сказать, своё Пограничье. Но, конечно, и найти что-то полезное на этих верстах шансов не было никаких – за сотни лет всё уже облазили предыдущие поколения балбесов.

Были, однако, и другие сталкеры: те, что рисковали забраться глубже. Вот они гибли часто, но безвестно. В большинстве своём это были простецы из отчаянных: тёртые калачи, битые жизнью мужики, угрюмые, крепкие и основательные, со звериной тоской, тщательно спрятанной в глубине глаз. Их были считанные десятки на весь Большой Питер, и спасателям они были известны поимённо, хотя далеко не все – в лицо. Врага надо знать.

Вражда эта была древней. Спасатели были обязаны сдавать сталкеров властям, а сталкеры, само собой, этого избегали всеми силами. По этой причине всякий сталкер всегда внимательно глядел в небо и прятался, едва завидев патруль. По этой причине патруль, едва завидев сталкера, отмечал место и время на полётной карте. Гоняться за сталкерами они не гонялись, но в случае чего спасали. Вот тогда-то и могло приключиться всякое.

Гюзель остановилась, пытаясь нащупать сталкера лучом фонаря. Он лежал у бетонной опоры внизу завала. Простая брезентовая одёжка, в руках рюкзак-колобок, физиономия серая от пыли, в грязных разводах от слёз, одна нога лежит неестественно – видимо, раздроблена. Кажется, он полз, прежде чем привалиться к опоре спиной. Мужику очень повезло, что при обрушении обломки задели только ногу. Или это не везение?

— Ты один тут? — спросила Гюзель.

Сталкер поднял дрожащую руку, указал на завал и что-то простонал.

— Покажи на пальцах. Вас двое? Трое?

Мужик медленно сжал пальцы. Двое. Их было двое, и второй остался под завалом.

— Сюда! — позвала Гюзель, и через несколько секунд обе её товарки спустились вниз, шаря лучами фонарей вокруг. Они подрулили к старшей, но слезать не спешили – мало ли!

— Спешиваемся, — скомандовала Гюзель, и ведьмы слезли со своих ковров, скатанных в рулон. Только городские пижоны да ещё строители и грузчики летают на развёрнутых коврах; на рулоне и сидеть удобнее, и управляемость лучше.

— Двое, — скупо проинформировала старшая. — Один там, — она указала лучом фонаря, — по виду – раздроблена нога. Второй где-то под завалом. Настюшка, стабилизируй первого и присмотри за ним. Ирина, мы ищем второго. Может, ещё жив.

Настюшка спустилась к первому, на ходу закинув за плечо рулон ковра на ремне и перетягивая на живот аварийную сумку. Присев рядом с раненым, она поудобнее подвесила фонарь прямо в воздухе и бегло осмотрела сталкера.

— Нога болит? — спросила она.

— Нет... — слабо ответил мужик. — В голове... гудит всё.

Целительство не было сильной стороной Настюшки, но здесь целитель и не был нужен – не до того сейчас, да и условия жуткие. Сейчас надо было просто не дать мужику загнуться раньше срока. Она достала из сумки аптечку и сразу же вытащила панацею спасателей: зелье Георгадзе, в просторечье «живую воду», одновременно общеукрепляющее, успокоительное и обезболивающее.

— Давай-ка выпьем, хороший мой, — проворковала Настюшка, поднося склянку к губам раненого. — Давай, за твоё здоровье.

Мужик безропотно позволил себя напоить. Он еле ворочал глазами, но вроде бы понимал, что происходит. Теперь пришла пора заняться ногой. Настюшка осторожно ощупала её, то и дело спрашивая: «Так не больно?» Конечность была переломана и вывернута, устойчиво кровила, но совершенно не болела. Спасательница нахмурилась, припоминая курс первой помощи. Она залила ногу зельем-кровостопом и огляделась в поисках подручных материалов, чтобы иммобилизовать конечность. Найти деревяшку в этом подвале было, конечно, немыслимо, но хоть что-нибудь же должно быть?

Тогда-то она и заметила чудовище.

Считалось, что чудовища зародились тогда, когда Первая ведьма обрушила древний мир и собрала его из обломков заново. Должны ли были они существовать по исходному замыслу или же просто стали побочным эффектом, никто не знал; теоретики по сей день ломали копья по этому вопросу. Практики же установили, что чудища безгранично разнообразны, нельзя было найти двух одинаковых, хотя выделялись пять основных типов: звероподобные, механические, стихийные, ведовские и человекообразные.

Этот конкретный был механическим. Должно быть, он зародился прямо здесь, в подземном гараже на окраине мёртвого города – очень уж он был велик, едва ли сумел бы сюда забраться снаружи.

Настюшка сначала уловила отблеск металла во тьме, а потом направила туда луч фонаря и тогда уже поняла, что именно представляет собой нагромождение корпусов древних автомобилей; под лучом света груда вяло завозилась.

— Чудо на шесть! — звонко крикнула сигнал Настюшка; мгновенье – и она уже была в воздухе, верхом на ковре, держа чудище в луче фонаря.

Ещё два луча пометались во тьме и упёрлись в чудовище – Гюзель и Ирина тоже взмыли в воздух и изготовились к бою.

Пару секунд никто не двигался: нужно было уяснить обстановку. Чудище было громадным, в три человеческих роста, если не больше. Оно тоже не двигалось, только тихонько и противно визжало какими-то моторчиками. Корпуса автомобилей, составлявшие его тело, могли похвастаться почти хорошим состоянием, только капоты и багажники опорных конечностей были сильно замяты. Вряд ли это чудовище могло бесшумно подкрадываться; видимо, проснулось от шума и света.

— Схема три! — скомандовала Гюзель. — Начали!

По схеме три Настюшка с её подвижностью и особым талантом была на острие атаки. Как и когда-то на поле для квиддича, она должна была мешаться противнику и провоцировать, оттягивать на себя его внимание. Ведовские атаки, ясное дело, она поглощала, а от остальных могла просто увернуться. Она была как толчок щитом, а остальные должны были стать разящим ударом из-за щита.

Всё осложнилось, когда чудище врубило целую батарею прожекторов, освещая весь подземный гараж и слепя глаза ведьм. Но медлить было нельзя – она должна была быть щитом для товарок, и Настюшка бросила себя вперёд.

Дело вышло долгим, слепящий свет очень мешал прицелиться, и ведьмы осыпали чудовище ударами едва ли не наугад. Как назло, ведовских атак чудище почти что не делало — видно, сил у него было немного — так что и поглотить было толком нечего. Настюшка могла поглощать и свет, но подпитывал он слабо. Чудовище лупило лапами по воздуху, пытаясь зацепить, сбить назойливую защитницу, но никак не могло попасть по маленькой и юркой цели. Мало-помалу перевес в бою склонился в пользу ведьм: сначала удалось разбить один прожектор, потом другой и третий; стало видно лучше, и теперь удары всё чаще отзывались металлическим скрежетом и воем моторов.

Когда чудовище, наконец, рухнуло, его потребовалось ещё с минуту добивать. Наконец, оно утихло, и хотелось верить, что навсегда. Последний прожектор замигал, треща, и погас.

Ведьмы выждали ещё с минуту и вернулись к завалу. Спустя полчаса удалось, наконец, найти под завалом второго сталкера. Точнее, вторую. Среди сталкеров редко попадались женщины, и как правило это были ведьмы. Кто-то терял хорошую работу, кто-то просто искал лёгких денег, кто-то скрывался от властей – да мало ли что в жизни бывает!

— Мертва, — констатировала Гюзель. — Бросаем её, везём этого к лекарям.

Она отметила место на полётной карте. Потом сюда придут другие тройки, извлекут из-под завала тело, потом будет опознание, будут слёзы и стенания родных, будут казённые бумажки: «погибла в результате несчастного случая», будут похоронные агенты с профессионально скорбными лицами, будет угрюмый холмик свежей земли на кладбище. Но всё это будет потом, и если повезёт, то пройдет стороной.

Они развернули один из ковров, пока Настюшка на последних крохах сил вытащила из бетонного завала кусок ржавой арматуры и разогнула его. Изувеченную ногу сталкера примотали к получившемуся стальному пруту; грузить раненого пришлось на руках – ведовских сил уже не оставалось.

Сначала ковёр медленно подняли наверх, на уровень земли. Здесь остановились; при свете можно было лучше осмотреть раненого, да и просто передохнуть минуту, глотнуть свежего воздуха, постараться забыть стычку в гараже как страшный сон, проверить, не забыли ли чего, в конце концов.

Они как раз отдыхали, когда из провала послышался какой-то звук. Уж не чудище ли оклемалось? От этих всего можно было ждать. Ведьмы направили лучи фонарей вниз, стараясь высмотреть, что там происходит...

Отличным игроком в квиддич Настюшку сделали не рост, не редкий дар и даже не тренировки. Интуиция. Она всегда знала, что произойдёт в следующий момент. Интуиция и заставила её обернуться – сталкер откуда-то вытащил револьвер и уже поднял его.

Времени думать не было. Настюшка была защитником, и этот простой факт бросил её тело вперёд, перекрывая линию обстрела на подруг.

«Ба-бах!!!» — хлопнул выстрел, и под грудью тупо толкнуло. «Ба-бах!» — новый толчок, но она только сделала ещё шаг вперёд. Шесть раз сталкер выстрелил, и трижды попал. В голове у Настюшки кружилось, но она продолжала идти вперёд. Откуда взялись силы? Она не знала. Может быть, тело сумело поглотить и запасти энергию пуль? Да какая, к чёрту, разница?!! Она вытянула вперёд руку и тонко крикнула, выплёскивая всю ненависть к тому, кто хотел убить свою спасительницу:

— ВОН!!!

Глава 19. Тайны, страхи и тщеславие

— ... так что, если бы не Настюшка, Вы бы сейчас со мной не разговаривали... — Ирина Лидиевна сделала паузу, а потом добавила: — Но она смогла.

Сергей видел рассказ. Раздвоенное зрение вернулось снова, чтобы показать ему и профессиональный квиддич, и спасателей над руинами, и зловещий зев провала, исходящий оранжевым дымом, и чудовище во мраке, и жуткий чёрный зрачок револьверного ствола; и что-то ещё, что очень тревожило, но никак не поддавалось определению. Он был так поглощён увиденным, что выговорил без заикания:

— Она погибла?

— В тот раз – нет, — коротко ответила преподавательница, и сразу стало ясно, что расспрашивать дальше не стоит.

— П-простите, — Сергей почувствовал себя неловко и не придумал ничего кроме извинений.

— Я рассказала Вам это, чтобы Вы поняли: талант, подобный вашему, бесценен в самых отчаянных ситуациях. В обычном деле его, может, и непросто применить с пользой, но если дело дошло до крайности, он может решить всё. К слову, я говорила, что Настюшка могла поделиться накопленной силой?

— Н-нет.

— Она научилась этому не сразу, но это тоже оказывалось кстати; и не раз, и не два.

— А... В-вы можете м-меня нау-чить?

— Нет, Сергей Александрович, я и сама не умею. Может быть, кто-то другой сможет подсказать. Но я надеюсь, что Вы будете добросовестно учиться тому, что я показываю, даже если сейчас у Вас не хватает сил.

Сергей кивнул. В этом был смысл. Если он действительно может накапливать энергию, то нужно уметь применить собранное с толком. Вдруг ему в голову пришёл важный вопрос:

— А п-почему... н-нельзя р-рас-ска-зывать?

— Да как бы это объяснить попроще... Дело тут не в самом даре, хотя он и редкий. Видите ли, его иногда называют «даром Бакасы», потому что некоторые считают, что именно этот талант позволил Первой ведьме осуществить то, что она сделала. Понимаете?

— Н-нет.

— Первая ведьма создала наш мир, Сергей Александрович, но прежде она разрушила прежний. Некоторые верят, что она сделала это, поглотив разрушительную силу шедшей тогда войны. Теперь понятнее, почему такой дар не стоит афишировать?

— Н-не совсем...

— Да потому что некоторые начнут думать, что Вы тоже можете разрушить мир! — с лёгким раздражением от непонятливости студента воскликнула преподавательница. — Вам такое внимание нужно?!

— А-а... — протянул парень. Такого счастья ему и правда было не надо. — П-понятно...

— Ну что же... Тогда у меня всё. У Вас есть вопросы, Сергей Александрович?

В башке было пусто, ни одного вопроса. Сергей помотал головой. Ему нужно было подумать, разложить всё по полочкам.

— Тогда доброй ночи, — кивнула Ирина Лидиевна.

Сергей попрощался и пошёл в общежитие. Преподавательница вышла вслед за ним и заперла дверь, и только тогда одна из теней в углу опустевшего зала осторожно пошевелилась и плавно сместилась к окну.

— ***—

— ... общим счётом на сорок два рубля и тринадцать копеек, — закончила Виктория Полиновна Ян. — Из них сорок рублей я удерживаю в счёт оплаты за учёбу, остальное твоё.

Она выложила на стол две серебряных рублёвки и два медяка: десяти- и трёхкопеечный. Тёмная тенью скользнула к столу, и деньги исчезли.

— Ну, что нового? — поинтересовалась ректор.

— У меня или у него? — прошелестела Тёмная.

— У Найдёнова, разумеется, — нетерпеливо, раздражённо уточнила Виктория Полиновна.

— У него кое-какие успехи в защите. Поссорился со старостой, они чуть не подрались, и он неплохо швырнул её толчком. Капа его отчитала и вечером оставила на дополнительные.

— И? — подняла бровь ректор.

— Ничего, — без зазрения совести соврала Тёмная. — Прочитала лекцию о пользе самоконтроля и заставила толкать мишени.

— Ну хорошо. Продолжай следить за ним.

Тёмная исчезла, а ректор Ян подошла к окну. В синей тьме тёплым светом светили фонари, освещая дорожки вокруг Большого газона. Где-то там её агент бесшумно скользила к общежитию, тщательно избегая хорошо освещённых участков.

Мальчик под наблюдением. Правильно ли это? Стоило ли вообще тащить его в академию? Как и всякий умный человек, Виктория Полиновна время от времени подвергала свои решения сомнению. Здесь мальчик может научиться ведовству, какого бы низкого мнения о нём ни была эта пройдоха Седьмая... Тогда он может стать опасным. Но разве мальчик не представляет опасности, просто разгуливая по Новому Питеру? Пророчество было достаточно ясным. Нет, уж лучше пусть будет здесь, под присмотром. Так спокойнее. В конце концов, даже если он чему-то и научится за предстоящий год, много ли разницы между первокурсником и совсем неподготовленным ведуном? Нет-нет, пусть уж лучше будет здесь. Риск невелик.

— *** —

Сергей маялся. Сон никак не шёл. Что-то тревожило его, не давало покоя. Ему казалось, что он упустил что-то важное в рассказе Ирины Лидиевны, но что именно? Он перебирал в памяти картину за картиной, но никак не мог понять. Он вскакивал, подходил к окну и подолгу глядел в темноту невидящим взглядом, садился за стол, делал зарисовки в тетради, тягал наугад руны... Всё было тщетно.

Только далеко за полночь парню удалось уснуть, и во сне ему снился раненый сталкер, целящий из револьвера. Было так жутко, что страх сковал всё тело, но за спиной – он откуда-то знал это — стояли все его самые важные люди, и надо было броситься вперёд, закрыть их собой. Сталкер медленно, невыносимо медленно вдавил спуск револьвера, и курок зловеще отошёл назад. Ещё чуть-чуть, и выстрелит, и тогда будет поздно. Сергей взвыл в волчьей тоске, когда грохнул выстрел, и кто-то важный за спиной издал тихий удивлённый вздох, а потом послышался звук упавшего тела. Что-то сломалось внутри, и острые обломки этого «чего-то», казалось, прорвали все внутренности и саму его душу. Не защитил...

Сергей проснулся с твёрдым осознанием; он понимал теперь почему маленькая и хрупкая Настюшка шагнула под прицел револьвера. Если кто-то когда-то наведёт оружие на его стаю, он сделает так же. Он должен будет так поступить, потому что как бы ни страшно было умирать, ощущение порвавшейся души было ещё страшнее.

Секунду или две парень пребывал в том странном состоянии между сном и явью, когда чувства уже доносят то тебя реальность — стены, потолок, стол, стук в дверь, — но разум ещё переживает увиденное во сне как самое важное. В дверь снова постучали.

Парень вскочил, торопливо натянул спортивную форму и отпер. Конечно, это была Катя. Она взглянула на Сергея с участием:

— Доброе утро, Серёжа! Не выспался? Пойдём на зарядку.

Парень простонал что-то невнятное, но вышел из комнаты. Потом вспомнил, что не взял ключ... и махнул на это рукой. Что у него воровать-то? Да и не воруют здесь, поди. Аристократия!

Хоть упражнения и были девчачьи, хоть Сергей и делал их сонно и вяло, спустя рукава, но всё же зарядка привела его в чувство. Голова немного прояснилась. Он заметил, что девчонки как-то по-особенному говорливы, но не сообразил, в чём дело. После зарядки Ирина Лидиевна громко объявила:

— За пропусками подходим. Только спокойно, не толпимся!

Она достала из сумки, всё это время лежавшей на траве газона, пачку картонных карточек, сняла верхнюю, прочитала и выкрикнула:

— Аверьянова!

Какая-то старшекурсница вышла из рядов, заметно подавшихся вперёд к Ирине Лидиевне. Она забрала карточку и пошла в общежитие, а преподавательница уже выкликала Акинфееву. Сергей задержался, не вполне понимая, что происходит. Когда среди фамилий на «М» не прозвучала Михельсон, он понял, что эти самые пропуска дают не всем. Когда же на букву «Н» первой прозвучала фамилия Непейвода, понял и то, что ему лично тоже пропуска не достанется.

— Ч-что за п-пропуск? — с некоторой ревностью поинтересовался он у Кати, когда та отошла от преподавательницы с картонкой в руках.

— На выход из академии, а потом на вход, — пояснила Катя. — Тем, кто на выходные уезжает. Ну, чтобы полиция на воротах пропустила, понимаешь?

— А-а... — с пониманием, но и с огорчением протянул парень. Стало понятно, что так запросто ему не выйти. Впрочем, огорчался он несильно – не впервой через заборы лазить; надо будет – выберется.

— Ты когда поедешь, Кать? — спросила стоявшая рядом Марина; она, кажется, совсем не переживала о том, что не получила пропуска.

— За мной после завтрака приедут, — ответила Катя, и вдруг воскликнула: — Слушайте, так вы же оба тут на выходных остаётесь? Что вам привезти из Питера?

Сергей замялся, соображая, а Марина ответила сходу:

— Привези мармелад. Знаешь, такой, в форме червячков, кисленький.

Катя улыбнулась:

— Это в лавках «МурМулатка» который? Я его тоже люблю. Привезу большой кулёк.

Потом она посмотрела на парня:

— А тебе, Серёж, что привезти?

— У м-меня д-денег н-нету, — хмуро выдавил Сергей.

— Ой, да ладно тебе, — беззаботно махнула рукой Катя, — не разорюсь.

И тут до Сергея дошло, что сидя в академии, он никак не сможет достать массу нужных, хоть и мелких вещиц. Как минимум, уже не хватает тетрадей, хорошо бы заиметь собственные карандаши, перья и чернила, а ещё нужно откуда-то добыть всякую мелочь для амулетов, которую велела собрать БабАня. И ещё нужен был будильник, а то что-то часто просыпать стал.

— Я п-потом от-дам, — неловко пробубнил парень. — Т-там с-спи-сок ц-целый.

— Конечно, отдашь, — сказала Катя, но таким тоном, каким разговаривают с малышами: «конечно, ты вырастешь и станешь самым главным начальником». Ага, щас! Сергею стало немного обидно, но он смолчал. В конце концов, Катя ему очень помогала, малость и потерпеть можно.

Вернувшись в общежитие, он набросал на тетрадном листе список – всё равно пришлось ждать пока девчонки освободят умывальную, так что на медитацию он опять опоздал.

Кажется, тело постепенно привыкало к ненормальным позам, старшекурсницам приходилось всё меньше давить на плечи, чтобы усадить Сергея правильно. На этот раз он решил попробовать познакомиться с другой своей гранью. Закрыв глаза, парень представил чёрный узкий сюртук, навроде старинных мундиров из учебника истории, тусклый золотой блеск витых шнуров аксельбанта, и мысленно позвал:

— Защитник!

Тот долго не откликался. Перед мысленным взором всё время норовил вылезти и покривляться Волчонок, но в конце концов, строгий голос в голове как будто с неохотой проговорил:

— Что случилось?

Долгого разговора не вышло. Защитник был немногословен и замкнут. Он был во многом схож с Волчонком: всё время ожидал от мира какой-нибудь каверзы, был готов ринуться в бой ради дорогих Сергею людей, но был важный нюанс. Если Волчонком двигала жадность, то Защитник стоял за справедливость. Он вмешался бы в любой ситуации, где обижают слабых или судят неправедно. Он, как ни странно, питал некоторое пристрастие к Лане Дуле́бовой и ректору Ян, отдавая должное их вкладу в дело академии и делая скидку на «это же женщины». Его впечатление от Артемиды Бекбулатовой было двойственно, зато уж Ирину Лидиевну он обожал: «Вот таким надо быть; и даже надо быть лучше, потому что она всё-таки тоже женщина».

Когда старшекурсница объявила конец медитации, разговор оборвался на полуслове, оставив ощущение недосказанности. Видимо, знакомиться с гранями нужно было более основательно. Сергей был недоволен собой; вздохнув, он пошёл переодеваться.

Катя тоже переоделась к завтраку, но не в студенческую форму, а в красивое платье, да и большая часть девчонок тоже. Похоже, академию на выходные покидали почти все. Сергей с изумлением глазел на студенток, вдруг ставших совершенно непохожими на стаю сорок, какими он уже привык их видеть.

О, тут были сразу цветник и серпентарий, целая ярмарка тщеславия! Каждая девочка старалась блеснуть нарядом, показать достаток своего рода и утончённый вкус лучших модисток, каждая ревностно и ревниво наблюдала за соперницами. Куда там преподавательницам с их строгими, а то и просто старомодными платьями! Студентки блистали; некоторые – так и буквально.

Кругом были подолы и лифы, выточки и декольте, кружево и шитьё, атлас и бархат, а ещё серьги, кулоны, кольца, булавки, сумочки, перчатки... Сергею казалось, что он попал в модный магазин в предновогоднюю распродажу. Не то чтобы он в самом деле бывал в таких местах, но именно так их и представлял: филиал сумасшедшего дома для состоятельных дамочек.

А сколько было болтовни и крика! Подруги говорили друг другу комплименты, заклятые подруги – гадости, соперницы злобно шипели себе под нос, кто-то случайно или как бы случайно наступил кому-то на подол, кто-то звал кого-то через всю столовую. Девочки спешили показать друг другу наряды, залежавшиеся за неделю без дела, и обсудить всё на свете на два дня вперёд.

Среди первокурсниц выделялась, конечно, Дуле́бова. На ней было элегантное бархатное платье изумрудного цвета, украшенное вышивкой, и до того ловко сидящее на фигуре, что не оставалось никаких сомнений, кто на первом курсе королева красоты. При этом держалась Светлана совершенно естественно, будто на ней было что-то привычное и обыденное, а не три годовых зарплаты мастерового. Из украшений были только небольшие серьги и заколка с жемчужинами, но они словно кричали: «Нашей Лане никаких украшений и не нужно!» Если бы Сергей сейчас видел её впервые, то, наверное, влюбился бы без памяти.

Заметив, куда он смотрит, Катя вздохнула:

— Ланка, конечно, красавица.

Сергей взглянул на подругу и догадался: завидует.

— Ты т-тоже к-красивая, — парень попытался сказать комплимент, но не угадал.

— Что значит «тоже»? — ревниво вскинулась Катя. — Что значит «тоже»?

Парень смешался. Курса куртуазного комплимента в приюте не читали, справедливо полагая, что незачем. На Кате было платье с вышитым узором из цветов, несколько простоватого кроя, но девочке очень шло. Беда была только в том, что Сергей-то понятия не имел, как это сказать и что вообще теперь делать, а становилось только хуже. К делу подключилась Марина:

— Интересно-интересно! А я, чё, некрасивая?

Вот уж попал впросак так попал впросак! «Да чтоб я ещё раз хоть слово сказал!» — возопили хором все внутренние голоса Сергея. Парень отвернулся, старательно игнорируя девчонок, осаждающих его настойчивыми «Нет, ты ответь!» Полегчало только тогда, когда вслед за хихиканьем из очереди Катя с Мариной тоже рассмеялись.

— Ну, не сердись, Серёжа! — Катя взяла парня за локоть. — Ты просто так забавно смущаешься! Такой милый зайка!

— Л-ладно, — смущённо выговорил парень. — Г-глупо в-вышло.

Следующим номером был аттракцион «аристократки за завтраком». Сперва Сергей гадал, что будет если Катя капнет соус или уронит что-нибудь на платье. Оказалось, это было совершенно исключено. Девочки и вообще всегда ели аккуратно, не в пример самому Сергею, но тут были продемонстрированы просто чудеса высокой культуры. Казалось, это не трапеза, а священнодействие, так плавно и торжественно поглощался свекольный салат. Парень вмиг понял, отчего ему никогда не стать настоящим аристократом; всякий раз так есть – это же свихнуться можно! В приюте-то такому не научишься, там надо рубать быстрее, пока сосед в твою тарелку не залез.

Когда с завтраком было покончено, девочки потянулись на выход. На дорожке перед общежитием откуда-то взялись с полдюжины красивых, лаковых, дорогущих автомобилей. Катя помахала кому-то рукой и повернулась:

— Ну, всё, я поехала. Не скучайте тут, я вам из Питера вкусненького привезу, — и она побежала к одному из автомобилей, к слову, далеко не самому скромному.

Мимо прошествовала Дуле́бова и тоже направилась к авто, и тоже к первоклассному. Сергей вздохнул:

— В-вот бы н-на т-таком п-про-ка-тить...ся...

— Да ну... — не поддержала Марина. — На метле веселее.

— А т-ты л-лет-тала? — спросил Сергей с любопытством. Он уже знал, что на первом курсе полётам не учат, и думал что никто из девчонок не летал раньше.

— Летала, конечно, — как-то грустно сказала Марина. — Дорог-то на Урале нету, без метлы никуда.

— С-ску-чаешь? — спросил парень.

— По хорошему скучаю, по плохому – ни капли, — рассеянно ответила девушка. Кажется, она погрузилась в какие-то свои мысли или, может, воспоминания.

Они стояли на крыльце столовой до тех пор, пока не разъехались автомобили, а те студентки, что должны были добираться домой другими способами, не ушли к воротам академии. Очень немногие оставшиеся тоже побрели кто куда, вяло и неспешно.

— Ты с менталистами всё, закончил? На дополнительные к Седьмой идёшь? — уточнила Марина.

— Угу, — уныло подтвердил Сергей. Он понадеялся было, что Михельсон сделает вид будто забыла о расписании, где до обеда стояли дополнительные уроки, но увы! Они вдвоем тоже поплелись через Большой газон к корпусу артефакторных лабораторий.

Глава 20. Сочетанное ведовство

Артемида Бекбулатова Седьмая ждала студентов у входа в корпус. Когда подошли Найдёнов и Михельсон, она улыбнулась, старательно сдерживая сарказм:

— Я смотрю, на дополнительные остались лучшие люди. Не знаете, кто-нибудь ещё придёт?

— Мы последние из столовки вышли, — ответила Марина.

— Значит, мы сегодня втроём, — констатировала Артемида. — Практически индивидуальные занятия. Ну что ж, пойдёмте.

Михельсон выпалила:

— А может, сегодня без иероглифов? Давайте какой-нибудь талисман лучше сделаем.

Преподавательница закатила глаза:

— Ну как Вы это себе представляете? Талисман без надписи – это вообще что?

Марина заспорила:

— Нет, ну бывают же самые простенькие. У нас на Урале многие такие делают и потом простецам продают.

Артемида фыркнула:

— Вы уж меня простите, Михельсон, но это профанация. Конечно, такой, с позволения сказать, талисман тоже обладает некоторой силой, но по сравнению с настоящим это просто ничто.

Марина пожала плечами:

— Всё равно лучше, чем ничего; и дёшево.

Преподавательница снисходительно кивнула:

— Не спорю, но моя-то задача – научить Вас ведовству, а не низкопробным фокусам. Если Вам хочется – пожалуйста, делайте талисманы без надписей; можете даже продавать. Но на моих уроках давайте всё-таки заниматься серьёзными вещами.

Михельсон обречённо вздохнула.

— Ну не отчаивайтесь, — постаралась подбодрить Артемида. — Пусть Вас утешит то, что по плану мы сегодня на каллиграфию потратим только один урок, остальные два можно будет заняться чем захотите. Можно поделать и талисманы, если угодно.

Марина заметно обрадовалась:

— А какие?

— А какие Вы хотите? — вопросом на вопрос ответила Бекбулатова.

— А можно совсем любые? — уточнила девушка.

— Любые, — для большей убедительности преподавательница даже кивнула. — Хотите талисман повелителя душ?

Михельсон даже рот рукой прикрыла от ужаса:

— Вы шутите?!

Артемида усмехнулась:

— Конечно, шучу. Вам его пока не потянуть. Но вообще, Тёмные артефакты в учебных целях создавать можно; главное – уничтожать сразу после испытаний, а так не вижу в этом никакой проблемы.

Девушка была крайне удивлена:

— Вы это серьёзно? Тёмным артефактам учатся в академии?

— Конечно, — кивнула преподавательница. — А где, по-вашему, Тёмные могут им научиться? Или Вы думали, они рыщут по подвалам и дебрям в поисках древних манускриптов на латыни?

— Ну... — Михельсон явно не задумывалась об этом раньше. — Не знаю... А разве законы это не запрещают?

— Вы удивитесь, но нет. Как бы иначе защитники учились своему делу? По пыльным пергаментам, в теории? Закон запрещает использовать ведовство с корыстным умыслом, а об остальном позаботится Правило трёх.

Марина замолчала, переваривая услышанное. Найдёнов тоже выглядел задумчивым, но по понятным причинам помалкивал. В молчании все трое подошли к двери Цеха письма.

— Итак, каллиграфия, — объявила Артемида и сделала приглашающий жест. Михельсон издала стон, и преподавательница попыталась её урезонить:

— Напрасно Вы так. Это древнее, благородное искусство. Между прочим, считается, что оно сродни медитации.

— А можно я лучше просто помедитирую? — ухватилась за слово Марина.

— Можно, но писать всё равно придётся, — усмехнулась преподавательница. Хитрость девочки была наивная, поддаться на неё мог только очень расхоложенный наставник.

Михельсон с несчастным видом достала тетрадь и принялась за задание. Время от времени она косилась на Найдёнова, прилежно и сосредоточенно покрывающего страницу иероглифами.

— Михельсон, — вполголоса, чтобы не отвлекать паренька, позвала Артемида. — Пересядьте подальше от Найдёнова. А то ещё косоглазие заработаете.

Девушка скорчила гримасу, но пересела. Бекбулатова встала за спиной парня и вдруг поняла, что мешало Марине. Смотреть на то, как Найдёнов выводит иероглифы, казалось, можно было бесконечно. Кисть в его руках будто оживала; она скользила по бумаге в причудливом танце, то чуть замедляясь в начале штриха, то ускоряясь и прыгая от предыдущего штриха к следующему, то вдруг резко поворачивая на месте там, где должен был быть прямой угол, а то выписывая форменные пируэты, если встречался сложный дуговой элемент. Нужно было признать, кое в чём мальчик был хорош.

— Какой совет дать человеку, у которого не получаются иероглифы? — негромко спросила Артемида.

Парень ответил не сразу. Он был сосредоточен, и преподавательница сначала подумала, что он просто не услышал вопроса. Однако, помолчав, Найдёнов ответил, всё не отрываясь от письма:

— Надо разглядеть в них красоту. Может быть, правда сперва помедитировать. Они не любят спешки.

Бекбулатова посмотрела на Михельсон и кивнула головой — мол, попробуйте. Девушка охотно отложила кисть и пристроилась в углу в позе медитации. На некоторое время в кабинете воцарилась такая тишина, что стало слышно, как шуршит кисть Найдёнова по бумаге. Артемида задумалась, наблюдая за тем, как чёрная тушь ложится причудливыми китайскими значками на тетрадный лист.

Мальчика было жалко. Он был такой маленький, так плохо разбирался в жизни верхних слоёв общества, что ректору Ян не составит никакого труда направить его туда, куда ей заблагорассудится. Как марионетку, как куклу, как голема. И ведь наверняка побежит с радостью, и с честными глазами сделает всё, что скажут, и даже сам не поймёт, что натворил. Что-то зашевелилось в душе, чему Артемида не могла дать чёткого определения. Захотелось потрепать парнишку по волосам, схватить их в горсть и воскликнуть: «Горе ты моё луковое! Ну куда тебя несёт?! Что тебе не сиделось в своём тихом приюте? Ведь тебя же тут сожрут в два счёта, и косточки не выплюнут! Ты же здесь как заяц в клетке, заготовка для рагу!»

Но, конечно, ничего подобного Бекбулатова не сделала, только смотрела и думала. Зайчишку надо было спасать, но сделать это было пока невозможно. Самым лучшим будет, если удастся выведать через него планы старухи Янши. Но для этого надо располагать доверием парня, а с этим-то была проблема. Сама же чуть не придавила ребёнка! Стыдно, Артемида Бекбулатова Седьмая! Стыдно и недальновидно.

— Я хотела бы извиниться за свои слова, — вполголоса сказала она, и сама этому удивилась.

Мальчик не прервал работы, но и не ответил. Сначала Артемида опять подумала, что он не услышал, потом — что нарочно игнорирует, но оказалось, он искал слова. После долгой – иероглифов на пять – паузы, Найдёнов проговорил:

— Не нужно извиняться. Я правда того не стою. И времени Вашего не стою. Если хотите, я могу записаться на другой факультатив.

Артемида вовсе не имела в виду, что не хочет учить Найдёнова. Стало обидно, хотя, казалось, отчего бы? Неужели то, с какой непринуждённой лёгкостью мальчик сначала перебежал на менталку к Соколовой, а теперь, вернувшись, готов снова сбежать, задевает её? При семидесяти годах педстажа такого быть не должно. Бекбулатова подавила рвущееся наружу горькое «Как желаете» и заставила себя сказать правильно:

— Это только Вам решать. Выбирайте то, чему хотите научиться.

Парень ещё помолчал, продолжая выписывать аккуратные иероглифы – хоть бы один штрих пошёл вкось! – и спросил:

— Тогда можно я останусь?

У Артемиды отлегло от сердца. Мальчик не собирался бежать от неё. Наверное, он просто побаивался после их прошлой беседы. А может быть, и сбежал бы, да некуда? С его особенностью у БабАни ловить нечего. Снова стало жалко мальца. Преподавательница заставила себя переспросить:

— Вы уверены, что не хотите сменить факультатив?

Мальчик отложил кисть и, не оборачиваясь, сказал:

— Уверен. У Вас тут интересно и красиво.

Артемида улыбнулась. Она сама не понимала, почему слова Найдёнова оказались для неё так важны. Не удержавшись, она всё же потрепала парнишку по волосам.

Негромкий, но хорошо различимый в тишине звук резкого выдоха заставил преподавательницу отдёрнуть руку и оглянуться. Михельсон вышла из медитации и смотрела теперь таким взглядом, что сразу стало ясно: здесь ревность. Очень может быть, что девочка и сама ещё не знала, что конкретно думает о Найдёнове, но определённо уже считала зайчишку своим охотничьим трофеем. Артемида не возражала — вот ещё только с пятнадцатилетними она не ссорилась за мужчину; да пусть забирает себе, добыча-то не больно завидная.

— Ну что, Михельсон? За дело? — сказала преподавательница.

Марина взялась за кисть, на этот раз с менее мученической миной.

— А для Вас, Найдёнов, есть небольшой эксперимент, — продолжила Бекбулатова. — Вы помните рунную запись светильника? Я хочу, чтобы Вы попробовали вот что...

Она достала с полки методичку по рунной практике, перелистала до нужной страницы и положила перед мальчиком. Ткнув пальцем, указала фрагмент текста:

— Видите наговор? Это «Ягодный спас», его используют, чтобы собрать рассыпанные предметы воедино. Я хочу, чтобы Вы заучили его, а потом, всё время повторяя «спас» в уме, написали мне в тетради рунный светильник. Понятно, что нужно сделать? Я предупреждаю, с первого раза может не получиться, так что пробуйте несколько раз.

Мальчик неуверенно кивнул и взял методичку. Минуту-другую он читал про себя «Ягодный спас», а потом взялся за перо.

В кабинете снова воцарилась тишина. Найдёнов прилежно писал в тетради руны светильника раз за разом, шевеля губами и время от времени подглядывая в методичку. Первая страница быстро покрылась строчками рун, но пока ничего интересного не вышло: бумага, как и полагается, светилась ровным, мягким синим светом. Вторая страница уже заканчивалась, когда очередной светильник получился, наконец, особенным. Паренёк аж ойкнул. Над рунами поднимался узкий, яркий пучок света.

— Ч-что это? — выдохнул он.

— Не отвлекайтесь, — твёрдо, но негромко скомандовала преподавательница. — Сделайте ещё несколько раз для закрепления. Лучше ещё страницу или две.

Найдёнов снова склонился к бумаге. Сначала получалось через раз, но на четвёртой странице уже почти каждая рунная строчка излучала свет направленно.

Артемида даже не стала одёргивать Михельсон, хоть и видела, что девочка оторвалась от иероглифов и с изумлением наблюдает за происходящим. Бог с ней, лишь бы не мешала Найдёнову. Наконец, четвёртая страница тетради закончилась. Лучики били из неё вверх, и от этого на потолке был смутно различим ровный квадрат, составленный из пятнышек света. Преподавательница вновь потрепала мальчишку по волосам, а потом задрала ему голову, чтобы полюбовался.

— Ну-с, Найдёнов, — довольно сказала она, — поздравляю Вас с первым сочетанным ведовством. Можете гордиться.

Парень с явным недоумением и затаённой радостью переводил взгляд то на тетрадь, то на потолок. Он подвигал тетрадь и полистал страницы, убеждаясь, что ошибки нет и свет действительно исходит от его трудов. Он, разумеется, не понял, о чём речь, и радовался уже тому, что получилось что-то новое, не видя в этом ничего особенного. Тем временем Михельсон оторопело глядела на Бекбулатову.

— Вы не ошиблись? Сочетанное ведовство? — спросила девочка с недоверием в голосе.

— Хотите сами попробовать? — лукаво улыбнулась Артемида и подвинула к Марине методичку. — Вот «Ягодный спас», прошу.

Михельсон подскочила, схватила методичку и попробовала. Увы! Сочетанное ведовство потому так и называется, что в нормальном случае требует нескольких ведьм, иначе не получается синхронизации. Ведовская сила у девочки была дай бог каждому, и её тетрадь ярко сверкала от множества светильников, но... Все они были обычные, с рассеянным светом. Марина извела даже не четыре, а шесть страниц, но собрать свет в узкий пучок не смогла.

— Блин! Сочетанное ведовство! — протянула девочка, с завистью глядя на парня.

— Не расстраивайтесь, Михельсон, — утешила преподавательница. — У каждого свой талант.

— Да как это вообще?! — воскликнула Марина. — Такого ж не бывает!

— Как видите, бывает. Скажите спасибо БабАне... — Артемида поняла, что окаралась, и поспешила исправиться: — то есть Анне Варваровне. Это она открыла в Найдёнове такие способности.

— Блин, Серёга! — Михельсон никак не могла успокоиться. — Вот это здо́рово! Я тебе завидую прям.

Найдёнов, кажется, не знал, что и думать: то ли гордиться, то ли смущаться, но видно было, что похвала ему очень лестна. Артемида тепло улыбнулась; приятно видеть, как дети радуются новым открытиям, особенно если и сама приложила к этому руку. Она сделала вид, что прибирает методичку на место, но на самом деле просто тянула время, позволяя детям насладиться эмоциями. Когда восторги немного поутихли, преподавательница повернулась:

— Так, ну довольно. Идите на перемену, подышите свежим воздухом. И возьмите вещи, кабинет я запираю. На следующий урок переместимся в мастерскую.

Дети собрались: Михельсон аккуратно сложила тетрадь в портфель, а Найдёнов наскоро увязал в свой сиротский узелок. Они вышли из кабинета, и в коридоре гулко отозвался звук шагов и «Блин, Серёга, ну ты даёшь!» Марины. Судя по звуку, она то ли подпрыгивала, то ли пританцовывала вокруг парня.

Артемида улыбнулась снова.

Дети!

Глава 21. Разоблачение

Когда дети вернулись с перемены, Артемида Бекбулатова Седьмая уже ждала их у открытой двери мастерской. Это была не та же мастерская, где Найдёнов спасал Волошину от сверлильного станка, но соседняя с ней.

Помещение было просторным, как и почти что всё в академии, но довольно скудным по убранству. Стены были выложены каменной плиткой, а полы покрывал старый, скрипучий, убитый постоянными хождениями и уроненым инструментом паркет. Здесь многие поколения первокурсниц осваивали науку простейших артефактов, и поддерживать помещение в приличном состоянии было попросту невозможно. Каждое лето полы обдирали и покрывали лаком заново, и каждую весну становилось понятно, что следующим летом всё нужно начинать сызнова. Если пятнадцатилетние в чём и талантливы поголовно, так это в уничтожении помещений.

В центре мастерской стоял большой деревянный стол, окруженный стульями: иногда, прежде чем приступать к работе, надо было провести инструктаж или рассказать кусочек теории. Заодно стол служил для хранения мелкого инструмента и материалов: во многочисленных ящичках и просто на столешнице лежали молоточки, кусачки, стамески, напильники, ножницы, щипцы, иглы, нитки и много чего ещё. Здесь же стояли склянки с сушёными травами, коробочки с кристаллами, пучки вороньих перьев, кошачьей и козьей шерсти и множество других материалов, необходимых для амулетов и талисманов.

Вдоль стен были расставлены верстаки; на каждом тиски, увеличительное стекло и настольная лампа, чтобы можно было работать на вечерних уроках. На стенах висели карты звёздного неба, схемы планетарных влияний, таблицы материалов и их ведовских свойств; так все самые необходимые сведения всегда оказывались под рукой. В углу громоздился шкаф со справочниками, методичками и пособиями; заодно в нём хранился запас ткани и пергаментной бумаги, на случай если понадобится обмотка.

В воздухе витала сложная смесь ароматов: трав и смол, столярного клея, свежей древесины и бог весть чего ещё. Найдёнов вошёл и принюхался; кажется, запах ему понравился.

— Ну что, чем сегодня хотите заняться? — спросила преподавательница.

— Может, антиприворот? Их хорошо берут, — предложила Михельсон.

Бекбулатова усмехнулась. Девушка производила впечатление задумчивой, даже романтической, однако в ней явно жил и дьявольски прагматичный чертёнок. Что только не сочетается органично в женской душе! Эта красотка явно будет губительницей мужских сердец.

В старинных книгах, даже в такой классике, как «Гарри Поттер», бытовал устойчивый миф, что ведьмы непременно будут наживаться на приворотных зельях. Дескать, у каждого найдётся, на кого употребить. Доля правды в этом была, такие зелья пользовались устойчивым спросом, даже несмотря на официальный запрет. Однако куда бо́льшую популярность имели антипривортные талисманы, и причина была банальна до жути. Приворотное зелье нужно только тому, кто несчастен в любви, и то не всякому. Но абсолютно любой взрослый человек хочет защититься от идиота или идиотки с зельем. Чаще, конечно, идиотки, но и сильный пол тоже был в этом смысле далеко не безгрешен.

Похоже, Михельсон и вправду хотела торговать талисманами, не зря же эта тема всплыла дважды за день. Артемида с напускной строгостью спросила:

— Я надеюсь, речь идёт о полноценных талисманах, с надписью?

Марина часто закивала, всеми силами стремясь создать ощущение послушной студентки. Видимо, очень хотела денег.

— Ну хорошо, — кивнула Бекбулатова. — Поищите в шкафу методичку; если мне не изменяет память, там был и антиприворот. Если не найдёте в методичке для первого курса, поищите за второй и третий курс.

Михельсон пошла перерывать шкаф, а преподавательница обратилась к пареньку:

— Ну, а Вы, Найдёнов, чем хотите заняться?

— Р-руны, — проговорил он, заикаясь. — У м-меня н-нету с-сво-их, я и-из б-бу-маги д-де-лал.

Бекбулатова нахмурилась:

— Вот что, Найдёнов. Так не годится. Почему Вы не заикаетесь, когда пишете иероглифы, а в обычном разговоре еле языком ворочаете?

— Н-не з-зна-ю, — парень явно чувствовал себя некомфортно.

— Давайте попробуем симптоматический подход. Закройте глаза и представьте, что рисуете иероглиф. Выберите какой-нибудь посложнее и мысленно рисуйте его десять или двадцать раз.

Парень послушно закрыл глаза, и было видно, как под веками зрачки гуляют туда-сюда. Артемида выждала несколько секунд и вполголоса спросила:

— Так чем Вы хотели заняться?

И – о чудо! – трюк сработал. Найденов медленно, но совершено чисто ответил:

— Руны хочу себе сделать. Я пробовал гадать, сделал себе такие... простые, из бумаги. Но настоящие же, наверное, будут лучше?

— Продолжайте писать иероглифы, — посоветовала преподавательница. — Насчёт рун же... Хорошо. Правда, у нас с Вами всего два урока, полный набор Вы вряд ли успеете закончить. Но можно начать сегодня, а остальное доделаете в следующий раз.

— Хорошо, — похоже, рисование в голове действительно помогало мальчику, он говорил совершенно без запинки, пусть и небыстро. — А из чего их лучше сделать?

— Для начала давайте сделаем из фанеры, — предложила Бекбулатова. — У нас есть масса вариантов, но фанера хорошо поддаётся обработке, и времени понадобится не так много. Для простоты руны можно нанести краской, а потом покроем лаком.

— Хорошо, — Найдёнов кивнул и открыл глаза.

Артемида указала мальчику, где найти обрезки фанеры, где взять лобзик и прочий инструмент, а сама пошла посмотреть, как дела у Михельсон.

Вскоре работа закипела; мастерская заполнилась звуками: скрипом тисков, жиканьем лобзика, периодическими стуками падающих на пол обрезков, недовольным бурчанием.

Работа имела на Найдёнова почти тот же эффект, что иероглифы. Между делом он вполне внятно, разве что с лёгким заиканием, переговаривался с Михельсон, а изредка и с преподавательницей. Он рассказал, что последний год был учеником в механической мастерской, и что работа руками ему нравится, особенно если речь идёт о сложных механизмах. Если бы не приглашение в академию, он бы, наверное, стал рабочим в той же мастерской, а там, если повезёт, и до мастера дорос бы.

— Госпожа Артемида, — вдруг спросил он. — А это правда, что Оракул меня не выбирал?

Преподавательница смутилась, но постаралась не подавать виду:

— Вы уж меня извините, Найдёнов, но это крайне маловероятно. У нас на весь Большой Питер Оракул один, и ему есть чем заняться, кроме как подбирать сирот для учёбы в академии.

— А благотворительный фонд? — уточнил мальчик.

— Если он и существует, то придуман был специально для Вас, — ответила Бекбулатова. — Ведь Вы же единственный за его счёт учитесь. Я узнавала в администрации.

Этого Найдёнов не ожидал. Он прекратил шкурить заготовку и растерянно посмотрел сначала на преподавательницу, а потом на Михельсон.

— А чё ты на меня смотришь? — спросила девочка с раздражением. — За меня папа платит. Для него это, знаешь ли, большие деньги.

Мальчишка совсем оторопел:

— Д-да я-я н-не в-в т-том с-смы-смыс-ле...

— Так, давайте-ка сейчас все успокоимся, — твердо велела Бекбулатова. — Выдыхайте, оба. Тема оказалась больной, так что не будем на ней задерживаться. Михельсон, как там Ваш талисман? Дайте-ка посмотреть...

Михельсон была несомненно талантлива по части изготовления талисманов. Достаточно сказать, что с первой попытки – а с первой попытки ни у кого как следует не получается – она изготовила несколько неаккуратный, но вполне работоспособный образчик. Со второй попытки удалось исправить почти все недостатки, а на третьей... Что ж, этого следовало ожидать. На третьей попытке в талисмане остался всего один недостаток: надпись была сделана хоть и меленько, бисерным почерком, но всё же с ясно различимыми легкомысленными девичьими хвостиками и завитками.

— Вам кто-нибудь говорил, что Вы прелесть, Михельсон? — улыбнулась Бекбулатова.

— А что? — недоверчиво спросила девочка.

— Вы – прелесть, — заявила преподавательница безапелляционно, будто выносила приговор. — Вот эти прелестные завитки всё и портят. И Вы ещё спрашиваете зачем я мучаю Вас каллиграфией?

Михельсон попыталась было спорить, утверждая что она всегда так пишет, и вообще это неважно, потому что талисман-то рабочий.

— Рабочий, — согласилась Артемида. — Процентов на девяносто. Но вот скажите, Михельсон, если молоко на девяносто процентов свежее, а на десять кислое – это хорошее молоко?

— Но это же не молоко, а... — начала девочка.

— Да я вижу, что не молоко, — перебила Бекбулатова с раздражением. Упрямство студентов, проявленное не в учёбе, а в споре с преподавателем, откровенно её бесило, хотя она прекрасно знала что семьдесят лет стажа должны бы давать иммунитет. Но — в её случае — не давали. Она продолжила, пожалуй, излишне эмоционально:

— Этот талисман должен защищать носителя, но в нём есть несовершенный элемент. Однажды что-то пойдёт не так, приворотное зелье окажется слишком хитрым или слишком сильным, и вот этот самый несовершенный элемент откроет брешь в защите – и всё, пиши пропало. Вы бы хотели защитить близкого человека только на девяносто процентов?

Михельсон насупилась, пытаясь придумать возражение, но преподавательница не дала ей времени:

— Поймите же: амулеты, талисманы – вообще все артефакты – обладают силой лишь постольку, поскольку ведьма вкладывает в них душу. И если Вы где-то схалтурили — пусть даже просто сделали как удобнее, а не как следует — это значит, Вы не доложили своей души. Что бы Вы сказали о булочнике, который недокладывет изюма в булочки?

Марина была сражена. Такого вопиющего преступления никто бы совершить не хотел. Она вздохнула и неохотно потянулась за талисманом: переделывать. Девочка провозилась очень долго: нужно было аккуратно счистить надпись, и потом тщательно нанести её заново. И всё же незадолго до конца урока она закончила.

Бекбулатова подошла, посмотрела и одобрительно кивнула:

— Ну вот, совсем другое дело. Такую красоту и в руки взять приятно. Теперь читайте наговор, только не спешите. Я пока посмотрю как там дела у Найдёнова.

Парень успел подготовить — напилить, подровнять, загладить грани и уголки, а потом ошкурить начерно и набело – тридцать фанерных квадратиков, и теперь размечал их карандашом. Артемида порадовалась тому, как аккуратно и одинаково у него всё получилось; всё-таки опыт мастерской сказывался.

— Заканчивайте, Найдёнов, — вполголоса, чтобы у зайчишки не дёрнулась рука, произнесла преподавательница. — Я Вам покажу куда всё сложить, закончите в следующий раз.

Через несколько минут урок закончился. Парень сложил заготовки в картонную коробочку, выданную Бекбулатовой и надписал её своим именем. Вид у него был недовольный.

— Расстроились, что не успели? — спросила Артемида.

— Угу, — кивнул парень. — Ещ-щё н-неде-лю ж-жда...ть.

Вдруг захотелось как-то утешить зайчишку; и так у него проблем хватает.

— Подождите минутку, — преподавательница полезла в сумочку и извлекла бархатный мешочек. — Вот, возьмите пока мои.

Найдёнов встал столбом. Он смотрел на Артемиду так, будто увидел привидение, даже зажмурил глаза и часто заморгал, словно пытаясь отогнать морок.

— Что случилось? — встревожилась Бекбулатова, но паренёк только моргал и тряс головой. Через несколько секунд его, видимо, отпустило:

— Н-нет... Н-ничего... — пробубнил он и, не глядя на преподавательницу, взял мешочек с рунами из её рук: — С-спа-сибо.

— У Вас точно всё в порядке? — переспросила Артемида на всякий случай.

— Д-да. Я п-пой-ду...

Ну что с ним делать? Не допрашивать же в самом деле! И Бекбулатова отпустила мальчишку. Она запирала дверь в мастерскую, когда услышала в коридоре как Михельсон говорит Найдёнову:

— На, носи. А то ещё подольют тебе зелье, и влюбишься в какую-нибудь страховидлу.

Очевидно, речь шла о талисмане.

Так! А кого это она назвала «страховидлой»?!!

— *** —

Артемида сидела в преподавательском зале столовой, задумчиво поглощая овощное рагу, когда к ней за стол подсела со своим подносом БабАня:

— Госпожа Артемида, Вы не против?

Бекбулатова кивнула. На удивление, сегодня академия в целом и преподаватели в частности раздражали её меньше обычного; должно быть, дело было в том, что суббота.

Анна Варваровна спокойно и неспешно управилась с салатом, и только после начала разговор:

— Я хотела бы ещё раз извиниться за эту историю с Найдёновым. Мне следовало самой предупредить Вас, а не полагаться на мальчика. Мужчины такой необязательный народ!

— Всякое бывает, — философски отозвалась Бекбулатова. — Но насчёт мужчин Вы правы. Порой я думаю, зачем они вообще нужны?

— Без них жизнь была бы куда скучнее, — заметила Соколова.

— Но и проще, — хмыкнула Артемида.

— Вы знаете, в мои годы скука уже выглядит гораздо более опасным врагом. Я бы дорого дала чтобы мной сейчас заинтересовался мужчина, пусть и совсем бестолковый. А к слову, заглядывайте ко мне в гости как-нибудь. Меня, старуху, редко кто навещает.

Что-то тревожно встрепенулось в голове. Артемида знала, что Анна Варваровна врёт: гости к ней заглядывают частенько, как студентки, так и преподаватели. Хочет заманить в гости? Зачем? Для коллекции? Из любопытства? Или у неё есть какое-то дело?

— Непременно загляну как-нибудь, — это был вежливый отказ, но БабАня сделала вид, что не поняла:

— Тогда, может быть, сегодня? У меня есть бутылочка очень неплохого вина.

Артемида поняла, что попала в ловушку. Теперь нужно или соглашаться, или повторять отказ более ясно, что невежливо, или срочно уезжать из академии по выдуманным делам.

— Сегодня, к сожалению, не получится, — ответила она. — Мне нужно в Питер по делам.

— Очень жаль, — сказала Соколова спокойно. — А я-то уже, было, обрадовалась! Думала: посидим, выпьем немножко, поболтаем. Я очень интересуюсь Вашей жизнью. Мы ведь были знакомы с Вашей матушкой...

Внутри Артемиды похолодело. Врёт? А если нет? Насколько хорошо Соколова могла быть знакома с Бекбулатовыми? Господи, ведь так и знала, что с БабАней будут проблемы!

— А знаете... — Артемида изо всех сил старалась удержать эмоции в узде и изобразить задумчивость. — Я подумала: дела могут и подождать. Я к Вам загляну после ужина.

— Чудесно! — улыбнулась Анна Варваровна. — Буду ждать с нетерпением.

После обеда Артемида вышла из столовой, с трудом держа себя в руках. Сказать, кто в академии более опасен — Ян или Соколова — было трудно. Она некоторое время обдумывала побег, но придя домой, отказалась от этой мысли. В конце концов, ещё даже неясно, кто ей БабАня: друг или враг. Врагом она была бы очень опасным, но ведь и союзником могла быть просто бесценным! Значит, нужно сделать её союзником.

С другой стороны, а не слишком ли рано волноваться? Спокойно, Артемида Бекбулатова Седьмая, держи себя в руках! Анна Варваровна – менталист, но это же не значит что она запросто шарится по чужим головам! Нельзя исключать того, что она правда знает Артемиду Шестую и просто любопытствует познакомится поближе с её дочерью.

До самого вечера Бекбулатова только и делала что готовилась, бесконечно проигрывая в голове разные варианты разговора, и за час до ужина чуть не впала в истерику. Обмануть менталиста – это же уму непостижимо!

Она влезла под холодный душ и заставила себя стоять под ним до тех пор, пока кожа не покрылась пупырышками синеватого оттенка, а в голове не настал порядок. Дрожа от холода, Артемида растёрлась полотенцем, вновь нанесла на тело, лицо и волосы зелья, выпила мерзкое питьё для голоса и бросилась вверх лицом на постель.

Обречённость – вот что она чувствовала. Такое состояние иногда бывает перед экзаменом, когда твёрдо знаешь, что готов лучше чем есть ты уже не будешь, когда тревога и волнение уже перегорели, и остаётся только мрачное спокойствие: будь что будет!

На ужине она, естественно, вновь встретила Соколову, но на этот раз разговор был о пустяках. Они вышли из столовой вместе.

— Знаете, госпожа Артемида, я иногда скучаю по старым временам, — сказала Анна Варваровна, неспешно ступая по дорожке; они шли вдоль Большого Газона, направляясь к домикам преподавателей. — Раньше выпускницы часто дарили преподавателям вино. Сейчас так уже редко делают, а жаль.

— Любите вино? — просто чтобы что-то сказать спросила Бекбулатова.

— Кто же в моём возрасте его не любит? — улыбнулась Соколова. — Это, можно сказать, последняя радость в моей жизни. Но я хотела сказать не об этом. Я, знаете ли, собираю подаренные бутылки, у меня уже весь подвал ими заставлен. Для меня это своего рода коллекция воспоминаний о моих девочках.

— Вот как? Должно быть, она Вам очень дорога, — приподняла бровь Артемида.

— О да! Иногда я перебираю бутылки и вспоминаю...

Анна Варваровна и впрямь углубилась в воспоминания, или, во всяком случае, замолчала до самого своего дома. Впустив гостью внутрь, Соколова открыла буфет и выставила на стол последовально: старомодные хрустальные бокалы, серебряную вазочку с ломким галетным печеньем и, наконец, немного запылённую бутылку.

— Вино довольно молодое, вкус может быть терпковат, уж простите, — сказала БабАня. Она стала искать в ящике буфета штопор, а Бекбулатова из чистого любопытства взглянула на бутылку поближе.

Запылиться она толком не успела, видно, хранилась недолго. Судя по этикетке, марка была знакомая, крымская, и из дорогих. Вокруг горлышка была привязана бечёвка с бумажной биркой, а на бирке стояло имя, и от него стало горько и больно.

«Диана Медведева Третья»

Всё оборвалось внутри. Это не могло быть совпадением. Соколова знала. Артемида несколько секунд недвижно смотрела на имя, выведенное крупным, уверенным БабАниным почерком. Смотрела так, словно втайне надеялась, что ошиблась, или что стоит посмотреть внимательнее, и имя исчезнет.

Лёгкий стук, с которым штопор лёг на стол, показался лязгом затвора – зловещим предвестием страшного.

— Откроете? — совершенно буднично сказала БабАня. — Это мне подарила одна очень талантливая выпускница. У меня есть бутылка и от её матушки, но ту я надеюсь откупорить когда-нибудь потом.

Артемида заставила себя поднять глаза. Она боялась до дрожи, боялась прочитать на лице Соколовой приговор. Так страшно ей не бывало уже очень давно.

И когда их глаза встретились, в голове Артемиды раздался голос, который всегда напоминал ей вкус молока с мёдом: «Неужели ты думала, что я тебя не замечу?»

Артемида знала, что выставлять защиту уже поздно, да и нелепо. Губы пересохли, в горле застрял комок, но она всё же сумела выдавить жалкие слова оправдания:

— Баба Аня... Я не Тёмная...

Глава 22. Художник

Вернёмся назад во времени, к обеду той субботы, которая так волнительно закончилась для госпожи Бекбулатовой.

Сергей с Мариной пришли в столовую и застали сцену, поразившую парня причудливой смесью умиротворения и уныния. Зал был тих и гулок. Если в будни обед готовили на сотню студенток, то в выходные – на дюжину. Где раньше на широких столах раздачи громоздились горы блюд на любой темперамент и настроение, теперь жалко и уныло стояли три или четыре тарелки, кажется, сами стыдясь своей малочисленности и скудости выбора. Ещё на завтраке у каждого стола стояла отдельная работница столовой, теперь же она была одна на весь зал, и на её лице была написана единственная мысль: «Да хоть бы уже поскорее всё съели, сколько ждать-то можно?»

Устроившись за столом, Сергей с Мариной принялись за еду.

— Серёга, — спросила девушка, — а чё ты так на Седьмую уставился, когда руны брал?

— Да т-так... — неопределённо проговорил парень.

Он не смог бы объяснить, в чём дело. Для этого сперва надо было рассказать про двойное зрение, как оно непредсказуемо включается в совершенно неожиданные моменты. Нужно было объяснить свою уверенность в том, что это не просто игра воображения, а что-то иное, хоть и не особо понятно что. Нужно было рассказать если не про Ирину Лидиевну или Настюшку, то хотя бы про то, как он видел рассказ госпожи Бекбулатовой о злоключении Милы и Дианы. И только потом уже можно было объяснить, что в тот момент, когда Артемида вынула из сумочки мешочек с рунами, он увидел, как точно такой же мешочек точно таким же движением извлекают из походной сумки совсем другие руки – хоть и затянутые в грубые перчатки, но изящные, девичьи; а когда он поднял глаза, пытаясь понять, кого видит, то встретился с двумя взглядами: юной Дианы и зрелой Артемиды. И вот как это всё рассказать, когда ты заика?

Марина надулась:

— Ну и ладно! Не хочешь рассказать, и не надо!

Она демонстративно опустила взгляд в тарелку и принялась за еду. Сергей хоть и не был знатоком девичьих душевных струн и заскоков, но понял всё правильно. По правде говоря, тут бы и полный чурбан понял.

— Д-да т-там р-рас-ска...зы-вать д-долго, — слова оправдания застревали в глотке.

— Не хочешь – не надо, — прохладно сказала девушка. — Я ведь не заставляю.

Ага, щас! Не заставляет она! А обиду мы просто так изображаем, что ли, для тренировки мимики? Плавали, знаем! В приюте так-то и девчонки имелись, да взять ту же Алёну! Той если чего хочется, она всю душу вынет, на вздохи изойдёт, но своего добьётся.

Сергей насупился, мучительно пытаясь сообразить, что делать. Обижать Марину не хотелось, но и поддаться на манипуляцию не было бы достойным выходом. Парень тоже уткнулся в свою тарелку и принялся жевать. Потом в голову пришла мысль.

— Д-давай ве-вечером, — предложил он.

Но Марина упёрлась:

— Да не надо.

Уговаривать Сергей не стал. Они закончили обед и пошли в общежитие.

— Ладно, я спать, — объявила Марина. — А то за неделю ни разу нормально не выспалась.

С этими словами она свернула к двери своей комнаты. Сергей тоже пошёл к себе. Провалявшись с полчаса на кровати, парень убедился в том, что сон не идёт. Слишком уж много мыслей роилось в голове, слишком уж мало он понимал в происходящем, и слишком уж слабой была надежда хоть что-то понять.

Почему у Марины не вышло сочетанное ведовство, а у него получилось? Почему это так уж здо́рово? Отчего она взъелась, когда разговор зашёл об оплате учёбы? С чего вдруг злобная Седьмая стала такой доброй, что аж руны свои дала попользоваться? И почему он снова видел Диану раздвоенным зрением?

Руны! Парень вскочил и, схватив мешочек, высыпал на стол содержимое. Деревянные плашечки, знаки нанесены краской, сверху покрыты лаком. Они были точь-в-точь как те, что он видел у Дианы, там, в руинах. Внезапно пробрал озноб. Точь-в-точь такие же? Или... те же самые? Да нет! Тогда, в руинах ведовская ловушка бабахнула так, что от тех рун вряд ли что вообще осталось. Значит, просто такие же. И всё равно странно.

Сергей схватился за голову. Мысли устроили в голове форменный балаган, ничего не разберёшь. Как бы сейчас пригодилась техника, которой обещала научить БабАня! Парень глухо завыл, пытаясь перекрыть какофонию мыслей. Это немного помогло. Он собрал руны обратно в мешочек, а потом зачем-то наугад вытянул одну. Он ещё не запомнил всех значений, так что пришлось лезть в учебник. Перт. Руна тайны и судьбы. Час от часу не легче!

Нужно было отвлечься. Сергей подошёл к окну, и взгляд его упал на библиотеку. Он вспомнил, что хотел зарисовать её входные двери, чтобы понять наконец, что на них изображено. Парень взял чистую тетрадь и карандаши, и через несколько минут уже сидел на Большом газоне, на скамейке напротив входа в библиотеку. Отсюда, издали, мелких деталей было почти не разобрать, но это было и к лучшему – большое видится на расстоянии. Зато практически сразу стали видны руны.

Витражное стекло, вблизи не так уж и хорошо выглядящее среди резьбы и литья на полотне двери, издали смотрелось много более выигрышно. Лучи солнца блестели на стекле, и от этого на огромных дверях получались яркие полосы, сходящиеся под углом: на левой створке выходила руна Кеназ, «свет», а на правой – Ансуз, «мудрость». Наверное, на полу холла библиотеки свет сейчас лежал цветными пятнами в форме этих знаков.

Сергей не мог не обрадоваться, разгадав замысел художника. Он схватил карандаш и начал рисовать. Это заняло какое-то время, но не так уж и долго. Закончив, парень подошёл ближе, сел на верхних ступенях крыльца библиотеки и принялся делать детальные зарисовки декора двери. Он заслуживал отдельного внимания.

Раньше Сергею не доводилось рисовать с натуры, всё-таки перерисовывать картинки из книг куда удобнее. Он довольно скоро устал и прикрыл глаза, чтобы передохнуть.

«Но ведь и в мастерской у тебя не сразу стало получаться как следует», — сказал голос в голове. — «Рисуй почаще, и всё придёт. Эх, ещё бы книги по рисованию какие-нибудь найти. Может, в библиотеке есть?»

Это не мог быть никто другой, кроме Художника. Сергей решил воспользоваться случаем, раз уж он сам заговорил.

Художник жил в прекрасном мире. Точнее, он сам делал мир прекрасным, замечая всё лучшее, что в нём было, и закрывая глаза на уродливое. Он принципиально игнорировал всё, чем нельзя было восхититься хотя бы в теории. Он искал и находил красоту даже там, где иной и не подумал бы. Скажем, ему нравились некоторые механизмы – не все, но некоторые, особенно тонкие и сложные. Тем более он радовался умело исполненному декору, хорошей архитектуре, живописному уголку парка и красивому человеку.

Внутренний мир людей его не занимал совершенно. Например, абсолютным чемпионом по его симпатиям была Дуле́бова; утренний наряд да ещё то спокойное и уверенное изящество, которое она продемонстрировала, вознесли её в глазах Художника на недосягаемую высоту. Почётное второе место делили Лада Волошина и Марина.

Академия Художнику очень нравилась, почти каждым своим уголком. Он по достоинству оценил талант архитектора и художника, сумевшего превратить совершенно утилитарные здания в нечто заслуживающее внимания. Он с упоением мог обсуждать наряды девочек, на которые насмотрелся с утра, поражаясь, как они превратили стаю сорок в блистательное собрание принцесс. Он ощущал, как легко дышится в просторных аудиториях и залах, и как величие интерьеров настраивает на торжественный и серьёзный лад, подталкивает больше размышлять и меньше суетиться. Он высоко ценил парк, окружавший здания: там было красиво той неброской естественной красотой, которую имеют светлые рощи, милые сердцу художников древности. Там даже самый яркий солнечный свет становился мягким, и кружево золочёной осенней листвы радовало глаз богатством полутонов, безграничной и изменчивой сложностью контуров, трепетной отзывчивостью к дуновению ветра.

Не нравился ему только сам Сергей. Всякий раз, как парень смотрелся в зеркало — что, к счастью, случалось нечасто, — Художник огорчался от одного вида мелкого, невзрачного субъекта с простоватой физиономией, совершенно нелепо выглядящего в своей униформе. Конечно, он предпочёл бы видеть в отражении Аполлона Бельведерского, ну или хотя бы крепкого парня, пусть малорослого. Впрочем, хоть и нехотя, он мирился с недостатками; внешний вид ведь не мешает рисовать, верно?

Как ни странно, Художник не был созерцателем. Он был по-своему деятелен. Завидев что-нибудь красивое, он стремился зарисовать, ухватить ощущение прекрасного, и таким образом как бы присвоить, навеки сделать частью своего мира. Если немедленно сделать это не удавалось, он неохотно откладывал на потом, но часто возвращался к мысли, прямо как сегодня, когда напомнил сделать зарисовки с дверей библиотеки. И это было только начало: был уже готов план на всё воскресенье, раз уж всё равно делать нечего.

А ещё он был цепок и внимателен к деталям. Он знал, что один крохотный акцент, мелочь, может создать или разрушить впечатление. Он подмечал детали декора, нюансы в выражениях лиц, даже характерные жесты и привычки. Катя, например, смешно морщила нос, если была чем-то недовольна; Ирина Лидиевна расставляла ноги на ширину плеч, если стояла на месте; Анна Варваровна резко, как-то по-птичьи, поворачивала голову, когда переводила взгляд с собеседника на что-то другое.

Вот и сегодня одинаковость жестов Дианы из видения и вполне реальной Седьмой не могла не обратить на себя его внимания. Он ещё с первого раза, с рассказа на уроке рун, заподозрил, что Диана – это просто сама Артемида в молодости. Для Художника важной подсказкой стало то, что эти две ведьмы: молодая и взрослая, накладывались друг на друга в разных слоях зрения до такой степени, что казалось, у них одна пара глаз на двоих. Ведь это же должно было что-то значить! Увидев одинаковые жесты сегодня, он совершенно уверился в том, что Седьмая просто рассказала историю из собственного прошлого.

Обратившись мыслями к видениям, Сергей вдруг почувствовал, как вернулось вчерашнее беспокойство. Он припомнил рассказ Ирины Лидиевны, и опять ему показалось, что он упускает что-то важное. Парень перевернул страницу тетради и начал набрасывать картинки из рассказа, и сам не вполне понимая, зачем он это делает.

На первом наброске маленькая ведьма летела на помеле́, объятая пламенем; на другом она гневно швыряла в кого-то ком огня; на третьем – безутешно рыдала в раздевалке; на четвёртом стремительно мчалась к столбу дыма над руинами верхом на ковре-самолёте... Сергей собрался было сделать пятый набросок, но вдруг обнаружил, что делать этого не хочется.

Он присмотрелся к последней картинке. Грубо, приблизительно обозначенные контуры словно требовали поработать над ними ещё, придать им точную форму твёрдой, конечной линией, а потом наполнить объёмом при помощи штриховки. Однако Сергей медлил, ему не нравилась композиция. Он разглядывал картинку так и этак, сверяя с образом, оставшимся в памяти. И, наконец, он нашёл.

Правый верхний угол рисунка пустовал, но это была ошибка. На самом деле там не было пусто; там, на земле, громоздились груды обломков — сожранные и выплюнутые временем кости мёртвого города. И среди руин возвышалось что-то тёмное, слегка напоминавшее пенёк.

Сергей лёгкими, короткими штрихами обозначил этот «пенёк» на наброске. Он не мог сказать, почему это важно и даже что это такое, но без него рисунок не был точен, и оттого беспокоил. Теперь он со спокойной совестью принялся доводить картинку до ума: добавил деталей, вывел окончательные контуры, наложил сперва грубую, а потом и тонкую штриховку...

Карандаш завис над «пеньком». Его тоже нужно было оконтурить и заштриховать, но в контуре и форме Сергей не был уверен. Он не понимал, что это может возвышаться среди развалин, которые время равняет с землёй уже не первую сотню лет.

И вдруг его озарило: да никак это Башня! Неужто истории Дианы и Настюшки перекликаются по месту?

Потом его одолели сомнения. Где именно происходили события её истории, Седьмая не упоминала, и было только логично предположить, что дело было там, откуда она и приехала: в Москве. Ирина Лидиевна же, рассказывая о Настюшке, точно называла руины Леньградом. Конечно, в развалинах двух разных городов могло найтись похожее место, но... В совпадения Сергей не верил, зато умел сомневаться в собственных умозаключениях. Он нащупал Башню буквально наугад, нюхом, ориентируясь на собственное чувство беспокойства. Уверенности в том, что всё понято верно, не может быть. И всё же... Вот было бы здорово, если бы две истории и правда происходили в одном и том же месте!

Образ Башни из рассказа госпожи Бекбулатовой так ярко встал перед глазами, что Сергей не мог удержаться. Он перевернул страницу тетради и принялся рисовать. Солнце уже клонилось к закату, когда он закончил. Выведенная простым карандашом на тетрадном листе Башня выглядела куда более угрюмой и зловещей, чем представала в воображении. Сергей поразглядывал свой рисунок и так, и этак. Ничего нового в голову не приходило. Мало ли в древних городах было мануфактур с трубами? Могли ведь сохраниться две похожие трубы в разных местах? Единственное, что вертелось в голове: можно показать рисунок обеим рассказчицам и спросить.

Стоило ему об этом подумать, как начало происходить что-то непонятное и даже откровенно пугающее. Сначала Сергей принял это за недомогание: стало тяжело дышать, в ушах поднялся звон, сердце сдавило, а взгляд подёрнулся тёмной пеленой; потом вдруг оказалось, что нужно встать и идти, иначе легче не становится. Он поднялся и пошёл, не отдавая себе отчёта в том, куда ставит ноги и что перед ним вообще находится; он словно был отключён от своего собственного тела, довольствуясь ролью стороннего наблюдателя, даже хуже: зрителя с галёрки. Если бы Сергей был постарше и поопытнее, он сравнил бы это состояние с сильным опьянением. Он смутно догадывался, что спустился со ступеней библиотеки и куда-то пришёл.

— ...бур-бур-бур... бур-мочь? — донеслось до него откуда-то из тёмных далей вне его головы. Кто-то о чём-то спрашивал его, и голос шёл как будто с Луны.

Медленно-медленно Сергея отпускало. Первым вернулся слух, а потом и зрение.

— Как Вы себя чувствуете? — теперь уже можно было понять, кто и о чём спрашивает. Сергей, оказывается, стоял в каком-то зале напротив Ирины Лидиевны. Преподавательница держала его за плечо и смотрела в глаза настороженным взглядом. Сергей хотел сказать, что чувствует себя уже лучше, но тело и голос его ещё не слушались.

— Видели? — выговорил он вместо того, что хотел сказать; рука сама собой ткнула в Ирину Лидиевну невесть откуда взявшейся тетрадкой. Преподавательница глянула мельком и ответила:

— Видела, Сергей Александрович. Вы слышите меня? Да, я видела. Как Вы себя чувствуете?

И тогда Сергея наконец отпустило совсем. Он как-то весь сразу вернулся на этот свет, как будто раньше одной ногой стоял на том. Ощущение было и радостное, и пугающее одновременно. Парень почувствовал жар и слабость во всём теле; одеревеневшие мышцы одномоментно перестали держать, и он бы рухнул, как марионетка, срезанная с нитей, если бы Ирина Лидиевна его не удержала. Сергей ещё успел почувствовать неловкость оттого, что навалился на преподавательницу и бессильно сполз вниз, беспомощно и безуспешно цепляясь еле шевелящимися пальцами.

— Тихо-тихо-тихо, — успокаивающе проворковала преподавательница. — Всё хорошо. Давайте-ка сейчас подышим, а потом будем вставать.

Через некоторое время Сергей окончательно пришёл в себя. Он поднялся на ноги и распрямился, но чувствовал такой стыд, что не мог поднять взгляда. Хуже всего было то, что он ни малейшего понятия не имел, как вообще оказался в этом месте и в этом состоянии. Будто младенец, прости господи.

— П-п-прос-сти-те... — только и смог выдавить он.

— Бывает, — спокойно ответила Ирина Лидиевна. — Ничего страшного. Пойдёмте-ка прогуляемся, Сергей Александрович. Кажется, Вам стоит подышать свежим воздухом.

Она взяла Сергея под руку чем-то средним между галантным жестом и боевым приёмом и твёрдо вывела наружу. Когда они оказались на улице, парень сообразил, что приходил искать преподавательницу в столовку. Что бы с ним ни случилось, что бы ни управляло им, оно действовало разумно: где ещё искать человека вечером, если не на ужине? Пока Сергей пытался осмыслить произошедшее, Ирина Лидиевна уводила его всё дальше, и наконец остановилась на пустынной дорожке в парке.

— Итак, Сергей Александрович, — она бесцеремонно щёлкнула пальцами перед самым носом парня, привлекая его внимание. — Расскажите-ка мне об этом рисунке. Откуда он у Вас?

— Эт-то м-мой р-рис-су-нок, — выдавил Сергей и, предвосхищая следующий вопрос, тут же уточнил: — Я с-сам... В-ви-ден-ние...

— Очень интересно, — Ирина Лидиевна как будто совсем не удивилась. — И Вы пришли ко мне, потому что это видение как-то связано со мной? Каким образом?

Сергей замотал головой.

— Н-не с-с... с Ва-Вами, — уточнил он. — С С-с-се-сед-седь...

Он запнулся и потерялся в том, что хотел сказать. Получается, он разбалтывает чужие тайны, что ли? Но Ирина Лидиевна не дала ему опомниться:

— Вы видели это место в видении, связанном с Седьмой? С Бекбулатовой? — жёстко, напористо спросила она, и парень ответил «Да» раньше, чем смог собраться и подумать. Стало стыдно, как всегда бывало стыдно выдать чужую тайну воспитателям, даже если знал, что поступаешь правильно. Нехорошо это, не по-мужски, даже если и правильно.

— Интересно, — повторила преподавательница, на этот раз действительно удивлённо. — А что за видение?

Ох, вот спросила бы что полегче! Сергей вдохнул и задержал дыхание, пытаясь успокоиться и одновременно придумать максимально короткий ответ на заданный вопрос. Когда не дышать стало совсем невмочь, он медленно выдохнул слова, и получилось даже немного лучше, чем он надеялся:

— М-молодая Ар-Артемида р-рядом с эт-тим м-местом ед-два н-не п-погиб-ла.

— Очень интересно, — медленно и зловеще протянула Ирина Лидиевна. — Кажется, пора нанести госпоже Бекбулатовой визит.

Глава 23. Перст Судьбы

Голос Соколовой в голове напоминал Артемиде... Нет, напоминал Диане... Напоминал молоко с мёдом. Казалось, ей снова восемь лет, а за окном короткий чёрный день промозглого питерского декабря, и кругом все почему-то разговаривают шёпотом: и мама, и бабушка, и славная старушка лекарь, как будто боятся испугать её словом «пневмония». А потом лекарь уходит, и мама поит её молоком, размешав в чашке большую ложку старого, засахарившегося мёда...

Это было неправильно, нехорошо и нечестно — говорить таким голосом! Диана... Нет, Артемида... Она и сама не понимала кто, но кто-то из них двоих хотел закричать на Анну Варваровну, потребовать немедленно убираться прочь из чужой головы и оставить её в покое. Забрать свою чёртову бутылку и немедленно вернуть всё как было.

«Ты ведь знаешь, что обратно ничего не вернуть», — голос БабАни мог говорить какие угодно горькие истины, сам оставаясь сладким и мягким. Это сбивало с толку. Никак невозможно было поверить, что человек с таким голосом выдаст её на расправу; но и никаких признаков сочувствия Соколова тоже не показывала. В тщетной попытке сдвинуть дело с мёртвой точки Артемида — или Диана? — вновь повторила вслух:

— Я не Тёмная.

«А почему ты в этом так уверена?» — спросил голос БабАни в голове. Взгляд старой ведьмы словно сверлил дыры в черепе госпожи Бекбулатовой — или Медведевой? — пытаясь не упустить ни единого движения мимических мышц, ни единого вздоха, ни дрожания ресниц. Под этим взглядом было откровенно неуютно. Диана — а сейчас она скорее была всё же Дианой — поёжилась, подозревая, какие бездны обмана сейчас видятся Соколовой. Увы, ничего с этим поделать было нельзя; она действительно присвоила чужую личность, подделала документы и поступила по ним на работу в Петроведьмаке. Более того, всё это она проделала с умыслом, согласно тщательно разработанному плану. Что же сказать, когда ловят на таком?

— Я не Тёмная, — беспомощно повторила Диана, словно третий раз действительно что-то мог изменить. Просто ни на что кроме чуда она уже не надеялась.

Но — будто в сказке — третий повтор вдруг возымел действие: в дверь Соколовой кто-то постучал.

«Присядь и успокойся», — прозвучал в голове медово-молочный голос Анны Варваровны. Старуха повернулась и вышла из гостиной; вскоре послышался звук открывшейся двери и негромкие голоса. Похоже, пришедшие что-то обсуждали прямо там, на пороге.

Диана сама не заметила, когда сползла в кресло у стола. Ноги не держали, в голове отчаянно бил набат: «Беги! Беги! Беги! Беги!» Она постаралась взять себя в руки.

Спокойно, спокойно! Ещё ничего не потеряно. Будь спокойна и расчётлива. Будь Артемидой Бекбулатовой Седьмой ста пятидесяти лет. Оглядись, наметь пути бегства. Прикинь заранее, как добраться до окон, подумай, как выбить стёкла, чтобы не пораниться потом, когда будешь выскакивать.

Постепенно это и правда помогло. Диана — или теперь уже скорее Артемида — успокоилась достаточно, чтобы дрожащей рукой налить себе вина из злополучной бутылки и сделать небольшой глоток. Терпковатое. Как раз под ситуацию.

— Смотрите, кто к нам заглянул на огонёк, — сказала Соколова, вернувшись в гостиную. Артемида почувствовала, как скакнул пульс — вслед за старой менталисткой вошла Обер-Капа. Взгляд у неё был жёсткий, собранный, стало ясно, что бежать бесполезно. Если БабАню ещё были шансы застать врасплох, то огорошить ещё и Ирину вряд ли получится. Однако следом в гостиной появился ещё и зайчишка Найдёнов. Это было уже вовсе неожиданно, хотя, может быть, и к лучшему.

Пару секунд Артемида размышляла: мальчик — фигура слабая; если напасть, Капа будет вынуждена его защищать, и этим можно воспользоваться, чтобы дать дёру. Можно ещё захватить парнишку и угрожать ему, чтобы держать остальных на расстоянии. Артемида внутренне поморщилась. Чем дальше, тем больше её методы скатываются к арсеналу Тёмных. Нет-нет, уж лучше к ним не прибегать, иначе вообще никогда не отмоешься.

Она откинулась в кресле, изо всех сил стараясь придать себе непринуждённый вид, как будто она действительно просто заглянула к БабАне выпить молодого вина. Артемида и сама чувствовала, что с непринуждённостью ничего не выходит, но лучшего варианта у неё сейчас не было. Биться бесполезно, бежать поздно, остаётся самое противное: ждать и надеяться.

— Серёжа, выпьете вина? — Соколова хозяйничала как ни в чём не бывало. Вот уж у кого был стальной самоконтроль!

Зайчишка смешался и пробормотал что-то неразборчиво-отрицательное. Совсем малыш ещё, ну куда он полез?! Капа, напротив, пригубила предложенный бокал, но было видно, что это лишь вежливость.

— Госпожа Бекбулатова, — начала она. — Тут Сергей Александрович показал мне очень любопытный рисунок. Не угодно ли взглянуть?

Не дожидаясь ответа, она положила на стол обычную ученическую тетрадку. На листочке в клетку была не без известного умения изображена Башня. Артемида... Нет, Диана... Диана внутренне вздрогнула. Она не могла спокойно смотреть на рисунок, очень уж он был похож, очень уж зловеще чёрным вышло на тетрадном листе памятное ей место. Трудно забыть и совсем не хочется вспоминать как умирала.

— Знакомо? — Капа не собиралась давать и секунды на передышку, ей нужны были ответы, и нужны немедля. Диана знала эту манеру и ненавидела её. В памяти вставали люди со скучными лицами и бритвенно-острыми вопросами. «А кто конкретно был с Вами в тот день?» «А не припомните, кто именно это предложил?» «А который в точности был час?» Диана подняла глаза:

— Ирина Лидиевна, это что, допрос?

— Нет, — холодно ответила та. — Но ответ мне очень нужен.

Артемида! Артемида! Где ты, где твоя сотня с лишним лет жизненного опыта?! Почему когда нужно тебя никогда нет рядом?! Она знала ответ. Настоящая Артемида осталась в своей родной Новой Москве, а здесь от неё было только воспоминание, горячее желание уподобиться взрослой, умной старшей подруге. Здесь была только Диана под маской умудрённой жизнью Артемиды Седьмой, и черпать умные мысли приходилось в собственной голове. Но как бы поступила настоящая Бекбулатова?

— Вы же догадываетесь, что ответ Вам может не понравиться? — проговорила Диана, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие и самообладание хотя бы внешне, стараясь быть Артемидой.

— Я в этом не сомневаюсь, но хочу узнать насколько именно он мне не понравится, — холодно ответила Капа, и глаза её были страшные. Должно быть, так она смотрела на своих врагов. Никогда прежде Диана не видела у неё такого взгляда.

Диана взглянула на Анну Варваровну, словно ища совета, но старая ведьма только смотрела спокойным взглядом. Её что, всё это забавляет?

— Да, этот рисунок мне знаком, — признала Диана, надеясь, что говорит спокойно, как Бекбулатова. — Точнее, не рисунок, а оригинал. Это так называемая «Башня».

— Также известная как «Ориентир восемнадцать», — добавила Обер-Капа. — И находится она в Леньграде, не так ли?

Диана кивнула. Краем глаза она заметила, как подался вперёд Найдёнов; мальчик не то обрадовался, не то изумился, но в любом случае новость имела на него сильное действие.

— Расскажете нам побольше? — холодно спросила Ирина Лидиевна.

— В молодости я много лазала по руинам. Побывала и в Леньграде. — Диана всё ещё пыталась сохранить остатки своей легенды; вдруг ей пришло в голову, что оборона её погубит, и она решилась на ответный выпад:— А откуда, если не секрет, осведомлён о том, как выглядит Башня, студент Найдёнов? Это ведь он автор рисунка?

Подействовало. Капа явно сбилась с настроя; возможно, просто не смогла ни за что зацепиться в ответе. Ну, в самом деле, могла же молодая московская аристократка позволить себе такую дорогостоящую глупость, как скакать по разным центральным областям и всюду лазать по руинам? Могла. Взгляд Ирины Лидиевны метнулся к мальчику, но потом вновь упёрся в Бекбулатову:

— Вы же знаете, что он ничего не сможет объяснить.

Артемида с удовольствием перебила:

— Напротив, я знаю, как добиться от юноши связного рассказа.

Это была победа, пусть пока ещё только тактическая. Обер-Капа удивилась:

— И каким же образом?

— Я бы тоже с удовольствием послушала, — подключилась БабАня.

— Найдёнов, вы помните, как? — со сдержанным волнением спросила Артемида. Ещё не хватало, чтобы мальчик от волнения всё позабыл! Но зайчишка кивнул, закрыл глаза и, спустя несколько долгих секунд, заговорил. Его голос был каким-то неживым, слова тянулись и падали ужасно неспешно, но всё же это была внятная речь.

Мальчик рассказал о своих видениях, которые накатывают на него непредсказуемо, но всякий раз посреди бела дня, и совершенно определённо слишком подробны, чтобы быть просто буйной фантазией. Всякий раз они оказывались связаны с руинами древнего города, хотя к жизни их вызывали люди. Он кратко поведал о том, как увидел рассказ Артемиды на лекции, а потом и историю Ирины Лидиевны о маленькой защитнице. Потом завёл речь о Башне, о том, как она не давала ему покоя, настырно влезая на рисунок с Настюшкой, а потом слова зайчишки стали какими-то смятыми, корявыми, болезненными. Было видно, как мучительно ему говорить о том, как что-то овладело им и понесло с рисунком Башни неведомо куда и неясно зачем. Мальчик всхлипнул: «А потом...»

— А потом я наткнулась на него в столовой, — прервала рассказ Ирина Лидиевна.

— Очень похоже на заклятье подчинения, и не из слабых, — встревоженно сказала Артемида. Если это заклятье, то кто и зачем, чёрт побери, мог наложить его на пятнадцатилетнего оболтуса? Это же из пушки по воробьям! И это уж точно метод из арсенала Тёмных. Если рассуждать логически, то главным кандидатом сразу становится Соколова. Но — БабАня? Да в это невозможно поверить! И ради чего? Чтобы прищучить Артемиду понадёжнее? Не легче ли было просто пригласить мальчишку в гости к назначенному времени? Ерунда какая-то!

— Или это, или Перст Судьбы, — мрачно ответила Обер-Капа.

— Ну, или очень мощный Конфундус, — с улыбкой добавила Анна Варваровна.

Диана совершенно неприлично хихикнула. «Очень мощный Конфундус» был шуткой с такой длинной бородой, что едва ли не старше ведовства как такового. Если совершенно не понимаешь, что перед тобой такое, просто объяви это ОМК, и все поймут, что ты имеешь в виду. Дошло до того, что одна мануфактура в прошлом веке начала выпускать восьмидесятиградусное пойло с таким названием. Выпил стаканчик — и потерялся в собственных ногах; жидкость была действительно убойная.

— Даже не знаю, что безумнее, — сказала Артемида, качая головой. — Заклятье подчинения на первокурснике или Перст Судьбы на, опять же, первокурснике.

— Но, согласитесь, — заметила Соколова, — совпадение очень маловероятное, учитывая, что мы с Вами обсуждали до прихода гостей.

Это сразу вернуло к дилемме. Анна Варваровна раскрыла притворство Артемиды и даже узнала её истинную личность. Теперь нужно было или бежать или найти способ сохранить тайну. Худо было, что слишком уж близко подобрались и Капа с Найдёновым. Если мальчика ещё можно было задурить или подкупить, то Ирина Лидиевна — это серьёзно. Если только она возьмётся копать, моментально выплывет, кто именно попал тогда в ловушку близ Башни. Дёрнул же чёрт рассказывать историю, не поменяв хотя бы имён! Уж Милу-то с Дианой Капа точно вспомнит. Не так давно они учились в Петроведьмаке, а Мила и вовсе была любимицей Ирины Лидиевны.

Проклятье!!! Делать-то что?!!

При всём желании у Дианы не было того опыта, что имелся у настоящей Артемиды Седьмой. Не было и её стальной твёрдости. Она была здесь одна, и опереться было просто не на кого.

Диана вздохнула, и плечи её поникли.

— Посмотрите, там на бутылке бирка, — устало сказала она.

Ирина Лидиевна в недоумении посмотрела на бирку и прочла: «Диана Медведева Третья».

— Причём здесь Диана? — всё ещё не понимая, спросила она.

— Д-диана — эт-то р-римс-ское им-мя А-Арте-ми-ды, — внезапно блеснул эрудицией Найдёнов.

В глазах Обер-Капы недоумение медленно уступало место подозрению. Всё же она была практик, защитница, хитрые схемы для неё существовали только в тактике, да и то через раз не работали. Добрый щит и верно направленный удар молнии — вот это было её. Кажется, ещё секунды три, и она поймёт, а вот что будет потом...

Но потом никакого не было, потому что вмешалась БабАня:

— Только давайте не будем устраивать драк в моём доме, хорошо?

Ирина Лидиевна в изумлении воззрилась на Соколову:

— Но ведь она Тёмная! Мы обязаны...

Анна Варваровна подняла руку, и Обер-Капа заткнулась. Не замолчала, не умолкла, не прервалась — именно заткнулась, как не в меру ретивый новичок, понявший, что капитан недоволен. Каким образом у БабАни получались такие трюки, Диана никогда не могла понять. Соколова прокашлялась.

— Тёмная Диана или нет — это надо ещё разобраться. Пока для меня достаточно того, что она вообще созналась в обмане, а не попыталась, скажем, придушить назойливую старуху и прикопать в подвале.

С самоиронией у БабАни всё было в порядке, хотя слово «попыталась» намекало, что придушить эту старуху не так-то просто. Интересно, явись по её душу какой-нибудь Раскольников, из которого места ему бы потом пришлось топор извлекать? И не понадобилось ли бы для этого хирургическое вмешательство? Диана живо представила сцену у врача и не смогла удержаться, прыснула.

Это было совершенно неуместно, но Соколова тоже улыбнулась.

— Давайте-ка все успокоимся, выпьем вина и позволим Диане рассказать нам, как она дошла до жизни такой. А мы, со своей стороны, пообещаем сохранить её тайну, если только речь не идёт о злодеяниях. Мне кажется, здесь больше пахнет баловством, чем тьмой.

Ирина Лидиевна неуверенно перевела взгляд на Диану, потом на БабАню, и потом снова на Диану. Было видно, как искушение решить проблему одним точным ударом борется в ней с уважением к Соколовой. Наконец, она неуверенно кивнула и сказала:

— Хорошо. Пусть говорит, а мы посмотрим, можно ли это держать в тайне. Если можно, я дам своё слово.

— Я обещаю хранить тайну, если дело не во зле, — сказала Анна Варваровна.

Все посмотрели на Найдёнова. Зайчишка явно чувствовал себя здесь лишним, он втянул голову в плечи и даже как будто стал ещё меньше ростом. Под взглядами трёх ведьм он закивал и попытался пробормотать «Обещаю», но заикался так сильно, что слово скорее угадывалось по смыслу, чем звучало.

— Налейте-ка нам вина, Серёжа, — мягко, но с неодолимой властностью скомандовала Анна Варваровна.

Мальчик неловко разлил вино по бокалам и, видно, немного успокоился. Диана откинулась в кресле и, созерцая тёмно-красную жидкость, маслянисто блестящую на хрустале, собралась с мыслями:

— Всё началось как раз там, у Башни...

Интерлюдия. Разорённая берлога

Род Медведевых был очень молодым, да к тому же, как через губу говаривали в светских собраниях, «автохтонным». Само слово было не такое уж и плохое, на русский язык оно переводилось как «туземный», или проще говоря, «местный». Плохо было то, что «туземцы» стояли в неписаной иерархии родов на последнем месте.

Вершину занимали, само собой, «старые» аристократы, чьи предки обрели дар ещё в первую пару столетий после Разлома. Потом были «молодые» аристократы, то есть роды, отделившиеся от «старых». За ними шли «пришлые», то есть те, чьи предки переехали в Большой Питер уже имея дар. Ну и последними, как уже говорилось, считались «автохтоны», то есть те, кто обрёл дар сравнительно недавно. Сила отдельных представителей и даже сила рода в целом при этом в расчёт не брались. Какая-нибудь Непейвода, даже самая завалящая, всё равно считалась предпочтительней любой, сколь угодно замечательной Медведевой.

Старшая Медведева, Авдотья, первой в роду ставшая ведьмой, была как раз человеком очень примечательным. Родом она была из Эльдоры, да ещё не из самого города, а из удалённого посёлка на какие-то жалкие тридцать домов. Это совершенно не помешало ей к восемнадцати годам выйти замуж, родить сына, потом разругаться с мужем и в пылу семейной ссоры полыхнуть таким диким выбросом, что дом еле удалось отстоять от пожара. Само собой, после этого девушку услали от греха подальше в школу ведьм, где она за три года прошла всю программу, завела любовника из хорошей семьи и на его деньги поступила в Петроведьмак. Над ней сперва смеялись – двадцатитрёхлетняя деваха среди девочек-подростков, – но быстро перестали; нрав у Авдотьи был уж больно крутой.

Первые лет пять после академии Медведева, тогда ещё единственная ведьма в своём роду, приглядывалась к устройству жизни, зато уж потом развернулась! Крестьянская хитрость и прижимистость, помноженные на острый ум, буйные амбиции и огненный темперамент, сделали из Авдотьи самого успешного предпринимателя последних двухсот лет. Она заводила новые мануфактуры, налаживала торговлю с Уралом и Каспием, прогорала, возрождалась из пепла, безжалостно продавала свои предприятия, влезала в миллионные долги ради новых начинаний, делала бешеные прибыли и за полсотни лет вошла в десятку крупнейших капиталистов Большого Питера. Между делом же она ещё успевала выходить замуж, разводиться, крутить бешеные романы, рожать детей чуть не каждые пять лет – что для ведьмы считается неприлично часто – и ещё доучиваться, доучиваться и доучиваться ведовству.

Уже в семьдесят она стала членом Ковена, не без содействия Старой Непейводы, тогдашней Главы. Злые языки говорили, что это был политический сговор; говорили, что Глава Ковена сумела внезапно и основательно поправить свои финансы; говорили, что Авдотья кого-то там чем-то там шантажировала. Впрочем, о ней всегда много болтали, такой уж она была человек.

После этого старшая Медведева немного унялась и переключилась на семью. Если раньше её дети и внуки росли как придорожная трава, кто как сумеет, под присмотром нянек, деревенской родни, а то и вовсе Авдотьиных любовников, то теперь все были загнаны в огромный дом, специально выстроенный за городской чертой Нового Питера, где подверглись тщательной воспитательной работе, то есть форменному домашнему террору на предмет «вы не кухаркины выблядки, а, мать вашу, аристократия».

По счастью, испортить жизнь удалось только детям. Внуков, а потом и правнуков Авдотья любила сверх всякой меры, и постепенно эта любовь сгладила острые углы. Не то чтобы дети всё ей забыли и простили, но жизнь в доме стала всё же гораздо более сносной, особенно после того как, демонстративно хлопнув дверью, съехала обратно в Эльдору главная бунтарка, старшая дочь Диана Авдотьевна.

Старшая внучка, Диана Вторая, уже была почти настоящей аристократкой. Она училась в ведовской школе, как все; училась в Петроведьмаке, как все; в свою пору вышла замуж, как все; в свою пору и родила, опять же как все. Автохтонность в ней прорывалась разве что изредка; например, она никогда не резала хлеб, ещё в детстве пристрастившись руками отламывать от краюхи самое вкусное – корочки.

Правнучка Диана Третья уже была аристократкой без всяких «почти», от прабабки она унаследовала разве что неуёмную энергию. Эта-то неукротимая тяга к приключениям на свой афедрон и привела её к Башне, к самому краю гибели.

Когда после того злополучного дня Диана очнулась в своей комнате в огромном родовом доме – все в семье называли его Берлогой, – то первой она увидела Авдотью, свою «бабу Досю», и с ужасом впервые разглядела на лице прабабушки горестные морщины и следы слёз. Бабе Досе тогда было сто сорок, но выглядела она максимум на сорок, и неплохие сорок! Но тем только более жутко было видеть, какой старой сделал прабабку страх.

Но это был всего лишь краткий миг слабости. Уже через минуту Авдотья была в гневе; она рвала и метала, грозила забрать правнучку из академии, выдать за первого встречного, отказать в наследовании, услать на Урал, разве что не четвертовать в назидание потомкам. Как ни странно, это успокоило и подбодрило Диану – в гневе прабабушка была страшна, но прекрасна; сразу становилось ясно, почему у неё никогда не было недостатка в мужчинах. Такой её видеть было гораздо лучше, чем старой и убитой страхом.

Потом, когда Диана немного окрепла, Авдотья лично возила её кланяться в ноги каждой и каждому, кто её спас: трём ведьмам из патруля спасателей, каждой в отдельности; целительнице и её ученицам, тоже каждой в отдельности; семейному врачу и его супруге, и даже наёмному кучеру, везшему Диану от лекарей домой; хорошо хоть лошадям разрешили не кланяться, а просто угостить морковкой.

Тогда-то и всплыл артефакт. Спасатели подобрали его на месте происшествия и, не разбираясь, сунули пострадавшей в ботинок. У целителей он выпал, и его прибрали на полку; вспомнила об артефакте одна из учениц, за что и была поощрена лично Авдотьей на сумму в десять рублей золотом.

Был артефакт неказист с виду. Сперва даже показалось, что он оплавился во взрыве хаоса, но нет: неведомый мастер с самого начала придал ему форму и цвет, напоминающие грязноватые потёки свинца. Выяснилось это тогда, когда Диана попыталась отчистить металл. Она только закончила третий курс, так что неудачу отнесла на счёт своей неумелости. Однако ни сама Авдотья, ни Диана Авдотьевна, ни вообще кто-либо в доме так и не смог не то что очистить – даже просто поцарапать поверхность находки. Конечно, самые суровые методы не применялись; разрушать артефакт никто не хотел.

Диана Третья уехала доучиваться в академию со строгим наказом помалкивать, а находка удостоилась самого пристального внимания Дианы Второй. Через два года, когда Третья выпустилась среди лучших на курсе и с триумфом вернулась в Берлогу, мать и прабабка с серьёзными лицами позвали её в рабочий кабинет Второй.

— Ты помнишь тот артефакт, что нашла тогда? — спросила мать.

Диане Третьей не надо было больше ничего объяснять. «Тогда» у неё было одно на всю жизнь, и второго такого совсем не хотелось. Она кивнула.

— Прочти, — сказала мать и подвинула тощенькую стопку листов.

Диана прочла, потом прочла снова, а потом в третий и четвёртый раз. Была глухая ночь, и принесённый слугами ужин уже безнадёжно остыл, когда она начала понимать. Перед ней была научная работа, целиком, от первого до последнего слова посвящённая находке. Сила её, хоть ни разу за время исследования и не пробуждённая полностью, была просто чудовищной.

— Мама, что это за штука? — поражённо выдохнула Диана.

— Главное, что ты должна знать – этой штуки не существует, — ответила вместо неё прабабка. — Нет её. Сгинула, потерялась, украли. Понимаешь?

Девушка растерянно кивнула.

— И не заговаривай о ней ни с кем, — продолжала Авдотья. — А если кто спрашивать станет, того примечай и сразу мне говори, ясно?

Диана снова кивнула. Детство закончилось, теперь ей доверяли взрослые тайны. Она сумеет сохранить секрет.

Научная работа Дианы Второй вышла в одном малотиражном альманахе, и это был крупный скандал – внучка не поставила Авдотью в известность. Не спасло ни то, что владельцы не упоминались ни словом, ни то, что работа вышла под псевдонимом. «Вот назло тебе тираж выкупать не стану!» — бушевала старшая Медведева. — «Ежели нас всех порешат теперь, так знай, твоя вина будет!»

Но погубила всех Диана Третья. Молодость жаждет любви, и девушка не смогла устоять перед галантным кавалером по имени Вадим Ян; он приходился внуком Виктории Ян, тоже члену Ковена, и знакомы молодые люди были давно. Когда кавалер зачастил в гости, домашние только посмеивались и поддразнивали, интересуясь датой свадьбы, а вот самой Диане было не до смеха. Были и счастливые встречи, и горькие расставания, и слёзы в подушку, и отчаянные молитвы, и даже – что греха таить – приворотное зелье.

Как-то ночью, после вечеринки «только для своих» в загородном доме одних общих знакомых, Диана всё же поймала Вадима в свои сети. Была крохотная комната для прислуги рядом с кухней, были томные звуки за тонкой стенкой, было далёкое треньканье гитары, и были горячие до потери дыхания поцелуи, были такие желанные руки на теле, были капризные пуговки на блузке и сводящее с ума дыхание на шее, между ключиц и ниже, ниже...

Потом были страсть и бурлящее в жилах желание, и боль, и счастье, и любовь. Потом были тихие, нежные разговоры обо всём и ни о чём, просто чтобы слышать такой дорогой голос...

Диана так и не смогла потом вспомнить, как это вышло, что она проболталась. Она некоторое время и не понимала, что проболталась. Но в один далеко не прекрасный день почтальон принёс ворох повесток всем членам семьи.

Вот тогда Диана и узнала, что такое «дознаватель» и что значит «по имеющейся информации». Ей казалось, что сами стены в казённом кабинете источают страх и пропитывают им всё её естество. Здесь страх был другой, не такой, как у Башни перед смертью; здесь он был липкий, тягучий, мерзкий, сродни тому, что бывает перед экзаменом у непомерно требовательного пре́пода. Только здесь был такой экзамен, за который не ставили двоек, а ломали жизни, да не только тебе, но ещё родным и близким. «Вы поймите, Диана Диановна, мера Вашей вины невелика», — говорили ей. — «Вам нужно только честно отвечать на вопросы, и Ковен примет во внимание Вашу готовность сотрудничать». Было гнусно, потому что эти люди хотели навредить бабе Досе, и бабе Диане, и маме Диане, и всему её дому, а она не знала, как защитить их. И она то отмалчивалась, то отвечала на вопросы, пыталась лгать, путалась и снова пыталась, срывалась в истерики, но скучных людей в присутствии это не остановило. К концу третьего месяца Диана уже больше не могла сопротивляться и просто отвечала, безжизненно и безнадёжно.

А потом был суд Ковена. Диана запомнила только две картинки из долгого слушания, растянувшегося на две недели. Она запомнила жалкий, какой-то раздавленный взгляд Вадима, когда он давал показания, выставляя на всеобщее обозрение и безнадёжно марая ту ночь, ту страсть, ту любовь и безграничное доверие, которое у них было. А ещё она запомнила, как Авдотья и Глава Ковена обменялись странными взглядами, будто между ними уже всё давно было переговорено, и обе знали и с горькой неохотой принимали, что сейчас произойдёт.

Суд приговорил семью Медведевых выдать Ковену злополучный артефакт, выплатить громадный штраф и ещё каждому индивидуально отработать на общественных работах. Диана сперва не поверила, как легко они отделались, но по дороге домой Авдотья угрюмо сказала: «Вот теперь начнётся по-настоящему».

На Берлогу напали в полночь. Стоявшие снаружи на часах мужчины стреляли из ружей, но даже отступить не успели. На той стороне были не только вооружённые люди, там были и ведьмы.

Авдотья была страшна в бою, не отставала от неё и Диана Авдотьевна, остальные ведьмы рода тоже не ударили в грязь лицом. Но и противником были отнюдь не первокурсницы. Через полчаса, когда первый приступ удалось отбить и враг отступил, унося убитых и раненых, Авдотья собрала ведьм Медведевых в большой гостиной. Редко хлопали беспокоящие выстрелы ружей из темноты, время от времени шальные пули стучали по стенам, по ставням, по мебели. Глава рода сказала:

— Вот что, дочи, — она всегда сбивалась на просторечие, если сильно волновалась. — Мы той гниде задаром не сдались. Ей артефакт подай. Дак хрен ей по всей морде!!! Значит, план такой: ты, Дианка, артефакт в зубы и тишком-тишком резво дуй отселе, прячь так, чтобы сам чёрт не отыскал. А мы ту гниду отвлекём как сможем. Ясно?

Диана пыталась отнекиваться, но Авдотья только грозно рявкнула: «Ша! Мамка велела!» — и на этом спор иссяк. В ту ночь в гостях у Медведевых были несколько самых верных друзей, и среди них была Мила Гинтер. Она уже поучаствовала в бою и рвалась продолжить, но Авдотья рассудила иначе: «С Дианкой будешь, приглядишь за ней».

Так и вышло, что две девушки выбрались из дома и уже успели отойти метров на сто, когда позади началось. Хором взвыли яростные женские голоса, воздух прорвали звуки грома, рёв пламени, вой ветра. Это, должно быть, было величественной музыкой атаки, но только не для Дианы. Для неё это был звук, с которым её родные вышли навстречу смерти.

— Я обратно, — твёрдо сказала она и сунула Миле свёрток с артефактом. — А ты беги, спрячь как следует. И даже мне не говори где, слышишь?

— Ну, мать, ты даёшь! — сказала Мила Гинтер, на миг сжала плечо подруги, а потом кивнула и растворилась во тьме. Больше Диана её никогда не видела.

Она уже вернулась к дому, когда в темноте, там, куда ушла Мила, хлопнул выстрел, шарахнула молния, потом снова выстрел, и всё затихло.

Диана стиснула зубы и побежала помогать своим. Она ещё успела прикрыть отступающих к дому ведьм Медведевых, а потом и отбить вместе со всеми второй приступ. Она не знала, как вообще осталась жива, тем более не знала, убила ли кого-нибудь, в суматохе было совсем не до того.

Третьего приступа не было. Зато на другой день снова был суд, где семья Медведевых отказалась выдать артефакт, заявляя, что он был утрачен в ночном нападении. Суд объявил весь род Тёмными и приговорил к высылке в двадцать четыре часа. Исключение разрешалось сделать только для детей до трёх лет, которых разрешалось сдать в приют. Медведевы, разумеется, отказались — не та порода.

Так они и уехали в изгнание: Авдотья Никитишна, ста сорока четырёх лет, Диана Авдотьевна — девяноста восьми лет, Диана Вторая — семидесяти четырёх и Диана Третья — всего двадцати двух. С ними было ещё человек двадцать родни, кто смог пережить ночь, да пятеро самых верных слуг почтенного возраста, для которых Медведевы давно стали семьёй.

Их приютила Новая Москва – город большой, шумный и бестолковый. Люди здесь говорили по-русски с каким-то смешным выговором, поребрик называли бордюром, парадную — подъездом, хлеб считали батонами, воображали о себе очень много, но ещё больше суетились. Диане Москва не нравилась, она скучала по родному Питеру, по морю, по чайкам, даже по промозглой зиме. Она сама не понимала того, что скучает не по городу и не по людям, а по светлому и безбедному детству.

То, что приходилось работать, угнетало, но много хуже было видеть как с каждым днём всё старше и старше становится баба Дося, снедаемая чем-то изнутри; как бабушка и мама обсуждают по вечерам, что сколько стоит на рынке; как тётки вслух горюют, что приличного жениха в этом проклятом месте не найти – всё малахольные какие-то; как мужчины рода, кто уцелел после ночного нападения, молча и уныло курят по вечерам во дворе.

Род хирел и умирал на глазах, и это было больнее всего. Если бы можно было повернуть время вспять, Диана вернулась бы в ту комнату за кухней и зубами бы перегрызла глотку Вадиму. Во всяком случае, так ей казалось.

Время шло, и кое-что менялось к лучшему. Прабабкина деловая хватка и остатки капиталов медленно тащили дела в гору. Бабушка Диана помирилась с Авдотьей и помогала ей в делах, а Диану Вторую усадили на бухгалтерию. И всё же всё это было не то, не там и не так.

Диана Третья чувствовала, что задыхается в этом чужом городе, пускай по-своему красивом. Она чувствовала, что задыхается и весь род, и чем дальше, тем чаще её посещали тёмные мысли о мести. В редких разговорах в кругу семьи она, наконец, составила представление о произошедшем.

За всем стояла Виктория Ян. Она использовала слухи о могущественном артефакте, чтобы настроить против Медведевых и так не больно-то расположенное к ним общество. Объявив весь род Тёмными, она освобождала прабабкино место в Ковене, куда теперь могла пытаться протащить своего человека. Не секрет, что Глава Ковена давно уже собиралась на покой, и Виктория Ян, конечно, хотела занять её место. Всё это было вполне очевидно старшим, но молодой Диане объяснили только сейчас.

Непонятнее всего было то, что Авдотья – пламенная и амбициозная Авдотья – примирилась со всем, что случилось. Если для того была какая-то причина, то она о ней молчала. И постепенно, день за днём, в Диане вызревала решимость: если старшие ничего не делают для восстановления справедливости или хотя бы мести, этим должна заняться она сама.

План оформился только тогда, когда случай свёл её с Артемидой Бекбулатовой Седьмой. Вообще-то они были знакомы давно: ещё на пятом курсе Диана ездила в Новую Москву на стажировку в лабораторию рун, которую Артемида возглавляла. Тогда знакомство было приятным, но и только. Преподавательница и выпускница посмеялись над совпадением имён – римского и греческого – и числительных – счастливое число и счастливое число. Тогда они беседовали о рунах и технологиях, пили вино и обсуждали наряды – словом, просто приятное знакомство.

Теперь всё изменилось.

Артемида дала Диане место ассистента в московской академии – не столько денежное, сколько стабильное – и взяла под крыло. Она не заменила старшую родню, но стала старшей подругой; с ней можно было открыто обсуждать всё то, что сказать родным не хватало духа. Артемида Бекбулатова стала точкой опоры, сперва просто в жизни, а потом и в планах мести.

— Угадай, как зовут ректора нашей академии? — как-то раз спросила она.

— Я знаю только, что Бекбулатова, — ответила Диана. — Бабушка?

— Артемида Шестая. Мама, — ответила Бекбулатова. — И вот что я подумала. Если кто-то в Питере будет официально интересоваться Артемидой Седьмой и её академическим прошлым, то запрос попадёт на стол к ректору. Понимаешь?

— Нет, — честно созналась Диана.

— Ну смотри: допустим, в Питер приезжает некто, утверждающий, что она – преподаватель московской академии Артемида Бекбулатова Седьмая. Допустим, ей не верят на слово и шлют письмо сюда – мол, подтвердите. Письмо попадает к маме.

— И? — Диана всё ещё не понимала.

— И если мама на нашей стороне, а уж я об этом позабочусь, то она даёт подтверждение: да, моя дочь и правда в Питере. Теперь понимаешь?

— Ты хочешь... — неуверенно начала Диана.

— Дать тебе шанс проникнуть в Питер под хорошей легендой.

Так и родился план. Он включал в себя много ведовства, море зелий и немного подделки документов. У него была масса недостатков, начиная с запредельного риска. Но другого-то не было. Со временем Диана всё больше и больше увлекалась идеей, и через год уже думать ни о чём другом не могла. Тогда-то и возникло единственное, но очень важное условие, на котором Артемида настаивала.

Это не должно было стать местью. Следовало лишь восстановить справедливость.

Глава 24. Самые близкие

— ... и продержалась, как видите, целую неделю, — горько закончила Диана.

Повисла тишина. Ирина Лидиевна мрачно обхватила ладонью нижнюю челюсть и размышляла; Анна Варваровна смотрела с сочувствием, её обычная улыбка куда-то исчезла. Сергею было жалко Диану, жалко даже всех Медведевых, но он совершенно не понимал, чем помочь, поэтому сидел и помалкивал. Первой тишину нарушила Ирина Лидиевна:

— Так Мила пропала в ту самую ночь?

Диана кивнула:

— Да. Мне хочется верить, что она как-то сумела выбраться и просто прячется, но... Я искала её, когда вернулась. Гинтеры не знают, где она; тоже везде искали, но не нашли...

— Я сохраню Вашу тайну, — сказала Ирина Лидиевна, — но при одном условии: мы узнаем, что случилось с Милой, и найдём тех, кто виноват.

— Я обещаю, — твёрдо сказала Диана... Нет, теперь это была уже скорее Артемида.

— Вам понадобится помощь, — негромко, но веско сказала БабАня. — Можете на меня рассчитывать. Я, честно скажу, не очень-то лажу с Авдотьей Никитишной, но Мила и Диана были хорошими девочками. Они не заслужили того, что с ними случилось.

Сергей сглотнул внезапно подступивший к горлу комок. Анна Варваровна говорила так, будто обе девушки погибли. И если с Милой это почти наверняка было так, то Диана-то жива... Он по молодости ещё не мог понять, что та юная и славная девочка Диана умерла ещё на суде, и теперь под личиной Артемиды Бекбулатовой скрывалась совсем другая молодая женщина. Потом он сообразил, что все смотрят на него, и, как всегда, от этого стало неуютно. Он и хотел бы помочь, только как? Что он, Серый из приюта, первую неделю знакомый с ведовством, мог сделать? Разве что молчать.

— Б-буду м-мол-чать, — кивнул он.

Сергей удивился тому, как больно его задело, когда Артемида понимающе и снисходительно кивнула в ответ. Мол, и правда, совсем ребёнок ещё, что с него взять? Молчал бы только, да и хватит с него. Правда ранит хуже ножа.

— А знаете, Сергей, — вдруг сказала госпожа Бекбулатова. — Приходите ко мне на дополнительные занятия. Скажем, по понедельникам, после ужина.

Парень не знал, что и думать. Всю дорогу он был у Артемиды «Найдёнов», а тут вдруг «Сергей». И дополнительные сама предложила. Вино, что ли, на неё так подействовало? Но отказываться было грех: чем быстрее станешь настоящим ведуном, тем быстрее сможешь заработать. Алёна, между прочим, тоже бесконечно в приюте жить не сможет. Мысль о деньгах и сестре решила всё окончательно. Сергей часто закивал и поторопился сказать:

— Х-хоро-шо.

— А ко мне приходите по средам, — включилась Ирина Лидиевна. — Попробую Вас подтянуть.

Сергей и на это согласился. Он не так уж и верил в то, что из него выйдет боец, просто момент был такой, да и неловко отказывать. Ирину Лидиевну он ещё побаивался и втайне восхищался. Словом, не хотелось расстраивать человека.

— Кстати о трапезах, — вдруг спохватилась физрук. — Вы ведь не ужинали?

По счастью, у Анны Варваровны было полно съестного, она всегда была готова к визиту гостей. Это был праздник живота! Для гостей у БабАни было и мясо, и сало, и какая-то чудо́вая рыба, ни на вид, ни на вкус на рыбу вовсе непохожая, была какая-то чудна́я заморская картошка, волосатая и сладкая, побаловаться на десерт, но больше всего поражал хлеб. Такого хлеба: желтоватого, мягкого и безумно вкусного, Сергей до сих пор не то что не пробовал, но даже на прилавках не видывал.

Пока парень обильно вознаграждал себя за все столовские завтраки, обеды и ужины, ведьмы тихо беседовали о чём-то. Сергей не прислушивался особенно, но всё же ухватил кое-какие обрывки: «поисковый наговор», «прорицание или гадание», «личная вещь». Кажется, они собирались начать с поисков Милы.

Когда он покончил с роскошным – на невзыскательный вкус сироты – угощением, БабАня улыбнулась:

— Ну что, Серёжа, сойдёт за ужин?

— С-спасибо, оч... вкус-сно!

— Вот и хорошо. Тогда бегите к себе. Проводить Вас до общежития?

Сергей отрицательно покачал головой и поднялся. Он хотел было забрать тетрадь с рисунками, но госпожа Артемида попросила оставить ей на время; она хотела изучить картинки повнимательнее в надежде выяснить что-нибудь новое о них самих или о том странном влиянии, что пало на Сергея. Парень раскланялся и ушёл, а ведьмы остались обсуждать свои планы и дальше. Никто не заметил, как в тенях в прихожей что-то бесшумно колыхнулось, а потом пропало.

Дорожка вокруг Большого газона освещалась фонарями; их тёплый жёлто-оранжевый свет делал ночь какой-то уютной, домашней. Вот ещё немного красоты, подумал Сергей; как же всё-таки хорошо придумал это место тот неведомый художник. Завтра надо будет непременно порисовать ещё, лишь бы только опять не накрыло. Воспоминание о жуткой и непонятной силе, способной поднять против воли и бросить бог весть куда и зачем, заставило поёжиться.

У дверей общежития на скамейке сидела Марина; в руках у неё была книга, но непохоже было, чтобы она читала – сидела, теребила корешок пальцами, посматривая в темноту. Завидев Сергея, она вскочила на ноги:

— Серёга! Ты куда пропал? Я тебя уже везде искала!

— Да я... У Б-бабАни...

— А чё ты там делал? — удивилась девушка.

— П-плохо с-стало, он-на м-меня у-ув-вела, — Сергей не был готов к расспросам и попытался отделаться полуправдой. Ну, в самом деле, нельзя сказать, что ему было хорошо.

— Как ты щас-то? Живой? — очень по-простецки обеспокоилась Марина.

— Н-норм. От-отпус-тило.

— Ну слава Богу! Ты знаешь что... — девушка ненадолго замялась. — Если снова плохо себя почувствуешь, ты мне скажи. Меня мама немного учила, я могу зелья делать кое-какие.

Сергей кивнул:

— Л-ладно.

— А ты чё щас делать собираешься? — вдруг спросила Марина.

— Н-не з-зна-ю.

— Пойдём чай пить? — предложила девушка, и Сергею показалось, что она немного смущена.

— Д-давай, — кивнул он.

В комнате девочек было чисто и уютно, не в пример логову самого Сергея, где царила спартанская атмосфера здорового мужского пофигизма. Парень не смог бы сказать, что именно отличается – вещей было тоже немного – но что-то отчётливо говорило: тут живут девочки. Возможно, дело было в опрятности, в каких-то мелочах; у себя он ощущал дух сиротского приюта, а здесь чувствовался обжитой дом.

— Ты какой чай любишь? — спросила Марина.

Сергей был не готов к такому вопросу. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы найти правильный ответ:

— К-какой д-дадут.

Теперь пришла очередь Марины растеряться. Она некоторое время смотрела на парня, не понимая, шутка это или нет, и даже, похоже, немного смутилась.

— Ты чай с мелиссой пил когда-нибудь? — наконец нашлась девушка.

— Н-нет.

— Ну, тогда сейчас попробуешь.

Мягкая, тихая усталость подкралась к Сергею. Он молча сидел и наблюдал, как Марина греет чайник каким-то наговором прямо на столе, на толстой деревянной подставке, как ополаскивает кипятком заварочник, как тонкие ловкие пальцы орудуют серебряной ложечкой, насыпая заварку. Было хорошо вот так просто сидеть и смотреть, ни о чём не думая, просто радуясь приятному зрелищу. В этот момент парень даже не думал о плотском, вполне достаточно было эстетического удовольствия.

Чай с мелиссой был душистым, и когда Марина спросила: «Ну как? Нравится?» Сергей кивнул, только положил ещё кусочек сахара. Они неспешно пили чай и молчали. Чай — дело серьёзное, он пустого трёпа не любит. Даже если и спросят о пустяках, уж лучше промолчать, чем портить момент. Но Марина, кажется, была другого мнения; постепенно всё яснее становилось, что ей неуютно просто молчать — она беспокойно поглядывала, ёрзала на стуле и, наконец, не выдержала:

— А чё мы всё молчим? Давай поговорим о чём-нибудь.

Сергей кивнул. Если о чём серьёзном, то поговорить за чаем, конечно, можно и даже нужно. Только вот о чём? Похоже, девушка тоже задалась этим вопросом; она на несколько секунд задумалась, а потом всё же нашла тему для разговора:

— Ты своих родителей помнишь?

Сергей отрицательно покачал головой.

— Совсем-совсем? — уточнила девушка.

— С-совсем, — Сергей никогда не понимал того значения, которое люди придавали этому вопросу. В приют он попал совсем крохой и иногда даже сомневался в том, что родители у него вообще были. То есть умом-то он понимал, что люди из глины не зарождаются, но заставить себя поверить в то, что когда-то какая-то женщина держала его на руках, прижимая к груди как самое драгоценное сокровище, не мог. Не получалось. Он даже никогда всерьёз не задумывался, кем были те, кто произвёл его на свет, и спокойно допускал мысль, что были они какой-нибудь рванью подзаборной. Пускай себе; к нему это не имело никакого отношения.

— У м-меня М-мама Шура и Ал-лёна.

— А кто это? — спросила Марина.

Сергей попытался было объяснить, но чем больше старался, тем больше заикался, и в конце концов умолк. Самое скверное в заикании было видеть то напряжённое внимание, какое бывает на лицах добросовестных собеседников. Вот и с Мариной было так же. Девушка слушала, не перебивая, терпеливо дожидаясь каждого следующего слова, но видно было, что это требует от неё терпения, что она успевает десять мыслей подумать, пока он выдавит одну.

Когда Сергей замолчал, Марина поняла, что он отчаялся.

— А как ты с Седьмой разговаривал, Серёг? Ну, на факультативе? Она тебе ещё иероглифы тогда сказала рисовать. Может, попробуешь так же?

Сергей кивнул, послушно закрыл глаза и вообразил, что рисует иероглиф «дракон» — самый сложный из тех, что показывала госпожа Бекбулатова. Пятнадцать черт или что-то около того. Парень мысленно водил кистью, наблюдая, как штрих за штрихом возникает причудливый символ, узнать в котором легендарное существо было решительно невозможно. В этом и была прелесть иероглифов; можно тысячу лет гадать, из какой картинки они когда-то возникли, и всё равно не угадаешь. И тем не менее все они были предельно стилизованными картинками, разве что соединившимися по две или три в одном символе.

И снова весь мир отступил куда-то далеко-далеко, и всё, что происходило вокруг, стало второстепенным, маловажным. Он обещал рассказать про Маму Шуру и Алёну, так почему бы и не рассказать между делом, ведь нужно нарисовать целых сто иероглифов-драконов, времени целый вагон, да и с прицепом.

Сергей рассказал про тех единственных, главных двоих в его жизни. Он говорил долго, неспешно. О том, какая Александра Натальевна невозможно добрая женщина, как весь приют — со всеми его неприкаянными кукушатами, озлобленными волчатами, подлыми крысятами и забитыми зайчатами — ходит у неё в сыновьях и дочерях. Как она подтирает сопливые носы, смывает юшку с носов разбитых, сушит горькие слёзы и улыбается маленьким нехитрым сиротским радостям. Он рассказал об Алёне — дерзкой и колючей, своевольной и резкой, но тоже доброй и заботливой. О том, как она сто раз дралась с мальчишками за брата, пока тот был ещё мал, о том, как искала его по всем закоулкам, когда он убегал прятаться от обидчиков и несправедливости. О том, какая она выросла красивая, и даже о том, как он боится за сестру — скоро из приюта выпустят, как-то она устроится? Не обидел бы кто. А под конец он даже, сам того не ожидая, добавил мысль, которую только теперь додумал до конца:

— Мне кажется, будто я её обокрал. Ведь это же девочки бывают ведьмами, а тут всё наоборот. Меня когда из приюта забирали, сказали: она остаётся. Видно, не нашли у неё дара. Неправильно это как-то. Почему у неё нет, а у меня есть?

— Это никто сказать не может, — задумчиво и грустно ответила Марина. — Просто иногда получается как всегда, а иногда не как всегда.

Подумав немного, она вдруг добавила:

— Но знаешь, если ты и украл дар, то совсем-совсем немножко.

Сергей аж хрюкнул от неожиданности и открыл глаза. Он, конечно, понял, что это шутка, но, честно говоря, вышло довольно едко. Это правда, дар у него совсем слабый, и зачем такой понадобился хоть кому-то — загадка. Тем обиднее. Захотелось отвесить Марине доброго леща, чтобы знала, но он удержался. Нельзя. Девочка. Вместо этого Сергей стиснул зубы, молча поднялся и вышел, оставив девушку в растерянности. Это было бы, наверное, даже верным решением, если бы выйдя, парень не сорвался и не хлопнул дверью что было сил.

Кипя от злости не хуже чайника, он стремительно прошагал по коридору, не сразу попал ключом в замочную скважину своей двери, хлопнул ещё и этой дверью, заперся изнутри и плюхнулся на кровать, изо всех сил пытаясь не дать себе ничего сломать или разорвать.

Чего он взбесился? Да, правда неприглядна и унизительна. Как там сказала Седьмая? «Дара как у мыши». Это бесит, по-настоящему бесит. Судьба, видно, решила над ним посмеяться. С другой стороны, сам же знаешь, дар с мышиный хвостик — и то лучше, чем вообще без дара. Жил же до академии себе, не страдал. Чего сейчас-то взбеленился?

Парень ещё не умел понять, что дело было не в само́й горькой правде, не в само́м унижении, а в той, которая сказала обидные слова. На Дуле́бову он бы, конечно, разозлился, но по-настоящему психануть его смогла заставить именно Марина. Правда ранит, но самые важные люди ранят ещё сильнее, на то они и самые важные.

Он провалялся на кровати долго, бесконечно прокручивая в голове болезненный момент снова и снова, раз за разом. Он выдумывал злые и обидные ответы, которые тут же отвергал как недостойные мужчины, и выдумывал снова, и снова отвергал. Он мысленно бросил Марине тысячи упрёков, справедливых и не очень, он вволю наскрежетался зубами, и в конце концов успокоился достаточно, чтобы заметить, что за окном чернильная тьма. Фонари на улице уже давно погасли.

Он сел, включил настольную лампу, достал из стола тетрадь и мешочек с рунами, и принялся гадать. Этой ночью все его вопросы были об «М». Руны что-то там показывали, да только в голове была такая каша, что понять ничего толком не удавалось. А может, гадание просто врало; с мышиным-то даром немудрено. Сергей гадал и гадал, пока не успокоился совсем и не почувствовал, что сможет уснуть.

Всё это время он в растрёпанных чувствах совершенно не замечал чуть более тёмной тени, которая время от времени бесшумно колыхалась за его спиной.

Глава 25. Раздрай

Утро воскресенья для Сергея началось поздно и сразу со стука в дверь. Стучали не по-женски решительно, неделикатно. Снаружи громко прозвучал голос Марины:

— Серёга! Ты на завтрак вообще собираешься?! Через полчаса столовка закрывается.

Парень недовольно заворочался в постели, откинул одеяло, встал босыми ногами на холодный пол, и от этого сразу проснулся. Он натянул спортивные штаны и открыл; вид у него был сонный и мрачный.

— Ид-ду, — буркнул он и пошёл в комнату одеваться.

Марина окинула парня странным взглядом, которого Сергей не понял. Не знал он и того, что именно девушка думает о вчерашнем и о нём самом, но она зашла, чтобы он не пропустил завтрак, а это было кое-что. Сам он уже не злился и даже стыдился вчерашней вспышки, да и вообще предпочёл бы о ней забыть. Тоже ведь не по-мужски как-то вышло.

На завтраке они были последними. Точнее, последним был конкретно Сергей — Марина успела поесть ещё до того, как зайти за ним. Теперь она просто сидела и молча смотрела, как парень торопливо закидывает в себя ложку за ложкой, то и дело запивая морсом чтобы не подавиться. Выражение лица у девушки было какое-то нечитаемое, но скорее задумчивое. Впрочем, Сергей этого толком и не заметил; когда он ел, то был не только глух и нем, но ещё и слеп, во всяком случае, ко всему, что не касалось еды в тарелке.

— Чё ты сегодня думаешь делать? — спросила девушка, когда с завтраком было покончено.

У Сергея ещё со вчерашнего дня имелся план. Браться за карандаш, честно сказать, было боязно, но и менять планы он не любил. И потом, не может же Перст Судьбы, или как его там, вечно мешаться?

— П-пойду р-рисо-вать, — сказал парень.

— Рисовать? — Марина удивилась. — А куда?

— К в-воро-там. Т-там к-краси-во.

— А я думала, мальчишки только в футбол играют, — усмехнулась девушка.

Сергей пожал плечами. Против футбола он тоже не возражал, только с кем тут играть-то?

— Тогда пойдём? — Марина встала из-за стола.

— К-ку-да? — смешался парень.

— Ну, к воротам. Ты порисуешь, а я посижу, почитаю.

Сергей был совсем к этому не готов, он рассчитывал на привычное одиночество. С другой стороны, почему бы и не сходить вдвоём, если Марина не будет мешать? Вчерашнее вроде не вспоминает, и слава Богу. Парень неуверенно кивнул:

— Лад-дно.

Забежав в общежитие за тетрадью, карандашами и Марининой книжкой, двое вышли через парк по главной аллее к грандиозным воротам Петроведьмака. Здесь их ожидало неожиданное препятствие: калитка была закрыта на замо́к. Сергей разочарованно подёргал ручку, хотя и видел, что заперто. На дребезг металла из будки за воротами выглянул недовольный полицейский:

— Чего буяните? Не положено выпускать.

Он, видно, тоже завтракал: в руке страж порядка держал очень домашнего вида бутерброд с толстым ломтем колбасы, а на форменном френче кое-где виднелись крошки хлеба.

— Дяденька! — жалобно затянула Марина. — Мы ж не убегаем. Мы только посидим, ворота порисуем, мы всё время у Вас на виду будем.

— Ну не положено, девонька, — полицейский попытался увещевать. — Вам порисовать, а меня накажут.

— Ну, дяденька! — Марина почуяла слабину и продолжала давить на жалость. — Ну, пожалуйста! Скучно же! Мы ж тут на все выходные застряли.

Полицейский был мужчина лет сорока, с одутловатой, очень простецкой физиономией, на которой довольно нелепо смотрелись пышные усы, видимо, отпущенные для солидности. Ясно было, что мужик он незлой, и Сергею вдруг подумалось, что у него, наверное, и свои дети есть; может быть, даже их с Мариной возраста. Вряд ли у полицейского был хоть один шанс устоять перед девочкой. Парень взял Марину за рукав и потянул назад:

— П-пойдём.

Девушка позволила увести себя шагов на десять от калитки, а потом шёпотом набросилась на Сергея:

— Ну ты чё?!! Я б его щас уломала.

Парень вздохнул; нужно было объяснить. Он закрыл глаза, вообразил, что рисует иероглифы, и заговорил:

— Зачем нам его подставлять? Хороший же мужик. Давай лучше через ограду перелезем, или, может, дырку найдём.

Марина недовольно фыркнула:

— Ну вот я ещё токо через заборы не лазила!

Сергей возразил:

— Вот мы сейчас выйдем, его за это премии лишат, а в другой раз он нас не выпустит. Давай поищем, как самим выбраться, а если не найдём, то вернёмся.

— Ну ладно, — нехотя согласилась девушка, — пойдём.

Они побрели вдоль ограды, высматривая какую-нибудь дыру или подкоп. Заборов без способов нештатного доступа просто не бывает. Но увы! То ли эта конкретная ограда была исключением из правил, то ли проходы были слишком хорошо замаскированы, но до самых задних ворот, через которые возили припасы и имущество, ничего так и не попалось на глаза. Ребята убедились, что и здесь выход охраняет полиция, и разочарованно потопали обратно.

— М-может п-пере-лезем? — с сомнением глядя на высокие каменные столбы и острые концы кованых прутьев ограды, предложил Сергей.

Марина только неопределённо пожала плечами. Сергей подошёл к ограде, взялся за прутья, и тут же понял, что руки скользят по металлу, и гораздо сильнее, чем полагается. Ещё хуже дело обстояло со столбом: камень, грубый и шершавый на вид, под рукой ощущался как полированный.

— С-скольз-ский, — поделился наблюдением парень. — Ч-чары п-поди.

— Отойди-к немного, — сказала Марина.

Она смерила столб взглядом, пробормотала наговор, присела и, сильно оттолкнувшись ногами, буквально взмыла в воздух. Сергей ухнул от неожиданности, задрал голову вверх, следя за подругой, и если бы на нём был картуз, тот бы непременно свалился. С удивлением парень понял, что перед ним не настоящий полёт, а что-то вроде того, что он видел во сне: очень высокий и плавный прыжок. Казалось, Марина стала невесомой, тело её плыло в воздухе навроде тополиного пуха; и поза её была вовсе не как на картинках из сказок: девушка подогнула колени и вытянула руки вперёд, ожидая столкновения с вершиной столба. И всё же это было... красиво; все те две или три секунды, что Марина летела, Сергей даже не дышал.

Девушка рассчитала достаточно точно: она встретила вершину столба животом, согнулась, уцепилась руками и попыталась удержаться, но, видно, и там камень был слишком скользким. Вскрикнув нечто совершенно неподобающее юной деве, Марина сорвалась и плавно, медленно спланировала наземь. Подол её платья при этом предательски задрался, продемонстрировав замечательные ноги в чулках до самых коленок. Сергей шумно втянул воздух носом: зрелище было почище того, что на физзарядке.

— Т-ты к-как? — он бросился к подруге.

— Нормально, — отозвалась та, смущённо одергивая подол и отряхиваясь. — Если чё, перепрыгнуть можно.

— Н-нау-чишь?

Наговор назывался «Вольным ветром», по первым словам:

«Вольным ветром взвейся, плоть моя невесома,

Легче пуха, легче облака. Высоко взлететь дай мне.

Как вверх устремлюсь, облаков коснусь,

А вниз пойду, осенним листом упаду.

Так да будет!»

Ребята потратили чуть не целый час, пока Сергей запомнил его, да пока пробовал сам. Выговорить слова вслух он даже не пытался, только повторял и повторял про себя, шевеля губами. Сначала не получалось совсем, но Марина подбадривала, давала советы, и в конце концов парень почувствовал, что очередной прыжок выходит почти как во сне: высоко и плавно. Ну, конечно, не слишком высоко; перепрыгнуть ограду уж точно не получилось бы.

Сергей попрактиковался ещё, но упрямая тёмная мысль крепко угнездилась где-то в голове: «Дара как у мыши. Ты никогда не сравняешься с Мариной. Она гораздо лучше тебя». В конце концов она, эта мысль, погасила всю радость от нового открытия. Парень приземлился в очередной раз и мрачно сказал:

— Х-хорош.

Он увидел как погасла улыбка на лице Марины и понял что испортил ей что-то. Кольнула совесть, но исправить он сейчас ничего не мог, да и поздно было исправлять.

— Ну ладно, — с деланым безразличием сказала девушка. — Чем тогда займёмся?

— П-пойдём в ам-амфи... — Сергей запнулся на заковыристом слове.

— В амфитеатр? А что там? — удивилась Марина.

— П-просто. П-поси-дим. П-порис-сую.

Они неспешно дошли до амфитеатра и устроились на скамьях ближе к верхней его части.

Рисовать с натуры Сергею было непривычно, но он добросовестно старался. Парень так углубился в работу, что совершенно забыл о девушке рядом, но Марину это вполне устраивало. Она открыла книгу и принялась читать, только изредка отрывая задумчивый взгляд от страниц и глядя куда-то далеко-далеко, сквозь парня, а может и вовсе сквозь этот бренный мир.

Сколько времени так прошло, Сергей не мог сказать точно; во всяком случае, рисунок был уже почти готов, когда откуда-то издалека донёсся голос, усиленный и искажённый громкоговорителем: «Студенты Фирсова, Михельсон, Найдёнов! Подойдите к главному входу, к вам посетители. Повторяю! Студенты Фирсова, Михельсон, Найдёнов...»

Марина вскочила с места, почему-то совсем нерадостная:

— Идём, Серёг! — бросила она, и зашагала к главным воротам даже не дожидаясь парня. Походка у неё была быстрая, нервная, напряжённая.

Сергей догнал подругу, и по выражению лица понял, что посетители её тревожат, а может быть и пугают. Это было странно, но спрашивать он не стал – и в душу лезть не хотелось, и не знал как спросить, и боялся не выговорить нужных слов. Метров за пятьдесят от ворот Марина вдруг остановилась.

— Серёг! Будь другом, сходи посмотри кто там. Если мужчина и один, то махни мне, а если не один или если там женщина, то меня здесь нет, ладно?

Парень удивился, но вновь не стал ничего спрашивать. Он давно привык не задавать вопросов из-за заикания, а сейчас по девушке было видно, что для неё эта странная просьба важна. Кивнув, он отправился к воротам.

У калитки стоял уже знакомый полицейский, и Сергей, помявшись, выдавил:

— А к М-михель-сон к-кто?

— Ты что ли Михельсон? — отозвался страж порядка. — Мужик к тебе. Батя, поди?

— Од-дин? — уточнил Сергей.

— Один, один. Выходи уже, не рад что ли? — проворчал полицейский.

Сергей замахал Марине рукой, и та подбежала. Теперь на лице её не было и следа беспокойства.

— Я Михельсон, — сказала она полицейскому.

— Вон оно что! — удивился тот и, поглядев на Сергея, добавил: — А ты, выходит, Найдёнов? В разведку играете, что ли? Ну, идите уже, там родные заждались.

Он открыл калитку и выпустил ребят наружу, наказав только не уходить далеко, поскольку посещения положено проводить на лавочках близ ворот, такой порядок. Сергей задержался, оглядываясь, а Марина сразу увидела своего посетителя – красивого какой-то южной, нерусской красотой мужчину лет сорока – и рванулась к нему едва не бегом. Что-то шевельнулось в душе парня. Ревность? Он хотел бы чтобы Марина вот так мчалась навстречу ему самому, так же бросалась в объятия.

Но тут парень увидел своих. Не больно-то они и скрывались, честно говоря, просто Сергей слишком уж загляделся на подругу.

Они сидели на скамейке вдвоём – его самые важные люди: Мама Шура и Алёна – и о чём-то перешёптывались. Сергей ещё только подходил, чувствуя, как лицо помимо воли расплывается в улыбке, но что-то внутри уже встревожилось. Алёна не вскочила и не пошла навстречу, а Александра Натальевна выглядела озабоченной. Улыбка Сергея дрогнула и померкла; она ещё не исчезла, но как-то расклеилась, перекосилась, стала жалкой.

— Привет, Серёга! — голос Алёны был какой-то неживой, принуждённый, а взгляд гулял, словно сестра боялась посмотреть в глаза. Она встала, неловко обняла брата, но и в этом движении было что-то неправильное, новое и нехорошее.

Сергей ничего не понимал. Он был встревожен, но боялся даже спросить. Некоторое время разговор шёл как будто обычно: как дела, нравится ли учёба, у нас всё по-старому, как тут с кормёжкой; но чем дальше, тем дольше и тягостнее повисали паузы, пока Алёна искала, что ещё сказать. Сестра явно чем-то тяготилась; вдруг она повернулась к Маме Шуре и чуть не со слезами взмолилась:

— Я не могу! Скажите ему уже!

Сергей похолодел. Что случилось? Помер кто? Алёна замуж выходит? Или беременна? Что? Что?! Что?!!

— Что?!! — выкрикнул Сергей.

— Ты только не волнуйся, Серёженька, — ласково, но грустно сказала Мама Шура. — Присядь, — и она похлопала рукой по скамейке.

Сергей торопливо сел. Хорошие разговоры так не начинают.

— Не надо бы тебе этого говорить, но видишь, как Алёнушка переживает. Видимо, придётся...

Сергей уже весь извёлся; правду говорят: ожидание смерти хуже самой смерти. Он склонился вперёд, ловя каждое слово. Ясно было, что Мама Шура всеми силами оттягивает неизбежное, что сама не рада, но уж раз начала-то, хоть не мучила бы!

— Много лет назад вас принесли в наш приют в один и тот же день... — Александра Натальевна всё тянула и тянула. — Вы такие крохи были тогда...

У Сергея проснулась робкая надежда. Раз дело давнее, то, может, ещё и ничего. Во всяком случае, с Алёной всё нормально.

Вдруг воспитательница заплакала:

— Я подумала, как вам будет одиноко... И я... Я записала вас как брата с сестрой...

Сергей не сразу понял, что это значит. Записала как брата с сестрой? Что это значит? Мы же и есть брат с сестрой! Что это значит?!!

— Мы неродные, — горько выдохнула Алёна.

Неродные! Вот почему у сестры нет дара! Она вообще из другой семьи!!! Это всё объясняет! Но все эти годы... Все эти годы...

Сергей вскочил. Все эти годы ему врали! Нет у него никакой сестры! И кто врал-то?!! Та, которую он звал «мамой»! В голове разом закрутилось столько мыслей, словно все голоса, сколько их ни было там, завопили разом, да каждый своё, да каждый остальных перекрикивая! Парень повернулся и пустился бежать. Ему кричали вслед, но он едва слышал.

Думать он ни о чём не мог — слишком уж перемешалось всё, — зато мог чувствовать, и чувствовал он тупую боль, с которой внутри — там, где полагалось быть сердцу, — расползалась пустота. Она росла, росла, поглощая Сергея изнутри миллиметр за миллиметром, пока от него не осталась только кожа; так, во всяком случае, ему самому казалось.

Он не видел или, по меньшей мере, не понимал, куда несут его ноги. Он куда-то бежал, потом шёл, потом брёл, потом карабкался, бормоча что-то, сам не зная что. Весь мир вокруг не имел ни малейшего значения, всё было неважно, кроме ноющей пустоты внутри. А раз так, то и неважно было, что и как делать, куда и как идти, какие слова говорить или не говорить. Они с окружающим миром пришли к редкостному взаимопониманию: им было друг на друга глубоко и искренне наплевать.

Мир был унылым и тусклым, даже золото осенних листьев казалось каким-то пыльным. Крыши зданий академии были тоже неприглядны: грязного ржаво-серого цвета кровли давно следовало бы поменять или хоть подкрасить. Отсюда, сверху, люди внизу казались крошечными куколками, какими торгуют в дешёвых лавочках по три копейки за дюжину. Они ходили по дорожкам туда-сюда, задирали свои кукольные головы, тыкали игрушечными ручонками вверх, видно, делясь какими-то своими ненастоящими заботами или переживаниями. Не без удивления Сергей отметил, что сидит на крыше ГУКа, возле башни с часами. Как он сюда забрался, припоминалось смутно; кажется, просто захотелось убраться куда-нибудь подальше от всех, вот и забрался.

Ветер здесь был холодный, и от этого парень постепенно приходил в себя. Он огляделся. Крыша была как крыша: такая же серая и унылая, как и все остальные, решительно ничего интересного. А вот башня с часами обещала быть занятнее, вдоль стены вверх тянулась железная лестница, бог весть зачем тут укреплённая.

Сергей вяло поднялся на ноги и побрёл к ней, положил руки на перекладины, ощутил их холодное касание и без раздумий полез вверх. Он взобрался наверх башни только чтобы обнаружить такую же унылую крышу, разве что увенчанную совершенно обычной, прозаической мачтой молниеловушки.

Парень подошёл к краю крыши и снова взглянул вниз. Ничего нового он не увидел. Большой газон, фонтан, здания академии, парк, стекло Большой оранжереи, а вдали столбы главных ворот, а за ними парковка, а ещё дальше леса, леса и снова леса. Взгляд его вернулся вниз, к игрушечным людям. Подумалось, что закончить этот унылый, никчёмный и бездарный балаган можно очень просто и быстро, достаточно просто наклониться подальше вперёд...

Но он не наклонился. Что-то неуютно шевельнулось в пустоте, которая сейчас была его душой. Страх? Неужели же всё, что в нём ещё осталось – это страх? Неужели он такой трус, что боится расстаться с той нелепой пародией, которую раньше называл своей жизнью? Увы, пришлось это признать: он трус. Заяц.

— Найдёнов, что это Вы тут делаете? Это вообще-то моё место, — раздалось сзади.

Сергей повернулся и увидел Ирину Лидиевну, сидящую верхом на своей трости в полуметре над крышей. Вид у неё был строгий, а тон выдавал крайнее неудовольствие. Сергей не нашёлся что ответить, да и не хотелось отвечать. Он потупился и молчал. Повисла пауза.

Наконец, ведьма сказала, неожиданно смягчив тон:

— Ну ладно, раз беседы не вышло, давайте спустим Вас на землю. Не возражаете?

Сергею оставалось только кивнуть.

— Вы, Сергей Александрович, на метле когда-нибудь летали? — спросила преподавательница.

Парень только отрицательно помотал головой; поднимать глаза не хотелось. Он был убит осознанием собственной трусости и никчёмности, сейчас из него можно было вить верёвки и вязать макраме.

— Идите сюда, Серёжа, — ещё мягче сказала Ирина Лидиевна. — Садитесь вот здесь и держитесь за рукоять, только крепко, двумя руками.

Парень молча, безвольно подошёл, неловко оседлал трость впереди преподавательницы и взялся за рукоять. Ведьма плотно придвинулась, крепко обхватила его одной рукой вокруг пояса, а другой взялась за рукоять чуть ниже его ладони. «Ну, мёртвая!» — гаркнула она, и трость взмыла в воздух.

Это было ощущение, совершенно несхожее с тем, что во сне. Здесь полёт был жуткий, стремительный. Ведьма бросила их отвесно вниз, внутри всё перевернулось, и Сергей не удержался, заорал от ужаса, стиснув рукоять так, что костяшки пальцев побелели. Если падать было бы так же страшно, то хорошо, что он передумал. Всё закончилось в считанные секунды: только что земля быстро и неотвратимо надвигалась, грозила гибелью, и вот вдруг уже перестала, только легонько поддала по ногам. Когда трость остановилась, Сергей ещё несколько секунд не мог заставить себя разжать руки и отпустить рукоять. Когда он всё же слез, оказалось, что ноги предательски дрожат и еле держат.

К нему подбежали сразу Марина, госпожа Артемида, БабАня и какие-то ещё незнакомые взрослые ведьмы. Несколько студенток стояли поодаль и наблюдали за аттракционом. Все загалдели, перебивая друг друга, ни дать ни взять его внутренние голоса – ничего не разобрать. Потом кто-то что-то сделал, и всё стало туманным, расплывчатым; звуки доносились теперь глухо, как сквозь вату.

Спать. Нужно спать. Кто-то взял его за руку и куда-то повёл, а он покорно поплёлся следом, мечтая только о том, чтобы прилечь хоть где-нибудь – всё равно где – и уснуть.

Похрустывал мелкий гравий дорожек, потом под ноги попались ступеньки, потом паркет, потом рядом клацнул ключ, скрипнула дверь, а потом, наконец, тихонько зашуршала панцирная сетка кровати, перед глазами оказался белый потолок, и его оставили в покое.

Но прежде чем провалиться в сон, Сергей успел услышать какую-то мысль – не свою, чужую, пахнущую тёплым свежим хлебом. «Жизнь – это тонкий механизм, гораздо сложнее часов. Поэтому ломом в ней ничего починить нельзя.»

Глава 26. Покой

Сергею снился мучительный, тягучий и вязкий сон. Он бродил по полутёмным коридорам приюта, разыскивая сестру, но никак не мог найти. Пустые комнаты и коридоры тянулись бесконечной чередой, кругом были убогие сиротские кровати, тумбочки, табуреты, полки, шкафы, столы, даже игрушки, но не было ни единой живой души. Страшно не было, но было тоскливо и муторно. Наконец, когда парень уже совсем отчаялся, за одной из дверей открылся не очередной коридор или спальня, а тёмная комната. Это было что-то новое, и сначала он даже обрадовался, но потом пригляделся, и радоваться расхотелось. Это была не тёмная комната, как показалось сперва. Это была сама тьма – густая, чернильная мгла, в которой не было и не могло быть не то что проблеска света, но вообще ничего. И вот тогда стало страшно.

Сергей открыл глаза и не сразу понял, что проснулся: кругом была тьма, плотная, без единого отсвета. Потом в темноте стали различимы контуры предметов и несколько более светлый тон потолка; всё-таки это был уже не сон. Он лежал в своей постели, в своей комнате, в Петроведьмаке. Парень повернулся набок просто для того, чтобы услышать металлический хруст и поскрипывание панцирной сетки, просто чтобы убедиться окончательно, что он в реальном мире.

Ужасно хотелось есть. Сергей полежал немного, но долго не выдержал – сел на кровати, почесался, потом встал и нащупал настольную лампу, щёлкнул выключателем и зажмурился от света. На столе стояли кем-то заботливо принесённые столовские кастрюльки. Парень стремительно, не разбирая толком, слопал всё их содержимое и ещё пожалел, что мало. Сытость пришла через минуту-другую, когда Сергей уже снова завалился на кровать и бессмысленно пялился в потолок.

Мысли ворочались вяло, бессильно. Не было никакого желания думать ни о чём, хотя поразмыслить была масса поводов. Вчера днём мир перевернулся, встал с ног на голову, и больше уже ничто ничему не соответствовало, всё нужно было выдумывать заново. Сил на это не было.

Но и валяться на кровати Сергей уже больше не мог. Казалось, даже простыня жгла спину, понуждая встать и что-нибудь сделать. Что? Неважно что. Что-нибудь. Например, почему бы не написать какую-нибудь скабрезность на дверях столовки? И потом посмотрим, как аристократки будут в эту дверь входить.

Парень вздохнул, встал, оделся в спортивную форму и подошёл к двери, нашаривая в кармане ключ. Ключа не было. Сергей подёргал ручку двери и убедился, что заперт в комнате. Долгие поиски ничего не дали, ключ пропал; видно, забрали те, кто вчера привёл его в комнату. Впрочем, для мальчишки из приюта это не было проблемой; Сергей открыл окно, влез на подоконник и спрыгнул. Он уже прыгал здесь несколько дней назад, так что теперь не боялся. Уже в полёте он пожалел, что не использовал «Вольным ветром», но тут земля крепко ударила его по пяткам, и стало не до сожалений. Поморщившись и переждав недолгую боль, парень убедился, что ничего не сломал и не вывихнул, встал и медленно побрёл по дорожке вдоль Большого газона.

Ничего писать на дверях столовки он, конечно, не стал – не маленький уже. Сергей шагал, ни о чём не думая, а точнее, думая лишь о том, что по ночам уже холодновато, а фонари лучше бы не гасить до утра.

Академия спала. Луну скрывали облака, и тёмные силуэты зданий скорее угадывались, чем виднелись в темноте. И всё же тьма была не всемогуща вдалеке светилось одно окошко. Сергей пошёл к нему словно мотылёк, летящий на свет, без единой мысли, просто потому, что идти больше было некуда, раз уж никакого плана всё равно не имелось.

Скоро Сергей понял, что пришёл к преподавательским домам. Вяло шевельнулся в голове интерес: кто же это полуночничает? Он медленно приблизился. Окно было хоть и на первом этаже, но всё же слишком высоко, чтобы заглянуть вот так, просто с улицы. С минуту парень простоял в нерешительности, а потом любопытство пересилило. Он быстро прочёл про себя «Вольным ветром», оттолкнулся ногами и плавно взмыл вверх.

Ощущение было точно как во снах: медленный подъём, мгновение или два неподвижности, а потом такой же неспешный спуск. Времени хватило, чтобы разглядеть и комнату, и ту, что в ней сидела. И в чём сидела — тоже.

Шёлковое китайское бельё госпожи Бекбулатовой было специально создано, чтобы сводить с ума мужчин, так что и на пятнадцатилетнего мальчишку произвело неизгладимое впечатление. Окажись Сергей в компании других парней, он сейчас бы глупо ржал над увиденным, воображая, что ведёт себя как взрослый; но он был один, и потому просто продолжал подпрыгивать и смотреть. Оторваться он решительно не мог, да и замечать окружающее перестал совершенно; случись кто рядом, парня можно было бы брать голыми руками. Но никого поблизости не было, некому было ни окрикнуть, ни пристыдить.

Сколько времени он так провёл, Сергей не смог бы сказать. Он пронаблюдал, как госпожа Артемида работала над какими-то бумагами, как время от времени зевала и потягивалась, как, наконец, встала и удалилась вглубь дома, а потом вернулась и перешла в спальню. Только когда преподавательница улеглась и погасила свет, парень немного пришёл в себя и вспомнил, что подглядывать нехорошо. Нехорошо, спору нет, но как же увлекательно!

Он побрёл назад к Большому газону, сделал круг, потом побродил по парку, всё время возвращаясь мыслями к увиденному. Уши горели, но он ни капли не жалел о сделанном. Не каждый день такое зрелище подворачивается, особенно если ты пятнадцатилетний пацан. Перед глазами всё стояли чёрный шёлк, натягивающийся между округлостями грудей, струящийся гибкими складками вдоль живота, и кружево, только делающее вид, что прикрывает женское тело. Если бы Сергей сейчас попытался описать свои ощущения, ему бы не хватило слов; лучшее, что он мог сделать – слоняться по дорожкам и молча переживать новый опыт.

В конце концов он устал бесцельно бродить по темноте и вернулся на Большой газон. Небо уже приняло синий цвет, а значит, скоро станет и серым. Сергей устроился на скамейке неподалёку от общежития и бездумно смотрел вверх. На душе настал, наконец, покой; в нём был горький привкус одиночества, но зато не было ни злости, ни обиды. Мир опять обошёлся с ним некрасиво? Так ему же не привыкать. Всё как всегда, всё идёт своим чередом, нужно просто продолжать делать своё дело, а мир как-нибудь уж сам разберётся, как ему крутиться.

Только вот что это за «своё дело»? Раньше Сергей думал, что его дело – выучиться и заработать кучу денег, чтобы Алёне не пришлось горбатиться за гроши, или ещё чего похуже. Но теперь... теперь... Теперь в нём совсем не было уверенности, что это дело – его. Впрочем, сейчас это было неважно: нет своего дела, ну и не будет он ничего делать. А что? Многие так живут, если рассудить по-честному – отбывают на работе часы, лишь бы до вечера дотянуть. Были у них такие в мастерской: то перекур у них, то инструмент никак не найдут, то деталь со всех сторон разглядеть надо, нет ли брака...

Но и эти мысли довольно скоро угасли, и в голове настала приятная тишина. Где-то в кустах начали петь пичужки, и Сергей заслушался в блаженном спокойствии безразличия. Птицы пели, небо мало-помалу светлело, а он всё сидел и сидел. Хотелось, чтобы время остановилось, и можно было навсегда остаться в этом моменте, когда зловредный мир ненадолго успокоился и перестал терзать своими перипетиями.

Так он и досидел до самого подъёма, погруженный в безразличное спокойствие покойника. Когда часы на башне ГУКа пробили шесть, он поднялся и лениво, вразвалочку пошёл на зарядку. Из окна его комнаты выглянула каким-то образом попавшая туда Катя – так вот у кого остался ключ! Она помахала рукой и скрылась, а вскоре выбежала из дверей общежития и поспешила к Сергею.

— Привет, Серёжа! Как ты? — голос Кати выдавал беспокойство.

— Н-нормально, — спокойно и вяло ответил парень.

Девушка хотела что-то спросить, уже даже открыла рот, но посмотрела на Сергея и вдруг передумала.

— Вот, возьми, — она отдала парню ключ. — Ты не сердишься, что мы тебя заперли? Это БабАня так велела.

— Н-нормально, — повторил парень.

— Ну хорошо, — Катя явно успокоилась. — Ты, кстати, заходи к нам, там тебе вчера вещи передали, и я ещё привезла кое-что.

Сергей неспешно кивнул:

— З-зайду.

Физзарядка, умывание, медитация, завтрак — утро шло своим чередом. Перед занятиями Сергей зашёл к девочкам в комнату, и Катя с торжественным видом протянула ему немаленький свёрток в обёрточной бумаге:

— Это тебе подарок. Разверни.

Сергей послушно распаковал подарок. Это был новенький портфель из чёрной кожи — не та дешёвка, которую таскают в школу недоросли, а солидный, серьёзный инструмент повседневного труда уважаемого человека. Парень невольно ахнул:

— С-серь-ёз-зно? М-м-мне?

— Ну конечно, тебе, Серёжа! — улыбнулась Катя. — Нравится?

— Оч-чень! — парень расплылся в счастливой улыбке. Он знал, что такие дорогие подарки нельзя принимать, но ничего не мог с собой поделать. Внутри его головы ликовал Волчонок, и отнять у него эти пять минут радости обладания было бы преступлением. Сергей с трудом выдавил «спасибо», со всех сторон разглядывая подарок и молча восторгаясь.

— А давай ты сразу с ним и пойдёшь, — предложила Катя.

Сергей кивнул и потопал к себе собираться на уроки; сегодня были «Основы ведовства». Через несколько минут парень уже шагал вместе с Катей и Мариной к ГУКу, не уставая радоваться тому, как непривычно и взросло чувствуется портфель в руке.

«Основы ведовства» вела София Ольговна, очень молодо выглядящая ведьма. На вид ей можно было дать не больше двадцати или двадцати пяти, моложе даже Ирины Лидиевны. Несмотря на внешность, преподавателем София Ольговна была не просто опытным, но блестящим. Достаточно сказать, что среди студенток у неё даже не было клички; так и называли по имени и матчеству, даже между собой.

Предмет показался Сергею трудным, но очень интересным. Вводное занятие в прошлый понедельник он пропустил, так что теперь приходилось включаться на ходу, и, если он понял всё правильно, это была теория ведовства. Чем-то она напоминала даже не физику, а математику — предмет совершенно абстрактный, но абсолютно необходимый повсюду в технике. Так же как там, здесь были формулы и геометрические фигуры, были даже цифры и расчёты, хотя главное было не в них. Ближе к концу второго урока Сергей, кажется, нащупал суть: в ведовстве были свои правила. Нет, не так: мир позволял ведовству совершаться только по определённым правилам. Всё, что им противоречило, было невозможно и не происходило никогда. Как ни парадоксально, ведовство было чуждо чудесам.

Но что это были за правила! Сергей чувствовал себя так, будто его мозги плавятся и оплывают, а потом спекаются в твёрдую корку в попытке понять рассуждения преподавательницы. Судя по тоскливому взгляду Кати, он был не одинок в этом ощущении. И всё же это было безумно интересно. У парня даже зародилась надежда понять, наконец, что такое ведовство вообще и причины своих неудач в частности. Надо было только разобраться, и тут у него были неплохие шансы; в конце концов, математика ему давалась неплохо.

К концу третьего урока Сергей даже рискнул задать вопрос: сначала выписал его в тетрадь, потом принялся мысленно рисовать иероглифы, поднял руку, дождался разрешения и выговорил. Это сработало: София Ольговна не только услышала, но и поняла вопрос, и даже ответила, похвалив за смелость. Девочки зашушукались, видимо, удивлённые новообретённой способностью однокурсника к связной речи, а Катя посмотрела с одобрением и показала большой палец.

На факультативе после полдника всё шло как обычно: тишина, каллиграфия, иероглифы. Сергей старался не смотреть на госпожу Артемиду, опасаясь, что после того, что он подглядел ночью, не сможет спокойно встретить взгляд преподавательницы. А та именно сегодня была к парню внимательна, даже похвалила и поставила в пример другим за аккуратную работу в тетради и пообещала уже с завтрашнего дня допустить в мастерскую для самостоятельной работы. Куда только делась саркастическая мегера Седьмая! Было очень приятно, а самым замечательным было выражение белой зависти, с которым посмотрели на него девочки, и особенно Марина.

Когда факультатив закончился, госпожа Бекбулатова попросила Сергея задержаться.

— Знаете, что-то мне не хочется после ужина идти в лаборатории. Вы не возражаете прийти на индивидуальные занятия ко мне домой? — спросила она.

Сергей смутился. Принципиальных возражений у него не было и быть не могло, просто перед глазами сразу возникла картинка госпожи Артемиды в белье. Парень промычал что-то неопределенное, но кивнул. Как объяснить отказ, он всё равно не придумал, да и вряд ли бы даже иероглифы помогли сейчас ответить связно.

— Ну хорошо, — сказала Седьмая. — Тогда я жду Вас после ужина. А лучше давайте встретимся на выходе из столовой; покажу Вам, где мой дом, чтобы Вы не заблудились.

Сергей кивнул, и на этом преподавательница его отпустила.

Свободное время после обеда парень провел с Катей и Мариной в их комнате, разбирая вещи и подарки. Катя накупила по его заказу всяких мелочей: тетради, перьевые ручки, карандаши, ластики, а еще добыла материалы для амулета, который обещала показать БабАня. Ничего особенного там не было нужно, но если огрызок карандаша как символ Художника или гайку Механика можно было достать и здесь, в академии, то добыть клык для Волчонка или золотой шнур для Защитника не представлялось возможным. Как раз с этим и помогла Катя. Оставалось неясно только, что будет символизировать Ведуна; с ним Сергей еще не был толком знаком.

Потом дело дошло до свертка, переданного мамой Шурой, и стало не до внутренних голосов. Настроение разом испортилось, когда на свет показались пусть новые, но дешевые сиротские нижние сорочки и трусы с носками. Александра Натальевна всё рассчитала правильно: именно нижнего белья и не хватало, но, боже, какое же унылое впечатление оно производило! Сергей сгреб всё в кучу и молча ушел к себе. В своей комнате он с раздражением бросил вещи на кровать, и тут из кипы белья выпал тощенький дешёвенький кошелек.

Сергей открыл его и пересчитал содержимое: двенадцать рублей и сорок одна копейка. Что это за деньги, он знать не знал; да и откуда парню было знать, какую битву пришлось выдержать Маме Шуре с директрисой, чтобы выдать ему на руки расчет из мастерской? Обычно-то деньги переводили на счет приюта, и до сирот заработанное доходило далеко не целиком.

Сергей зажал деньги в кулак и, вернувшись в комнату девочек, молча выложил на стол.

— Серёжа, ну зачем? — Катя даже глаза закатила. — Тебе же нужнее!

— Н-надо, — выдавил парень.

Ему и правда нужно было избавиться от этих денег, он словно чувствовал на них грязь и слёзы прошлой жизни. Нижнее бельё всё-таки придётся взять и использовать, но деньги... Деньги надо заработать другие, а эти пусть будут платой за новую жизнь, за тетради и карандаши, за материалы для амулета, за всё, что теперь нужно, потому что он больше не приютский.

— Забери, — попросила Катя.

— Н-нет, — парень угрюмо и твёрдо помотал головой.

— Я эти деньги не возьму, — упорствовала девочка.

— Ой, божечки, как у вас всё сложно-благородно! — вмешалась вдруг Марина. — Я возьму. Побудут у меня, а когда понадобятся, заберёте. Ку́пите на них нам к чаю что-нибудь.

Ситуация разрешилась ко всеобщему удовольствию, однако вопрос денег не на шутку занял мысли парня. Распрощавшись с девочками, он бегом побежал в гараж искать Фомича – нельзя ли там устроиться на подработку.

Однако всё оказалось не так просто; рабочих рук хватало и в гараже, и в мастерских. Платила академия очень прилично даже по меркам Нового Питера, так что местные изо всех сил держались за такое хлебное место, да и пристроить старались в первую голову родню. Фомич посоветовал поговорить с заместителем ректора по административной части Лилией Юльевной, но времени на это уже не оставалось, и парень отложил дело до завтра.

На вечерних занятиях по основам ведовства были задачи на расчёт, и Сергей забыл всё на свете. Он чертил круги по радиусам действия наговоров, складывал и вычитал вектора элементальных сил, подставлял данные в формулы из учебника, высчитывал коэффициенты морального давления и волевого сопротивления. Оказывается, так в ведовстве тоже было можно!

Какая-то часть его просто упивалась предметом, и вместе с новым пониманием в душе незаметно укоренился покой, потерянный во вчерашних переживаниях. Необязательно учиться на ведуна для Алёны. Можно и просто для самого себя.

Глава 27. Заговор и зайчонок

Вернёмся немного назад во времени.

В ночь на понедельник Артемида Бекбулатова Седьмая засиделась над работой. Вообще-то, она собиралась лечь рано, даже разделась и забралась в постель, но уснуть не смогла. Из головы не шёл зайчишка Найдёнов; надо же, чуть не спрыгнул с башни ГУКа, дурачок. В этом возрасте дети – сплошной комок обнажённых нервов, это она и по себе прекрасно помнила. Угораздило же близких сказать мальчику, что уж они там ему сказали!

Внезапно Артемида вспомнила, что обещала парнишке индивидуальные занятия, но не подготовилась. А раз уж сна всё равно не было ни в одном глазу, она со вздохом выбралась из постели, чуть не налетела в темноте на домового голема, чертыхнулась и дальше в кабинет пошла, подсвечивая себе наговором. Она устроилась за столом, полистала книги в поисках идей, но всё было не то – или слишком скучно, или слишком сложно.

Артемида задумалась. Мальчик был в восторге от сочета́нного ведовства; да что там – она и сама была от него в восторге. Надо бы придумать что-нибудь в этом же духе. Беда была только в том, что «сочетанкой» обычно даже на старших курсах не занимаются, а, соответственно, ни пособий, ни методики – ничего готового нету. Нет, конечно, по этой теме существовали научные труды, но они предназначались взрослым, образованным ведьмам. Зайчишка в них вряд ли разберётся, да и самих книг под рукой сейчас нету. Надо сходить в библиотеку, взять на будущее, а на ближайшее время нужно что-то придумать, и срочно, прямо сейчас.

Артемида задумалась. Нормальную «сочетанку» давать нельзя – мальчик не вытянет ни по силе, ни по умению. Нужно соединить что-то очень простое, но что? Со светильниками уже игрались. Компас? Послание? Почему бы не послание? Помнится, оно у него почти не работало; три шага – и полностью теряло силы. Может быть, попробовать сконцентрировать тем же «Ягодным спасом»? Что-то ей не понравилось в этой идее, а своей интуиции Артемида доверяла. Точнее, ей доверяла Диана, наученная горьким опытом ловушки на старинной книге.

Она взялась чертить схему и делать расчёты. Ах, если бы можно было просто поставить эксперимент! Увы, в одиночку сочетанное ведовство во всей академии только зайчишка и может сотворить. Даже завидно немного.

Артемида не заметила, как мысли уплыли в сторону. Странный всё-таки мальчик. Уже одно то, что у него есть дар, очень странно, так ведь ещё впридачу и полифония, и даже Перст Судьбы, если верить Обер-Капе. Как только его старуха Янша отыскала? Подождите-подождите! Перст Судьбы? Да неужто же он потому и попался ректору на глаза? Это что, его судьба – помочь старухе в её грязных делишках?! Да ну!!! Не может быть! А Правило трёх что, отменили?!

Спокойно, Артемида, спокойно! Не думай за Судьбу, она и без тебя сама всё управит. Даже если мальчик нужен Янше, это ещё ничего не означает. В любом случае сам зайчишка ни в чём не виноват; он же, поди, ещё и больше всех пострадает в итоге. И всё же неприятный осадок остался; досадно будет своими руками выучить ректору помощника.

Артемида уставилась в темноту за окном. Ничего и никого там, конечно, не было, но внутренним взором ведьма ясно видела мальчишку – робкого, маленького, неустроенного – и ей было его жаль. Нет, решительно не было в ней ни злости к пареньку, ни даже неприязни. «Мальчик не виноват», повторила себе Артемида, «а учить его всё равно надо, раз уж вызвалась». Она вздохнула и вернулась к расчётам.

Несколько часов спустя она всё же нашла комбинацию простых чар, которая должна была сработать достаточно интересно. Расчёт обещал, что сил пареньку понадобится немного, а опасных эффектов не будет. Артемида почувствовала, наконец, усталость и сладко потянулась, наслаждаясь ощущением завершенной работы и предвкушением отдыха. Она перешла в спальню, снова едва не споткнувшись о домового голема, легла в постель и мгновенно уснула.

Понедельник и вообще был тяжёлым днём, но в этот раз всё пошло наперекосяк прямо с утра. Артемида едва не проспала будильник в пять, потом спросонья врезалась-таки в домового голема и ушибла колено, потом не рассчитала температуру, когда грела чай, и обожгла нёбо, а вдобавок ко всем мелким бедам ещё разболелась голова. На завтраке к ней подсела Обер-Капа и начала было что-то говорить с самым заговорщическим видом; пришлось нашипеть на неё, чтобы не болтала о делах в столовке. Капа замолчала и отсела, кажется, обиженная.

А потом были «Артефакты высшей категории» у четвёртого курса, и на уроки зачем-то заявилась Мария Елизаветовна. Четверокурсницы вполне достаточно бесили и сами по себе, а тут ещё эта кукла! Она сидела на заднем ряду, поодаль от студенток, и что-то всё время записывала. Это нервировало; Артемиду не оставляла мысль, что Методичка – такое прозвище носила Мария среди студенток – прислана проверять ведение занятий. Это было бы ничего, если бы инспекция была объявлена вслух, так ведь нет! На перемене Артемида подошла и прямо спросила, пытаясь скрыть раздражение:

— Вы здесь с проверкой? По поручению ректора?

Мария Елизаветовна удивилась:

— Вы решили, я Вас проверять пришла? Нет-нет, что Вы! Я просто вдруг поняла, что для моего исследования нужно разобраться в артефакторике получше, вот и пришла, так сказать, повысить образовательный уровень. Хотелось бы поучиться у такого специалиста как Вы. Наслышана о Вашей лаборатории в московской академии.

Артемида не поверила, но постаралась не подавать виду:

— Вот как? Я, разумеется, не возражаю, — и из чистого любопытства добавила: — А что Вы сейчас изучаете, если не секрет?

— Один артефакт, — неопределённо ответила преподаватель-исследователь. — Есть предположение, что его создали Тёмные пару веков назад, но это практически всё, что мне известно. Знаете ведь эти старинные артефакты: ни документации, ни описания, ни даже завалящей легенды.

Дурное предчувствие шевельнулось внутри Артемиды... нет, скорее Дианы. Старинный артефакт без описания... Неужели это Находка? Нет-нет, Находка не могла попасть в академию; старуха Янша наверняка наложила бы на неё свои лапы и сейчас уже, наверное, наворотила бы дел. Нет, это не может быть Находка! Мало ли в Большом Питере старинных артефактов? Однако беспокойство в груди не улеглось.

— Интересная задача, — сказала Артемида. — А я могу взглянуть на этот предмет?

— В том-то и сложность, — криво усмехнулась Методичка. — Артефакт утрачен, есть только довольно краткое сообщение о его свойствах, а мне нужно вычислить характерный след для поискового наговора.

Утрачен! Внутри у Артемиды всё сжалось. Таких совпадений не бывает. Она разыскивает Находку! С другой стороны, есть и хорошие новости: раз ищут, значит, ещё не нашли. И найти не должны!

— Я с удовольствием помогу, — проговорила Артемида, стараясь держать себя в руках и не показать волнения. — Покажете мне ваши материалы?

Однако Мария Елизаветовна ответила уклончиво, сделав вид, что разговор идёт о её собственной научной работе:

— Да там ещё почти ничего не сделано, одни намётки, даже показать нечего.

— Я имею в виду описание артефакта, — Артемида отнюдь не собиралась позволить собеседнице уйти от темы.

— А, вы об этом! — не вполне естественно воскликнула Методичка. — Конечно; в следующий раз захвачу его с собой.

Госпожа Бекбулатова осталась недовольна; Марии удалось-таки вывернуться. Ну, в самом деле, теперь нельзя настаивать, это будет уже подозрительно.

Тем временем начался урок, и Артемиде пришлось оставить Методичку в покое. Теперь, когда намерения выяснились, Мария Елизаветовна уже не так сильно раздражала, а когда задала пару очень толковых и уместных вопросов, так и вовсе помогла ходу занятия.

Вместо полдника Артемида пошла в библиотеку проверить кое-что. Альманах «Питерская старина» в каталоге числился, и она просмотрела номера трёх-, четырёх- и пятилетней давности. Статьи Дианы Второй о Находке в них не было, а в подборке отсутствовал один номер — очевидно, тот самый. С замиранием сердца Артемида спросила, где он сейчас, и с мрачным удовлетворением услышала ответ: на руках у Марии Елизаветовны. Сомнений больше не было – Методичка искала Находку, и, скорее всего, по наущению старухи Янши. Не так уж и многие вообще знают о «Питерской старине».

Нужно было каким-то образом помешать ей. Но как? Можно выкрасть у неё альманах, но это вряд ли задержит исследование надолго: библиотека в Большом Питере не одна. Что ещё можно сделать? Пустить по ложному следу? Отвлечь? Запутать? Но для этого нужно принимать участие в исследовании. Думай, Артемида, думай! Как назло, ничего не лезло в голову.

Ей позарез был нужен дельный совет. Госпожа Бекбулатова поспешила в столовую, но никого там не застала – все преподаватели уже закончили полдник. Пришлось отправить рунное послание Капе и БабАне.

Артемида вырвала две страницы из блокнота, нанесла на обеих руны – имена и заклятие, – аккуратно сложила «самолётиком» и, прошептав: «У Бекбулатовой после ужина», запустила. Бумажные самолётики взмыли ввысь и помчались каждый к своему адресату. Послание через воздух было не бог весть каким надёжным, но хотя бы быстрым.

Проводив самолётики взглядом, Артемида вздохнула. Нужно успокоиться. Она сделала несколько глубоких вдохов и вполголоса пробормотала как мантру: «Ты – Артемида Бекбулатова Седьмая, ста пятидесяти лет. Ты справишься». Давши себе минуту, чтобы прийти в чувство, она быстро зашагала к лабораторным корпусам; пора было идти на факультатив.

На факультативе она была сама не своя, никак не могла отделаться от навязчивых мыслей о том как помешать Методичке. Артемида даже не обратила внимания, когда Михельсон отложила кисть и надолго задумалась, глядя на Найдёнова. То есть заметить-то она заметила, но не стала реагировать – и само́й есть о чём поразмыслить.

А зайчишка Найдёнов продолжал радовать старанием. Каллиграфия хорошо давалась мальчику, и Артемида вполне серьёзно размышляла о том, чтобы допустить его к реальной работе. В конце концов, нельзя же не учить студента вовсе; паренёк не виноват в капризах Судьбы, швыряющей его прямо в пасть к старухе Янше. Жаль только, что он знает её тайну и может раскрыть перед ректором. Конечно, мальчишка обещал молчать, да только много ли веры пятнадцатилетним? И много ли веры мужчинам? Хорошо бы как-то привязать его покрепче. Может быть, привлечь к нашим делам?

В этот момент Артемида вспомнила, что назначила после ужина как встречу с БабАней и Капой, так и индивидуальные занятия Найдёнова. Это ли не знак Судьбы?! Всего-то и нужно провести мальчику занятие на дому, а не в лаборатории.

Дождавшись окончания факультатива, Артемида попросила паренька ненадолго задержаться.

— У меня вечером есть кое-какие дела, — начала она. — Вам будет удобно прийти на индивидуальные занятия не сюда, а ко мне домой?

Зайчишка растерялся и посмотрел взглядом умирающей лани. Испугался, что ли? Артемида слегка улыбнулась и шутливо добавила:

— Обещаю, что не стану Вас есть.

Мальчик что-то пробормотал и кивнул в знак согласия.

— Ну и прекрасно, — теперь Артемида улыбнулась уже открыто. — Давайте встретимся после ужина перед столовой; покажу Вам, где мой дом.

Как и договорились, после ужина Артемида встретила Найдёнова на выходе из столовой, показала дорогу к своему дому и наказала приходить после вечернего собрания.

Перед собранием в преподавательской она отозвала в сторону Соколову и прошептала:

— Обратите внимание на Методичку. Сможете её прочитать?

Анна Варваровна наградила Артемиду странным взглядом, в котором чудился упрёк, но молча кивнула.

Всё собрание Артемида невольно поглядывала на Марию Елизаветовну, хоть и старалась этого не делать. Ей не хотелось выдавать свой интерес, но взгляд упорно возвращался к этому фарфорово-белому лицу, покрытому чёрными татуировками. Как же они мешают разобрать выражение! Чёрт знает что!

После собрания, где обсуждался очередной «подвиг» неугомонной второкурсницы Фирсовой, Артемида поспешила домой. Она успела только зажечь свет и приказать домовому голему прибрать в гостиной, когда раздался стук в дверь. Это была Обер-Капа. Конечно, в разговоре Артемида всегда называла Ирину Лидиевну уважительно, по имени-матчеству, но про себя по студенческой ещё привычке использовала прозвище. Слишком недавно – и десяти лет ещё не прошло – преподавательница защиты гоняла юную Диану Третью в хвост и в гриву. Если подумать, давая пре́подам клички, студентки дают выход своей фрустрации. Это важно, это позволяет легче переносить ощущение собственной неполноценности перед лицом взрослой ведьмы, и, кажется, это было нужно Диане и по сей день.

Анна Варваровна подошла немного позже. Она неспешно вытерла ноги о половик, покряхтывая – всё-таки возраст уже давал о себе знать – сняла ботинки и вошла в гостиную, с любопытством оглядываясь.

— Очень аскетично у Вас, — заметила она.

— Не успела обжиться, — объяснила Артемида, — да и не собираюсь слишком долго задерживаться.

— Вы знаете, я сперва тоже не думала, что останусь здесь, — улыбка Соколовой была светлой и ностальгической, — а потом оглянуться не успела, и вот меня уже поздравляют со столетним стажем.

— Может быть, начнём? — нетерпеливо вмешалась Ирина Лидиевна. — Я так поняла, дело срочное?

— Ах, Ирочка, оставьте, — улыбнулась БабАня. — Вся жизнь – это сплошные срочные дела, когда же и поболтать?

— Мы ждём Найдёнова, — пояснила Артемида.

— Зачем? — удивилась Капа.

— Я считаю, мы должны привлечь и его. Он ведь, в сущности, свёл нас. Если им в тот момент действительно управлял Перст Судьбы, было бы опасно отпустить его от себя. Я имею в виду «опасно для него».

— Я против, — твёрдо сказала Ирина Лидиевна. — Он ещё ребёнок, и мы не должны его втягивать...

— А я думаю, Артемида права, — вдруг заметила Анна Варваровна. — В прошлый раз мы отпустили Серёжу, и он чуть не сбросился с ГУКа. Если он будет под присмотром, нам всем будет спокойнее.

— Я с ним нянчиться не стану, — отрезала Обер-Капа. — Но вас не смею неволить.

— Ну и хорошо, тогда договорились, — улыбнулась Соколова.

Мальчик появился минут через пять. Если бы его робкий стук в дверь не услышала Ирина Лидиевна, никто бы и не заметил. Артемида открыла и впустила мальчика внутрь. Увидев, что они не одни, паренёк смешался и стал столбом, не зная, куда себя приткнуть.

— Садитесь, Сергей, — подбодрила Артемида. — Мы с Вами проведём занятие как и договаривались, просто чуть позже.

Когда все уселись, она тоже опустилась на стул и, не зная куда девать руки от волнения, сцепила их в замок.

— Ко мне сегодня подходила Мето... — она поправила себя, — то есть, Мария Елизаветовна. Я уверена, что она занимается поисками Находки.

— Какой находки? — не поняла Капа.

— Той самой Находки, — голос Артемиды звучал нервознее, чем ей того хотелось бы. — Артефакта. Того, который спрятала Мила.

Ирина Лидиевна кивнула, и в глазах её загорелось беспокойство.

— Насколько далеко она продвинулась? — спросила преподавательница защиты.

— Точно не знаю, но, кажется, пока не очень далеко. Во всяком случае, она призналась, что ей не хватает знаний в артефакторике.

— Этот недостаток можно исправить, — заметила БабАня. — Важно то, что Маша уже начала поиски, а мы ещё нет.

— Мы тоже начали, — возразила Ирина Лидиевна и достала из-за пазухи крохотный тряпичный свёрток.

С укоризной посмотрев на Артемиду, она развернула ткань и показала дешёвенькое украшение из расписного фарфора в позолоченной оправе.

— Хотела на завтраке сообщить... Это кулон, который Мила носила в детстве. Я вчера ездила к Гинтерам, полдня убила, но выпросила, как бы себе на память. Личная вещь у нас теперь есть, можно попробовать поискать.

Артемида с сомнением покачала головой:

— Гинтеры уже искали и не нашли.

Ирина Лидиевна, кажется, обиделась:

— А Вы что предлагаете? Это хотя бы какой-то шанс.

Артемида поняла, что сказала лишнего, и поспешила исправить ситуацию:

— Я прошу прощения. Конечно, мы попробуем. Думаю попросить Татьяну Евгеньевну, может быть, ей удастся что-то узнать. Но я хотела обсудить другой вопрос: как бы нам замедлить поиски Марии Елизаветовны?

Повисла тишина. Все размышляли.

— Ложный след? — предложила Ирина Лидиевна, но тут же сама себе возразила. — Нет, мы же не знаем, как выглядит настоящий.

— А я бы попробовала что-нибудь психологическое или ментальное, — сказала Анна Варваровна. — Чуточку сомнений, щепотку неуверенности, а на сладкое гран отчаяния.

— Очень красиво, — обрадовалась Артемида. — А это удастся проделать незаметно?

Соколова приосанилась:

— Вы во мне сомневаетесь?

— Ни в коем случае, — поспешила сгладить острый угол Артемида. — Только не в Вас.

Памятуя о том, что хотела привлечь к делам Найдёнова, она спросила у мальчика:

— Ну, а Вы, Сергей, что думаете?

Паренёк явно чувствовал себя не в своей тарелке, но, помявшись, всё же выдавил:

— М-можно ук-красть... з-зап-писи.

Повисла ещё одна пауза.

— Слишком опасно, — сказала, наконец, Ирина Лидиевна. — Если поймают, будет скандал; из академии точно выгонят.

— А даже если не поймают, станет понятно, что кто-то пытается помешать исследованию, — добавила БабАня, но взгляд её был задумчив. — Если только...

— Что? — в нетерпении поторопила Артемида.

— Если только не совместить оба варианта. Если Маша вдруг так устанет от бесплодных попыток, что просто забудет, куда положила записи... Это точно её задержит на какое-то время.

— Вы предлагаете не красть, а спрятать в её же кабинете? — уточнила госпожа Бекбулатова.

Анна Варваровна кивнула. Артемида подумала, нервно кусая губу, и пришла к выводу, что идея ей нравится. Было в ней что-то изящное. Только вот...

— А кто полезет в дом? — спросила она.

— Я для этого уже старовата, — открестилась БабАня с улыбкой.

— Я — точно нет, — поспешила вставить и Обер-Капа, — но могу подстраховать снаружи.

— Я м-могу, — промямлил Найдёнов прежде, чем Артемида придумала благовидный предлог отказаться.

Ох, зайчишка! А в тихом омуте, оказывается, водятся-таки черти! Ну конечно; он же приютский, жизнь видел с изнанки. Но как всё-таки хорошо, что сам вызвался! Артемида посмотрела на мальчика с неожиданной для себя самой теплотой. Ничего в нём не было особенного: маленький ростик, щуплое сложение, совершенно обыкновенная физиономия, но — смотри-ка! — старается быть серьёзным человеком. Молодец, зайчонок!

Некоторое время обсуждали план и приготовления, а потом Капа и БабАня пошли по домам. Найдёнов открыл новенький портфель — явно чужой, не по карману сироте из приюта — и достал тетрадь и карандаш. «Ну конечно! Он же на индивидуальные занятия пришёл!» — вспомнила Артемида. За обсуждением плана она совсем о них позабыла.

Однако этот понедельник, кажется, был проклят. Задание, которое Артемида придумала для мальчика ночью, никак ему не давалось. В чём было дело, преподавательница понять не могла, а Найдёнов — и тем более. После долгих попыток, неизменно оканчивающихся неудачей, Артемида сдалась.

— Довольно. Давайте на сегодня закончим, — сказала она устало.

Мальчик был явно огорчён, и Артемиде захотелось хоть немного его утешить.

— Не расстраивайтесь, Сергей, Вы всё сделали правильно. Я ещё посмотрю, что не так с этим заданием, и мы его обязательно одолеем. Хотите чаю?

Мальчик неуверенно кивнул — видно, робел чаёвничать с преподавательницей, но опасался обидеть отказом. Артемида быстро вскипятила чайник наговором и разлила напиток по чашкам.

— Вы простите, сладкого к чаю у меня нет, — преподавательница была смущена — то-то хозяюшка! — но старалась не показывать этого.

Они сели пить чай, и Артемида принялась расспрашивать парня обо всём, что приходило в голову. Будь на месте Найдёнова её ровесник из хорошей семьи, она бы знала, как поддержать беседу, но о чём говорить с пятнадцатилетним сиротой, было решительно непонятно. Разговор вышел довольно бессвязный, даже вымученный; Артемида брала паузы, выдумывая, что бы ещё спросить, а Найдёнов отвечал коротко и довольно сильно заикался.

Так бы они и разошлись, если бы Артемида вдруг не задала совсем уже неловкий вопрос:

— А что с Вами случилось вчера? Вы и правда хотели спрыгнуть?

Мальчик весь сжался, и преподавательница начала было извиняться — чёрт её дёрнул в чужую душу лезть, — но вдруг увидела, как закрылись глаза Найдёнова и начали ходить туда-сюда под веками. Паренёк рисовал иероглифы. Артемида замолчала, ожидая.

Мальчик заговорил неживым, слишком ровным голосом. Он рассказал как жил в приюте, но не был одинок, потому что у него была сестра и такая воспитательница, которую не грех было и мамой назвать. О том, как вчера выяснилось, что сестра — неродная, а воспитательница это скрывала. О том, как внезапно остался совершенно один. Может ли сирота осиротеть? А ещё он рассказал о страхе, который только и остановил его на башне ГУКа. Страх, а вовсе не люди рядом.

Рассказ был корявый и сбивчивый, и хотя в ровном голосе не было и следа эмоций, но Артемида чувствовала, как из каждой щели, из каждой паузы между словами хлещет боль, обида и унижение. Бедный зайчонок!

Она не отдавала себе отчёта в том, почему поднялась со стула, подошла к мальчику и, склонившись, обняла за плечи и прижала к груди. Неровный, рваный выдох, который издал зайчонок, плохо скрывал всхлип. А потом Артемида почувствовала тёплую влагу, пропитавшую ткань её платья.

Мальчик плакал.

Глава 28. Щит

Сергей возвращался в общежитие от госпожи Бекбулатовой в растрёпанных чувствах. Недорого же стоил тот покой, который он, казалось, обрёл – стоило вспомнить об Алёне с мамой Шурой, тут же разревелся, как баба! Чёрт его дёрнул вообще рассказать пре́поду!

По молодости лет парень ещё не знал, что иногда душу излить проще всего именно постороннему человеку. Перед тем, кто тебе безразличен, не стыдно, да и больно он не сделает. Госпожа Артемида как раз и была такой посторонней. Нет, конечно, Сергей сочувствовал её несчастьям, готов был помочь, даже сам вызвался влезть к кому-то там в дом, но всё это было общее, не персональное. Окажись в такой беде кто угодно – да хоть та же Дуле́бова, – он бы тоже хотел помочь.

Возле общежития на лавочке сидела Марина и задумчиво смотрела вверх, на редкие ещё звёзды. Когда Сергей подошёл, она взглянула на него и встала.

— Привет, Серёга. Как индивидуалка?

— Н-норм, — неопределённо буркнул парень.

— Ты чё-то мрачный какой-то. Хочешь, пойдём к нам, чаю попьём?

— Не... — он покачал головой. — Ус-стал. А т-ты ч-чего тут?

— Да я так... воздухом дышу, — ответила девушка.

Сергею показалось, что она чувствует неловкость, но почему – не имел ни малейшего понятия. Он бы постарался помочь, если бы знал, в чём дело, а так только и оставалось буркнуть «Пока» и идти своей дорогой. Парень этого не видел, но Марина проводила его грустным взглядом, села на скамейку, посидела ещё с минуту, а потом поднялась и медленно пошла прочь от общаги, в темноту.

Той ночью Сергею не снилось ничего, или, во всяком случае, он ничего не запомнил.

Во вторник были «Основы травничества и зелий», в просторечии «травы». Вела их Ольга Агриппиновна, которая заведовала библиотекой, и, может быть, поэтому урок её был сух как воздух книгохранилища. В отличие от сокурсниц, Сергей никогда и ничему не учился в области трав, да и вообще вырос в городе, так что отличал только крапиву от подорожника. Все эти иван-чаи, бузины, болиголовы, верески и календулы были ему что китайская грамота. Он очень быстро потерял нить, а потом, бессмысленно записывая бесконечные перечисления свойств растений, методов сбора и всей прочей абракадабры, обнаружил, что неуклонно засыпает. Кате приходилось время от времени пихать его в бок, шипя: «Серёж, не спи!»

Ещё хуже стало после обеда, на практических занятиях. Ольга Агриппиновна устроила экскурсию по всем оранжереям, садам и огородам академии, бесконечно перечисляя названия растений, болезней, от которых они помогают, зелий, в состав которых входят... Сергей забывал всё уже через минуту и чувствовал себя полным идиотом. Как он будет это сдавать, не было ни малейшего представления.

— М-мне к-крыш-шка, — прошептал он Кате.

Та внимательно слушала преподавателя, но всё же нащупала руку Сергея и легонько сжала её не то в сочувствии, не то в попытке ободрить. Когда этот кошмар под названием «травы», наконец, закончился и первокурсницы гурьбой пошли в столовую на ужин, Катя с участием спросила парня:

— Всё так плохо?

Сергей отделался мрачным «угу»; сил объяснять всю глубину своего ужаса не было.

— Давай я с тобой позанимаюсь, — предложила Катя. — Я-то в травах кое-что понимаю.

Это «кое-что понимаю» прозвучало гордо, если не сказать «хвастливо». Но и действительно, на уроках Катя отвечала среди первых и несколько раз удостоилась похвалы от преподавательницы. Должно быть, дело было в её даре целителя; ведь наверное же таких девочек учат разным лечебным травам и снадобьям.

После ужина и вечернего собрания Сергей предпринял добросовестную попытку поправить дело своими силами. Он взял в библиотеке школьный учебник по травам, но уже через час убедился, что дело это гиблое. Треклятые растения не желали лезть в голову. Осилив пять страниц, из которых две были вводными, парень не запомнил практически ничего.

В самом дурном расположении духа он вернулся в общежитие и лёг спать. В этот день было только две хороших новости: Дуле́бова, кажется, твёрдо решила его игнорировать, а учебник по травам оказался превосходным снотворным.

Среда была как среда. Завтрак, руны, полдник, факультатив, обед, руны... Только на ужине Сергей сообразил, что вчера было ровно семь дней с тех пор, как он попал в академию.

Вот уж неделька! Такой насыщенной событиями недели парень не мог припомнить за всю свою жизнь. Всё встало с ног на голову, всё стало иначе: и враги, и друзья, и преподаватели, и даже он сам. Сергей так задумался об этом за ужином, что Катя даже спросила:

— Ты что, Серёж? Что-то случилось?

Парень опомнился и, вообразив, как рисует иероглифы, ответил:

— Да не... Просто подумал, как всё может поменяться за одну неделю. Очень странное чувство. Как будто попал в чужую жизнь.

— Так и есть, — прокомментировала Марина. — Это всё из-за нового места. У меня такое постоянно случается. Мы часто переезжаем, и каждый раз как будто всё заново начинаешь. Смотришь, а вокруг все незнакомые, всё непривычное. Я сначала очень тосковала, а потом — ничего, привыкла. Это даже интересно.

Девочки заговорили о том, где Марина уже побывала да что повидала, и Сергей с любопытством слушал о разных городах, воображая их и немного завидуя Михельсон — вон сколько всего успела!

После вечернего собрания парень пошёл на индивидуальные занятия к Ирине Лидиевне. Преподавательница уже ждала его в фойе спорткомплекса, стройная и строгая в своём чёрном костюме с золотыми шнурами-погонами и с тростью в руках.

— Добрый вечер, Сергей Александрович! — сказала она в ответ на сбивчивое «здрасьте». — Пойдёмте в зал.

Она провела парня в фехтовальный зал и указала на скамейки у стены:

— Садитесь. Сегодня сначала поговорим.

Сергей послушно сел и сразу же приготовился отвечать: закрыл глаза и начал мысленно выводить иероглифы.

— Как Вы думаете, в чём заключается защита? — спросила преподавательница.

Сергей сбился. Думать и рисовать одновременно он ещё не пробовал.

— Н-не зн-наю, — промямлил он самый любимый ответ всех школьников.

Человек вообще-то не очень любит думать; это трудное дело, в нём легко запутаться и ошибиться, поэтому очень часто мы просто отвечаем первое, что приходит в голову, или сознаёмся в незнании, как бы передавая мяч собеседнику. Особенно грешат этим молодые, которым слишком уж часто повторяют, что думать не надо, а надо слушаться. Вот и Сергей предпочёл сэкономить усилия.

Ирина Лидиевна вздохнула:

— Ну хорошо. Наверное, это был слишком трудный вопрос... Тогда просто попробуйте порассуждать вот на какую тему: «защитник» – это от слова «щит».

Рассуждать Сергей умел и любил. Он частенько это делал — про себя, разумеется. Парень сцепил руки в замок и уставился на них невидящим взглядом.

Щиты он даже видел раз на экскурсии в музей. Когда-то очень давно люди, сражаясь с врагом, прятались за щитом, подставляли его под удар вместо себя. Какое отношение это имеет к делу? Может, защитник – это тот, кто за щитом? Говорят, ведьмы используют ведовские щиты, чтобы отвести удар стихии.

— З-ащ-щитник д-должен ум-меть с-став-вить щ-щиты? — предположил Сергей.

— Хорошо бы, но суть не в этом, — покачала головой Ирина Лидиевна. — Попробуйте ещё разок.

Сергей задумался снова. Всё-таки не всякий, кто за щитом – защитник. У врагов щиты, наверное, тоже имелись. И вообще защитник – это от слова «защита». А уже «защита» – от слова «щит». А что такое защита? Защитник должен защищать кого-то, иначе какой же он защитник? Но при чём тут тогда щит? Парень догадывался, что вопрос преподавательницы был как раз об этом.

Почему вообще защита называется именно «защита»? Видно, когда-то кроме щита никакой другой защиты у человека не было, вот и назвали так. Хотя как сказать... Ведь когда-то очень давно и щитов никаких не было, сплошь каменные топоры. Но ведь защитники в те времена были же, наверное? Как они, интересно, тогда назывались?

Сергей совсем запутался.

— Н-не з-зна-ю, — выдавил он.

Ирина Лидиевна снова вздохнула:

— Ну хорошо. Видно, философские беседы – это не мой способ учить. Я хотела сказать, что защитник – это тот, кто ставит себя под удар врага. Защитник – это щит, принимающий удар на себя.

Сергей посмотрел на преподавательницу. В её словах чудилось лязганье металла. Какое-то сложное чувство охватило парня: уважение, восхищение, но и ужас. Когда он представил, что вот эта стройная женщина бросит себя навстречу удару чудовища, всё внутри сжалось и перевернулось.

— Удивлены? — спросила Ирина Лидиевна, кажется, польщённая.

— Д-да, — выдавил парень.

— Если бы я говорила с кем-то другим, я бы обязательно сказала, что не нужно воспринимать всё слишком буквально. Есть множество способов защиты, и нападение – один из лучших. Но с учётом Ваших особенностей, Сергей Александрович... — преподавательница опять вздохнула. — Вам действительно придётся заслонять людей собой, в самом прямом смысле.

Почему-то эти слова не напугали парня, даже наоборот, что-то шевельнулось в душе, какая-то гордость. Он может защитить людей от опасности, и это было... Он затруднялся подобрать слово. Это было не лестно, не приятно, не хорошо... Наконец, подходящее слово пришло на ум. Это было странное, старинное слово, которое в повседневной жизни никто и никогда не использует: «до́лжно». Да, он мог защитить других, и это было до́лжно.

— Вы можете поглощать энергию, — продолжила между тем Ирина Лидиевна, — но у этой способности есть свои пределы. Их-то мы и должны сегодня нащупать.

— К-как? — осведомился парень. Он немного побаивался, от слова «пределы» веяло чем-то... нерадостным, даже болезненным.

— Эмпирически, — ответила преподавательница неожиданно легкомысленным тоном. — Знаете такое слово?

Сергей помотал головой. Слово он слышал, но значение запамятовал, очень уж редко оно встречалось.

— Эмпирически – значит, на опыте, — пояснила Ирина Лидиевна. — Вставайте в центре зала.

Стало ещё страшнее, но Сергей заставил себя выйти куда велено и встать на одной из фехтовальных дорожек. Он с тягостным ожиданием смотрел, как преподавательница подходит ближе и поднимает трость. Если она напустит на него своего боевого элементаля...

— Я буду Вас обстреливать порывами ветра, — заявила Ирина Лидиевна, и у парня отлегло от сердца. — Ваша задача – сообщать мне о самочувствии после каждого раза. Это понятно?

Сергей кивнул.

— Готовы?

Сергей наклонился немного вперёд, отставил ногу назад, готовясь встретить ветер, и сказал:

— Г-готов.

Ни черта он не был готов. Ветер был такой, что стёкла задрожали. Как ни странно, при этом Сергей не пошатнулся, крепко стоял на ногах. Кажется, его особый дар действительно работал, поглощая энергию.

— Ну как Вы? — спросила Ирина Лидиевна, когда порыв ветра иссяк.

— Н-норм, — кивнул парень.

— Норм! — фыркнула преподавательница. — Что за ужасный язык!

Она обрушивала на Сергея один порыв ветра за другим, стёкла зала дребезжали, с тихим треском влетали в стены поднятые в воздух соринки, но парень стоял прочно. Про себя он даже назвал это «как скала», но будем честны: скалы куда устойчивее пятнадцатилетних мальчишек. Сперва ничего особенного парень не чувствовал, если не считать того, что ветер раздражал лицо и высушивал глаза, однако мало-помалу появились и другие ощущения.

Сначала это немного походило на тяжесть в желудке, как будто дорвался до бесплатной жратвы на благотворительном обеде и слопал столько, что больше уже просто не лезет. Потом стало казаться, будто что-то сжимает грудь и не даёт дышать. Наконец, ощущение перешло в жжение; оно разливалось по всему телу, но сильнее всего пекло грудь. Если до того Сергей не был уверен и молчал, то теперь выпалил:

— Жжёт!

Ирина Лидиевна сразу опустила трость.

— Сильно жжёт? Терпеть можете?

Сергей поколебался, но кивнул утвердительно. Терпеть пока ещё было можно.

— Сейчас послушайте внимательно, Сергей Александрович, — сказала преподавательница. — Судя по всему, ранние этапы мы проскочили. Сейчас у Вас накоплено почти предельное количество энергии. Если мы продолжим её копить, Вы переполнитесь, и у Вас в лучшем случае будет дикий выброс, а в худшем – начнётся разрушение организма. Поэтому как только почувствуете, что не можете больше терпеть, сразу сбрасывайте энергию.

— К-как? — только и спросил парень.

— Израсходуйте её, — ответила Ирина Лидиевна как нечто само собой разумеющееся. — Например, используйте «Вон!»

— А м-можно? — осторожно спросил Сергей.

— Вы, помнится, уже толкали меня, — улыбнулась преподавательница, — и я, как видите, жива. Ну, продолжим?

Парень кивнул.

Его предел настал всего через два порыва ветра. Жечь стало так, что, казалось, проглотил головешку из печи. Уже мало что соображая от боли, Сергей выбросил руку и заорал: «ВОООН!»

Ирину Лидиевну не смело толчком, как Дуле́бову, но покачнуло так сильно, что ей пришлось сделать два шага назад, чтобы удержать равновесие. Зато нестерпимое жжение в груди Сергея улеглось, сразу сменившись ощущением тяжести в желудке: некомфортно, но куда более терпимо.

— Хорошо! — воскликнула преподавательница. — А теперь ещё несколько раз, пока всё не потратите.

Сергей ещё несколько раз использовал «Вон!», пока сила не иссякала.

— Ну что ж, неплохо, — резюмировала Ирина Лидиевна. — Двадцать два порыва ветра дали Вам сил на семь весьма приличных толчков. Теперь ещё раз делаем всё то же, но уже без моей подсказки.

И снова выл ветер, и летели по залу соринки, и нарастало жжение в груди, и сбрасывалось разом, находя выход в толчках ведовской силой. Прошёл всего час, но Сергей чувствовал себя так, будто без роздыху таскал мешки с картошкой или, выражаясь более аристократично, чувствовал себя как выжатый лимон. Наконец, Ирина Лидиевна взглянула на часы и сказала:

— Ну, на сегодня хватит. Вы молодец, Сергей Александрович, если и дальше будете стараться, из Вас выйдет толк. В следующий раз поработаем над контролем силы. А ещё будем развивать выносливость, а то что-то Вы уже на ногах не стоите.

Сергей, конечно, с ног не падал, но вынужден был признать правоту преподавательницы — по ней-то совершенно не было видно, что целый час занималась боевым ведовством.

Возвращаясь в общежитие, парень не думал ни о чём. Сейчас в нём уже не говорила гордость, не было ни удивления, ни страха. Внезапно он обратил внимание на редкие ещё звёзды и поразился: как можно было не замечать такой красоты.

Он стоял, задрав голову к небу, и во всём мире не было ничего, кроме него, усталости и звёзд.

— Красиво, правда? — мягко сказал голос Марины, непонятно как очутившейся рядом.

Сергей не стал переводить взгляд. Почему-то подумалось, что девушка поймёт. Всё также глядя в вечернее небо, он выговорил совершенно без запинки:

— Очень красиво. Почему мы так редко смотрим на звёзды?

— Не знаю, — ответила Марина. — Я часто смотрю.

Она подошла совсем близко и тоже подняла голову. Они стояли долго, глядя вверх, на немыслимо далёкую небесную красоту, и рука Марины слегка касалась руки парня.

Глава 29. Амулеты

В четверг не произошло ничего особенного, разве что госпожа Бекбулатова допустила Сергея к самостоятельной работе в мастерской. Первым его заданием стал один из самых простых талисманов: оберег от сглаза. Парень был удивлён тому, что ведьмы верят в сглаз, но преподавательница объяснила:

— Сглаз несомненно существует, просто его мало кто использует, потому что защититься от него очень уж легко.

Увы, но задание Сергей самым позорным образом провалил. Хорошо хоть материал для талисмана был самый дешёвый: солома. Когда преподавательница пришла проверить, как дела, и парень предъявил плоды своих трудов, он и сам понимал, что ничего не вышло. Госпожа Артемида сделала скептическое лицо и протянула:

— Да-а-а-а-а... Плести из соломы придётся научиться. Займёмся этим в субботу на дополнительных.

В остальном же четверг был как четверг.

В пятницу после обеда Сергей явился на индивидуальные занятия к БабАне. Анна Варваровна сразу предложила чаю и даже специально уточнила, что купила новые сушки. Сергей не стал отказываться — с Соколовой было почему-то хорошо посидеть за столом, хотя могущество старой менталистки и внушало трепет. Хорошо всё-таки, что они не враги.

— Серёжа, а расскажите-ка мне, что это за способ госпожа Артемида Вам придумала, чтобы говорить без запинок? — спросила старая менталистка.

Сергей продемонстрировал способ госпожи Бекбулатовой, на что БабАня отреагировала очень живо:

— Ну надо же, как интересно! Глаз у госпожи Артемиды верный; и отработано чётко: заметила — использовала. Очень одарённая ведьма, я всегда это знала! А Вы позволите мне чуточку заглянуть в Вашу голову, когда Вы это делаете? Очень любопытно было бы посмотреть на механизм действия.

Сергей поколебался, но в конце концов дал согласие. Анна Варваровна попросила его рассказывать что-нибудь — совершенно неважно что, — и парень принялся говорить об академии, как ему нравится работа архитектора и художника, которые тут всё устраивали. Присутствие БабАни в своём разуме он почти не чувствовал, разве что чудился дразнящий аромат свежего хлеба. Через минуту-другую парень исчерпал тему и умолк.

— Очень любопытно, — задумчиво сказала преподавательница. — Очень и очень любопытно... Надо бы провести кое-какие опыты, конечно...

— Какие опыты? — спросил Сергей; он всё ещё мысленно рисовал иероглифы и потому мог разговаривать связно.

— О, не пугайтесь, — в голосе Соколовой так и чувствовалась улыбка, — просто узнаем, только ли китайское письмо имеет на Вас такое действие. Но займёмся этим после. Сегодня нам нужно сделать для Вас амулет голосов. Вы принесли материалы?

Сергей открыл глаза, кивнул, полез в портфель и вынул оттуда бумажный кулёчек, развернул и выложил на стол маленький огрызок карандаша, гайку, выпрошенную между делом у Фомича, крохотную кисточку из жёсткой золотой нити и волчий клык. Анна Варваровна посмотрела на всё это богатство и вдруг заметила:

— Кажется, чего-то не хватает.

Парень сконфузился:

— Н-не ус-спел...

— Ну ничего, это бывает, — утешила старая менталистка. — Мы можем начать с тем, что есть, если хотите, а недостающее добавим потом.

Сергей кивнул.

— Ну хорошо, — кивнула в ответ Соколова. — Тогда возьмите любой предмет в руки и сядьте поудобнее. Вам нужно помедитировать, посвятив всё внимание этому предмету и той Вашей грани, которую он обозначает. Нужно добиться того, чтобы они оказались для Вас неразрывно связаны.

Сергей опять кивнул; чего-то такого он и ожидал. Он без размышлений взял в руки карандаш, но Анна Варваровна остановила его:

— Ох, какие же дети все торопыжки! Я ведь ещё не закончила. Когда медитация будет закончена, надо прочитать наговор над предметом. Я для Вас подготовила слова, — она положила перед парнем лист, исписанный красивым, поставленным почерком, — но нужно заранее их выучить, чтобы потом не сбиться.

Наговор был длинный, и Сергей потратил довольно много времени, пока не запомнил. Наконец, БабАня осталась довольна тем, как парень прочёл его вслух по памяти, и разрешила начинать.

Сергей остановил свой выбор на художнике неслучайно. В нём он был наиболее твёрдо уверен; огрызок был отпилен именно от того карандаша, которым он рисовал все последние дни. Парень сжал его в ладони и закрыл глаза.

Художник был ему симпатичен, да и как не испытывать тёплых чувств к тому, кто умеет разглядеть красоту? В некотором смысле он был всем лучшим в Сергее. А карандаш... Ну, это был Его карандаш. Тот, при помощи которого Художник — неумелыми ещё руками Сергея — старался ухватить и увековечить прекрасное. Парень представлял эту свою грань не иначе как с карандашом, а карандаш не иначе как её атрибут.

В какой-то момент Художник заговорил с ним. Он хвалил парня за решимость рисовать, удивлялся тому, как рисунок привёл в действие Перст Судьбы, и ругал за минутную слабость на башне ГУКа. «Вот чтобы в следующий раз сел там на крыше и зарисовал пейзаж! Крыши для этого нужны, а не чтобы с них прыгать», — строго выговаривал он.

Момент настал, или, во всяком случае, так показалось Сергею. Он открыл глаза, посмотрел на карандаш в своей ладони и прошептал наговор.

Ничего не произошло. Не было ни искр, ни дрожания воздуха, карандаш остался просто карандашом. И всё же... У парня было какое-то неясное чувство, будто что-то всё же произошло. Он неуверенно посмотрел на Анну Варваровну и спросил одними губами:

— Получилось?

Старая менталистка поняла его — то ли прочла по губам, то ли заглянула ему в голову, то ли просто догадалась.

— Это только Вы можете сказать. Положите карандаш на стол, а потом прикоснитесь. Если ведовство сработало, Вы сразу почувствуете связь с гранью. Скорее всего, она с Вами заговорит.

Сергей послушно положил огрызок карандаша и осторожно прикоснулся к нему пальцами. В голове раздалось: «В субботу на крыше ГУКа, слышишь?» Похоже, наговор и правда сработал. Сергей расплылся в улыбке.

Он схватился за волчий клык и вновь отправился в глубины себя. С Волчонком дело тоже пошло хорошо. Кажется, получилось и с Защитником, хотя тут было меньше уверенности, а вот с Механиком вышла загвоздка.

Сначала тот долго не отзывался, сколько парень ни думал о нём. Может быть, дело было в том, что Сергей не успел заранее с ним познакомиться. В конце концов, Механик всё же явился перед мысленным взором: серьёзный, даже хмурый. «Что, амулетики клепаем?» — недовольно сыронизировал он: «Пустое это, баловство одно».

Сергей пытался возражать, но его не стали и слушать. «Куда ты, парень, лезешь? Разве можно так, наобум, без плана, без подготовки? Ты хоть гайку эту видел? Это же позорище, а не гайка. Тьфу на тебя, несерьёзный ты человек».

Сергей вздохнул и открыл глаза. Он разжал ладонь и удручённо посмотрел на гайку. Сперва она не показалась какой-то позорной — ну, железка и железка, — но потом парень пригляделся и понял. Фомич дал гайку из каких-то старых запасов, видно, открученную бог весть когда и бог весть от чего. Внешние грани выглядели довольно прилично, даже блестели, и следов ключа на них не было видно, но вот внутри... На резьбе была ржавчина, и одно пятнышко даже вылезло наружу. Да, гайка была не идеальна, однако было и кое-что ещё. Если подумать, она всё ещё принадлежала Фомичу, а не Механику.

Сергей вздохнул и покачал головой.

— Н-не в-выш-шло, — удручённо сообщил он Анне Варваровне.

— Это ничего, Серёжа, — ответила та. — Можно попробовать в следующий раз. Пока давайте соберём то, что получилось.

Она достала откуда-то хорошо обработанный кожаный шнурок и подала Сергею.

— Умеете ведьмин узел, Серёжа?

Ну вот сейчас же, конечно! Ведьмин узел был не просто хитрым способом завязать верёвку – это было ведовство, намертво скрепляющее предмет с подвесом, крепче клея и пайки, крепче сварки. Самые замысловатые разновидности даже не требовали непосредственного соприкосновения – Сергей видел такое в мастерской, когда Пантелеичу досталось ремонтировать дорогущий спортивный мотоциклет. Он тогда только диву давался – как это колесо не вылетит из вилки, если его ничего не держит. А вот, ведьмин узел!

Само собой, Сергей не имел ни малейшего понятия, как такое сделать, в чём и признался без тени смущения. Чего смущаться-то, если никто тебя этому не учил?

— Ох, простите, Серёжа! — спохватилась БабАня. — Вы же учились в обычной школе, верно? Давайте я Вам покажу.

Хитрость в ведьмином узле заключалась в том, чтобы плотно оконтурить предмет подвесом, прочесть наговор, роднящий их, а потом аккуратно вынуть предмет и получившийся контур стянуть в узелок с ещё одним наговором. Это оказалось не так уж сложно, и, потратив минут пятнадцать, Сергей под чутким руководством Анны Варваровны сумел привязать к шнурку и карандаш, и клык, и кисточку.

— Ну вот, Серёжа, носите, — сказала старая менталистка. — Когда захотите поговорить с какой-нибудь гранью, коснитесь её символа. А если понадобится, наоборот, заставить всех молчать, прижмите рукой. Пока амулет неполон, он, конечно, не будет работать в полную силу, но надеюсь, Вы сможете его завершить.

Сергей надел шнурок на шею и для пробы прижал ладонью, словно закрывал своим голосам рты. В голове сразу настала непривычная тишина; парень даже оторопел от неожиданности. Он и понятия не имел, как шумно было в его мыслях всю жизнь.

Анна Варваровна смотрела с улыбкой:

— Попробуйте что-нибудь сказать, Серёжа.

Сергей прокашлялся, пытаясь этим выиграть секунду, чтобы прийти в себя и придумать хоть какие-нибудь слова. Потом всё же вывалил первое, что пришло в голову:

— Неприв-вычно... Тихо... Даже п-пугает.

Он сам поразился тому, как легко, почти без запинок лились слова. Всю жизнь он говорил, словно выкашливал из глотки верёвку с узлами, а тут – смотри-ка! – будто смазанные выскакивают.

— Очень хорошо, Серёжа! — похвалила БабАня. — Потом ещё позанимаемся, и сможете даже без амулета говорить.

— Сп-пасибо! — выдохнул парень; других слов у него сейчас не было.

Вечером, за ужином, Сергей не утерпел, похвастался. Приложив руку к груди, чтобы приглушить свои голоса, он выпалил:

— А я с-сегодня амулет сделал, чтобы г-говорить удобно было. И ещё м-меня БабАня научила ведьмин узел в-вязать.

— Ну и что? — Марина не удивилась. — Я его лет в пять научилась делать.

Катя закатила глаза:

— Ой, Мариш, вот умеешь ты всё испортить! Серёжа ведь никогда этому не учился. И посмотри, он ведь почти не заикается.

— Всё равно заикается, — упрямилась Михельсон.

— Вот же вредина! — беззлобно фыркнула Катя. — До новолуния вроде ещё далеко, что ты прямо!

— А что в ново-луние? — поинтересовался парень.

Катя смутилась, а Марина хихикнула:

— Сам увидишь.

— Нет, ну что? — Сергей попытался настаивать, но девчонки только отмахивались.

— Ну чё ты пристал? — сказала Марина. — Лучше амулет покажи.

Сергей снял шнурок с шеи и показал. Девочки с интересом разглядывали, но руками не прикасались.

— Ты что-нибудь чувствуешь? — спросила у Михельсон Катя.

— Нет.

— И я нет, а он работает. Представляешь?

— Наверное, сила слабая, Серёга же делал, — предположила Марина.

— А я думаю, это потому что менталка. Её ведь, знаешь, очень трудно заметить.

— Ну, может быть... Не знаю. Я в менталке слабо понимаю, — созналась Марина.

— Я тоже, — созналась и Катя. — Но главное, помогает. Ты заметила, как хорошо Серёжа стал говорить?

— Не, ну заикание-то ещё осталось, — с беспощадной правдивостью ответила Михельсон.

— Но ведь совсем немножко, — возразила Катя и, повернувшись к парню, добавила: — Ты молодец, Серёж!

В ответ Сергей разулыбался и ответил, наслаждаясь новообретённой способностью:

— С-спасибо, девчонки! Вы п-простите, что я так расхвастался. Мне просто и п-поделиться больше не с кем.

— Со мной делись, — Марина всё же улыбнулась.

Глава 30. Гордость

Механик был флегматичен, неспешен и основателен. Ничто не сердило его так, как чрезмерно скоропалительные решения и небрежно, кое-как сделанная работа. Он был воплощением принципов «семь раз отмерь, один отрежь», «тише едешь, дальше будешь» и «поспешишь – людей насмешишь».

Ему нравилась работа, но не всякая, а только требующая сразу сноровки и терпения, твёрдой руки, верного глаза и ясной головы. В чём-то он был сродни Художнику: так же ценил хорошо сделанную вещь, так же предпочитал сперва как следует разглядеть предмет, так же любил механизмы и машины. Квинтэссенцией его привязанности были паровые двигатели: сложные, искусно придуманные, могучие и небыстрые.

Ведовство Механик уважал, справедливо считая его важнейшим элементом современной техники. Без этого не были бы возможны ни изящнейшие крепления на ведьмин узел, ни прочнейшие гибкие шланги пневматики, ни элементрические батареи, ни даже банальные, но абсолютно необходимые сортовые стали. Единственное, о чём он жалел, так это о том, что в Петроведьмаке не было факультатива по промышленному ведовству. Был факультатив по строительному, и Механик подумывал о нём на будущее, но это было всё же не то.

Лучшим человеком в академии он безоговорочно признавал Фомича, следом с большим отрывом шла госпожа Бекбулатова, поскольку всё же тоже умела работать руками. Определённое уважение вызывала в нём и Ирина Лидиевна – по ней видно было, что человек хоть не рабочий, но серьёзный. Все остальные проходили по разряду легковесных людей, с которыми и поговорить-то не о чем. Механик, собственно, и не говорил почти. С тех пор как Сергей расстался с механической мастерской, не было и дюжины случаев, чтобы услышать его мнение.

И за это Механик поругивал парня. С его точки зрения вся затея с учёбой в академии была непозволительно плохо обдуманной и исполненной наобум, без плана и ясного понимания. Закончиться чем-то хорошим такое дело просто не могло. Непростительная спешка при выборе гайки для талисмана стала здесь просто ярким примером. Ведь ясно же, что для ведовства требуется лучший материал, а тут – на тебе! – ржавчина. Да и если смотреть с другой стороны, требовался символ, который связал бы парня с одной из граней его собственного существа; как тут использовать гайку, которая для тебя вообще ничего не значит?! Нет, несерьёзно это, баловство одно. Ведовство, по глубочайшему убеждению Механика, не терпело баловства.

Вместе с тем заменить гайку он наотрез отказывался. Всё, теперь у неё была своя история, и следовало довести до совершенства именно эту, а не какую-то другую постороннюю гайку. Сергею пришлось пообещать, что ржавчину он счистит до последнего пятнышка, и только после этого Механик немного оттаял и согласился подождать, посмотреть на результаты. Заодно уже припомнил и пару неглупых советов как ржу свести.

Сергей вёл беседу со своей собственной гранью вечером, лежа в постели. Он не мог сказать, в какой момент заснул, и какая часть разговора ему просто приснилась.

И всё же, проснувшись утром, парень не мог отделаться от неприятного ощущения, что его подход к академии и верно какой-то уж очень легковесный. Ну, в самом деле: ни подготовки, ни плана, ни теперь уже даже определённой цели... Несерьёзно как-то получается. Зачем он здесь вообще?

Снова возникло чувство, будто его кто-то ведёт, как несмышленого щенка на поводке, а он и рад: «ура! гулять! гав-гав!» Госпожа Бекбулатова, кажется, считает, что за всей этой историей стоит ректор Ян, а то и кто-то посерьёзнее. Ну и что?! Не всё ли равно, кто и зачем вытащил сюда безродного сироту? Главное ведь не в этом, а в том, самому-то ему надо это или нет?

За завтраком Сергей так задумался над этим вопросом, что практически не обращал внимания на девчонок, вновь по случаю субботы щеголявших нарядами; он сидел за столом и вяло ковырял ложкой какую-то страшно полезную кашу. Катя обратила на это внимание и спросила:

— О чём задумался, Серёжа?

Парень начал было отвечать, но сбился, а потом вспомнил про новый талисман, прижал его рукой к груди и ответил внятно:

— Думаю, з-зачем мне тут уч-читься...

— Как зачем? — опешила Катя. — А ты разве не хочешь? Тебе не интересно?

— Интересно, — кивнул Сергей, — только д-дело не в этом. Ну вот я в-выучусь, а дальше что?

Катя явно никогда не задавалась таким вопросом, она растерялась и задумалась. На выручку пришла Марина:

— А чё тут сложного? У тебя же капитала нигде не припрятано? Выучишься – работать пойдёшь. Даже со слабым даром можно устроиться. Уж всяко лучше, чем в мастерской горбатиться.

— А что плохого в м-мастерской? — обиделся за весь рабочий класс Сергей.

— А чё хорошего? — мгновенно парировала Михельсон.

Эту девчачью манеру отвечать вопросом на вопрос Сергей просто терпеть не мог. Теперь уже не получишь ответ; если задать вопрос снова, то будет – как у малышни – вечное повторение «а что плохого – а что хорошего». Девчонки, наверное, думают, что таким способом ловко выигрывают спор, но на самом-то деле просто выставляют себя легковесным народом. Потом ещё обижаются, что их всерьёз никто не воспринимает!

Сергей подумал было объяснить, что хорошего в рабочей профессии, но потом только махнул рукой. Что им толковать, ведьмам-то?! Они же аристократия, отродясь ничего тяжелее ложки в руках не держали! Ясное дело, мастерской как огня боятся.

Однако Марина пристала:

— А чё ты на меня машешь? Ты давай, скажи, чё в мастерской хорошего?

Сергей буркнул:

— Почёт. Д-деньги опять же.

Марина усмехнулась:

— Ну какой там почёт, Серёга?! А деньги какие? Это же смех один!

Увы, своя правда в её словах была. Банда Горшка никогда не знала нехватки желающих, потому что деньги у них водились куда жирнее, чем у мастеровых. Да и почёт у рабочего человека только среди таких же, как он сам, трудяг. Уже даже полицейские смотрят свысока, что уж говорить о ведьмах.

Внезапно Сергей понял, что богатства его никогда не интересовали. Даже Волчонок — уж на что жадная грань его души, — и то любил не сами деньги, а те вещи, которые можно на них купить. Почёт же парня вообще мало волновал, и новостью это не было; он давно привык быть сам по себе, и единственный человек, чьё мнение ему было по-настоящему важно, был он сам. Выходило, что и в мастерской его мало что держало!

Сергей совсем растерялся от таких мыслей. Казалось, весь мир, ещё минуту назад такой прочный и понятный, вдруг стал зыбким и ненадёжным, как земля на болоте. Парень опустил глаза и взялся за ложку, но это было ошибкой – стоило отпустить талисман, и в голове взорвалась разноголосица мыслей. Все его грани заговорили наперебой, перекрикивая друг друга, и подняли такой гвалт, что пришлось заткнуть их, снова прижав талисман.

— Чё молчишь? Возразить нечего? — Марина ждала ответа с триумфальной улыбкой; ей, должно быть, казалось, что она неопровержимо доказала нужность учёбы в академии. Откуда ей было знать, что на самом-то деле она только всё запутала ещё хуже?

— Н-не буду я с тобой спорить, — буркнул Сергей.

— Вот и не спорь, — резюмировала девушка, — потому что я права.

Сергей скривился и стал доедать кашу. Настроение испортилось.

Улучшилось оно только на дополнительных занятиях у госпожи Бекбулатовой. Сергей осмотрел сделанные в прошлый раз плашки для рун, поразмыслил, вспомнил Механика и решил, сделать канавки для краски, а не наносить её прямо на фанеру. Проще всего было бы использовать сверлильный станок, но парень почему-то, сам не до конца понимая почему, был уверен, что лучше сделать всё вручную.

Порывшись в инструментах, Сергей нашёл самое маленькое долото и с головой ушёл в работу. Обращаться с деревом и фанерой он умел неплохо, учился этому делу в приюте, ещё до того как устроиться в мастерскую. Здесь, правда, была тонкая работа, не терпящая ошибок, требующая полного сосредоточения. В каком-то смысле это было и хорошо – удалось выбросить из головы всё лишнее, ненужное. Парень не заметил, как пролетели несколько часов, не запомнил разговоров госпожи Бекбулатовой и Марины, хотя даже порой вставлял в них какие-то ремарки.

Две заготовки он всё же запортил; по счастью, с прошлого раза имелся запас, так что к концу уроков весь комплект рун был готов к покраске, и Сергей не без гордости разглядывал плоды своих трудов.

Вот. Вот это ощущение и есть самое ценное в работе, ради него и стоит быть мастеровым, вдруг понял он. Дело не в почёте, не в деньгах – это всё шелуха – дело в гордости за свой труд. Когда ты сам, своими руками создал из ничего что-то, чувствуешь себя почти как бог из древних книг.

Это был голос Механика; Сергей прислушался к своим ощущениям и совершенно в этом уверился. Ну кто ещё мог сравнить мастерового с богом? И хотя сравнение было чрезмерно смелым, самого чувства гордости за хорошо сделанную работу отрицать было никак нельзя.

А ведь Механик не против ведовства, подумал Сергей. Он точно помнил, как такое же или почти такое же чувство охватывало его, когда на уроке что-нибудь хорошо получалось. Выходит, чтобы гордиться своей работой, не обязательно быть мастеровым. Эта мысль как-то разом обратно примирила парня с миром. Если так, то почему бы и не быть ведуном? Надо только научиться делать и эту работу хорошо.

После обеда Марина спросила:

— Ну чё? Чем займёмся?

Сергей приложил руку к груди, прижимая амулет, и ответил:

— У меня к-кое-какие дела, а потом думаю на крышу ГУКа слаз-зить, порисовать.

— Ты перегрелся? — тихо воскликнула девушка. — У тебя с головой всё в порядке? Какая крыша ГУКа? Мало тебе было прошлого раза?

— Я же не... — начал было защищаться парень, но Марина отрезала:

— Никуда ты не пойдёшь!

Сергей смерил Михельсон сердитым взглядом. Какое вообще право она имеет командовать?!

— П-пойду, — твёрдо заявил он.

— Нет, не пойдёшь! — Марина тоже рассердилась и совершенно хрестоматийным образом упёрла руки в боки.

Внутри вдруг вскипели раздражение и злость, но говорить Сергей ничего не стал, просто развернулся и пошёл прочь.

— Куда ты пошёл?! — окрикнула девушка, но парень не удостоил её ответом.

Он шагал быстро и нервно, руки его чуть не тряслись от гнева. Что она там о себе думает?! Она вообще кто?! Воспиталка? Нет? Раскомандовалась!

Что-то несильно толкнуло Сергея в спину, но и тогда он не стал поворачиваться. Сзади донёсся раздражённый вскрик: «Зарраза!!!», а потом что-то случилось, и ноги парня вдруг неловко зацепились одна за другую. Гравий дорожки стремительно бросился прямо в лицо, и Сергей едва успел выставить руки вперёд, ещё прежде чем понял, что падает. Он несильно ссадил кожу ладоней, но это была ерунда, гораздо важнее было понять, что случилось.

Он попытался встать, но ноги вели себя странно. Тогда Сергей сел и стал осматривать себя чтобы выяснить причину; много времени не понадобилось – шнурки ботинок оказались связаны между собой. Провернуть такой фокус прямо на ходу без помощи ведовства было явно нельзя. Он поднял голову и увидел как подбегает с виноватым выражением на лице Марина.

— Не ушибся? — спросила она.

Сергей демонстративно проигнорировал вопрос и принялся развязывать предательские шнурки. Гнев внутри бурлил и требовал выхода, но парень старался его сдерживать. Будь Михельсон парнем, следующий шаг был бы понятен – в морду, но Марина была девочкой, и бить было нельзя. Который раз уже! Чёрт бы побрал этих баб!

— Что это тут у вас происходит? — осведомилась бог весть откуда взявшаяся госпожа Бекбулатова.

— Н-нич-чего, — пробормотал Сергей.

— Так, жертву я вижу, — саркастически сообщила госпожа Артемида, — а кто же автор такой остроумной шутки? Вы, Михельсон?

Марина отмолчалась.

— Это были «Быстрые путы», я верно поняла? — поинтересовалась преподавательница, но даже не стала дожидаться ответа. — Поздравляю, выполнено мастерски. Полагаю, это был знак внимания?

Марина молчала как партизан. Тем временем Сергей совладал-таки со шнурками. Наскоро завязав их как полагается, он поднялся, быстро отряхнулся, подобрал портфель и пошёл было прочь, но его остановил властный окрик Седьмой:

— Найдёнов! А извинения Вы принимать не собираетесь?

Сергей остановился и обернулся. Марина смотрела на него мрачно. Парень понял, что сейчас последует ещё одна сцена типа той, что была с Дуле́бовой. Он по себе знал цену таким извинениям, так что приложил руку к груди и искренне ответил:

— Я н-не хочу их слушать, спасибо.

Потом он развернулся и пошёл; на этот раз его никто не стал останавливать. Сергей уже не видел, как госпожа Бекбулатова усмехнулась, глядя на Марину; не слышал и ехидных слов, которые преподавательница сказала студентке: «Ну что, голубушка? Шалость удалась?»

Парень быстро дошагал до здания администрации, вошёл внутрь и остановился за дверью, в пустом холле. Он прислонился к стене, закрыл глаза и постарался успокоиться. В голове был шум и гам; если бы грани парня были настоящими людьми, то сейчас Волчонок в гневе рвал бы на груди рубаху и лез подраться, Защитник держал бы его поперёк туловища и пытался оттащить, Художник бы громко причитал о некрасивом поведении, Ведун бы обзывал всех идиотами, и только Механик флегматично наблюдал бы за происходящим из угла.

Сергей прижал амулет рукой, и сразу воцарилась звенящая тишина. Мало-помалу дыхание выровнялось, кровь отхлынула от головы, и бурлящие внутри чувства улеглись. Парень постоял ещё немного, для верности, заодно пытаясь вспомнить, зачем он вообще сюда шёл.

Да, конечно! Он шёл к Лилии Юльевне, узнать насчёт работы.

Отлепившись от стены, Сергей побрёл вглубь здания, читая таблички на дверях. Кабинет заместителя ректора по административной работе нашёлся на втором этаже. Сергей сделал несколько глубоких вдохов и постучал.

— Войдите! — отозвался молодой голос.

Сергей приоткрыл дверь и заглянул.

Кабинет был выдержан в общем стиле академии: обширный, хорошо освещённый, с деревянными панелями на стенах и с громоздким столом. В то же время он и отличался. Здесь всё было утилитарно и аскетично: единственный портрет на стене изображал Бакасу, ковёр был узкий, дорожкой, зато вдоль стен стояли многочисленные железные ящики для документов, а на столе кроме письменного прибора не было ничего.

Лилия Юльевна – молодая на вид женщина с короткими, тщательно уложенными тёмными волосами – сидела за столом и что-то писала. На посетителя она даже не взглянула. На ней был строгий деловой костюм тёмно-синего цвета с белоснежной сорочкой; на шее был повязан галстук-бабочка в тон костюму. Образ дополняли нарукавники, этот непременный атрибут бюрократа и служащего, день-деньской проводящего за письменным столом.

Сергей нерешительно прошёл внутрь и остановился у двери. Лилия Юльевна невозмутимо продолжала писать, будто никого тут и не было кроме неё. Парень не знал, как себя вести, так что молча ждал, пока на него соизволят обратить внимание. Наконец, заместитель ректора закончила, отложила бумагу и ручку в сторону и посмотрела на Сергея.

— Слушаю Вас, — сказала она спокойно, но требовательно.

Если бы не амулет голосов, парень сейчас и слова не выдавил бы – с незнакомым человеком, да ещё под таким строгим взглядом он всегда терялся. Да и с амулетом-то удалось только промямлить что-то вроде «работу ищу».

— Вы же Найдёнов? — уточнила Лилия Юрьевна; как будто по академии толпами сновали мальчики в школьной форме. Сергей утвердительно кивнул.

— Вам ведь должны выплачивать стипендию? — вопросительно сказала заместитель ректора. Уж кому как не ей было об этом знать!

Сергей неопределённо пожал плечами. Кто, когда и при каких условиях будет или не будет платить стипендию, он понимал крайне смутно и, прямо скажем, не очень-то в это верил.

— Вы хотите работать несмотря на стипендию? — уточнила Лилия Юльевна.

Сергей утвердительно кивнул.

— Похвально, — спокойно сказала заместитель ректора, поднялась из-за стола и прошла к железным ящикам. Она покопалась в одном из них, достала толстую папку и, положив на стол, принялась деловито перебирать её. Наконец, видимо, отыскав нужную бумагу, заместитель ректора замерла, внимательно читая что-то, а потом спросила:

— Вы ищете какую-то определённую работу?

— Н-нет. Л-любую, — голос слушался плохо, парень почему-то робел перед этой женщиной – возможно, инстинктивно чувствовал её немалую власть в академии.

— Это хорошо, потому что вакансий у нас немного, — сказала Лилия Юльевна. — Могу предложить место лаборанта в лаборатории прорицания. Если оно Вас интересует, сходите и переговорите с Татьяной Евгеньевной. Если Вы ей подойдёте, она мне сообщит, и можно будет подписывать документы.

Заместитель ректора замолчала; повисла пауза. Похоже, Лилия Юльевна сообщила всё, что хотела, и теперь ждала чего-то.

— А... А... к-как её н-найти? — неуверенно спросил Сергей.

— Поищите, — спокойно и веско сказала Лилия Юльевна; разговор был окончен.

Сергей сбивчиво попрощался, чувствуя себя крайне неловко, и вышел вон. Он как будто на несколько минут вернулся в свой старый, привычный мир – тот, в котором он был никем, пустым местом, блохой. Ощущение было мерзкое. Как же быстро привыкаешь к хорошему! Всего-то пара недель прошла, а уже ждёшь от каждого уважительного обращения, и когда тебе указывают на твоё место, огорчаешься.

Хуже всего было то, что никакого неуважения Лилия Юльевна не высказывала. Она просто выслушала вопрос, дала указания и пошла дальше заниматься своими делами. И всё равно Сергей чувствовал себя ничтожным, мелким, пресловутой дрожащей тварью из древних книг. Он не мог понять, было ли дело в должности заместителя ректора, в её поведении или вовсе в нём самом, но что было ясно точно, так это твёрдое желание общаться с этой женщиной как можно реже.

Парень вздохнул, почесал в затылке и побрёл прочь из административного корпуса, пытаясь сообразить, где искать Татьяну Евгеньевну, которой он отродясь в глаза не видывал.

Глава 31. Гадание

Ещё за завтраком Артемида сговорилась с Татьяной Евгеньевной, что заглянет к ней после обеда. Теперь, предотвратив назревающую драку между Михельсон и Найдёновым, она направилась в лаборатории предсказателей.

Татьяна Евгеньевна преподавала прорицание и гадания, а заодно уже астрологию и селенологию. На самом первом уроке она всегда рассказывала студенткам историю о Кассандре, неизменно производя сильное впечатление, и потому её прозвище – Кася – восходило к имени злосчастной троянской провидицы.

Артемида нашла Татьяну Евгеньевну на скамейке перед лабораторным корпусом. Провидица сидела с закрытыми глазами, подставив лицо тёплому ещё сентябрьскому солнышку. Она была молода – ещё и семидесяти не стукнуло – и выглядела соответственно. Вся она была какая-то воздушная, даже немного нереальная. Нежное лицо с тонкими чертами обрамляли волнистые светло-русые волосы, свободно ниспадавшие на плечи. Простое, но элегантное светлое платье с кипенью кружева и атласными лентами подчёркивало её хрупкость и женственность. В отличие от большинства ведьм, Кася не стеснялась ни своей женской природы, ни веры в бога; на шее она носила серебряный крестик, потемневший от времени.

Артемида постояла немного, молча разглядывая провидицу, не желая прерывать... чем бы та ни занималась. Через несколько секунд Татьяна Евгеньевна открыла глаза – невероятного цвета безоблачного неба – и повернула голову. Взгляд у Каси был прямой и уверенный; женственность не означала в её случае слабости.

— Посидите со мной немного, — предложила она, — последние солнечные дни остались, хочу успеть ими насладиться.

Если прорицательница говорит, что солнечные дни последние, к ней стоит прислушаться. Артемида села на скамейку рядом и тоже подставила лицо солнышку.

Сидеть так, в молчании греясь последним теплом осени, было хорошо и неожиданно покойно, безмятежно. Все тревоги и сомнения как-то разом ушли, и остались только тишина, тепло и свет – древние удовольствия, ведомые человеку ещё прежде изобретения каменного топора.

Минуты текли плавно и неторопливо. Потом на дорожке послышались чьи-то шаги, и Артемида неохотно разлепила глаза. К скамейке подошёл зайчонок Найдёнов. Помявшись, он каким-то нелепым – словно театральным – жестом приложил руку к груди и проговорил:

— Татьяна Евгеньевна?

Артемида слегка удивилась – у первого курса не было уроков прорицания, – но кивнула головой в сторону соседки, подсказывая и ободряя. Кася отозвалась:

— Это я. Чем я могу Вам помочь?

Найдёнов сегодня говорил почти совсем гладко, только нелепый жест портил всё впечатление:

— Меня к Вам отправ-вила Лилия Юльевна. Она сказала, Вам нужен лабо-рант?

Татьяна Евгеньевна окинула зайчонка взглядом, помолчала и ответила:

— Давайте вернемся к этому разговору завтра. Сегодня я занята, а завтра у меня будет много свободного времени. Приходите после обеда, поговорим.

Найдёнов кивнул, распрощался и ушёл, а Артемида осталась в недоумении. Обычно от лаборанта требуется хоть какое-то понимание предмета, а зайчонок даже в ведовской школе не учился. Почему Кася просто не отказала?

— Вы, наверное, удивляетесь, почему я сразу не прогнала мальчика? — проницательно заметила Татьяна Евгеньевна.

— Так и есть, — кивнула Артемида.

— Мне его жалко, — объяснила провидица. — И к тому же я что-то в нём чувствую. Нити судьбы, если угодно.

— Кстати, раз уж заговорили о судьбе, — сменила тему Артемида. — Я ведь пришла к Вам с просьбой.

— Полагаю, гадание? — беззаботно улыбнулась Кася.

— Если бы, — вздохнула госпожа Бекбулатова. — Поиск.

— Звучит очень серьёзно, — заметила Татьяна Евгеньевна. — Что-то случилось?

— Увы, — снова вздохнула Артемида. — Случилось. Я расскажу, но давайте пройдём внутрь.

— Конечно, — провидица легко и плавно поднялась со скамейки. — Мы ведь обе знаем, что это не бесплатно?

Госпожа Бекбулатова с мрачным видом кивнула. На душе скребли кошки, когда она думала о том, насколько именно небесплатно будет отыскать человека, которого никто не видел уже больше трёх лет. Денег у неё было немного; как бы ещё не пришлось занимать или даже просить кредита в банке. В хмуром молчании Артемида проследовала за Касей в один из кабинетов лабораторного корпуса.

Она знала эту комнату ещё с тех времён, когда училась сама. Здесь занимался факультатив прорицателей, и оборудование тут было самое богатое и совершенное. То, что нельзя было доверить кривым рукам обычных студенток, а равно и то, что могло быть для них слишком опасно — всё это было здесь. Конечно, обычные хрустальные шары и ведовские зеркала тут тоже имелись, но куда больше было узкоспециализированных артефактов и устройств; назначения некоторых Артемида и вовсе не знала.

Татьяна Евгеньевна села и указала на стул напротив, через стол.

— Итак... — сказала она.

Артемида готовилась к этому разговору, но всё равно пришлось задержать дыхание чтобы унять волнение и беспокойство.

— Я разыскиваю молодую ведьму, мою дальнюю родственницу, — начала она.

Это даже было правдой. В Большом Питере жило несколько миллионов человек, но ведьм из них было хорошо если двадцать тысяч. Издавна они держались наособицу от простецов, в мужья чаще выбирали мужчин из ведовских же, аристократических семей, так что все были друг другу в той или иной степени родня.

Артемида рассказала заранее заготовленную полуложь-полуправду, что-де родственница переехала жить в Питер и через пару лет пропала, что искали-де и так, и этак, но всё впустую. Татьяна Евгеньевна внимательно слушала, время от времени уточняла, какие способы применялись и с какими конкретно результатами. Её голубые глаза затуманились, как будто в небе собрались дождевые тучи. Она уже была не здесь или не вся здесь, часть её уже бродила в сумрачных далях, куда уводят провидицу предсказания и астральный поиск.

— А имя у Вашей родственницы есть? — вдруг спросила она.

Артемида ждала и страшилась этого вопроса. Имя. Если Кася узнает, кого именно ищет, остальное потянется само собой, почти без усилий. БабАня была уверена, что Кася человек надёжный, не выдаст, но слишком уж многое было поставлено на карту. Артемида глубоко вдохнула и выдала домашнюю заготовку:

— Я не хочу предавать эту историю огласке даже случайно. Мы можем пока обойтись без имён?

Татьяна Евгеньевна в удивлении приподняла бровь:

— Звучит так, словно Вы не очень-то и стремитесь найти свою родственницу.

Ответ был мягким лишь по форме, но по смыслу — жёстким, метким и болезненным. Кася только внешне казалась чайной розой, под кружевом наряда имелись, оказывается, железные шипы. Артемида скривилась:

— Я понимаю, как это звучит, но, поверьте, я пытаюсь оградить от беды в первую очередь Вас. Я уверена, что найдутся очень влиятельные люди, которым... хм... не понравятся наши поиски.

— Госпожа Артемида, — твердо проговорила провидица, — я и пальцем больше не пошевелю, пока не узнаю всё, что мне нужно знать. Выбирая провидицу, Вы выбираете конфидента. Если Вы не готовы довериться мне, то в Питере есть много других специалистов.

В голосе Татьяны Евгеньевны звенел металл, даже глаза её стали стального, а не небесного цвета. Куда только девалась Кася, этот нежный цветок, какой Артемида её помнила со студенчества?!

Нужно было выбирать: либо довериться, либо искать другую провидицу. Где её найти ещё такую, чтобы одновременно и сильная, и не выдала? В силе Каси сомнений не было – кто попало в Петроведьмаке не преподаёт; за честность её ручалась Соколова, а это тоже дорогого стоит. Артемида тяжело вздохнула и решилась. Выбор невелик, затягивать не стоит; ректор вполне могла отыскать Находку первой. И всё же открываться полностью было нельзя.

— Я отвечу на любые Ваши вопросы, если Вы обоснуете их важность для поисков, — сказала Бекбулатова. — И я рассчитываю на полную конфиденциальность. Для всех остальных я пришла сюда погадать на жениха, у меня проблемы в личной жизни.

Татьяна Евгеньевна кивнула с очень серьёзным видом:

— Я даю Вам слово: от меня никто ничего не узнает.

Артемида снова тяжело вздохнула:

— Я Вам верю. Спрашивайте.

Кася подумала и задала первый вопрос:

— Как зовут Вашу родственницу и какая именно у Вас степень родства? То и другое – это важные нити, которые могут тянуться к ней. Если мне удастся их проследить, они могут привести нас прямо к девушке.

— Людмила Мариевна Гинтер. Мила, — медленно выговорила Артемида и сама поразилась дрожи, которую вызывало в ней имя подруги. — Она мне очень дальняя родня, через прапрадеда. Мы скорее подруги чем родственники.

Кася удивилась:

— Мила Гинтер? Это не та ли, которая выпустилась несколько лет назад?

— Да, она, — мрачно подтвердила Бекбулатова. — Я солгала когда говорила, что она переехала в Питер из Москвы.

Татьяна Евгеньевна наградила Артемиду долгим любопытным взглядом; чувствовалось, что в голове провидицы роятся догадки и вопросы. Помолчав, Кася спросила:

— Как долго её никто не видел? Это важно потому, что одни следы угасают медленнее других. Мне нужно знать, какие способы сейчас уже бесполезны.

Артемида ответила. Потом Татьяна задала ещё один вопрос, и ещё, и ещё; они проговорили не меньше часа. Наконец, провидица умолкла и задумалась.

— Странно, что за такой долгий срок не удалось найти ничего определённого, — медленно проговорила она. — Поневоле задумаешься: а хочет ли Мила, чтобы её разыскали...

— Я не верю, что она прячется так долго. Ведь её родители тоже разыскивают, места себе не находят, — рассудила Артемида. — Не стала бы Мила их мучить; если бы могла, дала бы знать хотя бы что жива. Нет, если она и сокрыта, то не по своей воле.

Ей страшно было сказать вслух, что Мила, быть может, уже мертва. Почему-то казалось, что пока не прозвучали слова ещё есть надежда.

— Ну что ж... Давайте начнём с самых простых способов, — сказала Татьяна Евгеньевна.

Она протянула руки, и Артемида, сразу сообразив, что нужно делать, вложила свои пальцы в ладони провидицы. Это была даже не «сочетанка», а простое соединение сил, самая примитивная форма совместного ведовства. Здесь нужно было просто довериться ведущей и позволить ей направлять твой дар. Провидица вполголоса прочла наговор, призывая дух Милы, и застыла в напряжённом ожидании. Трудно сказать, что именно чувствовала Кася, но Артемида никаких изменений не ощутила. Ещё дважды провидица взывала к духу, подолгу замирая и вслушиваясь, ожидая отклика, но тщетно.

— Кажется, её дух сокрыт, — сказала в конце концов Татьяна Евгеньевна, – или несвободен. Совершенно её не чувствую.

— Может быть, дело в том, что Мила жива? — с робкой надеждой спросила Артемида.

— Может быть, — задумчиво проговорила Кася, — но может быть и нет.

Она отпустила руки Артемиды и встала.

— По-простому не получилось, — резюмировала провидица, — но мы ведь это подозревали, не так ли? Попробуем иначе.

Сняв с полки колоду Таро́ в изящном футляре из резной кости, Татьяна Евгеньевна спросила:

— А есть ли у нас что-нибудь, принадлежавшее Миле? В идеале – ногти или волосы, абсолютно идеальна была бы кровь, но хоть что-нибудь?

Артемида была готова к этому вопросу. Она извлекла тряпичный свёрточек, развернула и выложила на стол детский фарфоровый кулон, добытый у Гинтеров Обер-Капой.

— Вот это она носила в детстве. Больше ничего нет; во всяком случае, пока.

— В детстве? — Кася состроила недовольную гримасу. — Что ж, это лучше, чем ничего.

Она взяла кулон, сжала в ладонях, сложенных лодочкой, и поднесла к лицу, словно хотела вдохнуть чужой запах, задержавшийся на вещице. В каком-то смысле так и было – провидица пыталась уловить следы духа Милы, но, конечно, не банальным обонянием. Просидев так с минуту или две, Татьяна Евгеньевна положила кулон на стол и принялась неспешно раскладывать Таро́.

Артемида взглянула на расклад, и ей стало нехорошо. Основные карты были Дьявол, Башня, Смерть, Повешенный и Шут, а побочные – Иерофант, Колесница, Звезда, Луна и Суд.

— Дело плохо? — спросила Бекбулатова; голос её как-то разом сел.

— Не сказала бы, — задумчиво ответила провидица. — Я пыталась узнать, что привело Милу к сокрытию, которое нам мешает. Тем более, и вещица у нас из прошлого... Судя по тому, что я вижу, к нынешнему состоянию Милу привела некая катастрофическая ситуация, буквально перевернувшая весь её мир. Она была вынуждена измениться, и быстро, иначе преследовавшие её трудности было не преодолеть. Мила была вынуждена отправиться в путешествие... видимо, под влиянием кого-то очень важного...

Артемида... нет, не Артемида – Диана вспомнила ночь, громыхающую молниями и ружейной пальбой, пахнущую кровью и порохом, сочащуюся страхом и ненавистью; вспомнила топот ног и воинственные вопли, вой раненых и жуткое, окончательное спокойствие погибших. Не только мир Милы тогда перевернулся. И да, за всем этим стояла чрезвычайно влиятельная фигура, даже две. Та ночь была плодом соперничества двух членов Ковена, двух властных женщин: прабабки и ректора Ян. Не будь его, Миле не пришлось бы уходить в ночь – одной, с бесценной ношей за пазухой. Подруга всегда хотела быть героем вроде Гарри Поттера или Фродо Бэггинса, но жизнь оказалась злее милых древних побасёнок. Когда пришлось идти, никто не встал рядом; никто даже не сказал, в какой стороне чёртов Ородруин.

А человек, который мог быть рядом, но не был... Этим человеком была Диана Медведева Третья, прячущаяся ныне под личиной Артемиды Бекбулатовой Седьмой. Подруга, оставившая Милу в беде.

Диана почувствовала жжение подступающих слёз; в горле стоял ком. Не сразу она поняла, что её окликает Кася:

— ... меня слышите? Госпожа Артемида!

Диана с трудом вспомнила, что теперь её зовут этим именем. Она сглотнула и просипела:

— Да.

Татьяна Евгеньевна смотрела с участием:

— Взгляните сюда.

Палец провидицы указывал на карту Звезда.

— Видите? У неё была надежда.

Интерлюдия. Надежда

Надежды не было. Было начинающее светлеть небо, был кочковатый, пугающе хлюпающий под ногами луг, было густое и цепкое разнотравье, была кровящая, горящая болезненным жаром рана в боку, было головокружение и тошнотворная слабость, не было только надежды.

Мила остановилась, давая себе передышку. Она заставила себя стоять и держать глаза открытыми; знала, что если присядет, встать будет уже почти невозможно. Она ощупала одежду на боку, и скривилась от боли и досады.

Дура! Какой же надо быть дурой чтобы ломануться из сада осаждённой усадьбы через калитку! Ведь ежу понятно, что там будет засада! Чего тебе стоило просто сигануть через ограду?! Ведь нетрудно же было? Так нет же, полезла прямо туда, где ждали; не могли не ждать...

Саму стычку она толком не запомнила. На её счастье, караулившие калитку мужики и сами были те ещё олухи. Один крикнул «Стой!», и Мила успела метнуться в сторону. Жаль, что медвежьей картечью промахнуться труднее чем пулей. Когда бок обожгло болью, Мила наугад шарахнула молнией и, кажется, попала. Во всяком случае, сделав второй выстрел, мужики не полезли проверять результаты.

Теперь надежды не было. На то, чтобы перебраться через стену в другом месте, а потом ещё остановить кровь, ушло много ведовских сил, и без того порастраченных в ночном бою; на то, чтобы пройти через лес, ушло много простых, человеческих сил. Ещё немного, и она свалится, подкошенная кровопотерей и расходом ведовства. А между тем близится утро.

Утром её начнут искать, в этом Мила не сомневалась. Вопрос в другом: кто это будет – Медведевы или их неизвестные враги?

Медведевы – вряд ли. Во всяком случае, вряд ли так скоро. Разве что если Диана услышала выстрелы... Но – как знать? – может, и не слышала. А вот те мужики, что были в засаде, точно поймут, что она ушла живой; так что враги искать будут почти наверное. А, значит, нужно убираться с открытого места пока не рассвело.

Мила заставила себя сделать шаг, и картечь, засевшая в боку, сразу напомнила о себе. Не время! Сначала нужно найти укрытие, потом можно будет заняться раной. Мила стиснула зубы, стараясь подавить стон, и сделала ещё один шаг, а потом и ещё, и ещё, и ещё...

Хуже всего были кочки, неразличимые в темноте, да ещё и в густой траве. Ноги так и норовили соскользнуть, подвернуться, подломиться – всё что угодно, лишь бы не делать своё дело как следует. Мила знала, что оступаться и падать нельзя – не встанешь потом – и шла медленно, сознательно контролируя каждый шаг. Постепенно она втянулась в рутину: прощупать землю ногой, осторожно перенести вес вперёд, убедиться, что стоишь уверенно, подтянуть вторую ногу, и всё сначала.

Её мир сузился до крохотного клочка земли на шаг впереди. Ничего больше не существовало кроме него, кроме гула в голове, кроме нудной и уже привычной боли. Мила забыла и кто она, и куда идёт, и зачем идёт, и просто шла, сосредоточившись на единственной мысли, долбящей куда-то в область виска: «Не падай. Не падай, сука!»

Она всё же упала. Без вскрика, без взмахов руками – как бревно. Опорная нога просто не удержала вес. Первую секунду Мила малодушно наслаждалась окончанием этой пытки – шагать. Всё. Отбегалась. Лежи, отдыхай.

Но в следующий миг в голове прозвучал знакомый голос: «Вставайте, Людмила Мариевна». Так всегда говорила Обер-Капа, Ирина Лидиевна, преподавательница защиты. Собьёт с ног, бросит лицом в мат и тут же, вежливо, по имени-матчеству: «Вставайте». Лежащий защитник – плохой защитник; так она говорила.

Вставай, милая Мила! Вставай, родная! Надо встать. Хватит, полежала. Да поднимайся же ты! Поднимайся, кому говорят! Вставай, сука!

В боку стало горячо и мокро – от падения рана опять закровила. Мила сама не понимала, откуда взялись силы, но она встала, наскребла ещё немножко ведовства и вновь остановила кровь. Потом сделала шаг, и ещё один, и ещё...

В голове плыло, и чем дальше, тем сильнее. Вокруг откуда-то взялись деревья, куда-то подевались травяные заросли, и земля под ногами больше не пружинила, не подавалась. Деревья качались, а может быть, это её саму шатало. Несколько раз она отдыхала – стоя, обняв ствол дерева и прижимаясь лицом к сырой, грубой коре. Потом вдруг очередное дерево оказалось гладким, совсем без коры, больше похожим на столб. Потом оказалось что это и был столб, а к столбу прилагались рухнувшая от времени и небрежения изгородь, заросший крапивой двор и покосившаяся изба. Несмотря на плачевное состояние, дом выглядел жилым.

Люди. Мила была так измотана, что даже не задумалась, хорошие здесь живут люди или плохие. Достаточно было того что это люди. Живые. Она отлепилась от столба и пошла к дому, из последних сил выбиваясь чтобы только не упасть.

Дверь отворилась ей навстречу, и старческий голос окликнул: «Ты чья же будешь?» Мила не ответила – не могла. Её хватило только на то чтобы взобраться на первые две ступеньки скрипучего, обшарпанного крыльца; потом силы оставили её, и девушка повалилась лицом вперёд. Тьма накрыла её раньше чем ударило крыльцо.

Мила очнулась на закате, когда тусклый солнечный свет, едва пробивающийся сквозь грязное оконное стекло, всё же просочился под веки. Некоторое время девушка пыталась сообразить, где она и как сюда попала. Память ворочалась неохотно, голова была тяжёлая, но в конце концов Мила вспомнила избу, на которую вышла из лесу. Она попыталась приподняться и осмотреться, но из этого ничего не вышло. По всему телу разливалась дурная, горячая и тряская слабость; чуть приподнявшись на локте, девушка не удержалась и с едва слышным стоном повалилась на постель, в которой, оказывается, лежала.

— Очнулась, голу́ба? — проговорил смутно знакомый голос, и перед глазами откуда-то появилась бедно одетая сгорбленная старуха. — Лежи покамест, слаба ты ещё.

Мила прикрыла веки в знак согласия — говорить не было сил. Старуха походила по дому и вскоре вернулась.

— Вот, давай-ка отвара выпей. Я маленько остудила, не обожжёшься. Ты не бойся, ничего в нём такого нет: зверобой да крапива. На вкус, конечно, не мёд, зато польза... Давай-ка я тебя подержу, а ты пей.

Мила изумилась тому, как легко старуха приподняла её — рослую, спортивную девушку. Сильной бабка не выглядела, дело должно было быть в чём-то другом.

— Вы ведьма? — спросила Мила и сама испугалась того, каким слабым был её голос.

— Раньше была ведьма, а теперь что.. теперь так, смех один, — ответила старуха. — Теперь уже как бы помереть поскорее.

Голос её был спокойным, хотя какая-то горечь в нём и чувствовалась. Казалось, старуха примирилась с неотвратимостью смерти, но всё ещё сожалела о чём-то в своём прошлом. О чём, интересно? Об утерянной любви, об ошибках молодости, о несбывшихся мечтах? Кто знает?

Питьё в чашке, поднесённой к губам Милы, пахло как лекарские зелья: вроде и не мерзко, вроде и травами, но всё равно противно. Девушка осторожно начала пить, кривясь от терпкого вкуса, но больше от ощущения беспомощности. Мало приятного, когда тебя приходится ворочать как куклу и поить из чашки, будто ты плюшевый мишка в детской у маленькой девочки.

— Пей, пей, нечего морду корчить, — вроде бы и грубо, но заботливо сказала старуха. — Крови из тебя много вытекло, надо обратно набирать.

Мила только невнятно угукнула, давая понять, что всё понимает, а кривится непроизвольно.

— Ты что же, на самострел в лесу напоролась? — спросила старуха, когда чашка опустела.

Мила отрицательно качнула головой и опустилась на постель.

— Что же, на воров наскочила что ли? Наши-то тутошние нипочём бы не стали в ведьму палить. Здесь дураков-то мало, повывелись.

— Не знаю, — уклончиво сказала Мила. — Темно было.

— Врёшь, — спокойно, без упрёка ответила старуха, просто констатируя факт. — Ну не хочешь — не говори, я заставлять не стану.

Повисла пауза. Мила прикрыла глаза, пытаясь унять гул в голове, но стало только хуже. Она вновь открыла веки и уставилась в потолок. Даже с самого страшного похмелья ей никогда не было так скверно и муторно.

— Искать-то тебя будет кто? — спросила старуха.

Внутри Милы шевельнулась тревога. Вспомнились разговоры с Обер-Капой в раздевалке после тренировок: «Никогда не говори, что тебя не будут искать, и в особенности если об этом спрашивают. Не провоцируй».

— Будут, — буркнула девушка.

Старуха как будто поняла больше, чем следовало; она хихикнула и уточнила:

— Будут, но лучше бы не искали, так что ли выходит?

Мила отмолчалась.

— Да ты не бойся, девка, — грубовато, но ласково сказала старая ведьма, — баба Надя не выдаст. Спи давай, тебе отдыхать надо. Настойку маковую дать тебе?

Мила подумала, что не надо бы, но быстро сдалась. Прямо сейчас она всё равно не смогла бы отбиться даже от крысы. Если бы баба Надя хотела, то уже сто раз бы сделала всё, что ей заблагорассудится. Девушка кивнула, и ведьма принесла сонное зелье. Голова сразу отяжелела, но хотя бы перестала шуметь. Не прошло и минуты, как Мила уже спала.

Она проснулась под утро, когда небо за грязным оконным стеклом уже было белёсым от близящегося рассвета. Разлепив веки, Мила посмотрела за окно, и кто-то посмотрел на неё в ответ. На тёмном фоне леса терялись очертания тёмной фигуры, но глаза — неживые, светящиеся, жуткие — были видны отчётливо. Девушка вскрикнула от неожиданности, и тут же в комнате завозилась старуха, подошла, шаркая тапками по полу, ворча себе под нос:

— Чего не спится? Ладно я старая, а ты-то чего вскочила?

Мила указала дрожащей от слабости рукой на окно:

— Там...

— Да леший это, — спокойно, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном, пояснила баба Надя. — Большак ихний. Нынче они всю ночь тут гуртом околачиваются. Мёдом им тут намазано, что ли? Не пойму. Ты с лешаком не ссорилась, часом?

— Нет, — ответила Мила.

— Да знаю, — отмахнулась старуха. — Лешие-то покамест ружбаев не таскают. Им и без надобности. Хотели бы, давно бы избу по брёвнышку раскатали.

Она не столько разговаривала с Милой, сколько просто думала вслух:

— Тянет их сюда что-то. Обычно-то все глаза проглядишь, пока одного заметишь, а тут, вишь, как на параде. Ты не звала ведь их?

Мила отрицательно мотнула головой.

— Значит, что-то у тебя с собой такое, притягательное для них.

Баба Надя искоса взглянула на девушку, и той снова стало неуютно. Мила невольно потянулась к груди, где спрятала свёрток с медведевским артефактом, и вдруг в панике ощутила, что тот пропал. Взгляд её метнулся к старухе.

— Да не ссы, не отберу, — хихикнула та. — Вот она, вещица твоя, на столе лежит. Я так, посмотреть взяла. Занятная штука-то, сила в ней страшная. Ты хоть сама-то знаешь, что это такое?

Мила не имела ни малейшего понятия. Для неё это было чужое, неприкосновенное. Ей поручили спрятать, и она несла спрятать, только и всего. Девушка покачала головой.

— Выходит так, что ты её уносишь, а кто-то за ней охотится, — проницательно заметила баба Надя.

Мила промолчала.

Старуха вздохнула, подошла к столу, завернула артефакт обратно в тряпицу, потом вернулась и вложила девушке в руку.

— Ладно, держи, Фродо Бэггинс. Твоя ноша, тебе и нести. Пальцы главное береги, пригодятся ещё.

Мила слабо улыбнулась шутке. Старуха повздыхала, а потом сказала:

— Спи давай. Чует моё сердце, долго отдыхать не придётся.

Они пришли чуть за полдень. Трое вооружённых мужчин и ведьма, вся покрытая татуировками. О том, что это именно ведьма, свидетельствовала уверенность, с которой безоружная женщина командовала мужиками. Они вышли из леса и направились к избе, распугивая леших.

Баба Надя заметила пришельцев как раз по шуму, который поднялся снаружи.

— Пришли, голубчики, — враждебно пробормотала она и споро принялась ворожить над котелком с горячей водой. Старуха сыпала в котелок травы, и воздух моментально пропитался тяжёлым запахом, от которого кружилась голова, а в глазах темнело. Мила узнала это ведовство, «Дым вороний», и у неё перехватило дыхание. Всё сразу встало на свои места: бедная изба вдали от человеческого жилья, странные вопросы и одиночество ведьмы, на глаз способной различить силу артефакта.

— Баба Надя... — слабым голосом спросила Мила, — ты Тёмная?

— Была когда-то, — спокойно, хотя и с горькими нотками в голосе ответила старуха. — Эх, весёлое было время.

Старуха завершила наговор, и воздух наполнился густым клубящимся чёрным дымом, в котором чудились крылья бесчисленной стаи, крепкие клювы, нечеловеческие умные взгляды. Как ни странно, дым совершенно не мешал видеть — ведовство было обращено против пришельцев.

— А ты чего разлеглась? — вдруг грубовато поинтересовалась баба Надя. — Ну-ка, метлу в зубы и тикать. Я, что ли, за тебя всё делать буду?

Мила не могла понять, с какой стати Тёмная вообще решила ей помочь, но медлить было некогда. Старуха явно знала толк в целении, потому что теперь, проведя в постели не больше суток или полутора, девушка гораздо твёрже стояла на ногах. Она схватила из угла метлу и, повинуясь жесту старухи, прошла в заднюю часть избы. Здесь была старая щелястая дверь, а за ней какое-то помещение — не то курятник, не то ещё что-то, — и в дальней стене виднелась ещё одна дверь, из-за которой сочился свет дня.

Мила повернулась:

— Баба Надя... — она не знала, что сказать.

Старуха была Тёмной, изгнанной за какие-то грехи из общества. Но эта же старуха подобрала её, полумёртвую, лечила, а теперь позволяет бежать от преследователей. И она даже не позарилась на могущественный артефакт. Сама же ведь сказала, что могущественный. Странная Тёмная.

— Спасибо, — Мила нашла нужное слово.

— Да иди уже, дурёха! — прикрикнула старуха, не отрывая взгляда от входной двери — видно, ожидая нападения.

Мила неловко постояла ещё пару секунд, а потом вышла. Она распахнула дверь на улицу и, оседлав метлу, пулей вылетела вон. Чёрный вороний дым застил глаза тем, кто за ней пришёл, и они ничего не заметили. Мила летела над самыми верхушками деревьев, не оглядываясь, лишь мельком замечая, как много нынче леших в лесу.

Она уже не могла видеть, как под мощным порывом ветра в вороньем дыме образовалась широкая брешь, и молодая ведьма, вся покрытая татуировками, шагнула к двери избы, взмахнула рукой и обрушила на хлипкую преграду столб, вырванный из земли. Тем более она не могла слышать, как старуха пробормотала себе под нос: «Беги, доча. Баба Надя не подведёт. Бабе Наде больше не страшно».

Мила летела, и вскоре стала замечать, как один за другим появляются кругом духи воздуха. Один, особенно крупный, даже пытался поиграть, скинуть с метлы, но, как и все остальные, скоро отстал. Переменчивый они народ, воздушные элементали.

Мила не знала пока, куда летит. Главное — подальше от преследователей. Теперь, благодаря бабе Наде — Тёмной, но совсем непохожей на Тёмных из книжек, — у неё была надежда.

Глава 32. На крыше

Сергей стоял с задней стороны ГУКа и, задрав голову, смотрел на верхние этажи. С прошлого раза смутно припоминались карнизы и дюбеля крепления водосточных труб, но сейчас он – убей бог! – не мог сообразить, как же тогда забрался наверх. Без верёвки тут делать было нечего, и всё же... Прошлым воскресеньем он как-то залез, оставалось только понять как.

Парень походил туда-сюда, надеясь найти хоть что-нибудь, хоть какое-то место, где подъём был бы легче. Нашёлся только козырёк над задним выходом, но это было слабое утешение: над ним тянулись вверх ровные стены с узкими декоративными карнизами да водосточные трубы. Выглядело это всё совершенно безнадёжной затеей.

И всё же он в тот раз залез. Видно, для этого дела требовалось совсем уж обезуметь, оттого и получилось. Но ведь как-то же получилось? Раз вышло тогда, выйдет и теперь.

Конечно, при условии, что он не сверзится. В прошлое воскресенье ему было всё равно – ну, убьётся, и убьётся; в этот раз помирать не было желания, вот нисколечко. Желание наорать на Михельсон – может, даже врезать, – имелось, и неслабое, а убиться – нет.

Вдруг парень понял, и, как это порой бывает, пришедшее осознание заставило почувствовать себя идиотом. Ну конечно! «Вольным ветром!» Почему он сразу не сообразил?! Можно же не лезть, а прыгать, да и в случае чего упасть будет нестрашно.

Сергей огляделся, припрятал портфель в кустах, засунув за пазуху только тетрадь, запихнул в карман карандаши и встал перед козырьком. Как там было?

«Вольным ветром взвейся, Плоть моя невесома...»

В этот раз, пробормотав наговор, парень физически ощутил его действие. Как будто всю зиму проходил в тяжёлом полушубке и валенках, а тут вдруг в погожий весенний день выскочил на улицу в одном пиджаке и спортивных тапочках. Лёгкость – другого слова не было. Сергей сильно оттолкнулся от земли, промахнулся, взмыл до окон второго этажа и медленно, медленно опустился вниз, на козырёк.

Дальше пошло труднее. Запрыгнуть выше было нехитро́, беда была в том, чтобы там на что-нибудь встать. Карнизы между этажами были узенькие, декоративные; просто попасть на них было нелегко, а уж встать, удержать равновесие и ухитриться оттолкнуться для следующего прыжка было почти вовсе невозможно. Первую часть проблемы удалось решить быстро – выручили водосточные трубы; если запрыгнуть на карниз и сразу ухватиться за трубу, а лучше даже не за саму трубу, а за её крепление, то удержаться было можно. Конечно, с нормальным весом это кончилось бы плохо, но под действием ведовства вполне работало. Однако прыгнуть с карниза дальше вверх не получалось.

Парень стоял на карнизе третьего этажа, придерживаясь за трубу, и думал. Чтобы удержать равновесие, приходилось тесно прижиматься к стене, стоя на цыпочках – не самая удобная поза. Согнуть колени было нельзя, а как иначе толкнуться? Он попробовал, но почувствовал, что теряет равновесие, и уцепился за трубу. Потом попробовал толкнуть себя вверх только ступнями, будто балерина с картинки. Вышло очень слабо, до следующего карниза не достать. Сергей вздохнул и спрыгнул вниз, обратно на козырёк.

Он присел на корточки и задумался. Как же он взобрался в прошлый раз? Память, как назло, ничего не подсказывала. Парень попытался рассуждать логически. Способ должен был быть простым, до сложного он в растрёпанных чувствах прошлого воскресенья просто не додумался бы. Скорее всего, он подошёл к ГУКу, попробовал первое, что пришло в голову, и это сработало. Что же это было? Не прыжок – это мы уже опробовали на практике. Не полёт – этого он просто не умел. Что же?

Может, влезть по водосточной трубе? А почему бы и нет? Говорят, самые ловкие домушники так забираются в дома, даже на высокие этажи. Почему бы малорослому пацану не повторить этот «подвиг»? Только надо всё же подстраховаться.

Сергей повторил наговор, чтобы не закончился в самый неподходящий момент, уцепился за крепление трубы и полез. Под действием ведовства это оказалось поразительно легко, парень даже толком вспотеть не успел, как уже был на крыше. Отсюда он уже помнил – на башне с часами есть сбоку металлическая лесенка. Через минуту Сергей уже сидел на самом верху и любовался видом.

Вытащив из-за пазухи немного помявшуюся тетрадь, парень взял карандаш и принялся рисовать.

Несмотря на старание, с натуры выходило пока не очень. То есть узнать, что нарисовано, было можно, но не хватало чего-то неуловимого, почти что ведовского. У настоящих художников как-то так получалось, что смотришь на рисунок, и кажется, будто в нём запечатан кусочек жизни, будто прорви бумагу, и из-под неё вырвется настоящая листва или живая кошка, или что уж там нарисовано. У Сергея же были... просто рисунки; смотришь и видишь: мальчик рисовал домики. Это очень огорчало, но тут следовало довериться Художнику, который подсказывал, что чем больше практикуешься, тем лучше получается.

Вот он и практиковался; ушёл в рисование с головой и, конечно, не заметил, как потемнела и набрякла одна из теней позади. Сейчас он бы и слона, с одышкой вскарабкавшегося по лестнице, не заметил бы. Тем более, тень была бесшумна и неподвижна, тут бы вообще мало кто заметил.

Наконец рисунок был завершён. Сергей критически оглядел результаты: ну да, «мальчик рисовал домики». Контуры были ухвачены ещё сносно, но штриховка никуда не годилась, убивала картинку намертво. Нет, то есть покажи он её каким-нибудь знакомым — да хоть тем же девчонкам — наверняка бы услышал что-нибудь в духе «классно рисуешь!», но кто вообще слушает мнение людей, не понимающих в предмете? Такая похвала даже не особо-то и приятна — они же не разбираются. Всё равно что простец скажет ведьме-первогодке: «отменно колдуешь!». Просто смех!

Парень устал и теперь отдыхал, улёгшись на крыше и пялясь в безоблачное небо. Солнце катилось к горизонту, но ещё грело, нежило ласковыми лучами. Какое-то время Сергей не двигался и даже толком ни о чём не думал, просто наслаждаясь теплом и тишиной, позволяя мыслям лениво бродить, куда им заблагорассудится.

Он успел подумать, что уже почему-то не сердится на Марину; что если устроится работать лаборантом, то свободного времени не останется вовсе, и, может быть, это и к лучшему; что завтра Катя, наверное, привезёт из Питера что-нибудь сладкое и позовёт на чай; что новый амулет здорово помогает говорить и надо бы его доделать. На этом месте Сергей вспомнил о гайке, которую обещал почистить. Надо бы сходить к Фомичу и выпросить масла — чтобы отмочить в нём ржавчину.

Масло было на вес золота. Когда-то давно — он читал об этом в книгах — оно считалось так, второстепенным вопросом. На первом месте тогда было горючее из нефти. Странный был мир до Разлома. Нефть тогда добывали где ни попадя, прямо из земли, и возили по всему миру огромными бочками, даже целыми кораблями. Сейчас-то её днём с огнём не сыщешь, а как из неё сделать горючку, и вообще вряд ли кто знает. Да и зачем она сейчас-то, когда все движки работают на силах элементалей? А вот без масла и смазки по-прежнему никуда. Фомич, конечно, заартачится; но, может, хоть отработанного не пожалеет? Должно же быть отработанное масло, если есть исправный трактор?

Сергей вздохнул. Безмятежность ускользала, а ему хотелось хоть бы ещё на миг задержать её. Парень поднялся, пробормотал наговор, а потом разбежался, громыхая башмаками по кровельному железу, и прыгнул со сдавленным воплем восторга и ужаса.

Он не видел, как метнулась следом, но остановилась у края крыши густая тёмная тень; не слышал тихих, но очень прочувствованных ругательств, которые из тени прозвучали.

Сергей летел как во снах. Под ногами был воздух, воздух и ещё раз воздух, а земля только маячила далеко внизу. Всё внутри сжалось; цензурных слов в голове не осталось — вымело подчистую, только бесконечно повторялись «ля» и «мать». Парень висел в воздухе на высоте пяти, не то шести этажей и медленно, плавно спускался вниз, каждый миг ожидая, что наговор подведёт и он камнем рухнет вниз. Но ведовство не подкачало, и вскоре под ногами хрустнул гравий дорожки.

Сергей выдохнул, в полуобморочном восторге матюгнулся вполголоса и пошёл вокруг ГУКа забирать припрятанный на задах портфель. Ноги держали плохо, и руки подрагивали, но парень точно знал, что повторит прыжок, и ещё не раз. Эх, если бы пацаны из приюта его сейчас видели! Вот уж кто оценил бы! Уж тут удаль так удаль! Всё-таки хорошая вещь ведовство!

Масло у Фомича выклянчить не удалось.

— Для баловства не дам, — строго сказал старый водитель. — Если надо ржу свести, вон, положи в ту банку, потом заберёшь.

Делать нечего, Сергей положил гайку в банку с отработанным маслом, поболтал с Фомичом немного о способах борьбы с коррозией и убрался восвояси.

За ужином Сергей с Мариной не перемолвились и словом – сидели и жевали молча, только украдкой бросая друг на друга взгляды. Парень чувствовал себя правым и не хотел извиняться; девушка думала точно так же и первой мириться тоже не собиралась.

— Что молчим? — вдруг спросила незнакомая Сергею девочка, подсев за стол.

Она была крупная, некрасивая, с пухлым и широким, каким-то квадратным лицом.

— Тебе чего, Фирсова? — настороженно спросила Марина.

— Скучно мне, — ответила девочка капризно. — Думала, может хоть вы меня развлечёте, а вы сидите как в воду опущенные. Что у вас случилось-то? Игрушки не поделили?

— А тебе-то чё? — Михельсон не оставляла настороженность.

— Да мне-то до свечки, — небрежно ответила Фирсова.

Она держалась по-хозяйски, даже развязно. Сергею эта манера была знакома; знакома до боли и несимпатична. В приюте такие обычно верховодили среди детей, подавляя других безо всякого стеснения. И если бы от таких заводил был хоть гран пользы!

— Что, Заяц? — Фирсова обратилась к Сергею. — С ГУКа тебя больше снимать не будут? Так-то прикольно было. Давай завтра снова залезай, а мы позырим чисто как тут все забегают.

Сергей решил отмолчаться, но не тут-то было.

— Что молчишь? — наседала девочка. — Давай, скажи «ладно».

Сергей молчал, глядя в сторону.

— Что, стесняешься что ли? — хохотнула Фирсова. — Так не надо, тут все свои. Давай, скажи: «лад-лад-ладно».

— Фирсова, ну чё ты до него докопалась? — попыталась вмешаться Марина, но безуспешно; самозваную «свою» было не унять.

— Отвянь, Михельсон, — отмахнулась она. — Видишь, мы тут с Зайцем общаемся.

Второкурсница подсела ближе к Сергею и весьма фамильярно приобняла. Парень неловко двинул плечом, сбрасывая чужую руку.

— Оп-па, — недобро обрадовалась Фирсова. — Да ты что, дружить не хочешь? Ты что это такой храбрый стал, Заяц?

— Да отстань ты от него! — воскликнула Марина. — Ты чё, подраться хочешь?

— А что, Заяц? — ещё сильнее оживилась Фирсова. — Давай подерёмся?

Это был вызов, и его нельзя было не принять. Сергей поднялся из-за стола и сказал единственное слово, которое он всегда мог выговорить без заикания:

— Пошли.

В приюте это был вопрос выживания. Драться надо было быть готовым всегда, хотя бы и только на словах. Ты должен был всегда уверенно отвечать «Пошли», иначе не считался за человека. Тем более, что в половине случаев никакой драки так и не случалось.

Фирсова тоже встала, а Марина сидела, глядя на обоих в изумлении.

— Вы чё, серьёзно? — воскликнула она наконец и тоже поднялась.

— За столовкой, — бросила Фирсова, и Сергей кивнул.

Через минуту они уже стояли на дорожке в парке, вдали от чужих глаз.

— Так, Серёга, — решительно сказала Марина, — драться не смей. Я за тебя выйду.

Парень замотал головой и выдавил:

— С-сам.

— Ты чё, идиот?! — воскликнула Михельсон. — Ты чё думаешь, тут на кулаках дерутся?! Она же тебя размажет! Ты чё думаешь, два урока у Капы, и уже крутой?!

— У м-меня... — начал Сергей и вдруг заткнулся.

У него был дар Бакасы, но говорить об этом было никак нельзя. Почему он сразу не подумал, что драка будет ведовская? Что теперь делать-то? Отказываться нельзя.

— С-сам, — повторил парень мрачно.

— Дебил! — рявкнула Марина.

Она резко повернулась к Фирсовой и набросилась на неё:

— А ты-то?! Не стыдно? Ты б ещё на младенца полезла! Слабо́ с нормальной ведьмой подраться?!

— Это с кем? — презрительно скривилась второкурсница. — С тобой что ли?

— А чё б и не со мной? — Марина, оказывается, тоже умела в эту игру. — Струхнула?

Теперь уже Фирсова не могла отступить.

— Ну давай, — неохотно сказала она и подняла руки.

Было в этом жесте что-то от боксёра и одновременно от пианиста. Марина приняла такую же позу, разве что руки подняла повыше да держала их ближе к себе. Сергей ожидал, что девушки сейчас начнут изучать друг друга, как было на занятии по защите, но ничего подобного не произошло.

Обмен ударами был такой стремительный, что парень едва успел понять, что происходит. В одну сторону рванулся язык пламени, в другую – мощный порыв ветра. Он сбил огонь, разметал по сторонам, а Марина вдруг вспорхнула в воздух и, издав пронзительный боевой клич: «ТАГИ-И-ИЛ!» вместе с ветром пулей влетела в Фирсову, сбила её с ног и навалилась сверху.

Всё было кончено в три секунды, не больше. Сергей понял, что всё это время даже не дышал. В такой драке его и правда могли бы размазать, и ещё неизвестно, спас бы дар Бакасы или нет.

Фирсова ещё пару раз попыталась что-то предпринять, но Марина крепко прижимала её к земле, и в конце концов неугомонной второкурснице пришлось признать своё поражение. Поднявшись на ноги и отряхнувшись, она как ни в чём не бывало сообщила Марине:

— А ты ничего, нормальная. С тобой подружимся, — и протянула руку.

Михельсон пожала её и сказала:

— Серёгу не трогай больше. Если что, я сама его прибью.

— Да забирай, — пожала плечами Фирсова, махнула рукой и удалилась.

Сергей чувствовал себя не в своей тарелке. Ещё бы не чувствовать, когда за тебя выходит драться девчонка, да ещё та, которая нравится! Парень не знал, что думать, что делать, даже что сказать.

— С-спа-с-сибо, — выдавил он, от растерянности совершенно позабыв про амулет голосов. — Н-не н-на-надо б-бы-ло.

Марина посмотрела на парня странным взглядом, а потом негромко ответила:

— Надо было. Пойдём отсюда.

— К-куда?

— Да не знаю, куда-нибудь. Хочешь, на башню ГУКа залезем?

Сергей совсем оторопел. То она категорически против, то вдруг сама предлагает. Кто поймёт этих девчонок?! Как их вообще понимать?!

Минут через десять они уже сидели на крыше башни. Сергей успел блеснуть своим новым умением карабкаться по водосточным трубам, но на всякий случай умолчал о том, что практиковался здесь сегодня.

Марина полюбовалась видом, но довольно быстро утомилась от этого и принялась смотреть на небо, утверждая, что острый глаз уже мог различить первые вечерние звёзды.

— С-слушай... А что такое «т-тагил»? — поинтересовался Сергей.

Марина рассказала довольно длинную историю о том, как за Уральским хребтом на реке Тагил был триста лет назад самый дальний форпост пермских ведьм. Место было глухое и опасное, так что служили там только сильные и отчаянные. И вот однажды ветер принёс Хозяйке — как называли Главу пермского Ковена — послание с просьбой о помощи. Там говорилось о нападении целой стаи крупных чудищ, чего вообще-то не бывает — большие чудовища предпочитают одиночество. Сильный отряд пермячек примчался на выручку, но опоздал — форпост был пуст, и никого отыскать не удалось. Не было ни малейшего следа ни ведьм, ни чудищ, ни схватки. С тех пор форпост был заброшен, и за хребтом больше не осталось человеческого жилья. А вот память осталась, и осталась мечта однажды снова прорваться за Урал и снова там зацепиться, на этот раз уже навсегда. Поэтому пермячки и идут в бой, выкликая имя маленькой речки.

— То есть мы как бы всегда сражаемся именно за Тагил, понимаешь? За тех, кто там остался... — закончила девушка и умолкла, задумалась о чём-то своём.

— Т-ты тоже сражалась? — в изумлении выдохнул Сергей; он и представить себе не мог, чтобы такая хрупкая и красивая Марина шла в бой с жуткими уральскими чудищами.

— Нет, — вздохнула девушка горько. — Меня не брали. Из-за мамы.

— А что с ней? — осторожно осведомился парень.

Марина одарила его долгим, непонятным взглядом, но потом отвела глаза.

— Она очень больна, — тихо проговорила девушка. — Мы с папой повсюду ищем лекарство, но пока ничего не помогает.

Она обхватила колени руками и уставилась прямо перед собой. Сергею стало так жаль и девушку, которой он испортил настроение, и её маму, которая, наверное, очень страдает, что он даже не знал, как это выразить. Помолчав, он нашёл только одно слово:

— П-прости.

— Да ты-то не виноват, — в голосе Марины было столько печали, что парень съёжился, будто это его собственная душа болела сейчас.

«Надо её отвлечь», мелькнула в голове мысль, и тут же созрело решение.

— А давай с башни спрыгнем? — предложил Сергей.

— Рехнулся? — Марина вскинулась, и от её печали разом не осталось и следа; план сработал.

— П-под «Вольным ветром», — с довольной улыбкой пояснил парень.

Он встал и протянул девушке руку. Марина посмотрела на Сергея секунду-другую и вдруг решилась.

— А давай! — она взяла парня за руку, поднимаясь, и её прикосновение показалось сразу и прохладным, и горячим, и крепким, и нежным, и чёрт знает каким ещё.

Они хором проговорили наговор, разбежались по крыше, держась за руки, и прыгнули в вечернее небо, вопя на два голоса от страха и восторга.

Глава 33. Судьба

Сергей проснулся утром воскресенья в хорошем настроении. В памяти стояли торопливые объятия и короткий поцелуй в щёку, которыми в порыве чувств наградила его Марина после прыжка с башни ГУКа. Не то чтобы его впервые в жизни чмокнули в щёчку, но почему-то этот раз казался куда важнее всего, что было раньше. Может, дело было в особенной девушке, а может, просто этот поцелуй был сейчас, а не когда-то там.

За завтраком к ним опять подсела Фирсова, но в этот раз не докапывалась, хотя и приятной её компанию нельзя было назвать.

— Ну что, чем займёмся? — спросила она.

Марина пожала плечами:

— Да так, погулять думали.

— Скукота, — резюмировала Фирсова. — Может, за забор?

— А т-ты знаешь как? — встрепенулся Сергей.

Фирсова хохотнула:

— Да все знают, кроме пекусов. Пойдём, покажу.

Марина состроила недовольное лицо, но возражать не стала. Быстро расправившись с завтраком, все трое под водительством неугомонной второкурсницы вышли из столовой и, пройдя через парк невдалеке от амфитеатра, очутились в неприметном на первый взгляд месте.

Ничего здесь не было особенного: и деревья, и высокие столбы, и металлические прутья ограды — всё было совершенно обычным. Марина с Сергеем заоглядывались, пытаясь понять, в чём тут дело, а Фирсова явно наслаждалась их недоумением. Наконец, потешившись вдоволь, она звонко свистнула в два пальца – ни дать ни взять уличный сорванец – и крикнула:

— Эй, Федот-молодец! Выходи, где ты там?

Почти в тот же миг от ближайшего дерева отслоился здоровенный пласт коры... Нет-нет, это только с первого взгляда так показалось; на самом деле это было слегка напоминающее человека существо, покрытое корой, или, может, шкурой, совершенно неотличимой от коры. Сергей даже попятился от неожиданности, но быстро взял себя в руки. Ещё не хватало перед Мариной спраздновать труса!

— Эт-то кто? — спросил парень.

— Это Федотка, — заявила Фирсова с таким видом, будто уже одно имя всё объясняло. — За каплю крови проведёт за ограду, за вторую — впустит обратно, и, главное, молчит в тряпочку.

— Это леший, — тихо пояснила Марина парню. — Он как элементаль земли примерно, только немножко другой. У нас на Урале таких полно.

Сергей разглядывал духа во все глаза. Леший был низкорослый, широкий и коренастый, словно старый пень. Кожа его была груба, как кора, покрыта пятнами мха и лишайника, а волосы — если это и правда были волосы — напоминали спутанные комья сухой травы. Глаза тускло светились бледно-зеленым, словно в глубине тёмных провалов глазниц поселились светлячки. Корявые пальцы босых ног цеплялись за траву, и казалось, будто дух пускает корни.

В голове Сергея раздался голос, похожий то на шелест листьев, то на хруст тонких веток: «Ты кто такой? Я тебя не знаю».

«Я Сергей», — мысленно ответил парень.

«Слишком много говоришь», — недовольно пробурчал леший, — «мне противно». Дух демонстративно отвернулся.

— Что, не подружились? — хмыкнула Фирсова. — Всё у тебя не как у людей, Заяц. Ну всё, остаёшься здесь.

— Тогда я тоже останусь, — заявила Марина, и Сергей взглянул на неё с безмолвной благодарностью.

— Да как хочешь, — второкурсница пожала плечами. — А я пойду.

Она вынула из волос булавку, поморщившись, проколола остриём палец и обтёрла выступившую кровь о шкуру-кору Федота. Лесной дух как-то странно покачнулся всем телом, указывая дорогу, но почему-то не к ограде, а от неё. Фирсова, нисколько не удивившись, потопала в ту сторону, вскоре скрылась за деревьями, а потом... появилась снова, но уже за оградой. Сергей только рот открыл от удивления.

— Лешие могут тропинки как хочешь вывернуть, — объяснила Марина. — С ними лучше не шутить. Пойдём отсюда, не будем ему мешать.

Фирсова тем временем поклонилась — наверное, Федоту, — а потом помахала рукой и ушла куда-то. Сергей с Мариной тихонько отошли, а потом отправились гулять по парку. Девушка рассказывала истории о леших и других духах, а парень слушал и только диву давался. Сам он никогда из города надолго не выбирался, и духов видел в основном рабочих — тех, что можно было встретить в механической мастерской. Но рабочие духи были не чета диким — серьёзные, цивилизованные, уже притерпевшиеся к людям. Они, если и озоровали или даже бушевали, всё же не выходили за известные рамки, да и не было среди них слишком уж сильных.

Когда издалека донёсся голос, искажённый репродуктором, Сергей не обратил никакого внимания, но голос повторился. Марина прислушалась и сказала:

— Вроде тебя зовут.

Теперь прислушался и парень. «Повторяю: студент Найдёнов, подойдите к главным воротам, у Вас посетитель», — выговаривал голос. Сергей сперва удивился, но потом подумал: а кто вообще к нему может прийти? Уж не приютские пацаны точно. Да и Алёна навряд ли, денег-то не напасёшься каждую неделю по порталам скакать. Оставалась Мама Шура, но видеться с ней совсем не хотелось.

— Н-не пойду, — огласил Сергей своё решение.

— Уверен? А если это чё-нить важное?

Сергей упрямо и угрюмо помотал головой:

— Н-нафиг их всех. Достали.

Марина посмотрела на парня с сожалением, но промолчала. Кажется, она осуждала такую резкость, да Сергей и сам чувствовал, что хватанул через край, но всё же упрямо держался за своё решение. Нет, уж если рвать с прошлым — так рвать начисто!

Репродуктор позвал ещё несколько раз с перерывами минут на десять-пятнадцать, но в конце концов угомонился.

— А т-тебя почему не вызывают? — поинтересовался Сергей у Марины.

— Я просила папу не приезжать слишком часто, — с деланым безразличием ответила девушка. — Чё кататься-то туда-сюда постоянно? Деньги ему ещё пригодятся, а сладкого мне и Катюха привезёт.

Парень видел, что Марина врёт, — помнил и её испуг в прошлое воскресенье, и радость при встрече с отцом, — но настаивать не стал. Он не любил ни когда ему лезут в душу, ни сам лезть в чужую. Захочет — сама всё расскажет, а не захочет, так зачем пытать-то?

— Ты, к слову, ей д-деньги отдаёшь? — спросил Сергей.

— Вот ещё! — фыркнула Марина. — С такой жидовки, как я? Да пусть сперва сто лет подождёт.

Сергей посмеялся. Кто такие жиды он теоретически знал — это старое название евреев. И кто такие евреи он тоже знал, и тоже теоретически. Евреи — это такой народ, как татары, немцы или мордвины. Правда, он бы в жизни не отличил татарина от немца — всё равно все говорили по-русски, а по лицу вообще ничего сказать было нельзя. Но всё же стало любопытно.

— А ты еврейка? Настоящая? — осторожно спросил он.

— Да нет, ненастоящая, — улыбнулась девушка. — Это мой папа так шутит: «я очень жадный, потому что жид».

Что евреи все жадные, Сергей где-то слышал. Впрочем, евреев он не видел никогда, а жадин — сколько угодно. Видимо, жадность не была исключительной чертой этого загадочного народа.

— А на самом деле он кто? — полюбопытствовал парень; внешность отца Михельсон была очень экзотическая.

— Русский, — ответила Марина. — Его всегда спрашивают: «Вы откуда приехали?», а он такой: «из Новодвинска». Все удивляются.

— Он у тебя в-видный мужчина, — только и нашёл что сказать Сергей.

— Это да, — кивнула девушка. — Папа у меня самый красивый. Маме с ним повезло.

Заговорив о матери, Марина сразу погрустнела, и Сергей понял, что пора менять тему. Как назло, ничего не лезло в голову, но тут как раз пробили часы на башне ГУКа, и парень ухватился за это:

— Пойдём на обед, Мариш.

— Как ты меня назвал? — встрепенулась девушка.

— А... а что? — удивился парень; он-то надеялся выразить симпатию ласковым именем.

— Ничё, — резковато ответила Марина. — А чё ты сюсюкаешь? Ты ж не Катька, а я не маленькая.

— Ох, п-простите, Марина Анновна, — парень изобразил что-то, что, по его мнению, походило на аристократический поклон. Михельсон прыснула, сделала преувеличенно куртуазный книксен и ответила в лад:

— С превеликим удовольствием принимаю Ваши извинения, милостивый государь Сергей Александрович. Не изволите ли оказать любезность и препроводить меня в столовую?

После обеда Сергей всё в том же тоне распрощался с подругой и пошёл на собеседование к Татьяне Евгеньевне. Шутки шутками, а деньги деньгами.

Небо между тем затянуло тучами, и мир как-то сразу померк, посерел.

Татьяна Евгеньевна встретила Сергея в холле лабораторного корпуса предсказателей. Из-за пасмурной погоды она даже зажгла свет; выглядело это как-то непривычно и удручающе.

— Добрый день, Серёжа, — поприветствовала парня преподавательница в ответ на его «здрасьте». — Пойдёмте в кабинет.

Она провела Сергея в одну из лабораторий, уставленную всякими чудными штуковинами, и предложила присесть.

— Прежде всего, — начала Татьяна Евгеньевна, когда парень сел и, поёрзав на стуле от неуютного ощущения, всё же устроился и замер, — скажите, почему Вы хотите устроиться лаборантом именно ко мне?

Сергей подумал, что складно соврать не сможет, и сказал правду:

— Д-деньги нужны, а д-других мест нету.

Татьяна Евгеньевна поморщилась, будто лимонную дольку проглотила, и сказала:

— А Вам не кажется, что такой мотив не очень льстит Вам? Тем более, мне.

Сергей решил промолчать.

— Может быть, Вы чувствуете в себе какую-то особую тягу к предсказаниям? — намекнула преподавательница.

Сергей угрюмо покачал головой. Никакой тяги он не испытывал и не очень-то верил в предсказания и судьбу. Впрочем... Перст Судьбы, если это и правда был он, парень на себе испытал, и это было на самом деле. Да и странное двойное зрение тоже нельзя было сбрасывать со счетов; минимум один раз оно показало правду. Сергей прокашлялся и неуверенно начал:

— Я... к-как бы ск-казать... В-вижу иногда... всякое.

— В самом деле? — с вежливым недоверием сказала Татьяна Евгеньевна.

Сергей постарался рассказать о случаях с двойным зрением, не вдаваясь при этом в детали и даже намеренно их пряча за формулами «одна девушка» и «какое-то место». Преподавательница слушала, кивала, задавала короткие вопросы, и постепенно недоверия в её тоне становилось всё меньше.

— Кажется, Вы всё же не промахнулись с лабораторией, Серёжа, — сказала Татьяна Евгеньевна, когда рассказ закончился. — Судя по тому, что Вы говорите, у Вас дикие выбросы ясновидения. Как давно они с Вами случаются?

Сергей честно ответил, что совсем недавно.

— Вы вообще странный случай, — вздохнула провидица. — Не хотите попробовать овладеть этим даром?

Сергей только пожал плечами:

— Н-наверное, да.

Татьяна Евгеньевна поджала губы:

— Не уверены?

Сергей уже понял, что обидел преподавательницу, не выказав достаточного почтения предмету, и попытался исправить дело:

— Я н-не знаю... Я же не п-понимаю, что это такое.

— Ну, а если я скажу Вам, что даже не очень сильный практикующий провидец берёт за свои услуги не менее пяти рублей в час? — спросила преподавательница с иронической улыбкой.

О, она знала, как заинтересовать! У Сергея загорелись глаза:

— Правда? П-пять рублей в час?

— По меньшей мере, — уточнила Татьяна Евгеньевна.

Это было что-то запредельное. Пять рублей в час?! Это же сорок рублей в день, двести в неделю, восемьсот в месяц! Почти тысяча рублей за один жалкий месяц! А в год-то верные десять тысяч! Это же сколько всего накупить можно?! Может, даже целый дом!!! Это всё меняло самым радикальным образом.

Сергей подобрался на стуле, и лицо преподавательницы озарилось странной улыбкой вроде тех, которыми люди награждают смешных и растяпистых, но очень милых щенков. Было там и что-то ещё помимо умиления, но что именно – парень не мог сказать. Он сконфуженно спросил:

— И я т-тоже... смогу?

— Кто знает? Задатки у Вас есть, а остальное в Ваших руках. Ну, и в деснице Судьбы, конечно.

Сергей давно хотел спросить о судьбе у кого-нибудь знающего, да всё время откладывал: то не было подходящего человека, а то подходящего случая. Теперь, кажется, и момент и знающий специалист были налицо.

— А вот... Я хотел с-спросить... судьба – это что? Или кто?

Татьяна Евгеньевна опять наградила парня тем же умилённым взглядом:

— Замечательный вопрос! Судьба – это определённо «кто».

Она глубоко вдохнула, помедлила в размышлении и начала:

— Простецы часто считают, что судьба – это некое предопределение, как бы заранее написанный план их жизни. Это совершенно не так; Судьба – это не руны, высеченные в камне. Это живое существо, дух, подобный элементалям, только много могущественней, она повелевает самым нашим миром. Если угодно, это и есть дух всего мира. Вообразите себе...

Сергей сидел и слушал, затаив дыхание. Дух могущественней любых элементалей, любых чудовищ, любых ведьм! Дух, который сплетает нити жизней всех существ в единый грандиозный узор! Дух, который живет в каждом листе, в каждой росинке, в каждом дуновении ветра! От масштабов картины голова шла кругом.

И с Судьбой можно было говорить! Можно было задавать вопросы и получать ответы! Обуздать её было, конечно, немыслимо, но повлиять – более чем возможно; каждый шаг и каждый вздох отражался в Судьбе как в глади воды и вплетался в общий узор, меняя его. К счастью или к несчастью узор меняли и все остальные люди. Не было никакой индивидуальной судьбы, Судьба была одна на всех.

— Поэтому так важно помнить, что Ваши решения касаются не только Вас, но всех, буквально всех живых существ в мире, — закончила Татьяна Евгеньевна.

Сергей потрясённо выдохнул, даже не заикаясь:

— Так выходит, Судьба – это бог?

Преподавательница мягко рассмеялась:

— Можно и так сказать, конечно. Только это бог, который ничего не требует от людей. Хотя карает Судьба беспощадно; Вам ведь рассказывали о Правиле трёх?

— Я д-думал, это просто принцип мирового ус-стройства, — пробормотал парень.

— Конечно, это так, раз уж по этому принципу действует Судьба, — объяснила Татьяна Евгеньевна.

— А... А другие п-принципы у неё есть? — спросил парень.

— Мы знаем ещё два: свобода воли и коллективная ответственность. Возможно, есть и другие, но они ещё не открыты.

— Расскажите, пожалуйста, — попросил Сергей.

— Давайте кратко, — ответила провидица. — Принцип свободы воли гласит, что карается тот, кто совершил злодеяние. Никакие оправдания вроде «меня заставили» и «у меня не было выбора» Судьба не принимает. Ну, а принцип коллективной ответственности гласит, что наказание за проступок одного человека могут понести другие люди. Иным способом Правило трёх не могло бы работать.

Сергей задумался. Действительно, как трижды покарать убийцу? Три раза одного человека не убьёшь. Вот принцип свободы воли вызывал у него сомнения. Ну правда, что если тебя под дулом пистолета заставляют сделать что-то плохое? Разве ты виноват, а они – нет? «Виноват», — сказал резко и безапелляционно голос в голове. Сергей сразу представил Защитника; это было очень похоже на него — застёгнутого на все пуговицы, перетянутого ремнём и с лицом, как у гранитного рельефа. Но в чём-то он был прав. Разве не восхищают те, кто и под дулом пистолета поступают по совести? Восхищают. А потому что вот такие люди правы, а остальные... А остальные – это просто остальные, о них и сказать нечего.

И всё же что-то беспокоило. Свобода воли свободой воли, но...

— А что такое П-перст Судьбы? — выпалил Сергей прежде, чем сам понял, что именно не давало покоя.

— О, это очень интересный вопрос, — сказала Татьяна Евгеньевна. — Признаюсь, даже не ожидала от Вас.

Сергей молча ждал, и преподавательница принялась объяснять:

— Видите ли, раз Судьба – живое существо, способное следовать принципам, то у неё есть и собственная воля. Иногда – насколько можно судить, редко – она может действовать из собственных побуждений.

— Каких? — парень не мог удержаться от вопроса.

— Неизвестно, — коротко ответила провидица. — Она нам не отчитывается. Если кто-нибудь скажет Вам, будто понимает Судьбу, знайте – Вам лгут.

— И сопротивляться ей б-бесполезно? — уточнил парень.

— Почему же? — удивилась Татьяна Евгеньевна. — Это опасно, неразумно, даже бессмысленно, но не бесполезно. Если есть достойная цель, то противиться судьбе даже необходимо. Во всяком случае, мне так кажется.

Сергей задумался. Не все ли герои древних мифов борются с судьбой? Но на то они и герои, простому-то человеку лучше не влезать в такие дела. Воспоминание о том, как тело действовало само по себе, не доставляло никакого удовольствия.

«Ты просто должен у неё работать», — проговорил голос в голове. Сергей посмотрел на Татьяну Евгеньевну и спросил:

— Вы возьмёте м-меня лаборантом?

Провидица грустно улыбнулась:

— Утром я заглянула в Ваше будущее. Хотите знать, что я увидела?

Сергей не знал, хочет ли. Мысли разом помчались в разные стороны, голоса в голове принялись друг друга перекрикивать, и даже судорожно прижатая к амулету рука не заглушила их полностью. Он просто смотрел на преподавательницу, надеясь только, что выглядит не совсем идиотом.

Татьяна Евгеньевна поняла, что ответа не будет, и сказала:

— Вообще-то я прекрасно справляюсь и без лаборанта. Но я Вас возьму. Надо же Вам как-то зарабатывать, верно? Да и Судьбу сердить не стоит... без веской на то причины.

Глава 34. Новолуние

Во второй половине сентября зарядили дожди. Академия сразу стала мрачной, бесцветной, унылой. Девочки ходили в серых и бесформенных форменных дождевиках и довольно уродливых непромокаемых сапогах; теперь они напоминали Сергею не столько сорок, сколько мокрых нахохлившихся воробьев.

Все раздевалки во всех корпусах, раньше стоявшие пустыми и унылыми, стали нужны теперь всем и всё время, превратились в центры студенческой жизни. Здесь болтали о новостях, сговаривались о совместной учёбе или отдыхе, выдумывали и тут же подхватывали или, наоборот, опровергали сплетни. Но и в девичьей болтовне уже почему-то не было той лёгкости и беззаботности, что всего-то неделю назад. Всё чаще кто-то с кем-то препирался, ругался, даже скандалил.

Сергею тоже доставалось, и чаще всего на ровном месте. Те девчонки, что ещё недавно смотрели почти благосклонно, теперь игнорировали парня, а те, кто раньше игнорировал, стали нелюбезны, а то и просто враждебны. Всё чаще он слышал в свой адрес: «Ну что ты тут встал?!» или «Заяц, не беси!», а порой и вовсе: «Понабрали всяких из-под забора».

Марина тоже стала резче, хотя таких обидных слов и не говорила. Да что там! Катя – всегда милая и приветливая Катя – и та порой ворчала с очень недовольным видом. С чего плохая погода так влияла на девчонок, парень не имел ни малейшего понятия. Впрочем, он и сам чувствовал подавленность, хотя, конечно, на других не кидался.

Утренние зарядки по-прежнему проходили прямо перед корпусами общежитий, никому и в голову не пришло переносить их в спортзал. Если не везло совсем, то делали упражнения и прямо под дождём. Старшие студентки пользовались каким-то ведовством, и вода от них просто отскакивала, но ни Сергею, ни его однокурсницам такой наговор был неведом. В такие дни девчонки были ещё злее, чем обычно; основательно вымокнув прямо с утра, они потом до вечера сохраняли заряд негатива.

Преподаватели тоже нервничали. К Седьмой вернулась её саркастичность, Обер-Капа стала ещё строже и резче, Библиотекарша срывалась на крик по любому поводу, даже София Ольговна порой явно теряла терпение. Только БабАня, кажется, не поддавалась дурному влиянию погоды, хотя обычно-то именно старики больше всех жалуются. Словом, жизнь основательно испортилась.

К среде всё это так достало Сергея, что он решился спросить у Кати, в чём дело. Ответ был не очень понятный: «новолуние». Как парень ни пытался получить более подробное объяснение, ничего хорошего из этого не вышло – Катя всеми силами уклонялась от разговора, здорово смущалась, а потом и рассердилась. Стало ясно только, что дело в чём-то таком, о чём не принято говорить открыто. Сергей хотел было спросить о тайне новолуния у Марины, но превентивно получил такой взгляд, что разом передумал и пытаться.

Выручала работа. Лаборант Татьяне Евгеньевне, может, и не требовался, но и позволить парню зашибать деньгу за здорово живёшь провидица не собиралась. Сергей получил такой список задач, что не знал, куда и деться теперь. Чего стоило поручение пронумеровать и описать все хрустальные шары в лабораторном корпусе! По ведомостям их числилось сто сорок одна штука; сто сорок один шар из стекла, и для каждого надо было найти и описать особенности, позволяющие отличить его от других. Это ж надо! Отличительные черты стеклянного шара, прах побери!!! Зато за работой парень хотя бы не пересекался со студентками и был избавлен от их злобного шипения.

Вечером в среду Ирина Лидиевна передала Сергею, чтобы в пятницу он был готов влезть в дом Марии Елизаветовны, как обещал.

Сергей не обрадовался. Он уже жалел о том, что вообще вызвался. Не то чтобы залезать в чужой дом так уж претило его совести, но было откровенно боязно. А ну как поймают?! Одно дело — от безнадёги подумывать о том, чтобы присоединиться к банде Горшка, и совсем другое — рисковать возможностью выбиться в люди ради малознакомых, в сущности, ведьм. Иногда наилучшие побуждения — а он вызвался, чтобы Седьмой не пришлось лезть самой — могут завести так далеко, что страх берёт. Но делать нечего, назвался груздем — полезай в кузов; взялся за гуж — не говори, что не дюж; и вообще, снявши голову, по волосам не плачут.

Весь четверг парень не находил себе места. Самое злостное правонарушение, которое он совершал до сих пор, была мелкая кража — приютские частенько промышляли на рынке. Теперь, однако, дело было и серьёзнее, и менее понятное. За день Сергей успел триста раз пожалеть о своей дурацкой инициативе, триста раз передумать, триста раз обругать себя ссыклом и тряпкой и триста раз решиться заново, только чтобы через минуту-другую снова передумать.

Как ни странно, с утра пятницы все треволнения и сомнения куда-то исчезли. То есть нет, не исчезли — они всё ещё вяло копошились где-то в глубине сознания, но теперь уже не трогали. Страх перегорел, и осталась только усталая, смурная и безразличная решимость. Сказал — сделаю, а там хоть трава не расти.

В таком-то расположении духа парень и пришёл после обеда на индивидуальные занятия к БабАне. Старая менталистка окинула парня понимающим взглядом и предложила:

— Чаю?

Сергей хмуро кивнул, согласившись больше из вежливости. Соколова наполнила чашки, выставила на стол сушки и села напротив парня.

— Итак... — сказала она и сделала паузу. — Сегодня Вам предстоит сделать вот что...

БабАня обстоятельно изложила план. Сергей сидел и слушал, стараясь не упустить ни слова. Было странно видеть преподавателя этики, рассуждающей о способе проникновения в чужой дом.

— Что бы ни случилось, главное — не обнаружить себя, — закончила Анна Варваровна. — Иначе всё теряет смысл.

Сергей угрюмо кивнул, не испытывая никакой уверенности. Тут уж как пойдёт. Быстро удирать он умел — жизнь научила, — а вот таиться и скрываться доводилось не так уж часто.

— Вот, возьмите, — БабАня выложила на стол какой-то древний, чрезвычайно потрёпанный и невзрачный картуз. — Это шапка-невидимка.

Сергей с недоверием посмотрел на Соколову:

— Шапка-невидимка?

— Она самая, — подтвердила Анна Варваровна. — Фасон, конечно, уже давно не в моде, но она работает.

Сергей неуверенно протянул руку, осторожно взял картуз и примерил. Ничего не произошло. Парень оглядел себя, но всё было на месте и выглядело как обычно.

— Вы ожидали, что исчезнете? — с улыбкой спросила БабАня. — Она работает не так.

— А как? — спросил Сергей, хотя уже и сам начал догадываться.

— Так же, как мой маленький фокус со звуком, — объяснила Соколова. — Люди будут Вас видеть, но не будут замечать. К слову, поэтому нельзя надевать шапку в чьём-то присутствии. Тот, кто видит, как Вы её надеваете, уже не обманется.

План был приведён в действие после вечернего собрания. Сергей вышел из общежития, отошёл подальше вглубь Большого газона, присел под кустом и напялил картуз-невидимку. Потом он со всех ног побежал к преподавательским домикам. Добравшись до дома Марии Елизаветовны, сверился с планом, который ему нарисовала Анна Варваровна, убедился в том, что пришёл куда нужно, и затаился рядом со входной дверью. Может быть, слово «затаился» и не совсем подходило к ситуации: парень просто прижался спиной к стене и стоял без движения, полагаясь на укрывающее его ведовство. Ощущение было странное и страшноватое. Что, если шапка не сработает и его засекут вот так, поджидающим у дверей? Бог знает, что подумают! С другой стороны, стоять возле чужой двери хоть и странно, но не запрещено же.

В доме горел свет, слышались какие-то звуки; очевидно, хозяйка чем-то там занималась. Через несколько минут на дорожке у дома появилась Ирина Лидиевна. Она поднялась на крыльцо, пошарила глазами по сторонам и вполголоса спросила:

— Вы здесь? Готовы?

Она не видела Сергея, и на душе сразу стало спокойней — шапка работала. Сергей шёпотом отозвался:

— Готов.

Он стоял в шаге от преподавательницы, мог бы протянуть руку и дотронуться до неё, и всё же она его не видела. Ирина Лидиевна шепнула:

— Ну, начали, — и постучала.

Мария Елизаветовна открыла не сразу. Она уже успела переодеться в домашнее и теперь щеголяла китайским шёлковым халатом, расшитым золотой нитью.

— Добрый вечер ещё раз, — сказала Ирина Лидиевна. — Как Ваше новолуние?

— Спасибо, паршиво, — буркнула Методичка.

— Что Вы скажете насчёт выпить красного? Соколова сегодня всех приглашает.

На покрытом татуировками лице преподавателя-исследователя трудно было разобрать выражение, но через несколько секунд она ответила:

— Дайте мне минуту, я переоденусь.

— Я войду? — спросила Ирина Лидиевна. — На улице сегодня очень уж промозгло.

— Конечно, входите, — пригласила хозяйка и удалилась вглубь дома.

Ирина Лидиевна шепнула: «Закройте за собой дверь» и шагнула внутрь. Сергей прошёл следом, едва не прижимаясь к преподавательнице. Та встала боком, давая возможность пройти мимо неё.

Сергей осторожно шагнул вперёд, стараясь не производить шума, но сразу понял, что так просто ничего не выйдет. Подошвы ботинок будут стучать по паркету, а заодно уже и следы оставят. Чертыхаясь про себя, парень присел, торопливо развязал шнурки и принялся стаскивать ботинки. Слава богу, он-то сам себя видел. Как бы он проделал всё это наощупь, было совершенно непонятно.

Прижимая ботинки к груди, Сергей пошёл по коридору в одних носках, предусмотрительно держась стены, и всё равно едва не наткнулся на Марию Елизаветовну, направлявшуюся к выходу. По счастью, коридоры преподавательских домов были спроектированы так же просторно, как и всё в академии, и столкновения удалось избежать. Сергей замер, наблюдая за тем, как ведьмы собрались и вышли из дома. В замке провернулся ключ, и в доме всё стихло. Парень постоял ещё с минуту, выжидая — не забыли ли чего, не вернутся ли, — и, убедившись, что остался один, начал действовать.

Теперь предстояло самое сложное. Сергей вытащил из кармана тетрадный листок, заранее исписанный руническими светильниками. Парень ещё когда готовился добавил «Ягодный спас», и получился почти настоящий потайной фонарь, светящий узким пучком света. Сергей медленно пробирался вглубь дома в поисках кабинета. Планировка преподавательских домиков была одинаковой, так что парень, бывавший и у БабАни, и у Седьмой, без труда нашёл нужную комнату.

Кажется, Мария Елизаветовна не отличалась особой аккуратностью: на её рабочем столе царил хаос. Папки-скоросшиватели, раскрытые книги кипы чистых листов и исписанные, исчёрканные черновики — всё перемешалось в одну огромную беспорядочную кучу. Как преподавательница в ней ориентировалась, было решительно непонятно.

Подсвечивая себе фонариком из тетрадного листа, Сергей принялся перебирать бумаги. Здесь было полно черновиков с лихо перечёркнутыми строчками, начатых и недоделанных схем, зубодробительных расчётов, даже неумелых рисунков. Что из этого было нужно и важно, понять не удавалось никак. Парень впал в замешательство. Вот что тут забрать и спрятать так, чтобы работа застопорилась? Он продолжал бессмысленно пересматривать бумаги, пока взгляд не наткнулся на погребённую под черновиками книжку.

Что именно заставило сердце ёкнуть, он не мог сказать. Книга была довольно скромная, в бумажной обложке, на раскрытом развороте было полно мелкого текста без картинок. И всё же что-то подзуживало парня приглядеться поближе. Он склонился, поднёс свой потайной фонарь к самой бумаге и принялся читать.

Это, кажется, была научная статья. Во всяком случае, текст был сухой и так пестрел терминами, что голова разболелась уже на втором абзаце. Но название! «Об одной находке из старинного тайника». Сергей постарался ухватить суть хотя бы тех кусков текста, которые удавалось прочитать без особого труда: «...артефакт привлекает элементалей даже в неактивном состоянии...», «...воздействие на психику носителя...», «...требует высокой осторожности и отменного контроля...». Не этот ли артефакт госпожа Артемида называет Находкой? Не за ним ли охотится Мария Елизаветовна для ректора? Вот что нужно спрятать подальше!

Сергей вызволил книгу из бумажного плена, до кучи собрал ещё толстую стопку разных других бумаг, бессистемно нахватав тех, что лежали сверху и казались более важными из-за всяких пометок типа жирных рамок и восклицательных знаков, и принялся шарить лучом фонаря по комнате, надеясь отыскать такое место, где их будут искать в последнюю очередь.

Внезапно он услышал, как отворяется входная дверь. Зараза! Провозился! Хозяйка вернулась! Сергей мгновенно скомкал тетрадный лист и сунул в карман. В кабинете воцарилась тьма. Парень прижал к груди свою добычу и думал уже прятаться, как вдруг вспомнил про ботинки. Роясь на чужом столе, он куда-то их сунул — и забыл куда. С трудом борясь с подступающей паникой, Сергей кинулся искать. Он едва успел нащупать ботинки на стуле и подхватить их, когда в кабинете вспыхнул свет, и внутрь вошла хозяйка.

Сергей замер и зажмурился. Ему казалось, что сейчас Мария Елизаветовна непременно его увидит и поднимет крик; о картузе-невидимке он помнил, но боялся всё равно. Однако ничего не происходило. Спустя несколько секунд парень рискнул открыть глаза: Методичка стояла на пороге кабинета, чуть покачивалась, и смотрела бессмысленным взглядом. Она была сильно навеселе.

Сергей молча смотрел на Методичку, а та — на него. Лишь через пару мгновений парень понял, что Мария Елизаветовна глядит не на него, а сквозь него, на свой рабочий стол. Сергей медленно, бесшумно сделал полшага в сторону. Реакции не последовало, и он сделал ещё полшага, и ещё, и ещё, до тех пор пока не оказался у стены, в изрядном отдалении от стола.

А Методичка всё стояла и смотрела пустым взглядом, слегка шевеля губами. Наконец, она нетвёрдой походкой подошла к столу, вяло сняла одну из бумаг сверху царящего там хаоса, почитала, а потом вдруг нервно смяла и бросила на пол. Потом взяла другую бумагу, прочла и тоже, скомкав, швырнула под ноги. Та же судьба постигла и третью бумагу, и четвёртую, и пятую. Постепенно движения преподавательницы становились всё более нервными, быстрыми и плохо скоординированными. В конце концов, она с невнятным рыком принялась раскидывать бумаги, сметать их на пол, сгребать в охапки и швырять о стену.

Сергей стоял у стены и молча, в изумлении, взирал на происходящее. Когда на столе не осталось ничего, а пол устлали скомканные, перемешанные и залитые чернилами из опрокинутой чернильницы листы, Методичка неловко, неуклюже, бессильно опустилась на стул; по лицу её текли слёзы.

— Три года, — выдохнула Мария Елизаветовна, а затем её голос взвился истерическим криком. — Три грёбаных года! И ничего! Ничего! Ни следа, млять! Проклятая ведьма! Надо было её убить! Какая же я дура! Дура!!!

Сергею стало страшновато. Ужасно захотелось как можно скорее удрать отсюда, но и двинуться было боязно. По полу раскидана бумага; вдруг она зашелестит под ногой, и Методичка услышит? Он стоял недвижно, не решаясь ничего предпринять.

Что же это её так развезло-то? Или это БабАнина работа? Как она там говорила? Щепотка отчаяния? Марию Елизаветовну было прямо жалко. Всё-таки страшные люди эти менталисты.

Через несколько минут Методичка немного успокоилась, неохотно поднялась и, пошатываясь, вышла из кабинета. Сергей стоял и слушал, как она громыхает стулом в кухне, потом натыкается на что-то в коридоре и, наконец, укладывается в постель. Выждав ещё пару минут, парень тихонько засунул бумаги и книгу далеко под книжный шкаф, не придумав никакого лучшего места. Потом он, едва дыша, прокрался прочь из кабинета, в свою очередь чуть не наткнулся на что-то в коридоре и, наконец, добрался до входной двери. Мария Елизаветовна вернулась настолько навеселе, что даже не заперла её.

Уже через минуту Сергей со всех ног мчался к общежитию.

Глава 35. Равноденствие

Суббота началась необычно. Перед закрытыми дверями обеденного зала столовой студенток встретила лично ректор Ян. В собирающейся толпе звучали удивлённые голоса первокурсниц и спокойные, уверенные ответы девочек постарше. Сергей уловил только слова «объявление» и «равноденствие».

Ректор дождалась, пока подтянутся самые последние, а потом ещё немного, пока не умолкнут шепотки.

— Девочки! — начала Виктория Полиновна. — В этом году осеннее равноденствие приходится на понедельник. По традиции в академии в этот день устраивается бал; мы уже разослали приглашения вашим родным, а также некоторым молодым людям из хороших семей. Напоминаю вам о необходимости быть, во-первых, красивыми, во-вторых, гостеприимными и, в-третьих, благовоспитанными.

— А это обязательно? — дерзко выкрикнул кто-то из толпы.

— Да, Фирсова, это обязательно, — твёрдо ответила старушка, каким-то образом разглядев источник выкрика. — Если мне поступит хоть одна жалоба на Ваше поведение, я буду вынуждена разобраться и принять меры, вплоть до отчисления. Я никому не позволю позорить нашу академию. Это понятно?

Фирсова что-то пробубнила, но Викторию Полиновну такой ответ не устроил.

— Не слышу ответа, Фирсова! — грозно повысила голос ректор.

— Ясно! — громко ответила неугомонная второкурсница.

Ректор удовлетворённо кивнула, окинула студенток взглядом и, убедившись, что вопросов больше нет, постучала в двери обеденного зала. Очевидно, за ними только и ждали сигнала, поскольку немедля двери распахнулись, и студентки поспешили трапезничать.

— Мариша, у тебя платье для бала готово? — спросила Катя, когда все трое друзей устроились за столом.

Михельсон молча покачала головой.

— Как же так? — растерялась Катя. — Тебе разве не говорили про бал?

— Говорить-то говорили, — с горечью ответила Марина, — только где на него денег взять? Бальные платья, знаешь ли, недёшевы.

Катя явно не знала, что ответить. Помолчав, она неуверенно предложила:

— Может, съездим ко мне? У меня обязательно что-нибудь найдётся. Или, может, у сестёр попросим. Ну, или, может, повезёт готовое найти.

— Не городи чушь, Кать, — отрезала Марина. — Просто не пойду на бал, и всё.

— Я т-тоже не пойду, — влез в разговор Сергей.

— Да в этом-то никто не сомневался, — резко и обидно прокомментировала Михельсон.

— Чего это? — нахмурился парень.

— Ну сам подумай: где ты и где балы, — фыркнула Марина.

Парень поджал губы, но не ответил. А что тут скажешь, если всё правда? В приюте иногда устраивали танцы, но и в них Сергей не участвовал, что уж говорить о настоящем бале аристократов. Да он только опозорится сам и опозорит академию, а ректор выразилась на этот счёт очень ясно.

— Н-не очень-то и хотелось, — буркнул Сергей и уткнулся в свой завтрак.

— А знаете что? — сказала Катя. — Тогда я тоже не пойду. Скажу, что ещё не отошла от новолуния.

— Не дури, Катюха, — возразила Марина. — Янша тебе не простит. Ноблесс оближ и всё такое, знаешь ли. Это на нас с Серёгой всем плевать, а ты-то куда?

Что такое «ноблесс оближ», Сергей не знал, но аргумент оказался веским. Катя призадумалась, и вид у неё был несчастный.

— Ты, наверное, права, — сказала она наконец. — Но это ужасно несправедливо.

— А жизнь вообще несправедлива, — жёстко ответила Михельсон. — Привыкай, Катюха.

— Вот уж нет! — воскликнула Катя. — И не подумаю! С этим балом я, наверное, не успею, но на зимнее солнцестояние ты пойдёшь!

— Ну, посмотрим, — невесело усмехнулась Михельсон.

Сергей вообще не мог взять в толк, из-за чего весь сыр-бор. Бал — это просто танцы. Девчонки, конечно, обожают танцевать, но не слишком ли много шума они вокруг этого поднимают? Ну, пошла девочка на танцы, и что? Или, наоборот, не пошла девочка на танцы — так, опять же, и что? Пустое это всё.

Прошла суббота, минуло воскресенье, настал понедельник. С утра девчонки только и говорили что о бале, и было ясно, что ни о чём ином они и думать не могут. Вечерние занятия отменили, и после обеда общежитие превратилось в гудящий улей; первокурсницы носились туда-сюда с какими-то неотложными хлопотами, что-то срочно пытались позаимствовать, что-то с озабоченным видом обсуждали, просили друг друга оценить внешность, давали советы, насмешничали, переругивались.

Сергей хотел было зайти в комнату к Кате и Марине, но в ответ на стук в дверь изнутри так рявкнули, что он тут же ретировался к себе. Заняться учёбой тоже не получилось – мешал шум, который создавали в коридоре девочки. Пришлось идти в библиотеку и там сидеть над учебниками. К вечеру, когда голова окончательно перестала варить, парень вернулся в общежитие. На дорожках вокруг Большого газона стояли припаркованные автомобили, такого их скопления парень раньше никогда не видел. У машин стояли водители, они болтали, курили и в целом убивали время. Сергей подошёл, потёрся среди них, попытался завязать разговор, но встретили его как чужака, и ничего из этой затеи не вышло.

Огорчившись, парень поплёлся в общагу. Здесь было пусто и тихо, так что даже шаги отдавались эхом по гулкому коридору. Дойдя до комнаты Кати и Марины, парень остановился, размышляя, не постучать ли. Пока он сомневался, щёлкнул замок, дверь отворилась, и в коридор выглянула Михельсон.

— Ты где был? — спросила она.

— В библиотеке, — ответил Сергей.

— Да пофиг, — нетерпеливо и почему-то раздражённо воскликнула Марина. — Заходи давай.

Парень удивился, но вошёл в комнату. Михельсон придирчиво его оглядела, скривилась и вздохнула:

— Ладно, чё, другого-то всё равно нет.

Сергей не понимал, что происходит.

— Ты чего, Марина?

Михельсон решительно тряхнула головой и сказала:

— Пойдём, на бал посмотрим.

— А нас пустят? — усомнился Сергей.

— Так мы же через парадный вход не пойдём, — объяснила Марина. — Так, в окна заглянем.

— А-а... — протянул парень. — Ну, тогда пойдём.

Посмотреть на бал ему тоже было любопытно, хотя сознаться в этом он бы не отважился – всё-таки невместно мужчине интересоваться такими глупостями.

Через минуту они с Мариной уже шагали через Большой газон в сторону спорткомплекса. Этот путь, однако, был не без своих неожиданностей. В какой-то момент наши герои чуть не наскочили на парочку, которая расположилась на скамейке под раскидистым кустом. От этих двоих доносились такие страстные вздохи, что у Сергея уши моментально покраснели. Марина встала как вкопанная и помалу-помалу попятилась назад, подталкивая и парня. Внезапно прямо рядом со скамьёй с грохотом и визгом вспыхнул небольшой фейерверк, и парочка, издав крайне испуганные и недовольные вскрики, мгновенно подхватилась и метнулась прочь.

По счастью, невезучие любовники бежали по другой дорожке, иначе они бы неминуемо налетели на Сергея с Мариной, и ещё неизвестно, чем бы это кончилось. Сергей никак не мог понять, что произошло, пока из-за кустов не появилась чрезвычайно довольная собой Фирсова. Марина подошла ко второкурснице и гневно, хотя и тихо проговорила:

— Чё ты вытворяешь? У меня слов нет!

— А что? — гоготнула Фирсова. — Жаловаться они точно не побегут.

— Ты в уме вообще? А если тебе такое устроят? Понравится?

— Да тебе-то какая разница? — второкурсница нетерпеливо дёрнула плечом и ушла искать новую жертву для своих развлечений.

Марина закатила глаза и пробормотала что-то явно нелестное.

— Ладно, пойдём, — сказала она Сергею и двинулась дальше.

По пути им ещё раз встретилась парочка, но эти всего лишь обнимались и ворковали, сидя на краю фонтана и глядя в небо. Видно их было издалека, и обойти не составило труда; Сергей ещё про себя пожелал, чтобы хоть этих двоих вредная Фирсова оставила в покое, больно уж велик был бы соблазн уронить парочку в воду.

У спорткомплекса автомобили гостей были особенно роскошные и стояли особенно густо. Между припаркованных машин слонялись без дела водители и даже кое-где стояли женщины с суровыми лицами – видимо, ведьмы-телохранители. Марина шепнула: «Вокруг обойдём» и двинулась мимо всего этого праздника тщеславия, в зазор между ГУКом и спорткомплексом, к тыльной стороне зданий.

Не им одним пришло в голову, что здесь никого не будет: в укромном уголке целовалась ещё одна парочка, да с таким энтузиазмом, что так и напрашивалась на шуточку от Фирсовой. Сергей с Мариной прошагали мимо, старательно делая вид, что ничего не заметили. Окна зала, где проводился бал, было легко угадать, они светились ярким светом, и музыка была слышна даже сквозь стёкла.

Марина приникла к окну, и Сергей на несколько мгновений замер, заглядевшись, как красиво падал свет на профиль девушки. Потом он всё же подошёл и встал рядом. Из-за маленького роста ему было видно немного; нижний край окна был высоковато, и в поле зрения попадали, в основном, украшенные гирляндами стены да роскошные стосвечные люстры, блистающие хрустальными подвесками и ведовскими огнями.

Играл нестареющий вальс «Маленькая ведьма из Арденн»; даже Сергей, вовсе далёкий от высокой культуры, узнал его. Стало любопытно посмотреть, и парень воспользовался «Вольным ветром», чтобы забраться повыше. Его примеру последовала и Марина. Уцепившись за какие-то выступы на стенах, они смотрели внутрь: парень просто с любопытством, а девушка жадно. Зал был заполнен кружащимися в танце парами; куда ни глянь, всюду кавалер в дорогом и строгом костюме вёл даму в невероятно дорогом и красивом платье. Менялись только цвета и фасоны нарядов, да ещё возраст и лица партнёров.

Вот провальсировала в паре с каким-то радостно скалящимся парнем Дуле́бова, сногсшибательная в тёмно-алом бархате; вот промелькнула Катя в нежно-голубом атласе, задорно смеясь в руках какого-то старичка лет пятидесяти; а вот, плавно кружась с совсем уже седым старцем, показалась БабАня. Марина не выдержала, принялась комментировать, и хотя девушка старалась быть остроумной, Сергей быстро понял: ей обидно и завидно. Видно, ничего Марине сейчас не хотелось так сильно, как оказаться в этом зале, закружиться в танце, пленять красотой и блистать на зависть всем прочим.

Парню стало жаль подругу. Эх, зря она отказалась от Катиной щедрости! Он подумал, не предложить ли Марине потанцевать прямо здесь и сейчас, да вот только вальсу-то его никто никогда не учил. Больно уж аристократический танец, вряд ли пригодится сироте из приюта; кто ж мог знать, что его позовут в Петроведьмак? И, словно услышав его мысли, вальс закончился, и после короткой паузы воздух вдруг прорезала длинная, заливистая трель саксофона.

Чарльстон! Молодые любили этот танец едва не поголовно, даже Сергей, и то кое-что в нём понимал. Другого знака не требовалось. Парень щёлкнул пальцами, спрыгнул с окна и показал всё, что умел. Марина тоже недолго медлила, уже через пару секунд она присоединилась к танцу. Сразу стало ясно, что на балу она бы не ударила в грязь лицом; Сергей выглядел на фоне девушки откровенно слабо. Впрочем, сейчас это его не волновало ни в малейшей степени; сейчас важно было, что Марина улыбалась.

Когда поздно вечером танцы закончились, Сергей с Мариной направились назад в общежитие. Они уже прошли парковку – здесь хлопотали водители, рычали моторы и хлопали двери, слышались громкие голоса пассажиров – и углубились в дорожки Большого газона, когда сзади их окликнули: «Постойте!»

Незнакомый молодой человек, на вид лет двадцати или чуть старше, догнал их, подсвечивая себе ведовским фонарём. Сергею он как-то сразу и целиком не понравился: от щегольских штиблет и до разудалого кучерявого чуба. От молодца за версту несло богатством, беззаботной самоуверенностью и женским вниманием.

— Вы, должно быть, та самая Михельсон с Урала? — спросил молодой человек у Марины, полностью проигнорировав само существование Сергея.

— Ч-чего н-надо? — угрожающе проворчал приютский волчонок, выдвигаясь вперёд и заслоняя собой девушку.

— Погоди, Серёг, — Марина положила руку ему на плечо и отодвинула в сторону. — Я сама.

Сергей ощутил болезненный укол какого-то чувства, которое ещё не умел правильно назвать: не то ревность, не то уязвленная гордость, не то чувство неполноценности. Марина между тем учтиво, но холодно поклонилась догнавшему их молодому человеку и представилась:

— Михельсон Марина Анновна. С кем имею честь?

— Никитских Игорь Еленович, — представился в ответ кучерявый и тут же добавил: — Вы гораздо красивее, чем о Вас говорят.

— Лесть — плохое начало для знакомства, — от голоса Марины, казалось, веяло льдом и снегами полярных перевалов. — Давайте не будем продолжать то, что началось так неудачно.

— Какая строгая уральская девушка! — обезоруживающе улыбнулся Никитских. — Примите мои искренние извинения и позвольте в знак добрых намерений пригласить Вас на обед в ближайшие выходные.

Но втуне пропала и обаятельная улыбка, и щедрое предложение Игоря – суровая уралка так и осталась непреклонна. Она ещё раз вежливо склонила голову и ответила:

— Благодарю Вас, но вынуждена отказаться. Я не обедаю с малознакомыми мальчиками.

Сергей прямо видел, как тщательно выбранное – словно оружие – слово «мальчик» сразило злосчастного ухажёра наповал. Он чуть не трясся от гнева, и удержать себя в руках явно стоило бедняге немалых усилий. Марина же, метнув свою парфянскую стрелу, повернулась и пошла прочь с гордым и независимым видом. Сергей пошёл следом, испытывая причудливую смесь эмоций. С одной стороны, Игоря – видимо, брата Арины Никитских с первого курса – было жаль, хотя бы из мужской солидарности; не очень-то приятно, когда ты уже здоровый лоб, а тебя называют «мальчиком». С другой стороны, самозваный ухажёр сел в лужу, и это было хорошо; конкуренты Сергею были совершенно ни к чему. Но, с третьей стороны, было обидно, что Марина предпочла отбрить Никитских сама; неужто не верила, что Сергей сам справится? Кажется, Михельсон держит за мальчиков их обоих. Обидно.

Общежитие гудело от болтовни и серебряных колокольчиков девичьего смеха. Первокурсницы в радостном возбуждении обсуждали самое насущное: кто с кем потанцевал, кто на кого как смотрел, кто в чём был одет, и кто кому что сказал по секрету. Сергей проводил Марину до комнаты и собрался уже было идти к себе, как изнутри донёсся голос Кати:

— Серёжа с тобой? Серёжа! Позови его!

Сергей вошёл в комнату и остановился в смущении: с Катей были хорошо одетые взрослые. Мужчину лет пятидесяти парень узнал – это с ним Катя вальсировала на балу. Женщина выглядела гораздо моложе, но для ведьм внешность почти ничего не значит.

— Это Марина Михельсон и Серёжа Найдёнов, — представила Катя, — я про них рассказывала. Мариша, Серёжа, познакомьтесь, это мои папа и мама.

Женщина благосклонно кивнула новым знакомым, а мужчина встал, подошёл, представился Аристархом Веровичем, пожал руку Сергею, а Марине – даже галантно поцеловал.

— Мы к тебе совсем ненадолго, милая, — несколько чопорно сказала Катина мама, — уже пора ехать, Казимир ждёт на улице. Приглашай друзей к нам на выходные, тогда и познакомимся как следует.

Вся сцена получилась скомканной, сумбурной, уже через минуту взрослые оставили детей и уехали. Сергей тоже распрощался и ушёл в свою комнату.

Сон не шёл. Парень поймал себя на том, что бесконечно прокручивает в голове сцену на Большом газоне. Снова и снова он вспоминал, как богатый и красивый, совсем уже взрослый мужчина подбивает клинья к Марине, а та отодвигает Сергея в сторону. Ни тот, ни другая не воспринимают его всерьёз. Игорь не видит в нём соперника, Марина — защитника. Сергей ворочался с боку на бок, пока не отчаялся уснуть.

Со вздохом парень поднялся с постели, оделся, открыл окно и выпрыгнул наружу.

Было темно, по позднему времени фонари уже не горели, но из-за туч выглядывала молодая луна, и кое-что всё же можно было разглядеть. Бесцельно бродя по дорожкам Большого газона, парень в конце концов вышел к фонтану и с вялым удивлением увидел, что он здесь не один. Тёмная фигура сидела на бортике, и хотя во мраке было плохо видно, что-то подсказало Сергею, что настроение у этого человека тоже скверное.

Всё-таки у ночи есть какое-то собственное ведовство. Ночью легко различишь то, чего никогда не заметишь днём, осмелишься на то, чего иначе не посмел бы, примешь то, что при свете дня отверг бы без колебаний. Ночь меняет всё, потому что меняет тебя.

Сергей подошёл ближе, силясь понять, кто это перед ним. Тёмная фигура слегка пошевелилась и спросила голосом госпожи Бекбулатовой:

— Сергей, это Вы?

— Я, — ответил парень. — К-как Вы узнали?

— Походка не женская, — объяснила Седьмая. — Тут не перепутаешь.

Она помолчала и спросила, кажется, с лёгким вздохом:

— Тоже не спится?

Сергей хотел отделаться простым «угу», но неожиданно для себя ответил совсем иначе:

— Д-девушка меня не замечает.

— Обидно, — сочувственно кивнула госпожа Бекбулатова и со вздохом добавила: — А меня, наоборот, не отпускает мужчина из прошлого.

Госпожа Артемида помолчала, но потом с затаённой болью продолжила:

— И ведь, главное, сама знаю, что надо забыть и двигаться дальше. Сама знаю, что он подлец и сволочь. Не помогает. Как увижу, так места себе не нахожу. Ну, дура, нет?

Сергей не знал, что ответить. Седьмую было жалко; если он правильно понял, кого именно она не может забыть, то дело было плохо.

— Вы его любите? — только и придумал сказать парень.

— Люблю? — задумчиво переспросила госпожа Артемида. — Не знаю. Может быть.

Сергей впервые всерьёз поверил, что под личиной взрослой госпожи Бекбулатовой скрывается молодая женщина, ещё не совсем разобравшаяся в жизни и в себе самой. Очень уж неуверенно, даже беспомощно прозвучало это «не знаю».

— А если и люблю? — нервно воскликнула Артемида. — Какая разница? Он негодяй, и мы никогда не будем вместе.

Сергей знал, что на это ответить; в книжках такие вопросы разбирались достаточно ясно.

— Если любите, то простите, — поделился он мудростью веков. — С любовью нельзя бороться, это бесполезно.

— Это мы ещё посмотрим, — угрюмо сказала госпожа Бекбулатова, откуда-то достала бутылку, отхлебнула, а потом протянула Сергею. — Будете?

— Это вино? — спросил парень.

Артемида молча кивнула. Сергей взял бутылку и осторожно отпил. Вино он пробовал впервые; конечно, приютские мальчишки пили, когда удавалось достать – интересно же! – но доставали что подешевле: пиво или водку. Аристократический же напиток был в новинку. Сергей попытался понять свои ощущения; вкус был терпкий, но не горький, как у пива, и глотку не обжигало, как от водки, хотя алкоголь и чувствовался; в целом, ему скорее понравилось. Парень глотнул ещё и вернул бутылку.

— Хотите совет? — сказала госпожа Бекбулатова. — Смешите её и удивляйте. Девочкам нравятся весёлые и необычные.

Студент и преподавательница сидели на бортике фонтана и говорили о любви. Только когда бутылка вина иссякла, госпожа Артемида с неохотой поднялась на ноги и стала прощаться. Она не вполне твёрдо держалась на ногах, да и Сергей изрядно окосел, сам того не заметив. Если бы не это, он бы нипочём не решился спросить:

— Госпожа Артемида! А п-почему в новолуние все т-такие нервные?

Седьмая рассмеялась:

— А ты не знаешь? — она как-то незаметно перешла на «ты». — Слышал когда-нибудь о женских циклах? Ну, так у ведьм они синхронизируются с лунными.

Сергей ещё переваривал услышанное, а преподавательница потрепала его по голове, сказала: «До завтра» и ушла в темноту нетвёрдой походкой.

Глава 36. Осень

После равноденствия жизнь Сергея окончательно вошла в колею. Он мок под дождём на зарядках, болтал с Катей и Мариной в столовке и на переменах, тосковал на уроках по травам и ломал голову на основах ведовства, позорился на защите, но понемножку осваивался и даже начинал догонять на индивидуальных занятиях. Потратив немало времени, всё же сумел отскоблить песком злополучную гайку Механика и прибавить её к амулету голосов. Постепенно парень познакомился со всеми девчонками своего курса; теперь они уже не были для него просто лицами — каждая обрела имя, а с ним и отношение.

По большей части эти отношения были, конечно, нейтрально-недоброжелательными, но были несколько почти симпатичных Сергею девочек, и, само собой, были несколько несимпатичных. Эти последние были подружками Дуле́бовой и держались отстранённо. Если парень не подходил близко, они не трогали его, хоть и смотрели неприязненно. Но что взгляды! Они в шкуре дыр не провертят.

Выходные проходили в обществе Марины и иногда Фирсовой. Второкурсница была отъявленной хулиганкой, и в академии оставалась не потому, что некуда вернуться, а за проступки, которых обычно хватало. Впрочем, непохоже было, чтобы это хоть каплю волновало девчонку. Чаще всего она при помощи лешего Федота сбегала за ограду и гуляла по ближайшему городку. Из таких отлучек Фирсова иногда даже приносила мелкие подарки вроде кулёчка леденцов. Сергей серьёзно подозревал, что она их ворует или отнимает у местных, но это было не его дело — кто без греха, тот пускай и кидает камни.

Если погода позволяла, Сергей с Мариной устраивались где-нибудь на свежем воздухе; парень рисовал, а девушка читала. Это были самые спокойные и приятные часы в академии. Довольно часто при этом завязывался и разговор, обычно на отвлечённые темы: о Гарри Поттере, о древних временах, о жизни приютских сирот или, наоборот, уральских ведьм. С Мариной было хорошо поговорить, она была умная девушка, но не слишком – как раз чтобы быть интересным собеседником.

Если погода была плохая, шли в библиотеку, и там читали оба. Марина обычно брала что-нибудь из художественной литературы, и обычно девчачье, про любовь. Сергей чаще брал книги о ведовстве, предпочитая что-нибудь для маленьких, где всё излагалось просто и доступно – он пытался наверстать упущенное. Иногда, встретив что-нибудь непонятное, он шёпотом – вслух разговаривать не разрешалось – спрашивал пояснений у подруги, и тогда она садилась рядом, склонялась ближе и шёпотом же пыталась растолковать трудное место. В такие минуты Сергей слегка дурел от близости красивой девушки и, что греха таить, мечтал набраться смелости и поцеловать её. Но всякий раз что-то внутри удерживало от решительного шага, момент уходил, а мечты так и оставались мечтами.

По вечерам в будни Сергей часто заглядывал к девочкам в комнату на чай. Катя пыталась подтянуть его по травам, и хотя большого толку от этого не было, Сергей всё равно был ей благодарен. Его радовала атмосфера уюта и тепла, что царила в этой комнате, хотя парень и не отдавал себе в этом отчёта – просто тянулся душой, и всё тут.

Было ещё одно место, куда парень всегда ходил охотно: индивидуальные занятия госпожи Бекбулатовой. Разобраться в причинах этой тяги он даже и не пытался. Тут было намешано всего: и гордость за свой исключительный дар к сочетанному ведовству, и симпатия к отчаянной женщине, рискнувшей в одиночку забраться в самое логово своего врага, и одуряющие воспоминания о подсмотренном шёлковом таинстве. Иногда Сергею даже казалось, что сами занятия были вообще ни при чём.

В самом деле, его отношение к индивидуальным с Обер-Капой было совершенно иным. Там приходилось туго: Ирина Лидиевна нещадно гоняла парня, выжимала досуха физически и морально. Эту преподавательницу он боялся, уважал, боготворил и одновременно ненавидел, но ни разу не ловил себя на мысли о цвете её белья. Ничего подобного не думалось и о Татьяне Евгеньевне, хотя, казалось бы, не было в академии никого женственнее. В чём было дело? Сергей не знал ответа.

С Касей, к слову, тоже было интересно поговорить. Она охотно рассказывала об устройстве мира, о Судьбе, о духах, о предсказаниях и пророчествах, делилась смешными историями из жизни, хотя Сергей подозревал, что в момент событий они вовсе не казались героям забавными. Из этих рассказов парень немало почерпнул, но самым важным было, пожалуй, уважение к прорицаниям. Если раньше он относился к этой разновидности ведовства с подозрением, даже с пренебрежением, то теперь поверил и заинтересовался. Мало-помалу Сергей и сам начал пробовать и получил в этом от Татьяны Евгеньевны моральную поддержку и полезные советы.

Теперь он гораздо чаще гадал на рунах, взял в библиотеке учебник для второго курса и читал его понемногу. Успехи пока были довольно скромные, но они всё же были. Секрет был не в особых словах и не в знании тонкостей трактовки знаков Судьбы; дело было в интуитивном понимании. Нужно было очень ясно и в то же время просто сформулировать вопрос, а потом, наблюдая знаки, уловить сперва общий смысл ответа и лишь затем, сплетя его воедино с контекстом, разглядеть детали. Во всём этом было больше искусства, чем науки, больше чутья, чем холодного рассудка, больше поэзии, чем прозы. Сергей начал понимать, почему Татьяна Евгеньевна из всех преподавателей оказывалась самой женственной и живой. Только такие люди, не позволяющие себе ни внутренних раздоров, ни фальши, и могли провидеть по-настоящему.

Увы, сам парень был очень далёк от такого совершенства. Голоса в его голове то и дело устраивали чемпионаты по галдению, дай только повод. С подобным бардаком в мыслях больших успехов в прорицании было не достичь. Он и не достигал.

На индивидуальных занятиях с БабАней, правда, Сергей начал понемногу надеяться на изменения к лучшему. Техники, которые показывала старая менталистка, были сложными в освоении, требовали больших усилий, но зато и результат обещали приличный. Постепенно парень всё увереннее заставлял голоса замолчать даже без амулета. Сначала удавалось удержать тишину всего на несколько мгновений, но мало-помалу это время увеличивалось, и впереди брезжила надежда спокойно выговорить целую фразу.

За дождливым сентябрём пришёл не менее дождливый, но более холодный октябрь. Ветер становился с каждым днём всё злее, с бездушным коварством пробираясь под любую одежду. Во второй половине месяца впервые выпал снег, и самого мерзкого вида: с дождём. Это, правда, был ещё ненастоящий снегопад — мелкая кашица похлюпала на дорожках и сгинула, — но намёк был весьма прозрачный. Близилась зима.

В ноябрьское новолуние Сергей очень неожиданно для себя нарвался на стычку с Дуле́бовой. В подвале общежития были душевые, и обычно там было не протолкнуться от желающих. Самые сообразительные приходили или очень рано, или очень поздно. Сергей тоже ходил поздно, хотя и не так часто, как некоторые. В тот день он подпирал стену в ожидании своей очереди, когда брякнул шпингалет, и из душевой величественно выплыла Светлана, облачённая в махровый халат и с замотанной в полотенце головой.

Нужно сказать, что халат был запахнут довольно небрежно, и взгляд Сергея сам собой упёрся в ложбинку между ключиц старосты, а оттуда неодолимо соскользнул ниже, сколько позволяли рамки махровых приличий. Дуле́бова ойкнула, смутилась, но уже в следующий миг вспыхнула гневом:

— Заяц, ты на что уставился?!!

Тщетно пытался Сергей оправдаться, староста и слушать ничего не желала. С каждой секундой её гнев становился всё сильнее, она сорвала с головы полотенце и принялась хлестать им парня, явно целясь по лицу. Сергею не оставалось ничего иного, как позорно обратиться в бегство, но и этим Дуле́бова не удовлетворилась. Она гнала парня по коридорам и лестницам, вопя ругательства, из которых «поганый извращенец» было ещё самым мягким. Девчонки с любопытством выглядывали из комнат и смеялись, даже подбадривая Светлану. В душ Сергей в тот день так и не попал.

Ну, а на следующий день началось такое, что прошлые новолуния показались парню раем. Дуле́бова совсем сорвалась с цепи, и её поддержали сначала подруги, а потом даже многие старшекурсницы. Всюду, где можно было встретить студентку, Сергея поджидали каверзы, издёвки и унижение. Его обзывали, как бы ненароком толкали, как бы случайно опрокидывали на него что-нибудь, а то и подвергали какому-нибудь ведовству.

Ничего по-настоящему опасного девочки не делали, но в вопросе «как испортить жизнь» проявляли чудеса изобретательности. Один раз кто-то измазал дверь его комнаты какой-то липкой и вонючей гадостью, которая оттиралась не лучше гудрона. В другой раз суп в тарелке совершенно неясным образом оказался круто пересолен. Вершиной стал случай, когда ключ, вставленный в замочную скважину, вдруг нагрелся так, что аж засветился красным и, само собой, обжёг парню пальцы. Одной недели этого ада Сергею вполне хватило, чтобы всерьёз задуматься о бегстве из академии.

Конечно, в травле принимали участие не все: многие просто не обращали внимания, а иные и заступались. Лада Волошина несколько раз отгоняла от парня старшекурсниц, то же делали и ещё пара старших девочек, но большую часть времени отбиваться приходилось Марине и Кате. Они старались как могли, но уследить за всеми и всё время было попросту невозможно.

Первая неделя была самой худшей, а потом то ли злоба у девчонок поистощилась, то ли изобретательность, но гадости стали случаться реже, хотя и не прекратились вовсе. В иные дни теперь удавалось отделаться только парой обзывательств. Сергей передумал сбегать, но постоянно был начеку, и это дурно сказывалось на его настроении и учёбе. Даже в библиотеке он не мог теперь чувствовать себя в безопасности.

В последний вечер осени Сергей постучал в дверь комнаты Дуле́бовой. Открыла соседка Светланы, Роза Чусова. Девочка удивилась визиту и недружелюбно бросила:

— Ты дверь перепутал, Заяц.

— П-позови Лану, — выпалил Сергей, пока Роза не успела захлопнуть дверь.

Дверь захлопнулась, но спустя десяток секунд всё же открылась снова. Теперь на пороге стояла староста; взгляд её зелёных глаз был холодным, даже презрительным.

— Ну? — бросила она. — Говори.

Сергей решался на этот разговор уже несколько дней, и теперь собрался с духом довольно быстро. Нервно тиская амулет голосов на груди и не глядя на Светлану, он выговорил:

— Т-ты не могла бы сказать девочкам, чтобы м-меня завтра не трогали? Т-только завтра, и всё. Т-тебя послушают.

Губы Дуле́бовой дрогнули в злорадной улыбке:

— С какой стати мне это делать?

— У меня завтра... д-день рождения, — объяснил Сергей.

— Ну, жди подарок, — усмехнулась староста и захлопнула дверь.

Сергей удручённо вздохнул и поплёлся к себе.

— ***—

Для Артемиды Бекбулатовой Седьмой осень тоже была тяжёлой. Она мучительно боролась с ощущением, что занимает чужое место, что преподаватель из неё никудышный, что старшекурсницы шушукаются за её спиной, сравнивают с той, что вела артефакты раньше, и сравнение не в пользу Артемиды. Она честно старалась: готовилась к занятиям как проклятая, выдумывала, чем удивить и заинтересовать студенток, размышляла над предметом и даже открыла в нём для себя кое-что новое, однако мерзкое ощущение собственной никчёмности не оставляло её.

Заговор против ректора тоже не двигался с места, и это удручало ничуть не меньше. Как ни бились участницы, как ни старалась над поисками Кася, ничего не выходило. И планы старухи Янши, и судьба Милы Гинтер, и местонахождение Находки — всё оставалось тайной. Единственным успехом заговорщиц так и числилась сентябрьская вылазка Найдёнова в дом Методички. Утешало только то, что и у Марии Елизаветовны тоже не ладилось. Бекбулатова время от времени осведомлялась о ходе поисков, и всякий раз преподаватель-исследователь только закатывала глаза и стенала: «Ой, даже не спрашивайте!»

Каждый вечер Артемида засыпала с ощущением, что день прошёл впустую, и каждое утро просыпалась с ощущением, что без толку теряет время. А ещё были сны.

В день осеннего равноденствия среди приглашённых гостей она встретила Вадима и чуть не выдала себя, когда так и уставилась на молодого человека, не зная, хочет ли немедленно испепелить его или гордо проигнорировать. Но это была всего лишь удобная ложь — больше всего ей хотелось броситься Вадиму на шею и расплакаться. Артемида ненавидела себя за это. Вадим предал её, выдал её секрет, публично растоптал её доверие, а она... Она просто не могла перестать думать о нём.

Почему он предал? Ведь он же не был плохим человеком; она верила в это всей душой. Наверное, Вадима заставила прабабка, старуха Янша. Не мог же он перечить главе рода, да ещё члену Ковена? Ах, как бы это было достойно и храбро, если бы он встал, гордо поднял голову и бросил: «Я не предам свою женщину»! Да, достойно и храбро, но... Но глупо. Его бы стёрли в порошок, только и всего. Артемида раз за разом ловила себя на том, что ищет оправдания Вадиму, и от этого становилось тошно.

А по ночам он ей снился. Во снах Вадим не был жалок и раздавлен, как в зале суда, нет — он был прекрасен, нежен и беспечен, как когда-то, когда мир был светел и полон надежд, а грязь взрослой жизни далека и незначительна. То были сладкие сны, и, просыпаясь после, Артемида по несколько секунд улыбалась, пока реальность ещё не имела над ней полной власти.

Нет, она физически не могла ни презирать Вадима, ни ненавидеть, хотя именно эти чувства она и должна была испытывать, если рассуждать здраво. Но и любить его она больше не могла, не после того, что было. Эта двойственность мучила и изматывала не хуже неудач на работе и в заговоре. Ей нужно было каким-то образом исхитриться забыть Вадима.

Ей нужно было двигаться дальше.

Глава 37. День рождения

Когда ребёнок впервые попадает в приют, на него заводится личное дело — сперва один-единственный листок с анкетными данными. Фамилия, имя, отчество или матчество, дата рождения, пол, сведения о родителях. Со временем личное дело растёт, пухнет разными документами: характеристиками воспитателей, четвертными и годовыми аттестатами, записями о работе — всем, что может понадобиться при переводе в учебное заведение или выпуске во взрослую жизнь. Анкета при этом, само собой, никуда не девается; это святое.

Загвоздка случается тогда, когда ребёнка подкидывают или когда его привозят спасатели, вызволив откуда-нибудь из пожара, а то и просто с помойки. Ясное дело, документов у этих детей нет, а взрослые в таких случаях либо ничего о малыше не знают, либо просто скрываются. Хорошо, если мамаша-кукушка хоть записку с именем младенца оставит, приколов булавкой или сунув в одеяло, но не все птицы настолько сообразительны. Откуда тогда взять анкетные данные?

Без анкетных данных человеку никак нельзя. Что написать в паспорте? Кого привлекать к суду? Никак нельзя без анкетных данных, поэтому в крайнем случае их придумывают.

Сергей знал, что его случай как раз такой — Мама Шура рассказывала. Имя он получил в честь поэта Есенина, матчество досталось от самой Александры Натальевны, фамилия вообще сама за себя говорила. С датой рождения была та же ерунда: оценив на глаз возраст ребёнка, взрослые прикинули, что он декабрьский, а число поставили первое потому что — кому какая разница? Так первое декабря и стало его днём рождения, таким же ненастоящим, как имя. Таким же ненастоящим, как вообще всё в его жизни. Если подумать, и сама-то жизнь была ненастоящая — кабы не нелепые условности человеческого общества, он бы помер ещё младенцем; просто издох бы от голода и холода без родителей-то.

Об этом Сергей и думал, сидя ранним утром первого декабря на подоконнике в своей комнате. Праздничного ощущения не было. Не было его в этот день уже давно, лет с восьми. В приюте было принято поздравлять именинника, но с тех пор как Сергей понял, что для всех это такая же пустая обязаловка, как для него самого, радость от поздравлений и даже подарка – скромного, простенького – ушла. Просто так принято: сказать несколько вроде бы приятных слов имениннику, сунуть ему что-нибудь дешёвое и ненужное и на этом успокоиться до следующего года. Было только два человека, на которых это правило не распространялось: Алёна и Мама Шура. Сергей вздохнул. Ключевое слово – «было».

Он посмотрел на улицу. Было ещё темно, и ничего там нельзя было разглядеть, кроме жидкой каши мокрого снега на откосе окна. То-то весёлая будет сегодня зарядка. Кому-то же пришло в голову родить его в декабре! Поди, тоже погода мерзкая была. Добро пожаловать в наш дерьмовый мир, малыш!

Когда за окном включились ведовские фонари, а с башни ГУКа донёсся бой часов, парень нехотя слез с подоконника и пошёл на улицу. В коридор выходили из своих комнат сонные, недовольные девочки, хмуро смотрели на Сергея, тоже плелись к выходу. На улице было мокро и холодно, но зарядка всё же разогнала кровь в жилах, и хмарь в голове развеялась.

— С днём рождения, Серёжа! — сказала Катя, едва зарядка кончилась, и, немного смущаясь, чмокнула в щёку.

— С днём рождения! — Марина поцеловала в другую щёку.

— Спасибо, девчонки! — искренне улыбнулся Сергей.

Он ничего не мог с собой поделать. Знал, что такие слова и даже поцелуи ничего не значат, но всё равно стало приятно. Пускай ненадолго, но настроение улучшилось.

— Пойдём к нам, — ответила Катя, — там ещё кое-что тебя ждёт.

Хоть убейся, невозможно было не испытывать радостного предвкушения. Сергей пошёл вслед за девочками в комнату, сгорая от любопытства. Катя извлекла из тумбочки небольшую коробочку в подарочной упаковке тёмно-синего цвета, перевязанную узкой серебряной тесьмой.

— Вот, пользуйся, — с улыбкой сказала девушка.

Сергей нетерпеливо разорвал обёрточную бумагу и замер, глазам своим не веря. На коробочке стояло золотое клеймо зальцбургских мануфактур.

— Открывай, — подбодрила Катя.

Сергей открыл коробочку. Внутри лежало перо; то самое: «золотой гусь». Да сколько же у этой девочки денег?!

Марина прыснула:

— Ой, ты б видел себя сейчас!

— С-с-па-с-с-си-бо, — от нахлынувших чувств парень забыл всё на свете.

В голове поднялся шум и гам. Волчонок радостно верещал, Художник восторгался дизайном, Защитник пытался напомнить о приличной к случаю благодарности, Механик одобрял «годную вещь», а Ведун орал: «Нельзя принимать такие подарки! Не расплатишься!» Из горла рванулась бессвязная скороговорка перемешанных в кашу слов, а в уголках глаз собрались слёзы. Не вытерпев, парень крепко обнял Катю.

— Задушишь! — пискнула девочка, но на губах её была радостная улыбка.

Сергей отпустил подругу, и тогда подошла Марина.

— У меня, конечно, поскромнее, но... Вот, держи, — девушка протянула амулет. — Это от воды.

Сергей принял подарок, на мгновение коснувшись марининой руки и млея от этого мимолётного касания. Амулет защиты от воды был чрезвычайно кстати: пакости, которые строили подпевалы Дуле́бовой, часто сводились к тому, чтобы как бы случайно облить его чем-нибудь. Парень разглядел вещицу и про себя отметил, что Марина очень постаралась: надпись была сделана аккуратно, даже без обычных для девушки хвостиков. Сергей был тронут и сразу надел амулет на шею, а потом хотел было тоже обнять подругу, но в последний миг не решился. Ещё подумает не то что-нибудь! Что именно «не то» могла подумать Михельсон, он не смог бы сказать. Глубоко внутри парень и сам знал, что это просто отговорка, за которой он сам от себя прячет смущение и робость.

Но жизнь Сергея не была бы его жизнью, если бы не разбавляла мёд дёгтем. Перед первым уроком к парню подошла Дуле́бова и со странной улыбкой вручила серебряный колпачок для карандаша:

— Заяц, на, держи. Подарочек тебе.

Сергей не ожидал такого, но колпачок взял и поблагодарил. Он прибрал подарок, совершенно не подозревая, что будет после. На следующей перемене Сергей вышел в коридор проветриться, а портфель остался в аудитории. Несколько минут спустя громкий шум привлёк внимание парня, и когда тот заглянул в класс поинтересоваться причиной, то ужаснулся. На полу валялся раскрытый портфель, и всё его содержимое было рассыпано, раскидано вокруг, а сверху весело резвились кот, ворон и ёж.

Это были фамильяры – младшие духи в обличье животных. Почти у всех девочек такие имелись; по словам Кати, поиск фамильяра был частью инициации. Чаще всего такая зверушка всюду сопровождала хозяйку; на занятия, во всяком случае, их приносить разрешалось. Обычно они вели себя тихо, но сейчас весёлая троица почему-то разбушевалась.

Сергей бросился спасать своё добро. Учебник и тетради сильно пострадали, но куда хуже досталось самому портфелю. Тонкая гладкая кожа была вся исцарапана, кое-где порвана – одним словом, хорошая вещь была безнадёжно испорчена. Мало того, пропали и серебряный колпачок, и новенькое перо. Парень огляделся, но нигде их не увидел; правда, подозрение вызывал ворон, злорадно глядящий из-под потолка.

Сергей крикнул:

— От...дай!

Ворон насмешливо каркнул в ответ. Парень смерил его злобным взглядом, кожей ощущая любопытные взгляды девчонок. Рядом оказалась Марина, положила руку на плечо, что-то начала говорить, но Сергей не слушал — его обуяла злость. Парень указал пальцем на ворона и прошипел: «Сука!» Птица подпрыгнула на месте, словно собиралась взлететь, но, внезапно подхваченная невидимой силой, шмякнулась о стену, теряя перья, жалобно пискнула и упала вниз, лишь в последний момент раскрыв крылья и избежав удара об пол. С лёгким треском по паркету покатились колпачок и перо.

— Ты что творишь, Заяц?! — вскрикнула Роза Чусова; кажется, это был её фамильяр.

Сергей только злобно взглянул на неё в ответ. Он изо всех сил старался не рявкнуть, что в другой раз просто прибьёт мерзкую птицу насмерть. Парень молча подобрал свои вещи. Новенькое и дорогущее зальцбургское перо погнулось от неудачного падения, а может, было испорчено ещё раньше; писать им теперь было невозможно. Надо было сразу убить треклятую птицу!!!

— Серёга! Ты чё? — зашипела Марина, схватила Сергея за плечи и принялась выталкивать из аудитории.

— Ты зачем фамильяра ударил? — гневно набросилась она на парня, выведя того в коридор. — У них же связь! Это же всё равно что саму ведьму ударить, понимаешь?

Сергей не понимал. О фамильярах он знал совсем немногое, и о такой тесной связи с ведьмой слышал впервые. Впрочем, если за художества своей птицы Роза Чусова и получила по мозгам, то так ей и надо. Ведь наверняка же ворон не сам придумал испоганить чужой портфель. Нехорошо, конечно, вышло, но он же не знал!

— Я н-не з-знал... — пробормотал Сергей. — А ч-чего он-на?..

Марина только закатила глаза. Может быть, и сказала бы что-нибудь ещё, но в коридоре появилась София Ольговна, и пришлось идти на урок.

На уроке с Сергеем творилось что-то странное. Раз в несколько минут всё тело внезапно пронзала мгновенная резкая боль. Всё происходило так быстро, что парень не успевал даже вскрикнуть, как боль уже исчезала. К концу урока он совсем извёлся, ежесекундно ожидая повторения приступа. На перемене Сергей шёпотом рассказал о своей проблеме Кате, и та посоветовала сходить в медпункт.

Промаявшись остальные уроки до полдника, парень побежал к лекарям. В медпункте было пусто, светло, чисто и холодно, словно во дворце Снежной королевы. Да и ведьма, скучавшая на рабочем месте и коротавшая время за каким-то романом в бумажной обложке, показалась точь-в-точь снежной колдуньей из сказки: вся в белом, с безразличным взглядом и скучным монотонным голосом.

— Что у Вас случилось? — спросила она, и Сергею почему-то захотелось сбежать и никогда не возвращаться в это заколдованное царство.

Тиская рукой амулет голосов, чтобы не сбиваться слишком уж сильно, парень рассказал о своей проблеме. Лекарша выслушала с незаинтересованным видом, велела раздеться и ощупала со всех сторон, то и дело уточняя, есть ли боль сейчас. В какой-то момент боль и правда снова дёрнула, и, кажется, ведьма это почувствовала.

— Ну, поздравляю, — спокойно сказала целительница. — Это «Коготь боли».

— А что это т-такое? — спросил Сергей.

Целительница хмыкнула, и безразличие на её лице сменилось вялым удивлением. Ведьма присмотрелась к парню, помолчала, но в итоге всё же решила пояснить:

— Это проклятие, довольно простое. Сейчас найдём источник и снимем, можете не переживать. Что у Вас при себе есть?

Сергей выложил на кушетку всё, что у него имелось, благо было-то немного. Лекарша неспешно поводила рукой над разложенным скарбом и уверенно ткнула пальцем в дарёный колпачок для карандаша.

— Вот и Ваш источник, — сообщила ведьма. — Оставьте здесь и можете идти, я его сегодня же уничтожу.

Сергею стало жалко хорошей вещи.

— А... Н-нельзя ли просто снять проклятие?

— Можно, — ответила лекарша, — но только не у меня. Я целитель, знаете ли.

Сергей поблагодарил, забрал злополучный подарок, собрал вещи и бегом побежал в общежитие, запереть колпачок в комнате. По пути его ещё раз дёрнула боль от проклятия, но теперь он был к ней готов и только шёпотом ругнулся в адрес коварной старосты.

До конца дня он стоически переносил все мелкие пакости, которые подстраивали девчонки; особенно старалась Роза. А что теперь-то? Плакать, что ли? Не дождутся! День рождения можно испортить только тому, кто в него в самом деле верит.

Вечером как раз были индивидуальные занятия у госпожи Бекбулатовой. Сергей принёс свой «дар данайцев» и сбивчиво рассказал о проблеме.

— Ого! — сказала госпожа Артемида. — Кто это преподнёс Вам такой, с позволения сказать, чудный подарок?

— Да н-неважно, — отмахнулся парень.

— Похоже, Вы её здорово разозлили, — заметила преподавательница, — раз уж она пошла на такой решительный шаг. Проклятие требует определённого настроя, да и умения тоже.

Сергей только пожал плечами. В умении Дуле́бовой он не сомневался никогда, а её отношение за последние недели проявилось куда как определённо. Парень не знал только, чем заслужил такую нелюбовь. Пялиться в декольте старосты, конечно, было не самым умным шагом, но не может же она так долго беситься из-за одного раза? Или может? Поди разбери этих девчонок!

— А снять прок-клятье можно? — поинтересовался Сергей.

— Можно, — кивнула госпожа Бекбулатова. — Хотите, займёмся этим сегодня?

Однако ничего не получалось. Преподавательница трижды объяснила, как нужно действовать, Сергей очень старательно следовал её указаниям, но всё без толку. Злосчастный колпачок упорно продолжал периодически пронзать болью. Парень пробовал ещё и ещё, с каждой неудачей расстраиваясь всё больше. Ему очень хотелось снять проклятие и уязвить подлую старосту, но, похоже, её сила была просто слишком велика для него.

— Слишком с-сильная, — разочарованно выдохнул парень.

Госпожа Артемида посмотрела на него задумчиво:

— Вы уверены, что всё сделали верно?

Вопрос на миллион рублей. Отличный вопрос! Если не получилось, то как можно быть уверенным? Сергей уныло уставился на злополучный подарок и пожал плечами.

Госпожа Бекбулатова протянула руки:

— Хорошо, давайте попробуем Вас усилить.

Парень не понял, и, видимо, по его лицу это было видно, потому что преподавательница пояснила:

— Возьмите меня за руки и попробуйте ещё раз; я передам Вам часть своих сил.

Сергей поколебался, но Артемида подбодрила: «Ну же, смелее», и парень неловко прикоснулся к её пальцам. Он вперил взгляд в колпачок и снова начал наговор.

Артемида удивилась своим ощущениям. Она не в первый раз делилась силой, но сегодня чувство было совсем не таким, как обычно. Раньше было тепло, мягко, плавно и спокойно, будто входишь в заботливо приготовленную ванну; в этот же раз ощущения были горячие, рваные, мощные и резкие, словно бросилась в сердце пустынной бури. Дыхание перехватило, и Артемида вдруг почувствовала странную тягу выплеснуть, отдать всю силу без остатка, слиться воедино до грани полного растворения, стать частью единой, могучей, непобедимой громады. Сопротивляться было очень трудно, и ведьма потеряла счёт времени; она не могла сказать, сколько это продолжалось – секунды, минуты или часы.

Всё закончилось разом, стоило Сергею отпустить её руки.

— М-мне кажется... получилось, — промямлил он, глядя на преподавательницу в удивлении... и страхе.

Артемида поймала себя на том, что смотрит в глаза парня, не отрываясь. Она тряхнула головой, заставила себя отвести взгляд и переключиться на злополучный колпачок. Протянув руку, она убедилась, что тугой узелок проклятия исчез, словно его и не было.

— Да, получилось, — подтвердила Артемида. — Поздравляю, Серёжа.

Парень выдохнул с облегчением:

— Спасибо, — а потом вдруг добавил: — Вам было больно? П-просто у Вас такое лицо было...

— Нет-нет, всё в порядке, — поспешила ответить преподавательница. — Я не в первый раз делюсь силой.

Артемида предпочла умолчать о своих ощущениях и перевела тему:

— Хотите чаю?

Они сели пить чай и разговорились. Зацепившись за проклятие, беседа перешла на колпачок, потом на день рождения, на вражду с Дуле́бовой, на фамильяров и в конце концов вышла на испорченное перо. Артемида заметила, как сильно огорчается парень; он прямо потемнел и ссутулил плечи, а потом спросил:

— Вы думаете, его м-можно починить?

— Давайте посмотрим, — отозвалась ведьма.

Мальчик выложил «золотой гусь» на стол. Вещь была очень красивая и дорогая, в ней чувствовались тысячи часов, потраченных на совершенствование внешнего вида, формы и функции. Увы, позолоченное стальное перо погнулось, между половинками образовалась неровная щель. Будь это обычная сталь, много возни не потребовалось бы, но зальцбургские ведьмы искусно сплетали металлургию с ведовством, и неумелое вмешательство могло испортить вещь ещё сильнее; выглядело это всё как «легче заменить, чем починить».

Госпожа Бекбулатова так и хотела сказать, но вовремя одумалась: зайчонок и так сегодня по уши в плохих новостях.

— Знаете что, Серёжа? — сказала Артемида. — Оставьте его, я на досуге над ним поколдую. Может быть, удастся что-то сделать.

Парень был неглуп; во всяком случае, понял, что дело плохо. Он совсем сник и тихо произнёс:

— Спасибо... Н-не стоит...

Он поднялся со стула и стал собираться. Артемида подошла, мягко отобрала испорченное перо и обняла парня, притянув его голову к своей груди. Ей двигали сочувствие и жалость. Бедный зайчонок! Надо же хлебнуть столько враждебности, да ещё в день рождения!

Артемида гладила парня по голове, стремясь утешить. Пальцы её ласково перебирали короткие пряди его волос, а потом... Потом, сама не зная зачем, просто поддавшись невесть откуда взявшемуся порыву, Артемида поцеловала зайчонка в макушку, и тут же ощутила, как мальчик напрягся и замер.

Глава 38. Солнцестояние

Мерзкое дребезжание будильника, как всегда, разбудило Артемиду в пять утра. Как всегда, она со стоном заворочалась в постели и едва не свалилась с неё, пока нашаривала в темноте своего мучителя, эту человеконенавистническую машинку. Утро началось своим обычным порядком. Стоя в душе под струями тёплой воды, Артемида думала о предстоящем дне.

От начала декабря прошло уже три недели, настало солнцестояние; по традиции вечером будет бал и гуляние. Когда-то давно на эти числа приходился ныне почти забытый праздник Рождества Нового года. Сам праздник, может, и забылся, а вот традиция праздновать широко — осталась. Наверное, в этот самый тёмный день человеку просто необходимо развлечься, заставить себя поверить, что зима не будет бесконечной, что жизнь его не прервётся вот так мрачно, посреди холода и тьмы. В одиночестве.

Одиночество никогда раньше не пугало Артемиду. Да и с чего бы? Ведьмы рождаются одинокими. Мать всё время занята важными делами; отец не в счёт — он ни бельмеса не смыслит ни в девичьих мыслях, ни в ведовстве; не в счёт и бесчисленные мамки-няньки; не в счёт и сёстры с братьями — слишком велика разница в возрасте, где им понять, что на душе у маленькой девочки! Одиночество было привычно и в каком-то смысле комфортно. Даже любовь к Вадиму не победила эту привычку, тем более после предательства; даже жизнь в чужом городе не одолела её. Что же изменилось теперь? Почему именно теперь одиночество начало угнетать? Почему именно теперь тишина в доме стала звенеть в ушах? Неужели это возраст? Или ей просто нужен мужчина?

Артемида выбралась из-под душа и принялась вытираться. Может, это всё из-за Вадима? В прошлый раз она едва удержалась от того, чтобы подойти и заговорить. Удержалась, но весь вечер боролась с тягой смотреть на бывшего, весь вечер в груди сидела совершенно физическая боль – тупая, ноющая, выматывающая. Неужели она хочет снова его встретить? Господи боже, да сколько же маеты от одного мерзавца! Надо просто выбросить его из головы! Знать бы как...

Натираясь зельями, Артемида подумала, что мужчина определённо решил бы её проблему. Беда лишь в том, что добыть пригодного мужика непросто. Можно, конечно, связаться с кем-нибудь из обслуги академии... Артемида дёрнула плечом — нет, она ещё не пала так низко, чтобы заводить отношения с простецами! В обществе на это смотрели сквозь пальцы, но надо же иметь самоуважение! Мужчина из ведовской семьи будет хотя бы хорошо воспитан.

Да, но где же его взять, мужчину из хорошей семьи? На бал в академию приедут либо отцы студенток, либо безусые юнцы, ищущие молодую и хорошенькую невесту. Для отцов она ещё не дозрела, так что же – соперничать с молоденькими дурочками за мальчишек? Нет, это уж совсем никуда не годится. Видно, нужно чаще выезжать в город, может быть, и повезёт встретить кого-нибудь...

Артемида придирчиво оглядела себя в зеркале и впервые пожалела о том, что зелья работают так надёжно, так хорошо старят. Кто позарится на ведьму, выглядящую на тридцать? Разве что охотник за богатством и властью, а денег-то как раз и нет. Увы, у охотников за богатыми женщинами удивительно развит нюх на такие вещи. Проклятье! Артемида пришла в дурное расположение духа.

Уроки в тот день, казалось, тянулись бесконечно, хоть и были сокращены по случаю бала. Ещё больше настроение испортилось, когда пришла пора переодеваться к празднику. У неё было только три платья, и все в той или иной мере чёрные, все в той или иной мере старомодные; они очень подходили к образу ведьмы ста пятидесяти лет — в самый раз для ежедневного маскарада, но не для бала. В таком наряде только и остаётся, что молча стоять у стены и делать вид, что не завидуешь, а строго бдишь за нравственностью молодых. Ах, где же балы её — такой недавней и беспечной — юности, где платья из китайского шёлка, где завистливые взгляды заклятых подруг? Ау! Куда всё делось и куда все делись?

Артемида тяжело вздохнула и принялась облачаться в наименее чёрное из платьев. Когда она появилась на пороге зала, танцы уже начались, и ничего не оставалось, кроме как встать у стены и смотреть, смотреть на торжество бездумной юной радости.

— Мы не представлены, я полагаю? — сказал знакомый до боли голос.

Вадим! Сердце прыгнуло и, кажется, застряло в глотке. Артемиде стоило больших усилий взглянуть на молодого человека лишь коротко, на мгновение, и сразу отвести взгляд. Видит бог, это было трудно, хотя она готовилась и к такой случайности. Она молчала, всем сердцем надеясь, что Вадим примет её поведение за отсутствие интереса, а не за крайнее замешательство, которым оно было в действительности.

— Вадим, — представился молодой человек. — Вадим Бэллович Ян.

Артемиде удалось справиться с собой, сглотнуть сердце на положенное ему место и вернуть голос.

— Я, кажется, слышала о Вас, — ответила она неспешно, изо всех сил стараясь смотреть на танцующие пары. — Это ведь Вы выдали свою невесту суду?

Вадим помолчал, но в конце концов тихо спросил:

— Кто Вам рассказал?

— Какое это имеет значение? — нарочито медленно, словно погружая кинжал в тело ненавистного врага, ответила Артемида. — Полагаю, всем известно, как ревностно Вы блюдёте долг перед своим отечеством.

Она вдруг подумала, что Вадим тоже одинок. Наверное, многие изменили своё мнение о нём после того случая. Конечно, он остаётся прекрасной партией для любой девушки, но вот чувства... Вряд ли хоть одна решится на чувства к мужчине, предавшему свою женщину. Хотя одна-то дура всё же нашлась, и зовут её Диана Третья.

— Эта история Вас смущает? — в голосе Вадима теперь была вымученная беспечность.

— Нисколько, — солгала Артемида. — Она меня, слава богу, не касается.

— Тогда не откажите мне в любезности, будьте моей партнёршей на танец, — всё так же делано-беззаботно сказал молодой человек.

Неужели у него всё так скверно? Неужели ему и впрямь приходится искать приезжих дам постарше? Артемиде стало жаль Вадима, но она отвергла предложение. Нет, не ради мелочной мести, хотя нельзя было отрицать злорадства, расцветшего в душе; нет, она отказала ради собственного спокойствия. Бог весть куда завёл бы её танец с этим молодым человеком, которого она когда-то любила без памяти, да и сейчас, кажется, всё ещё не перестала. Артемиде не хотелось ни оказаться с Вадимом в постели, ни стоять над его мёртвым телом.

— Я не танцую, — ответила она, загоняя вглубь ту часть себя, которая вопила: «Да! Да! Я хочу танцевать с тобой и только с тобой!»

Краем глаза Артемида видела, как молодой человек молча коротко поклонился — скорее из воспитанности — и отошёл в сторону. Через минуту она заметила Вадима на другом конце зала беседующим с ректором Ян, матриархом его рода. Что ж, выразить почтение главе семьи – тоже достойное занятие. Кажется, только это ему и остаётся на балу. Потом рядом с этими двоими оказалась староста первого курса Дуле́бова. Она поклонилась ректору, потом Вадиму, а потом царственным жестом протянула руку и позволила молодому человеку увлечь себя на следующий танец. Кажется, девочка выслуживается перед членом Ковена; а может быть, просто не смеет ей отказать.

Артемида заставила себя присутствовать на балу; ей меньше всего хотелось выдумывать причину, которой можно будет оправдаться перед старухой Яншей. Всё-таки это официальное мероприятие. Она стояла и невидящим взглядом смотрела на пары, бесконечно пролетающие мимо. По счастью, слуги разносили вино, и спасительный напиток позволил пережить эту бесконечную пытку легче.

Когда танцы, наконец, закончились и началось гуляние, Артемида ушла домой. Её отсутствие теперь было бы очень трудно заметить.

В доме было тихо и пусто. Артемида легла в постель, но сон, разумеется, не шёл. Из-за окна доносились далёкие крики и смех, хлопали петарды, шипели и трещали фейерверки, а внутри... Внутри было душно. Тикал ненавистный будильник, шуршал чем-то безмозглый домовой голем, изредка капала вода в ванной, и всё это производило такое гнетущее впечатление, что хотелось выть, хотелось разорвать ногтями грудь и вырвать себе сердце, хотелось вскочить и бежать прочь, куда глаза глядят.

Женщина встала, прошла в кухню и откупорила бутылку вина. Тёмно-красная влага была кислой на вкус, под стать настроению. Артемида сидела в обществе бокала очень долго, до тех пор пока снаружи не смолкли все звуки, пока не погасли фонари и не воцарилась тьма. Она подошла к окну: там, снаружи, было холодно и мрачно, совсем как у неё на душе. Повинуясь внезапному порыву, Артемида наскоро оделась и вышла в темноту, неся открытую бутылку в руке.

Шёл снег, понемногу заметая следы вечернего гуляния. Артемида медленно прошла к Большому газону, в самый центр, и села на бортик фонтана. Она глянула на запорошенную снегом бронзовую фигуру богини и невесело отсалютовала бутылкой:

— Твоё здоровье, тёзка!

Холодное вино было ещё хуже на вкус. Артемида скривилась и уставилась в темноту. Было муторно, тоскливо, но хотя бы холод немного приглушал ощущения.

Она не повернула головы, когда рядом раздался скрип снега под чьими-то ногами.

— Тоже не спится? — вяло спросила Артемида.

— Н-нет, — прозвучало в ответ.

Почему она не удивилась? Откуда ей было знать, что Найдёнов тоже придёт к фонтану? Артемида не могла бы дать ответа. Она молча протянула бутылку. Парень принял, отхлебнул, сел рядом и вернул бутылку обратно. Некоторое время сидели молча. Снегопад усилился, поднялся ветер, принялся неприятно колоть лицо снежинками.

— Пойдёмте под крышу, — предложила Артемида. — Ветер сегодня злой.

Найдёнов молча поднялся. Они прошли к дому Артемиды, и за какие-то две-три минуты, которые это заняло, оказались облеплены снегом. Сейчас дом был не так плох, как раньше, здесь хотя бы было тепло.

Артемида сняла пальто и долго пыталась стащить сапоги; голова плыла, и руки не слушались.

— Ох, да помогите же! — капризно воскликнула она, и Найдёнов поспешно склонился, неуклюже расстегнул пуговки на голенище и потянул.

Артемида дождалась, пока её разуют, вяло удивляясь происходящему. После того, как она позволила себе вольность вечером его дня рождения, зайчонок явно избегал её: на уроках не поднимал головы от тетради, на факультативе и на дополнительных молча исполнял задания, не глядя в глаза, индивидуальные и вовсе все прогулял. А сейчас – гляди-ка! – пришёл, до дома проводил, помог разуться, только молчит всё время.

Артемида прошла в кухню и поставила почти пустую бутылку на стол. Её била дрожь, и только теперь она заметила, насколько продрогла.

— Вы глинтвейн любите? — спросила Артемида.

Найдёнов ещё возился в коридоре и ответил не сразу:

— А что это т-такое?

— Лучшее средство от холода, — слабо улыбнулась Артемида. — Идите сюда, помогите мне.

Само собой, в доме не оказалось ни яблок, ни апельсинов, ни корицы, ни гвоздики. Был сахар – и слава богу. Пока Артемида наговором грела в кастрюльке вино из последней бутылки, зайчонок подсыпал сахар и помешивал, повинуясь её указаниям. Когда всё было готово, ведьма принялась разливать горячий напиток по кружкам, рассудив, что на бокалы у неё сейчас не хватит ни ловкости, ни нервов. Дрожь не унималась.

— Принесите одеяла из спальни, — скомандовала она и, пока зайчонок бегал исполнять, перенесла кружки в гостиную, по пути велев домовому голему тащить туда же и кастрюльку.

Артемида устроилась в кресле, забравшись в него с ногами и укутавшись в одеяло, принесённое Найдёновым. Горячее вино с сахаром оказалось неожиданно вкусным, но главное – быстро согрело. Она о чём-то говорила, хотя и не запомнила, о чём; кажется, жаловалась на жизнь. Зайчонок что-то рассудительно отвечал, потягивая глинтвейн из чашки. Было тепло, голова плыла, словно осенний лист в водах ручья, и Артемида вдруг подумала, что так хорошо ей не было уже давно...

— Г-госпожа Артемида! — Найдёнов осторожно тряс её за плечо.

Артемида дёрнула головой и проснулась. Кажется, её сморило. Она посмотрела замутнённым взглядом: на гостиную, на мальчика, на метель за окном...

— Вы зад-дремали, — сказал зайчонок, и его лёгкое заикание вдруг показалось ведьме очень трогательным. — Ложитесь в п-постель, а я пойду.

— Куда? — удивилась Артемида.

— К себе в об-бщагу, — пожал плечами парень.

Артемида снова глянула в окно: вьюга разыгралась не на шутку, за стеклом метался снежный хаос, и ветер выл волком.

— Смотри, какая метель, — возразила женщина, сама не заметив, как перешла на «ты». — Ну куда ты пойдёшь? Ложись спать, я тебе сейчас постелю на диване.

Она встала, слегка пошатываясь не то спросонья, не то от выпитого вина, принесла чистое постельное и принялась застилать. Зайчонок молча стоял и смотрел в нерешительности. Закончив дело, женщина вяло указала рукой:

— Ложись. Доброй ночи.

Найдёнов проводил Артемиду взглядом, когда она ушла в спальню. Улёгшись в постель, ведьма слышала, как мальчик шуршит тканью, раздеваясь, как топочет по полу, отыскивая место сложить одежду. Потом прошелестело одеяло и скрипнул диван. Лёг спать.

Артемида была изрядно навеселе. Стоило смежить веки, как голова начинала кружиться, и казалось, будто вот-вот стошнит. Однако, если открыть глаза, всё сразу становилось на место и тошнота отступала. Всего-то и нужно было, что не засыпать какое-то время. Ох, завтра будет трудный день.

Мысли беспорядочно крутились в голове: Вадим, мужчины, ректор, уроки, суд, снова Вадим, снова мужчины, зайчонок, староста, «золотой гусь», фамильяры, снова зайчонок, снова мужчины... Было нехорошо, но не от тошноты или головокружения — просто в груди опять стало душно и маятно. Артемида полежала ещё немного, но лучше не становилось.

Ей овладело беспокойство. Хотелось что-нибудь сделать — всё равно что, лишь бы избавиться от этого тягостного ощущения. Вино кончилось, это она помнила отчётливо. Женщина с тихим стоном сползла с кровати, буквально собрала себя с пола и, стараясь не шуметь, пошла в кухню выпить воды.

От воды не полегчало. Артемида подошла к окну, уткнулась лбом в холодное стекло и пустым взглядом уставилась в снежную круговерть. Жизнь была не просто тяжела и безрадостна, жизнь была пуста и бессмысленна; без любви, без надежды, без будущего. Всё её существование было подчинено одной цели: отомстить мерзопакостной старухе Янше. Разве это можно назвать жизнью? Нет.

Тем более, что если она и достигнет своей цели, если ректор и член Ковена каким-то чудом будет низвергнута туда, где ей самое место, то что будет с Янами? Матриарх падёт, падёт и весь род. Что же тогда станет с Вадимом?

Вадим, Вадим, что же ты со мной сделал? Почему я не могу ни полюбить, ни простить, ни даже возненавидеть тебя? Почему не могу забыть? Почему меня трясёт, когда ты рядом, почему мне хочется выть при мысли о тебе? Что это за дьявольское ведовство такое и как снять это проклятие?

Довольно! Артемида выпрямилась. Хватит себя жалеть! Соберись, размазня! Какое тебе дело до чужого рода? Какое тебе дело до чужого человека? У тебя есть своё дело, своя жизнь, ими и займись! Найди себе уже мужчину и покончи с этим нытьём!

Артемида была очень зла на себя. От злости полегчало, тяжесть за грудиной исчезла, даже голова перестала кружиться. Она направилась обратно в спальню, но задержалась на пороге гостиной. На диване смутно белело в темноте одеяло. Артемида на цыпочках подошла ближе, сама не зная зачем. Зайчонок спал, отвернувшись носом к спинке дивана.

Артемида склонилась, вслушалась в тихое дыхание и заботливо поправила одеяло. Потом тихонько присела на край дивана и осторожно погладила волосы мальчика. Зайчонок вызывал в ней странное, незнакомое чувство. Хотелось заботиться о нём, оберегать от бед и невзгод, гладить по голове и прижимать к груди, утешая. «Кажется, это материнское чувство», — подумала ведьма. — «Странно, не рановато ли мне?»

Она медленно и нежно перебирала пряди волос зайчонка. Почему-то на душе стало тихо и спокойно, будто в этих — уже изрядно отросших — волосах было какое-то своё, особенное ведовство; что-то из арсенала БабАни. Артемида улыбнулась, а потом, повинуясь неясному чувству, склонилась и поцеловала парня где пришлось ближе — в ухо.

Только теперь, почувствовав, как мальчик напрягся, Артемида сообразила: он либо вовсе не спал, либо уже давно проснулся. Момент был мучительно неловкий, и ведьма тихо сказала первое, что пришло в голову:

— Не спишь?

— Нет, — прошептал зайчонок.

Повисла пауза. Артемида не знала, что сказать, как оправдаться.

— Ты меня боишься? — спросила она.

— Н-нет, — в ответе зайчонка сквозила неуверенность.

Артемида протянула руку и нежно погладила мальчика по щеке. Тот не пошевелился, но и не сопротивлялся. «Конечно, он боится», — подумала ведьма.

— Не бойся, — шепнула она, гладя зайчонка за ухом.

Потом ведьма склонилась ближе и поцеловала зайчонка в шею; она совсем не умела быть матерью. Мальчик не противился. Артемида вдруг почувствовала, как замёрзли на холодном полу её голые ноги. Она повернулась, легла на диван рядом с мальчиком, устроилась «ложечкой», приникла грудью, обтянутой дорогим китайским шёлковым бельём, и шепнула:

— Пусти меня под одеяло. Я замёрзла.

Глава 39. Сказка

Будильник у Артемиды был совершенно человеконенавистнический. Он грохотал как трактор, только, в отличие от трактора, не производил, кроме шума, ничего полезного. Сергей дёрнулся и непременно подскочил бы, если бы не был оплетён руками и ногами женщины рядом. Веки её задрожали; парень смотрел на это с нежностью и удивлением — раньше он никогда не видел так близко, как человек просыпается. Артемида приоткрыла глаза, мгновение-другое смотрела пустым, ещё сонным взглядом, а потом улыбнулась.

— С добрым утром, зайчик, — прошептала она. — Выключи будильник.

Сергей завозился, расплетая узел из двух тел, повернулся, не удержал равновесия, плюхнулся на пол с дивана, поднялся и пошёл в спальню, натыкаясь в темноте на стулья. Будильник он отыскал сразу — с таким громким голосом тот не мог скрываться долго. Несколько секунд парень нащупывал рычажок и выключал механизм. Как бы мало времени всё это ни заняло, он всё же успел проснуться, и голоса в его голове дали о себе знать.

«Она очень красивая», — сообщил Художник. «Теперь ты тем более должен ей помогать и оберегать её», — сказал Защитник. «Она твоя преподавательница, а ты круглый идиот», — брызнул ядом Ведун. Волчонок же просто довольно урчал что-то невразумительно-непристойное, смакуя воспоминания. Только Механик, как всегда, хранил молчание.

Сергей вдруг сообразил, что совершенно гол, и засмущался. Он нашарил на постели одеяло и завернулся в него на манер древнеримской тоги. Теперь можно было прошествовать обратно в гостиную, не теряя чувства собственного достоинства. Вернувшись к дивану, он сел рядом с преподавательницей, всё ещё нежащейся под одеялом, и потянулся было к ней, но сам себя одёрнул. Хмель вчерашней ночи выветрился из головы, и он снова ощущал мучительную неуверенность. Что если госпожа Артемида тоже протрезвела и теперь сделает вид, будто ничего не было?

— Я п-пойду, — выдавил парень.

Но госпожа Бекбулатова, кажется, всё же не протрезвела или, может, не чувствовала неловкости ситуации. Она приподнялась на локте, протянула руку и притянула парня ближе.

— Куда ты собрался? — спросила она.

— В об-бща-гу, — ответил Сергей.

— Ох, зайчик, — вздохнула Артемида. — Ну ты хоть чаю со мной выпей.

Вдруг тон её стал шутливым:

— Или ты так — поматросил и бросил?

Сергей смешался до такой степени, что чуть вовсе не потерял дар речи. Да разве можно так шутить? Неужели он похож на такого негодяя?

— Н-нет, — только и сумел произнести парень.

— Тогда иди умывайся, а я сделаю чаю.

Сергей поднялся, но госпожа Бекбулатова ухватила его за руку и мягко потянула обратно. Это вышло у преподавательницы так ловко, что парень сел прямо в её объятия и губами прямо в её губы. Поцелуй был сладкий и головокружительный, с жадным танцем языков. Сергей разом забыл всё на свете и утонул в ощущениях.

Он осмелился провести руками по бокам и бёдрам преподавательницы, словно проверяя, точно ли она всё ещё его женщина, но госпожа Артемида отстранилась.

— Не спеши, зайчик, — на губах её была улыбка. — Я знаю, что ты ненасытный, но... У нас с тобой ещё много ночей впереди.

— Г-госпо-жа Ар-тем-мида... — Сергей, запинаясь, попытался было сказать, что он всегда будет рядом, но преподавательница прервала его.

— Это на людях я «Вы» и «госпожа». А наедине давай лучше на «ты» и просто «Артемида». Когда ты говоришь мне «Вы», я сразу чувствую себя на сто пятьдесят. А я ведь не такая старая, знаешь ли.

Взгляд её вдруг стал грустным. Она вновь притянула парня ближе и тихо проговорила:

— Как бы я хотела снова стать Дианой...

Сергей погладил свою женщину — он уже убедился, что утро ничего в этом не изменило — и прошептал:

— Вы... — и сразу поправился. — Ты... Ты и есть Д-диана... д-для м-меня.

Женщина крепко прижалась к нему и прошептала:

— Зайчик мой... Серёженька...

Она вдруг резко отстранилась и отвернулась. Сергей сперва оторопел, но быстро сообразил: Диана прячет слёзы.

— *** —

Зимние каникулы — от солнцестояния до конца декабря — для Сергея превратились в один длинный счастливый сон. Ночи он проводил с Дианой, познавая это удивительное и сладкое взрослое дело: женщину; днём же он только отсыпался и ел, да ещё иногда, если погода была безветренной, гулял с Мариной по территории. Это были тихие, молчаливые прогулки; беседы не клеились. Сергей был погружён в себя, сосредоточен на собственных мыслях и отделывался от любых разговоров короткими общими ответами.

Марина была умной девушкой и быстро заметила перемену. На одной такой прогулке она попыталась поговорить:

— Серёга, что с тобой такое? Я вообще тебя не узнаю!

Сергей пытался уйти от ответа, сказать, что девушке просто показалось, отнекаться, отвертеться — всё что угодно, лишь бы не говорить правду, — но врать он был не мастак. В конце концов, припёртый к стенке требовательными вопросами, он просто окрысился:

— Да что ты п-пристала? Ничего со мной н-не случилось! Всё нормально! Д-достала!!!

Марина не ожидала такой вспышки и только смотрела в немом изумлении, а парень резко развернулся и ушёл, нарочито громко топая ногами и размахивая руками в раздражении. С тех пор Михельсон больше не докучала расспросами, хотя на прогулки всё равно звала; просто теперь они вовсе молчали, наматывая километры по дорожкам парка. Надо же было чем-то себя занять.

Академия будто заснула — все разъехались, даже вечно наказанную Фирсову отпустили домой. Многие преподаватели тоже уехали, да и обслугу большей частью распустили по домам. Уехала в Новый Питер и ректор Ян.

Вечерами, направляясь в гости к Диане, Сергей порой подолгу останавливался где-нибудь на дорожке и молча смотрел на опустевшие здания Петроведьмака. Они казались угрюмой северной сказкой: заснеженные крыши, тёмные окна, занесённые метелями тропинки и тишина. Тишина по вечерам бывала такая, что скрип снега под ногами, казалось, разносится по всей территории, и можно от главных ворот услышать, что кто-то вышел из ГУКа. Но такая сказка совсем не пугала; Сергей вырос в сиротском приюте Нового Питера и мрачных снежных вечеров навидался. Наоборот, будучи городским жителем, привычным к шуму, парень именно тишину ощущал как чудо. И совсем уже невероятно было увидеть свет в окнах преподавательского домика. Там, в домике, ждали именно его, Сергея, и это было уже точно сказкой.

Сказкой было то, что его — безродного сироту — вообще где-то ждали. Когда он входил в двери и Диана встречала его у порога, Сергей не мог отделаться от ощущения, что всё это просто сон, потому что не может такого быть на самом деле. Но его встречали, ему радовались, его заботливо поили горячим чаем с настоящими шоколадными конфетами, и очнуться от этого сна не было ни малейшего желания.

Диана как-то вдруг озаботилась уютом. Если раньше её домик был пустой коробкой для хранения преподавательницы на ночное время, то теперь вдруг невесть откуда взялись какие-то мелочи, но именно те, которые превратили эту «тару» в жилище. В кухонном шкафу появились специи, в леднике — мясо и фрукты, на кухонном столе — салфетки, на столе в гостиной — скатерть. Сергей вряд ли отдавал себе в этом отчёт, но ощущение, что здесь его дом, раз прокравшись тайком в голову, засело там накрепко. Его женщина — его дом.

Тем более, что Диана его привечала. Сперва Сергей грешным делом думал, что постель — это всё, зачем он тут нужен, но это было не так. Конечно, любовью они занимались, и так часто, как могли, но не всё же время! Они пили вино, разговаривали, играли, упражнялись в ведовстве и, между прочим, починили, наконец, злополучный «золотой гусь». А ещё они читали вслух.

Точнее, конечно, читала вслух Диана. Она принесла из библиотеки «Остров сокровищ», и Сергей заслушивался диковинным рассказом о дальних морях древнего мира, о жестоких разбойниках и мальчике, рискнувшем встать против них. Он дивился безрассудной храбрости, с которой этот самый Джим Хокинс лез прямо к чёрту в пасть, и безумной удаче, выручавшей его оттуда. Он, конечно, понимал, что всё это выдумка, что в настоящей жизни конец пацана ждал бы быстрый и страшный, и всё же... Всё же приятно было думать, что иногда чудеса случаются и кривая вывозит даже из самых отчаянных ситуаций.

Он сам не понимал, насколько сильно привязался к Диане. Она стала ему сразу за всех женщин, которых ему не хватало: и матерью, и любовницей. Если бы парень понял это вовремя... Впрочем, вряд ли бы что-то изменилось; очень уж нужны были ему и мать, и любовница.

Любовницей же Диана была превосходной, во всяком случае для Сергея. Она была снисходительна к его неопытности и терпелива, нежна и заботлива, и ко всему прочему она и сама изголодалась по мужчине. Она учила парня, мягко поправляла его ошибки, никогда не забывала сказать, как он ей нравится. Одним словом, если Сергею в жизни с чем-то и повезло, так это с первой женщиной.

— *** —

В последний день декабря ректор Виктория Полиновна Ян вернулась из Нового Питера, пребывая в дурном расположении духа. Глава Ковена, уже который год собиравшаяся в отставку, опять отложила решение на год. В поисках артефакта, скрытого Медведевыми, не было никаких подвижек, и даже личное участие ректора не помогло. Вдобавок ко всему, зима в этом году выдалась холоднее обычного, дорогу замело, и пришлось два часа мёрзнуть в автомобиле, пока неспешный трактор со снегоочистителем не разгрёб сугробы. Надо было плюнуть на всё и полететь на метле, как в юности!

Стоя в кухне своего служебного дома, Виктория Полиновна уже наплескала себе коньяку и начала резать лимон, когда шестым чувством уловила неладное. Она медленно положила нож; ведьма в возрасте за двести – сама по себе оружие пострашнее тысячи клинков.

— Кто здесь? Покажись, — спокойно проговорила ректор, оборачиваясь.

Тень в углу кухни сгустилась.

— А, это ты, — Виктория Полиновна разом успокоилась. — Я же не велела приходить сюда.

— Дело может быть срочным, — прошелестела Тёмная, и ректор отчётливо уловила нотки недовольства в её голосе.

— Ладно, — неохотно согласилась старая ведьма, — говори и уходи.

— Найдёнов... близко сошёлся с Седьмой, — сообщила Тёмная тихо.

— Что ты всё мямлишь? Говори толком! — сердито прикрикнула Виктория Полиновна.

— Да спят они друг с другом! — раздражённо выпалила Тёмная и растворилась в тени.

— Я тебя не отпускала! — окрикнула ректор, но втуне; Тёмная уже ушла.

— Вот засранка! — ругнулась Виктория Полиновна и вернулась к кухонному столу.

Новости были интересные и неожиданные; пожалуй, хорошо, что Тёмная не стала дожидаться завтра и сообщила сразу же. Будет время подумать. Одной рюмкой тут не обойтись. Ректор опрокинула порцию коньяка в рот, кривясь, закусила лимоном, а потом, захватив всю бутылку, переместилась в кабинет.

Значит, загадка и опасность сошлись. Нехорошо, совсем нехорошо. С другой стороны, хорошо, что нам об этом хотя бы известно. Теперь есть повод давить на обоих сразу. Не выгнать ли эту пройдоху Бекбулатову вовсе, да со скандалом, за аморальное поведение? Хе-хе-хе, вот лицо-то у неё будет! Но нет, пожалуй, ещё не время. Ещё не раскрыты карты. Зачем-то же она рвалась сюда?

Найдёнов, конечно, тоже фрукт! Склеить преподавательницу, взрослую ведьму, и в столь юном возрасте! А ты не так прост, как кажешься, мальчик! Можно бы и тебя выгнать, только это-то уже точно будет ошибкой. Тогда проще было вовсе не привозить сюда. Нет-нет, мальчика мы выгонять тем более не станем. Тогда что же мы сделаем?

Ректор задумалась, нянча в руке рюмку коньяка. Потом в голову ей пришла мысль, заставившая улыбнуться и медленно, с удовольствием выпить жгучую влагу.

Глава 40. Справедливость

После каникул начались экзамены. Петроведьмак превратился в гнездо нервных, дёрганых зубрил с красными от недосыпа глазами и бледными лицами. Если бы вампиры существовали, впору было бы питать самые скверные подозрения. В общежитии стоял запах прожжённых в неудачных упражнениях одеял и пролитых по неосторожности зелий – неповторимый аромат цитадели высокого знания. Порой среди ночи громко хлопал какой-нибудь криво исполненный наговор, будя тех, кто всё же спал. Вообще-то полагалось готовиться к экзаменам в аудиториях ГУКа, в библиотеке и лабораторных корпусах, но кто остановит обезумевших от тяги к знаниям студенток?!

Готовился и Сергей, но с одним важным отличием: ночи он проводил, не мешая другим. Дождавшись отбоя, парень выбирался из комнаты через окно и кружным путём через парк, чтобы не дай бог не попасться никому на глаза, бежал к Диане. Раз или два он едва не натыкался на кого-то в темноте, но обходилось. Проснувшись потом ранним утром по адской машине, служившей Диане будильником, он быстро одевался, пил чай и так же кружным путём возвращался в общагу. Разумеется, в комнату пробирался тоже через окно, в чём совершенно незаменим был «Вольным ветром».

Первый же экзамен – травы – Сергей позорно завалил, и Кате с Мариной пришлось долго отпаивать его чаем и утешать, хотя главное утешение, конечно, дала ночью Диана. Второй экзамен, по основам ведовства, тоже прошёл хуже, чем хотелось. Попался трудный билет, который Сергей помнил плохо, и кончилось всё «тройбаном», хотя парень изо всех сил старался сначала вспомнить ответ, потом рассчитать, а потом уже, от отчаяния, выдумать из общих соображений. Не вышло.

Третий экзамен был по рунам, и за него Сергей был спокоен. Оказалось, напрасно. Уже на консультации выяснилось, что часть вопросов не объяснялась на лекциях, и студентам вменялось разобрать их самим, по учебнику. На недовольное гудение первокурсниц госпожа Бекбулатова холодно и спокойно отвечала, что в начале курса она об этом предупреждала. Сергей пытался припомнить этот момент, но не смог.

Когда он заговорил об этом вечером, Артемида только пожала плечами:

— Я предупреждала, зайчик. Разве я виновата, что все прохлопали ушами?

— Ну а т-теперь-то что делать? — спросил парень.

В ответ преподавательница встала, принесла из кабинета учебник и с выразительным взглядом положила на стол. Сергей честно просидел над книгой с час или два, и его счастье, что Артемида была рядом и объясняла непонятное. Ну а когда голова уже совсем перестала варить, госпожа Бекбулатова как-то разом превратилась в Диану, отобрала учебник и за руку увела парня в спальню.

— Перед смертью не надышишься, — сказала она. — Самое лучшее, что можно сделать перед экзаменом – это как следует отдохнуть. Иди ко мне, зайчик.

И это была самая замечательная подготовка к экзамену, которую Сергей только мог вообразить. На другой день он специально пошёл отвечать последним, втайне надеясь на послабление. Увы, оказалось, что Диана в постели и госпожа Артемида на месте экзаменатора – совершенно разные люди. Бекбулатова гоняла парня по материалу вдоль и поперёк, а потом ещё, кажется, по диагонали, вглубь и разве что не задом наперёд. Само собой, при столь основательном подходе вскрылись пробелы в знаниях, и в одном случае даже прямо неверная трактовка материала.

— Ну, это не «пять», Серёжа, — заключила госпожа Артемида. — «Четыре», и то с учётом обстоятельств.

Сергей расстроился. Дело было не в том, что халявы не случилось – бог с ней! Обидна была именно эта маленькая натяжка, это «с учётом обстоятельств». Да, если по-честному, он и сам чувствовал, что не знает на «пять»; может быть, и правда знал на «три». Но уж тогда и поставила бы «тройку», а то – ни два, ни полтора – вроде и не по справедливости, и не по блату. Огорчала именно мелочность уступки.

Тем же вечером Сергей, лёжа в постели и обнимая Диану, спросил:

— Почему ты не п-поставила мне «тройку»?

— Хм? — мурлыкнула Диана. — А ты хотел «тройку»? В первый раз такое вижу.

Сергей смутился. Конечно же, «тройбан» он не хотел, но дело ведь не в этом!

— Н-нет, ну... Если заслужил, так что тут...

— Зайчик, ты что?.. Расстроился, что я тебе несправедливо оценку поставила?

Сергей утвердительно хмыкнул. Дело было не в самой несправедливости, но объяснять показалось слишком уж занудным. Диана повернула голову и улыбнулась:

— Не волнуйся, зайчик. На «четыре» ты вполне знаешь.

Сергей не поверил, но спорить не стал.

Зато с этики он принёс настоящее, заслуженное «отлично». БабАня превращала свой экзамен в этакую милую, добродушную беседу двух умных людей, с отвлечёнными рассуждениями, с возможностью подумать над ответом и в случае чего поправить себя. Единственный недостаток этого метода был в расходе времени: экзамен начался с утра и длился до позднего вечера.

Сергей вышел среди первых, но всё равно уже было пора на обед. Настроение было лучше некуда – как-никак настоящая «пятёрка», да ещё и БабАня похвалила при всех. Парень так размяк, что совсем позабыл об осторожности, и, завидев у входа в столовую Бекбулатову, подбежал и похвастался оценкой.

В глазах госпожи Артемиды промелькнули растерянность и замешательство, но уже через мгновение она овладела собой и со сдержанной улыбкой сказала:

— Примите мои поздравления, Найдёнов.

Сергей опешил. Не сразу он сообразил, что вокруг снуют студентки и преподаватели — кто в столовку, кто из неё. Парень смутился, пробормотал что-то невнятное и опрометью бросился вверх по ступеням, стремясь как можно быстрее скрыться. Ему казалось, что все кругом смотрят, и даже уже непременно догадались о природе его отношений с Дианой. Стыдно! И страшно. Стыдно за то, как опростоволосился, и страшно, что теперь будет, если кто-то и правда догадался.

Ничего, однако, не случилось. Если кто-то что-то и заметил, то, должно быть, просто не придал значения, а если о чём-то и догадался, то помалкивал. Во всяком случае, именно так себя утешал Сергей в следующие три дня, в которые успел на «троечку» сдать защиту. Диана тоже утешала его тем, что ничего не произошло, а значит, и волноваться нечего.

Гром грянул в понедельник. Весенний семестр ещё не начался, ещё шли пересдачи, и двоечницы осаждали читальный зал библиотеки в надежде всё же наскрести потребный минимум знаний. Сергей как раз сидел в читалке, бессмысленно глядя в книгу по травам, когда кто-то из девочек толкнул его в спину.

— Заяц, тебя вызывают.

Из-за окон доносился приглушённый голос громкоговорителя. Парень прислушался: «Повторяю: студент Найдёнов, госпожа Бекбулатова, срочно подойдите в кабинет ректора.»

Сергей чертыхнулся и побежал. Мысли метались и бренчали в голове, словно металлические шарики в детской головоломке, которую нетерпеливый первоклашка яростно трясёт, надеясь, что всё само случайно залетит в нужные отверстия. К кабинету ректора он примчался первым, Артемида подошла через минуту. На встревоженный взгляд парня она ответила жестом, приложив палец к губам – мол, молчок.

Бекбулатова рукой пригладила растрепавшиеся волосы Сергея, поправила ему воротничок и шепнула:

— Что бы ни было, всё отрицай. В крайнем случае вали всё на меня.

Сергей хотел было заспорить, но тут скрипнула дверь, и из кабинета ректора вышла Дуле́бова. Она замерла, встала как вкопанная, и лицо её будто окаменело. Сдала! Сергей сжал кулаки. Это она сдала их Янше! Если бы взгляды могли убивать! Парень сейчас охотно просверлил бы глазами пару сквозных отверстий в старосте курса. Но взгляды, увы, были только взглядами.

— С-сука... — прошипел Сергей, но Артемида одёрнула, и он заткнулся.

— Вас ждут, — как-то неестественно ровно, словно принуждённо, выговорила Светлана; сказала, повернулась и пошла прочь по коридору.

Артемида вошла в кабинет первой, и Сергей потянулся следом. Всё здесь показалось парню холодным, недружелюбным, пугающим: осуждающе глядящие портреты, подавляюще массивный стол, зловеще непонятные артефакты на книжных полках. Хуже всего, однако, пугала сухонькая старушка Янша с её жидкими седыми косами, хищно змеящимися вокруг головы, сплетаясь в причудливую причёску – ни дать ни взять Медуза Горгона. Выдержав драматическую паузу, пока закрывалась дверь, ректор язвительно протянула:

— Ну что, голубчики, доигрались?

Сергей по привычке уставился в пол и изготовился выслушивать нотации, а вот Артемида повела себя совсем иначе. Она гордо подняла подбородок и заявила:

— Не понимаю, о чём Вы.

— Не ломайте комедию, Артемида Артемидовна! — прикрикнула Виктория Полиновна. — Вы спите со студентом, с мальчиком пятнадцати лет, и ещё имеете наглость отрицать это? Стыдитесь!

— Моя личная жизнь никого не касается, — холодно ответила Бекбулатова.

Сергей на мгновение захотел сказать, что ему уже шестнадцать, но передумал, постеснялся. С высоты возраста ректора Ян разницы, наверное, никакой. Тем временем Виктория Полиновна поменяла тактику:

— Артемида Артемидовна, к этому разговору мы вернёмся чуть позже. Пока подождите в коридоре, я хочу побеседовать с Найдёновым наедине.

Бекбулатова фыркнула, но всё же вышла. Ректор покачала головой, глядя ей вслед, и пробормотала: «Вот же поганка!» Дождавшись, когда закроется дверь, она повелительно указала парню на стул, а сама устроилась за столом. Как ей удавалось выглядеть внушительно и не теряться на фоне своего массивного бюро, Сергей не понимал, но факт оставался фактом: ректор была доминантой в кабинете, всё остальное и все остальные казались мелкими и незначительными. Парень сгорбился на стуле, глядя в пол и готовясь выслушать разнос. Не впервой.

Как ни странно, Виктория Полиновна не ругалась. Она помолчала, а потом вдруг совершенно спокойно сказала:

— Вам ведь уже не пятнадцать, а шестнадцать, верно?

Сергей молча, не поднимая глаз, кивнул.

— И как же Вы умудрились влипнуть в такую историю? — поинтересовалась ректор.

Сергей пожал плечами, прилежно изучая паркет под ногами. Сказать по правде, он и сам не понял, как всё произошло. Просто как-то само собой закрутилось. Он не смог бы ничего объяснить, даже если бы хотел; разумеется, он не испытывал никакого желания и пытаться. Виктория Полиновна попробовала ещё раз:

— Не молчите, Найдёнов. Я знаю, Вы вполне способны говорить членораздельно. Не хотите мне ничего объяснить?

Сергей помотал головой, но ректора этот ответ не удовлетворил.

— Это была инициатива Бекбулатовой, ведь так?

Сказать по правде, так оно и было. Сам Сергей не то что не решился бы, а и не подумал бы лезть к Диане, разве что в самых диких фантазиях. Просто одно дело – подглядывать тайком, и совсем другое – подойти и познакомиться ближе. Ещё месяц назад он думал, что ему нравится Марина, и ничто не предвещало...

Так что ответ был утвердительный; всё случилось по инициативе Дианы. Да она и сама велела всё на неё валить. И всё же... Всё же... Как же сложно! Нельзя говорить ректору правду. Сама мысль об этом была отвратительна. Свалить всё на свою женщину? Да это кем же надо быть-то?

Сергей заставил себя поднять глаза и, судорожно тиская амулет голосов, выдавил:

— Нет... Это я...

Виктория Полиновна ни на грош не поверила.

— Ну конечно! — саркастически усмехнулась она. — Вы ведь такой неотразимый, Найдёнов! И богат, и силён, и красив! Прямо гроза ведьм среднего возраста!

Парень тут же снова уставился в пол. М-да... Опять опростоволосился.

— Вы поймите, Найдёнов, — теперь ректор перешла к самой мерзкой тактике взрослых, увещеванию с высоты жизненного опыта, — с Вас спроса никакого. Вы молоды, неопытны и ещё не понимаете, что правильно, а что нет. А вот Бекбулатова — взрослая ведьма, и она прекрасно понимала и насколько Вы уязвимы, и насколько трудно Вам отказать преподавательнице, и насколько легко Вас запутать. Будьте уверены, она всё это прекрасно знала и не остановилась перед этим, хотя должна была. Вы ведь понимаете, что близкие отношения между преподавателями и студентами недопустимы?

Сергей не понимал. То есть, он, конечно, знал, что так не принято, что так обычно не бывает, мог даже понять, почему это неудобно для академии, но вот почему прямо-таки «недопустимо» – не понимал. Впрочем, вопрос не имел практического значения; важнее было, что теперь сделает ректор. Парень сидел и молчал. Древняя тактика нашкодивших детей имела успех: Виктория Полиновна махнула рукой на попытки убедить.

— Ладно, Найдёнов, раз не хотите говорить, идите и ждите в коридоре. Позовите Бекбулатову, её очередь объясняться.

Сергей молча вышел в коридор и хмуро кивнул Артемиде на дверь. Когда та скрылась в кабинете ректора, парень нервно подошёл к подоконнику и приткнулся к нему. В коридоре, чуть поодаль двери Янши, без дела толпились несколько девчонок. Они тихонько что-то обсуждали, изо всех сил делая вид, что происходящее их вовсе не интересует, однако слишком уж часто бросали любопытные взгляды. Зеваки. Нечасто Сергею приходилось видеть людей, подходящих под такое название.

Он поразмыслил, не попытаться ли подслушать разговор в кабинете, но постеснялся это делать на глазах у девчонок, да и сообразил, что звукоизоляция там отменная. В прошлый раз, помнится, стоило закрыть дверь, и звук часов как ножом отрезало.

Он маялся ожиданием бесконечно долго, успел обпинать весь плинтус под окном, успел поковырять пальцем краску на подоконнике, изучить его по всей длине и ширине и сто раз посмотреть в окно, не запомнив ничего из увиденного. Наконец дверь кабинета снова отворилась, оттуда выглянула Артемида и махнула рукой – мол, заходи.

Внутри было всё так же неуютно.

— Ну, голубчики, — недобро проворковала Виктория Полиновна, — будем делать выводы. По совести, конечно, надо бы вас обоих гнать из академии поганой метлой. Заслужили.

У Сергея на миг замерло сердце. В следующую секунду он всё же понял, что означает «бы». Их не выгонят. Но что тогда? Накажут, это к гадалке не ходи. Ректор Ян выдержала паузу, давая слушателям время проникнуться сказанным, а потом продолжила:

— Однако ради престижа академии моя совесть готова пойти на некоторые уступки. Разумеется, только при условии, что вы немедля прекратите своё позорное поведение. Я хочу услышать от обоих твёрдое обещание.

Повисла тишина. Мысли Сергея устремились в разные стороны, голоса в голове опять принялись галдеть каждый своё, пытаясь перекричать друг друга. Быть изгнанным из Петроведьмака не хотелось совершенно — это было глупо, позорно, нелепо, совершенно немыслимо. Но дать обещание прекратить отношения с Дианой? Предать её? Это было подло, мерзко, недостойно. Что она о нём подумает? Как он будет смотреть ей в глаза? Как он сам на себя в зеркало смотреть будет?

И в то же время, ведь сам дурак. Сам же выдал их с головой! Нечего было хвастаться оценкой у всех на виду. Поделом тебе, кретин ты этакий! А с третьей стороны, обещать-то — это одно, а выполнить — совсем другое дело. Не может же ректор следить за ними круглые сутки! Или может? Она ведьма как-никак, да притом сильная; кого попало в Ковен не берут, поди. Но ведь спать-то она тоже должна когда-то?

Запутавшись в нахлынувших мыслях, Сергей не знал, как поступить, и молча стоял, уперев взгляд в пол и судорожно тиская амулет голосов в попытке хоть немного обуздать хаос в башке. Чувство долга в нём боролось с паскудным стремлением выкрутиться самому, хотя бы и за счёт Дианы. Неизвестно, сколько бы это продолжалось, но тут заговорила Артемида:

— Я обещаю немедленно прекратить отношения со студентом Найдёновым.

Парень уставился на неё, на свою женщину. Нет, кажется, уже на чужую. Как же это?! Как?! Вот так просто?! Он встретился с её взглядом: в глазах Артемиды... нет, это не были глаза стопятидесятилетней Бекбулатовой, но двадцатишестилетней Дианы. В этих глазах были стыд, вина, сожаление, даже отчаяние, или, во всяком случае, так показалось Сергею. Нет, Диана не предала его, она... она взяла на себя трудное решение, оградила его.

Парень с трудом выдавил:

— Я т-тоже об-бещ-щаю п-пре-к-ра-тить.

— Очень разумно, — с явной насмешкой прокомментировала Виктория Полиновна, и Сергей в первый раз в жизни почувствовал ненависть.

Несправедливости и сволочей он и раньше видел немало, но только сейчас понял, что именно называется словом «ненависть». Всё, что он ощущал раньше, было детским лепетом по сравнению с этим. Ненависть была неожиданно холодной и ясной; совсем не то, что горячая ярость, не то, что тошнотворное отвращение, не то, что липкая злость. Просто в один момент в мире появился такой человек — ректор Ян, — в отношении которого не действовало ничто из правил отношений с людьми. Парню хотелось причинять ей зло, просто и безыскусственно причинять зло, и безотносительно причин, места и времени. Это пугало, потому что ненависть не знала границ. Подвернись такая возможность, парень убил бы старуху и испытал бы только удовольствие. И то, что ненависть ему подарила именно Янша, заставляло ненавидеть её только сильнее.

Парень сверлил ректора взглядом всё время, пока та озвучивала своё наказание. Артемиде запрещалось проводить с Сергеем индивидуальные занятия, а ему запрещалось посещать её факультатив и дополнительные занятия в субботу. Вместо этого он должен был теперь ходить на травы, которые остро требовалось подтянуть. Кроме того, его уволили с места лаборанта и заодно уже запретили работать в академии вообще.

— Вам также запрещается оставаться друг с другом наедине в каком бы то ни было месте на территории академии, — закончила ректор. — Это ясно?

Дождавшись мрачных подтверждений, Янша вколотила последний гвоздь в крышку гроба этих злополучных отношений:

— А чтобы у вас не возникло соблазна меня обмануть, я устанавливаю над вами обоими надзор. Если увижу хоть один раз, что вы нарушили обещание или не соблюдаете условий наказания, вылетите из моей академии в двадцать четыре часа. А теперь вон отсюда!

Глава 41. Февраль

Сергей оторвался от опостылевшего учебника по травам и бессмысленно уставился в темноту за окном. Было зябко, несмотря на отопление. Чёрт его знает как, но волглая февральская стужа проникала в комнату, пробирала до костей, до мелкой дрожи. С тоской парень вспоминал глинтвейны Дианы; эх, вот бы сейчас чашечку!

Февраль он давно не любил, и совершенно иррационально. Просто до весны ещё далеко, просто устал от снега и холода, просто хочется голубого неба вместо белёсой мути над головой, просто с утра просыпаешься усталым, просто достала промозглая пустая комната. Просто февраль – худший месяц в году.

Сергей знал, что с ним на самом деле происходит, но тщательно скрывал это сам от себя, гнал чрезмерно верную и оттого неудобную мысль из головы. Гораздо легче было свалить всё на февраль, чем признать, что тоскуешь по Диане. Февраль-то пройдёт сам собой, а вот Диана...

Где-то, в какой-то книге, он вычитал простую мудрость: время лечит. Как и все книжные мудрости, на практике она не стоила ни гроша. Может, прошло недостаточно много времени, но до сих пор становилось чем дальше, тем только хуже. Пока что время не лечило, а убивало.

Сергей чувствовал это нутром. С тех пор как они с Дианой расстались, мир стал не просто уныл и бесцветен, он стал прямо невыносим. Не помогали чаепития с Катей и Мариной, не помогало даже то, что Дуле́бова как-то вдруг отстала, и теперь его шпыняли гораздо реже, чем раньше. Парень заметил это, но не испытал никаких эмоций; просто отметил — отстала, не шпыняют. Ещё пара никчёмных фактов никчёмной биографии.

Таких никчёмных фактов было сколько хочешь. Он перевёлся на факультатив по травам; его уволили с работы; он завалил пересдачу по травам, потом завалил вторую и третью. Ему дали полгода на подготовку к следующей попытке и грозили отчислить, если не сдаст летом. Слухи о его романе с Бекбулатовой которую неделю держали почётное первое место в списке популярных тем для девчачьей трепотни. Некоторые девчонки начали поглядывать на него с повышенным интересом. Во всех этих фактах было не больше смысла, чем в хрестоматийном «солнце встаёт на востоке». Все они были парню совершенно безразличны.

Вечера он теперь проводил в бесплодных попытках хоть что-нибудь запомнить из учебника по травам, а когда отчаивался, то валился на кровать – прямо в одежде и ботинках – и тупо пялился в потолок, не чувствуя ничего, без единой мысли в голове. По совести сказать, вот эта пустота внутри, это необъяснимое молчание всех до единого внутренних голосов как раз и пугали больше всего. Неужели вот так люди и умирают? Теряют всё, что наполняло их изнутри, немеют, тупеют и в конце концов превращаются в пустую внешнюю оболочку, которую остаётся уже только сунуть в петлю и потом закопать.

Какие-то остатки живого, животного, примитивного, инстинктивно тянущиеся к жизни и столь же инстинктивно боящиеся смерти, ещё шевелились в душе. Именно они и подсказывали, что происходящее ненормально, что так быть не должно. Именно от этого и было так тошно. Эта маета и была жизнью.

Сергей открыл окно, с минуту подышал холодным свежим воздухом, озяб и закрыл обратно. Сначала он часто думал о том, чтобы вылезти, пробраться к домику Дианы и хотя бы посмотреть на неё через окно, но теперь он и этого не хотел. Ректор сказала — они оба под надзором, так что был риск из-за минутной слабости подставить и себя, и Диану под изгнание из Петроведьмака. Помнится, в тот день, стоило выйти от старухи Янши, Диана сказала: «Не пытайся со мной связаться, Серёжа, и вообще не делай глупостей, хорошо?» Ну, Сергей и не делал, и в результате не делал ничего.

Он повалился на кровать и долго лежал, глядя в потолок. Мыслей не было совсем. Непривычная тишина в голове пугала. За что боролся, на то и напоролся. Было далеко за полночь, когда он всё же уснул.

Таких маетных, бездарных вечеров было много. Дни, впрочем, были не лучше. Интерес к учёбе пропал, теперь парень просто отбывал уроки как неприятную, но неизбежную повинность. Это было быстро замечено, однако попытки преподавателей поговорить он просто игнорировал. Нет, то есть он молча и покорно выслушивал всё, что ему пытались сказать, просто потом говорил что-нибудь вежливое и ни к чему не обязывающее вроде «да, я постараюсь» и уходил. В мире не существует способа заставить человека учиться.

Пытались поговорить с ним и Катя с Мариной. Он отмалчивался, уклонялся сколько мог, пока однажды не прорвало. Случилось это на последней неделе февраля; Сергей сидел у девчонок и как обычно молча пил чай, слушая разговор и ни о чём не думая.

— Серёжа! Ну что с тобой такое? — всплеснула руками Катя. — Сидишь, молчишь, а у самого такой вид... не знаю, как будто щеночка обидели...

— Н-нормальный вид, — буркнул парень.

— Нет, не нормальный, — возразила девушка, — я же вижу.

— Давай, Серёга, колись, — включилась Марина. — Чё случилось? Это из-за Седьмой?

Сергей вяло покачал головой. Он не собирался никому ничего рассказывать, слишком уж это было личное.

— Мариш, ну как можно? — вступилась Катя. — Это же просто дурацкие сплетни.

— Ага, сплетни, — скептически отмахнулась Михельсон. — А с работы его за что тогда выгнали?

Марина задела больную тему. Потерянной работы было жалко, и не только из-за денег. Там было интересно, там Сергей чувствовал себя хоть немного полезным и даже испытывал тайную гордость за то, что знает кое-что впереди учебной программы. Он раздражённо бросил:

— Ну п-причём тут работа, а? Я вообще с-сам уволился!

Но Михельсон было не обмануть:

— Да щас же! Сам уволился, конечно! Ври больше! Тебя Янша уволила.

— А тебе-то п-почём знать?!

— Да все знают, — беспощадно резанула Марина. — Уволили за аморальное поведение.

Вот тут Сергея и прорвало. Он вскочил и, захлёбываясь от нахлынувших чувств, закричал:

— Да что ты з-зна...ешь? Я м-может люб-люб-лю её? Сама ты ам-мор-раль...ная!

Девчонки сидели как громом поражённые. Марина опомнилась первой:

— Кого любишь? Седьмую?

— Да!!! — проорал парень.

Он не знал, насколько страшно сейчас выглядит: лицо красное, перекошенное от злости, руки стиснуты в кулаки, глаза дикие – того и гляди бросится. Катя явно поёжилась и сказала испуганно:

— Серёжа, ты что?

Парень опомнился, но всё ещё стоял, сжимая и разжимая кулаки. Он был на взводе; любое неловко сказанное слово сейчас могло снова взорвать его. Повисла пауза, и Сергей немного остыл. Наконец, он взял себя в руки, сел обратно за стол, взял свою чашку с чаем и, ссутулясь, не глядя ни на кого, отхлебнул.

— Ты правда любишь её? — мягко и осторожно спросила Катя.

Сергей вяло пожал плечами. Он не мог этого знать. Откуда ему было знать? Он раньше никогда не любил и не знал, что это такое. Нет, то есть ему и раньше нравились девочки, но – любовь? Очень уж серьёзное это слово; в старых книгах вокруг него всегда много всяких разговоров. Любовь – сладкая му́ка, любовь – взаимопонимание и равенство, любовь – судьба и страсть, любовь – одержимость и боль, любовь – обман и тайна. Ну где тут разобраться?

Катя помолчала, задумалась. Наконец, она тихо проговорила:

— Если любишь, то надо бороться за свою любовь.

Сергей мрачно кивнул. Таких расхожих истин он и сам мог наговорить с вагон, да ещё и с прицепом. Трындеть-то ведь — не мешки ворочать. А как бороться-то? Вот как? Хоть бы кто-нибудь подсказал!

Но Катя подсказать не взялась. Зато, видно почувствовав каким-то женским чутьём, что сейчас нужнее всего, она подошла и обняла парня, и тот с бессловесной и неловкой благодарностью уткнулся лицом в подставленное плечо.

— Тоскуешь? — тихо спросила Катя.

Сергей невнятно, но утвердительно хмыкнул. Он не мог видеть странного взгляда, которым смотрела на всё происходящее Михельсон.

Прошло несколько дней, настала суббота, и девочки, как обычно, разъехались по домам. В тот день даже вечно наказанную Фирсову отпустили, так что после обеда Сергей и Марина остались совсем одни. Парень лежал на кровати в своей комнате, как всегда мрачно и безнадёжно пялясь в потолок, когда в дверь раздался стук. Марина, как и обычно, позвала его гулять; он, как обычно, согласился; всё время в комнате валяться – это же с ума сойти можно.

Они молча гуляли по парку, постепенно забираясь всё дальше и дальше. Дорогу выбирала Марина, потому что Сергею было совершенно безразлично, куда идти. Так они и оказались в глухом месте, где-то на северной стороне, далеко за спортивными площадками и кортами, у самой ограды. Сергей без интереса отметил, что здесь росли несколько елей, и их широкие лапы отгораживали крохотный пятачок земли от всего остального парка. Марина зачем-то полезла на этот пятачок, и парень без единой мысли двинулся следом. Забравшись, они остановились у ограды.

— Серёг... — сказала Марина и замолчала.

Парень почуял что-то неладное, непонятное. Он поднял глаза и, кажется, в первый раз за всё время увидел Михельсон такой... Какой? Парень не мог точно сказать какой. Смущённой? Растерянной? Нет, дело было серьёзнее. Девушка была подавлена, а может, и что похуже. Настолько неуверенной он точно никогда её не видел.

Марина нервно, неловко расстёгивала пуговицы серенького форменного пальто. Управившись наконец, она, кусая губы, просунула руку за пазуху и мучительно долго что-то там нащупывала. В конце концов, всё же извлекла на свет слегка помятый листок бумаги и протянула парню. На мгновение показалось, будто девушка сейчас что-то скажет, но нет, промолчала.

Сергей осмотрел листок, сложенный вчетверо и запечатанный бумажной наклейкой с довольно хитрым рунным плетением. Сердце ёкнуло. Кто мог так запечатать письмо? Уж не специалист ли по рунам и магическим символам? Загнав в глубину сознания мысль, что печать хорошо бы на всякий случай сперва осмотреть подробнее, парень нетерпеливо вскрыл письмо и принялся читать.

«Зайчик мой!

Я знаю, как ты скучаешь. Я тоже скучаю по тебе очень сильно. Прости, что письмо такое короткое, но сейчас для длинных нет возможности. Я думаю, что разобралась с надзором, который на нас повесила Янша, и обмануть его очень непросто. Пока придётся с ним жить, а значит, видеться нам нельзя.

Ты не представляешь, как мне хочется плюнуть на всё и встретиться, но я знаю, что это очень плохо кончится. Будь терпелив, зайчик, я обязательно придумаю что-нибудь. Пока есть возможность только писать, и то лишь благодаря Марине. Так что пиши мне, зайчик, очень жду.

Твоя ДМ-III

P.S. Если Марина решится тебе что-то сказать, помни: она уже сказала мне это же самое, и я готова полностью ей довериться.»

Сергей нахмурился. Постскриптум ему совсем не понравился. Он недоумённо поднял взгляд на Михельсон: та прятала глаза. Парень молча ждал. Наконец, девушка издала какой-то тихий звук: не то всхлип, не то вздох, не то просто прочищала горло.

— Ты... — начала она, но замолчала.

Спустя несколько секунд, Марина начала снова:

— Ты думаешь, вас Дуле́бова выдала?

— Ну... Да...

До этого момента Сергей именно так и думал, но сейчас вдруг усомнился. Неужели?.. Да быть того не может!

— Это я, — выпалила Марина, так и не подняв глаз.

Сергей не знал, что и думать. Марина? Сдала его Янше? За что? Зачем?! Зачем?!!

— ЗАЧЕМ?!! — заорал Сергей.

Марина не ответила, но парень и не ждал ответа. Внутри бурлила дикая, горячая, кипящая ярость; сейчас ничего не хотелось так, как просто врезать, врезать изо всех сил, не посмотрев, что девчонка. Парень едва сдерживался, и с каждой секундой делать это становилось всё труднее. В конце концов Сергей ощутил, что сейчас сорвётся, и побежал прочь, но всё же не удержался и по пути крепко толкнул Марину плечом.

Девушка тихо вскрикнула, упала, вскочила на ноги, окликнула: «Серёг! Серёга!», рванулась было следом, но, пробежав три шага, остановилась. Сергей уже не видел и не слышал этого, да и не хотел ни видеть, ни слышать. Он бежал по дорожкам парка что было сил, а Марина стояла, смотрела вслед и глотала слёзы.

Поздно вечером Сергей постучал в дверь комнаты Кати и Марины. Ему долго не открывали, но он не уходил и не стучал снова, просто стоял и ждал в каком-то мрачном отупении. Сейчас ему казалось, что вокруг не реальный мир, а какой-то другой; он был будто во сне. Сейчас ничто не было важно: ни время, ни место, ни девушка по ту сторону двери. Важен был только лист бумаги в руке.

Наконец, щёлкнул замок, и в дверях показалась Михельсон. Если бы не собственные переживания, парень сейчас поразился бы её мёртвым глазам и каменному лицу. Девушка молча смотрела и ждала, что ей скажут.

Сергей неуклюже, поспешно протянул письмо — ответ Диане, который он весь вечер из себя вымучивал.

— Передашь? — спросил он.

Марина быстро протянула руку и забрала письмо за уголок, не касаясь пальцев парня.

— Передам, — тихо и безжизненно сказала она.

Глава 42. Весна

Снег упорно не таял до середины марта, но зато потом вдруг за день исчез почти весь, только в самых тёмных закоулках парка ещё можно было отыскать притаившиеся грязно-серые ноздреватые сугробы. Солнце будто вспомнило вдруг о своих обязанностях и принялось жарить так отчаянно, что в считанные дни высушило всё, до чего только могло дотянуться. Зима кончилась как-то разом, Сергей и оглянуться не успел. По утрам ещё было прохладно, и во время зарядки по-прежнему было темновато, но днём всё вокруг так и кричало: «Весна!»

Сергей снова ожил, и чего в этом было больше — радости от писем Дианы или простой животной бодрости от ясных весенних дней — сказать было трудно. Наверное, работало и то, и другое.

Уроки теперь снова казались интересными — ну, исключая травы, конечно; отдельное недоброе удовольствие доставляли унылые физиономии Михельсон и Дуле́бовой, как-то одновременно впавших в меланхолию. Если Марину ещё было немного жаль, то уж староста точно заслужила; впрочем, переживания обеих парня мало волновали. Жалко было только вечерних посиделок у Кати; из-за Михельсон он перестал наведываться в комнату девочек.

Зато теперь он частенько заглядывал к Касе. Татьяна Евгеньевна разрешала ему брать хрустальный шар и пытаться увидеть в нём желанное. Выходило через раз, и даже когда получалось, то всё равно изображение было мутное, очень размытое, но Сергею и этого хватало. Пусть нечётко и неясно, но всё же он видел ту, с которой был разлучён, которую только и хотелось видеть.

Так и вышло, что однажды вечером парень сидел в лаборатории прорицания, задумчиво глядя на хрустальный шар, который почему-то не желал сегодня показывать Диану. Сергей уже битый час пробовал снова и снова, но ничего не выходило. Что было не так, он не понимал; все слова и ритуал он выполнял как обычно, но факт был налицо – картинка в шаре не появлялась. Татьяна Евгеньевна в таких случаях говорила, что Судьба — дама капризная, и предсказать её причуды нелегко.

Сергей устало положил голову на руки и уставился на шар. Это был его старый знакомый, номер Двадцать Семь, из класса для второкурсниц, то есть для начинающих. С одной стороны у него были две царапины крест-накрест, а с другой – крохотная щербинка, скол от когдатошнего падения. Сергей запомнил это ещё когда работал лаборантом.

Парень вздохнул и бесцельно принялся крутить шар на подставке, то поворачивая его гладким бочком, то бочком с царапинами, то бочком со сколом. Он вертел шар и думал о Диане — а о ком же ещё? — о том, какая она замечательная, как солоно ей пришлось в прошлом, как печально настоящее и о том, как пугает её будущее. Через минуту-другую он вдруг обратил внимание, что возле скола на шаре есть ещё какой-то дефект. Это было странно, раньше он его не замечал. Опять что ли девчонки шар уронили на уроке? Вот косорукие!

Сергей присмотрелся. Нет, это был не скол и не царапина. Дефект был внутри шара; он походил на пузырёк воздуха, только тёмный. Чертовщина какая-то! Ну не было никогда в Двадцать Седьмом никакого пузырька, и взяться ему было неоткуда – стекло же! Сергей присмотрелся ещё внимательнее, поднеся шар к самому лицу и зажмурив один глаз.

С такого расстояния шар занимал почти всё поле зрения – полупрозрачная белёсая муть, и в ней крохотная тёмная точка. Вдруг точка затрепетала, и только тут Сергей понял – это не дефект, это изображение. Белёсая муть была затянутым пеленой облаков небом, а точка – чем-то в воздухе... чем-то...

Сергей прищурился, силясь разобрать детали. Это было не чем-то! Кем-то! Крохотная человеческая фигурка с поджатыми под корпус ногами, склонённая вперёд, с прямо вытянутыми от плечей вниз руками... Ведьма на помеле! Парень не сразу понял, что изображение приблизилось, иначе ему бы не разобрать таких подробностей.

Потом фигурка ещё приблизилась, и тут за ней показались ещё две точки: позади летели другие ведьмы. Ещё две или три секунды – и фигурки приблизились настолько, что стало можно смутно различить черты лица. Изображение было очень размытое, но Сергей чувствовал нутром: ведьма впереди – это Диана. Он обрадовался было, но тут на заднем плане проступила земля, над которой неслись мётлы, и она была странная, она тревожила даже несмотря на то, что едва виднелась.

Эта земля была серая, изломанная; она дыбилась, зловеще щерилась, и казалось, готова была схватить, ударить, перемолоть, прожевать и выплюнуть. В ней чудились оскаленные пасти, провалы глазниц бесчисленных гигантских черепов, острые обломки костей. Смерть, смерть, смерть кругом... А потом из моря серой смерти выплыла чёрная округлая... пробка что ли. Она торчала вверх словно сгнивший зуб в голой десне, словно обгорелый пень на гари; вокруг неё земля была другого оттенка — больше в бурый, словно запёкшаяся кровь. Сергей почувствовал тошнотворное омерзение; пробка чем-то напоминала ему гнойный нарыв. И почему-то ему стало ясно, что именно туда и направляется Диана.

Парень вскочил, едва не уронил на пол хрустальный шар, чудом поймал его на самом краю стола, наскоро запихал в коробку, а потом опрометью выскочил вон из лаборатории. Он мчался по дорожкам через Большой газон, не чуя ног, и остановился, только увидев свет в окнах домика Дианы. Он стоял, переводя дух, и смотрел, смотрел, пока не разглядел тень на занавесках. Слава богу, она была дома, а не бог весть где!

Он не задержался. Янша поставила надзор, и чёрт знает, как именно он работает. Ректор может счесть, что он нарушает обещание, и кончится это плохо для него самого и, что важнее, для Дианы. Сергей побежал в общежитие и сразу уселся за письмо. Парень не сомневался – видение послала сама Судьба, и значит, Диана должна о нём знать.

На другой день Михельсон принесла короткий ответ, в котором Диана успокаивала его и просила подождать ещё немного, пока она сможет написать ему обстоятельнее. Спустя пару дней в обширном письме она подробно обосновала, почему именно волноваться не стоит, но велела согласиться на приглашение в дом Непейводы, которое должно вот-вот последовать. Больше всего Сергея раздражало, что нужно было идти туда вместе с Михельсон.

Парень никак не мог её простить. Дня не проходило, чтобы он не задумывался о причинах, побудивших подругу выдать его ректору, и всякий раз сразу тонул в приступе ярости. Чувства захлёстывали с головой, разум отключался, и парень только стискивал кулаки, внутренне содрогался от злобы и злости и шипел сквозь зубы весьма нелестное. Понять девушку он так и не сумел. Тем не менее, ей верила Диана, и другого способа общаться не было, так что Сергей мирился с существованием Михельсон и старался держать себя в руках. Говорил он с ней мало и только по делу.

Бог его знает как, но Катя добыла для Сергея разрешение ректора на выезд с вечера пятницы до вечера воскресенья. В пятницу как раз был бал по случаю весеннего равноденствия, и те, кто побогаче, уезжали с него сразу домой.

На этот раз семейная чета Непейвода прибыла сразу на двух роскошных автомобилях, и парень некоторое время ломал голову, зачем это понадобилось. Не сразу он сообразил, что если забирать Катиных родителей, Катю, его да ещё Михельсон, то выходит пять пассажиров, и в одном авто будет тесновато. И всё же два автомобиля – да каких! – на одну семью никак не укладывались у него в голове. Это же какие должны быть деньжищи!!! Он знал, конечно, что богатство рода Непейвода прямо сказочное, но не предполагал, что настолько. Может, у Кати ещё и своё, третье авто имеется?

Весь вечер Сергей прокуковал перед спорткомплексом, где автомобили стояли густо, как пирожки на лотке в булочной. Сюда его влекли не только сами машины – он надеялся хоть краем глаза углядеть Диану, посмотреть на неё лишний раз, хоть бы и издали. Он и вправду мельком увидел её в толпе, и на миг в душе стало теплее. Но миг прошёл, Диана скрылась в дверях спорткомплекса, и тоска вернулась.

Сергей побродил между машин, привлекая недоброжелательное внимание водителей и охраны. Гнать его никто не гнал, но и разговаривать никто не рвался. За полчаса парень оглядел все автомобили со всех мыслимых ракурсов, изучил каждый бампер, каждый радиатор, каждую декоративную фигурку на капоте и опять затосковал. Он сам себе удивлялся – раньше такой заповедник роскошной техники увлёк бы его на долгие часы, но теперь... Теперь это была просто выставка лакированных предметов тщеславия, и не более.

Сергей уселся на скамейку, вкопанную неподалёку от входа, и принялся ждать. Время от времени к нему кто-нибудь подсаживался, молча курил, потом снова отходил. От нечего делать парень попросил у одного из водителей сигарету, но ему не дали и обозвали мелким. Он не огорчился, потому что не очень-то и хотелось. Сергей посидел, послонялся вокруг машин ещё раз, опять посидел, побродил по Большому газону, опять посидел...

Наконец, бал закончился, и пёстрая толпа — девочки, молодые люди, родители, преподаватели — выкатилась из дверей спорткомплекса. Сразу стало шумно: залязгали, зарычали прогревающиеся моторы, захлопали дверцы, тут и там раздавались девичья трескотня и смех, короткие приказы старших и ответы прислуги или охраны. Сергей поднялся на ноги и принялся выглядывать в толпе Катю. Откуда-то — где она была всё это время? — подошла Михельсон, молча встала рядом.

— Серёжа! Мариша! — донеслось со стоянки.

Катя стояла на подножке автомобиля, держась за дверцу, и махала рукой. Сергей с Мариной подошли и вежливо поклонились старшим Непейводам. Катина мама только кивнула в ответ, а папа подошёл, пожал парню руку и указал на один из автомобилей:

— Садитесь с Катюшей. Молодёжь отдельно, так сказать, старички – отдельно.

Водитель, полноватый мужчина в клетчатом пиджаке, распахнул дверь и с ухмылкой наблюдал, как Сергей, дождавшись, пока усядутся девочки, полез внутрь сам, затаив дыхание от острого ощущения сопричастности к запредельному богатству. В салоне авто кругом была мягкая кожа, полированое дерево, блестящие металлом ручки и фурнитура. Здесь даже пахло как-то по-особенному; пахло огромными деньгами.

За разглядыванием всего и вся парень даже не заметил толком, как машина тронулась, медленно прокатилась по дорожкам академии, хрустя гравием под колёсами, и выехала за ворота. Потом под шинами зашуршала грунтовка, за окном потянулись леса и поля, и Сергей посмотрел на девочек. Оказывается, Катя с Мариной разговаривали, а он и не заметил.

— Нам долго ехать? — спросил парень.

— Часа два до Эльдоры, — ответила Катя, — и с полчаса-час по Питеру.

— Я тогда п-посплю, — решил Сергей и, прислонившись лбом к оконному стеклу, закрыл глаза.

Он проснулся когда автомобиль затрясся, загромыхал по брусчатке городских мостовых. Парень выглянул в окно и увидел тёмную улицу низеньких домов, чем-то напоминающую окрестности приюта. Он оглянулся на девочек, но те спали. Катя уютно устроилась на плече Марины, а Михельсон откинула голову на спинку сиденья. Сейчас её лицо было умиротворённым, спокойным и каким-то беззащитным. Сергей невольно засмотрелся, и что-то внутри шевельнулось, напомнило о том, что Марина нравилась ему, и, может быть, не перестала нравиться до сих пор.

Парень заставил себя отвернуться, уставился за окно. Невзрачные домишки казались одинаковыми, боковые улочки — тёмными пещерами, провалами в бездну. Наконец, дома расступились, и авто выехало на площадь, посреди которой габаритные огни выдавали арку портала. Сергей быстро сообразил: один портал на площади – значит, они в Эльдоре. Да и где бы ещё к главной городской площади могла вести такая унылая улица?

Водитель притормозил у портала, вышел, коротко переговорил со смотрительницей, отдал ей какую-то бумажку — не иначе, билет или пропуск — и вернулся на место. Автомобиль тронулся и уверенно покатил вперёд; момент перехода Сергей не почувствовал совершенно.

Машина вынырнула из-под арки уже на Портальной площади Нового Питера. Здесь парню всё было привычно и даже, пожалуй, мило сердцу. Он не ожидал, что обрадуется просто знакомому виду, но вот – поди ж ты! Вернуться в родной город оказалось приятно, хотя почему — он не знал. Не таким уж и счастливым было его детство, проведённое здесь. Сергей прилип к стеклу, жадно впитывая знакомые виды, как будто ностальгию можно было утолить как жажду.

Через некоторое время авто свернуло на малознакомые боковые улицы более обеспеченной части города, и Сергей довольно быстро потерял ориентацию; где они сейчас и куда выедут через минуту, он не имел теперь ни малейшего понятия. Улицы в этой части города были широкие и ухоженные, даже мостовая, кажется, лежала ровнее; автомобиль с негромким дребезгом летел мимо особняков, городских усадеб и даже откровенных дворцов. Повсюду горело элементричество, часто попадались полицейские, навстречу проносились автомобили, из которых доносился беззаботный смех. Сергей и раньше знал, что жизнь богатых заметно отличается от жизни бедных, но только теперь по-настоящему почувствовал это. Внутри что-то недовольно, даже болезненно зашевелилось, и у этого «чего-то» быстро отыскалось имя: зависть.

«И ты так можешь», — сказал голос внутри, — «только учись как следует и не тупи». Сергей ясно представил эту свою грань, с которой так долго не удавалось найти контакта. Ведун, мальчик в дорогом костюме. Увы, случай познакомиться как следует опять не представился: автомобиль затормозил у большого дома, и водитель, обернувшись, сказал: «Ну всё, молодёжь, приехали, просыпайтесь.»

Сергей вышел из машины и оглядел дом. Он был велик, в три этажа, и окон на семь в ширину, но всё же парень был разочарован. Он-то думал, что Катя живёт в настоящем дворце вроде тех, что они проезжали по пути – с парком перед парадным, с крыльями и флигелями, с коваными чугунными решетками ограды и широченными воротами, а тут... А тут три этажа по семь окон. Скромненько.

Тем временем девочки тоже вышли из авто, и Катя легонько толкнула парня в бок:

— Ну что ты стоишь, Серёж? Проходи.

Старшие Непейводы уже вошли в дом, и в дверях виднелся только пожилой слуга. Сергей ожидал, что он будет одет в ливрею, но и тут всё было не так; на старичке был всего-навсего старомодный сюртук. Катя снова подтолкнула Сергея:

— Да проходи же!

Парень пошёл к парадной, поглядывая на слугу и ожидая, что его вот сейчас-сейчас уличат как нищеброда и неподобающее знакомство для юной Непейводы, а потом просто погонят в шею. Ничего подобного не произошло, хотя старик и поглядел в ответ с неодобрением.

— Добрый вечер, — сухо сказал слуга, но этим его недовольство и ограничилось.

В доме Катя, кажется, почувствовала себя хозяйкой.

— Мама! — крикнула она куда-то вверх. — Мы поужинаем и потом посидим у меня.

Ответа не последовало, и тогда девочка обратилась к слуге:

— Фрол Филиппыч, прикажи подать нам в мою комнату и передай маме, что мы ляжем попозже. Комнаты ребятам уже приготовили?

Старик недовольно поджал губы, но ответил неожиданно тепло:

— Как и было приказано, Катенька. Показать гостям их комнаты?

— Да не надо, — беззаботно махнула рукой девочка, — я потом сама покажу.

Катина комната была на третьем этаже и произвела на Сергея сильное впечатление. Он никак не был готов к изобилию вещей. Выросший в приюте, где на всё твоё барахло выделялась одна тумбочка, он и представить себе не мог, чтобы только игрушки занимали целый шкаф. Зачем Кате вообще игрушки-то, она же уже практически невеста?!

Пока парень глазел вокруг, младшая Непейвода пометалась по комнате и притащила два стула и мягкий пуфик.

— Располагайтесь, — пригласила она.

Все уселись, и хозяйка завела ничего не значащий разговор. Через несколько минут в дверь постучали, и дородная тётка вкатила столик на колёсиках, уставленный чашками и блюдцами с закусками и сладостями. Когда она удалилась, Катя разлила по чашкам чай, сделала приглашающий жест и ухватила очень аппетитно выглядящий бутерброд.

Сергей с Мариной придвинулись поближе и присоединились к трапезе. Вечер был долгий, и перекус пришёлся очень кстати. Когда первые чашки чая были опустошены и первые закуски съедены, Катя вдруг посмотрела на друзей с хитрым выражением лица и потребовала:

— Ну, выкладывайте.

— Что выкладывать? — неподдельно удивился Сергей.

Но Катя смотрела не на него, а на Михельсон:

— Ты же не думаешь, что я такая прямо глупая, Мариш? То ты полгода отнекиваешься, а то вдруг сама просишься в гости, да ещё непременно на все выходные, и вот прямо непременно с Серёжей вместе. Давай, рассказывай, что у тебя на уме?

— Ничё у меня на уме нету, — недовольно ответила Михельсон. — Просто захотелось, и всё.

Но обмануть Катю было не так уж легко.

— Так я и поверила, — усмехнулась она. — Давай-давай, выкладывай. А не то обижусь!

— Ну и обижайся, пожалуйста, — с деланым пренебрежением отмахнулась Марина.

— Ладно, — неожиданно спокойно согласилась Катя. — Тогда я не скажу, что от меня потребовала Виктория Полиновна в обмен на разрешение забрать вас в гости.

Это проняло Михельсон; она явно встревожилась. Забеспокоился и Сергей. До сих пор он не очень-то задумывался об этой поездке, полагая, что Диана каким-то образом уговорила Катю помочь. Теперь, однако, всё уже не казалось таким уж простым и очевидным. Неужели Диана просто использовала девочку? Ох, некрасивая история...

— Скажи ей, — проговорил парень, хмуро глядя на Михельсон.

Та вздохнула, помолчала и тихо сказала:

— Седьмая хочет обмануть Яншу. Завтра она будет в городе, и мы должны встретиться.

Катя нахмурилась:

— Мне Янша велела не подпускать Седьмую даже на ружейный выстрел. Так и сказала: «на ружейный выстрел».

Марина опять вздохнула:

— Вообще-то... Ну, Седьмая так и подумала. На самом деле мы встречаемся не с ней.

— А с кем? — удивилась Катя.

Сергей тоже был удивлён. Диана не придёт? А зачем же тогда она велела ему ехать в гости? Он покосился на Михельсон. Та мялась, не желая отвечать.

— Мариша, я ведь и тебе, и Серёже друг, — мягко сказала младшая Непейвода. — Неужели вы настолько мне не верите?

Марина бросила на Сергея жалостный взгляд. Парень тоже чувствовал себя неудобно. В самом деле, разве не Катя была первой, кто захотел с ним дружить? Разве не Катя всегда старалась помочь? И уж доверия-то она заслуживала всяко больше, чем та же Михельсон.

— Скажи ей, — решился Сергей.

— Ладно, — с облегчением выдохнула Марина и взглянула на подругу. — Но имей в виду, ты сама попросила. Короче, мы тут устроили против Янши небольшой заговор...

Глава 43. План и котята

— О-бал-деть! — раздельно, по слогам выговорила Катя, когда Сергей с Мариной, перебивая и поправляя друг друга, рассказали суть дела.

— А Седьмая — это, выходит, кто-то из младших Медведевых? — уточнила она.

Сергей только кивнул, слегка растерявшись от внезапного вопроса. Он всеми силами избегал конкретных личностей, но, видно, девочке из рода Непейвода было нетрудно догадаться, что за семейство было несколько лет назад признано Тёмными из-за одного артефакта. Видно, политика была у высшей аристократии в крови, или где там ещё бывает политика.

— И она уверена, что всё это устроила Виктория Полиновна? — не унималась Катя.

Ещё несколько минут пришлось отвечать на её вопросы, но, наконец, уточнения у младшей Непейводы закончились, и она, забавно теребя пальцами нижнюю губу, задумалась. Что-то её беспокоило, не давало просто поверить друзьям.

— У меня в голове не укладывается, — пожаловалась девочка. — А вы уверены, что Янша правда такая злобная? Всё-таки она член Ковена; на таких людей часто наговаривают.

Марина хотела что-то сказать, но передумала. Сергей же не знал, что ответить. Хороша ли, плоха ли была ректор Ян — это его не волновало ни в малейшей степени. Она пугала его, это да, но ведь и Обер-Капа его пугала. Мало ли кто вообще пугает? Сергей ненавидел Яншу, и это тоже было правдой, но мало ли что ненавидел. Хороших людей тоже, бывает, ненавидят. Дело-то было совсем не в том, не в страхе или ненависти; не ради них парень влезал в заговор. Он был не «против ректора», он был «за Диану». Так он и сказал:

— Я не знаю. Я знаю только, что Диана — х-хорошая.

— Диана? Медведева? — уточнила Катя. — Это которая? Младшая?

— Угу. Третья, — кивнул Сергей мрачно.

Он был недоволен собой — проговорился, хотя вовсе не собирался. Надо бы выбросить к чёртовой матери амулет голосов, а то что-то много болтать стал. Девчонки, что ли, на него так действуют? Пора б уже заткнуть фонтан-то.

— Ох, девочки-мальчики, — вздохнула Катя. — Как-то всё это... плохо пахнет. Вы хоть представляете, какие будут неприятности?

— Мне терять нечего, — тихо сказала Михельсон, и Катя с Сергеем в изумлении воззрились на неё.

На лице Марины были написаны усталость и смирение. У Сергея заболело сердце — да что же такое должно случиться, чтобы у молодой девчонки было такое выражение? Он хотел было ободрить девушку — по плечу, что ли, её потрепать, — но не решился. Зато Катя решилась; она подошла и обняла подругу, прижала к груди и погладила по плечу.

— Не бойся, Мариш, я тебя в обиду не дам, — заверила она. — Если вашей дурацкой затее кого-то и не хватает, так это Непейводы; ну, знаешь, для солидности.

Сергей не мог понять, что происходит. Что имеется в виду, чёрт возьми?

— Завтра возьмёте меня с собой, хорошо? — сказала Катя, и это была не просьба, но завуалированный ультиматум.

Марина осторожно высвободилась из объятий подруги и недоумённо спросила:

— А тебе-то эт зачем?

— Ну как?!! — тихо воскликнула младшая Непейвода. — Ты что, думаешь, я своих друзей брошу в лапах злобной ректорши? Если я буду с вами, то ничего вам не будет. Понятно?

— Ну ты и сумасшедшая! — с удивлённой улыбкой покачала головой Михельсон.

— Это у нас семейное, — засмеялась Катя. — Ладно, давайте чай пить и спать. Поздно уже.

На другой день с утра ребята пошли гулять. Ушли, правда, недалеко: до ближайшей кондитерской. Стратегическую ошибку допустила Катя: увидев жадный взгляд, которым Сергей впился в лотки с разнообразной выпечкой, она предложила зайти. Выйти назад оказалось уже невозможно. Парню хотелось попробовать и то, и это: и слоёные булочки, и печёные пирожки с повидлом, и московскую сайку, и сладкую полоску, и «картошку», и «корзинку», и вообще всё. Хорошо, что здесь подавали ещё и напитки, а то не миновать бы ему смерти от сухомятки.

Сергей уминал с бессмысленной жадностью бедняка, дорвавшегося до бесплатного, поскольку платила Катя. Не останавливала даже совесть — это же всего лишь выпечка и какао; чай, не обеднеет род Непейвода. Девочки тоже съели по булочке, но основная работа по уничтожению вкусностей всё же легла на парня. Если первые две сладости влетели в него как по маслу, то дальше дело пошло труднее, а потом даже какао уже помогало слабо. Последнюю слойку Сергей уже запихивал в себя через силу, но всё равно косился на прилавок: оставалось неизведанным ещё так многое!

Наконец, он сдался. Выпечка больше не лезла; нужно было передохнуть. Парень откинулся на стуле и спросил:

— Кать, а п-почему у вас дом такой... небольшой?

— Так это же дом моих папы с мамой, — объяснила девочка. — Вообще-то нас в роду почти сто человек, что же нам, всем вместе жить? У пра-пра есть дом, прямо огромный, но мы туда только на праздники собираемся, а так каждый у себя живёт.

— А в б-большом доме кто живёт? — полюбопытствовал Сергей.

— Там из старшей ветви, и то не все.

Объяснение было не очень понятное, но парень не стал расспрашивать дальше. Ему показалось неудобным уточнять, из какой ветви сама Катя и что это значит. Он догадывался, что тема может оказаться не самой приятной. Сергей принялся разглядывать посетителей кондитерской, вполуха слушая завязавшийся между девчонками разговор об учёбе.

Спустя несколько минут Катя посмотрела на свои часики и спросила:

— Нам не пора? Во сколько встреча?

Времени в запасе был целый вагон; ребята успели ещё посидеть, пока Сергей отдыхал от трудов праведных, а потом прогуляться по парку, любуясь первой весенней зеленью. К назначенному месту — маленькому ресторанчику средней руки — они вышли минут за двадцать до назначенного срока, и тем не менее прямо в дверях повстречали Ирину Лидиевну. Видимо, её любовь к дисциплине имела оборотную сторону. Преподавательница защиты покосилась на Катю, но спросила только: «Непейвода тоже с вами?», и, получив утвердительный ответ, больше вопросов не задавала.

Ресторан находился в подвале, и Сергей быстро сообразил, какое это важное достоинство: никто не подсмотрит через окна. К тому же всё пространство было поделено на четыре разных зала, в каждом по одному-двум столам, так что можно было не особенно опасаться, что соседи подслушают разговор.

БабАня пришла с опозданием на три минуты, поздоровалась, окинула присутствующих взглядом, ничем не выдав удивления при виде Кати, и предложила заказывать. Сергей даже порадовался, что так объелся дармовой выпечкой — теперь можно было не позориться ни за столом, ни с оплатой счёта. Зарплату лаборанта он до сих пор не тратил, так что какие-то деньги у него имелись, но переводить их на ресторан было откровенно жаль. Парень заказал только кофе, да и то в основном из любопытства — напиток был редкий, но прославленный. Девочки тоже заказали совсем немного, — перед выходом на прогулку они завтракали, — а вот взрослые ведьмы не стали стесняться. Слушая их заказ, Сергей ещё раз убедился, что никогда не сможет стать по-настоящему своим среди аристократии. Даже названия блюд, которыми сыпали преподавательницы в разговоре с официантом, были непонятные и незапоминающиеся: какие-то кордон-блюзы, тартары, ризоты, терины, карпачи... Как научные термины, ей-богу! Целый курс в академии читать можно!

Пока кухня готовила заказ, заговорщики беседовали обо всяких незначительных предметах: о погоде, о будущем урожае, об учёбе. Но вот официант расставил блюда на столе и удалился; Анна Варваровна проводила его взглядом и, убедившись, что тот ушёл, посмотрела на Марину и спросила:

— Итак, каковы цели собрания?

Михельсон несколько смутилась, полезла в кармашек передника — они с Сергеем были в форме — и извлекла на свет сложенные листы бумаги.

— Вот это Седьмая... — девушка осеклась.

— Продолжайте, Мариночка, — улыбнулась Соколова. — Я — БабАня, а рядом со мной сидит Обер-Капа. Преподавателям прекрасно известны их прозвища. Так что передала госпожа Артемида?

Михельсон развернула бумагу и, поколебавшись — то ли самой зачитать, то ли отдать, — передала её Анне Варваровне. Старая менталистка взяла письмо, пробежала глазами несколько строк и начала читать вслух.

Послание было длинное, и Сергей понял его не полностью, но ухватил основное: во-первых, с надзором Янши сладить пока не удалось, и руководство заговором временно переходило к БабАне, а во-вторых... Ох уж это «во-вторых»! Артемида полагала и обосновывала, что виде́ние Сергея в хрустальном шаре — самый серьёзный след из всего, что до сих пор удалось найти. А раз так, то необходимо сделать именно то, что парень и увидел — слетать на мётлах, только нужно точно определиться с местом. Но одного этого Артемиде было недостаточно — она хотела устроить из вылета ловушку для ректора.

Для этого нужно было сделать так, чтобы Янша считала, будто Артемида выяснила местоположение Находки и летит её забрать. Если расчёт окажется верен, ректор просто должна будет что-то предпринять, и тогда её дурные намерения выйдут наружу. Конечно, при этом нужно было готовиться к неприятным сюрпризам со стороны Виктории Полиновны.

Когда Соколова закончила читать, повисла короткая пауза. Потом Ирина Лидиевна хмыкнула:

— Смело. Даже отчаянно.

Анна Варваровна с лёгкой улыбкой воззрилась на преподавательницу защиты и сказала:

— Продолжайте свою мысль, Ириша.

Обер-Капа недовольно закусила губы и с неохотой добавила:

— Я против. Слишком рискованно. Виктория Ян — член Ковена; втроём мы ее, может, и одолели бы, только она вряд ли будет одна.

Опять повисла тишина. То, что план Артемиды очень легко мог закончиться дракой с одной из самых сильных ведьм Большого Питера, как-то до сих пор не бросалось в глаза, теперь же перспектива обозначилась очень ясно.

Мысли Сергея метались как угорелые. Волчонок панически вопил, что связываться с Яншей — это верная смерть, Ведун орал, что это безумие, Художник возмущался самой идее драться с женщиной, Механик бурчал, что план никуда не годится, и такой недостачи винтиков в башке он ещё не встречал. Только Защитник молчал; молчал-молчал, а потом вдруг рявкнул: «Хватит! Диане нужна помощь!» Раньше такого с Сергеем не случалось: все голоса умолкли, и в звенящей тишине остался только Защитник: «Ты знаешь, что делать».

Он почему-то поднял руку, словно на уроке, и когда все обратили взгляды на него, без запинки выговорил:

— Я пойду с Дианой.

— Я тоже пойду, — тихо сказала Марина, не глядя на парня.

— С ума сошли? — воскликнула Катя, но когда никто не ответил, добавила: — Тогда и я пойду.

— Исключено, — резко сказала Ирина Лидиевна. — Ещё не хватало, чтобы вы у нас под ногами путались.

— Я всё равно пойду, — упорствовал Сергей. — Она же всё равно полетит, даже если одна.

Откуда в нём взялась такая уверенность, парень не мог сказать. Он просто знал: Диану отказ товарищей по заговору не остановит. И как бы мало пользы от него, Сергея, ни было, он не может отпустить свою женщину одну в то жуткое место, кто бы что ни говорил. Сейчас его не пугала даже мысль о возможной гибели. Молодые вообще не верят в смерть, на то они и молодые.

— Кажется, юность показывает нам изумительный пример храбрости, — улыбнулась Соколова.

— Слабоумие и отвага, — буркнула в ответ Ирина Лидиевна.

Она мрачно посмотрела на Сергея, а потом обречённо вздохнула:

— Придётся идти с ними, а то ещё скажут, что я бросила в беде беспомощных котят.

— Видимо, и у меня нет выбора, — в голосе Соколовой не было и тени огорчения. — Я тоже не люблю оставлять котят в беде.

Сергей сразу подумал, что БабАня, наверное, и Диану в число котят считает, а может, и Обер-Капу тоже. Как бы то ни было, план, кажется, был принят, хоть и со скрипом.

— Ну, полагаю, с этим решено, — продолжила Анна Варваровна. — Остаётся определиться с местом. Серёжа, вы его можете описать?

Парень добросовестно попытался, но обнаружил, что, во-первых, за прошедшие дни подзабыл увиденное, а, во-вторых, не больно-то хорошо и разглядел в тот раз.

— Там з-земля какая-то... ну, не такая... жуткая... — попытался объяснить он. — И ещё там т-такой пупырь чёрный, страшный какой-то...

На лицах ведьм — что юных, что взрослых — была написана напряжённая работа воображения; они пытались представить описанное и угадать, что это за место.

— Не понимаю, — первой сдалась Катя. — Совершенно не представляю себе.

Ведьмы попытались задавать уточняющие вопросы, но тут уже парень был бессилен: описать увиденное словами никак не удавалось. В конце концов, он видел землю в хрустальном шаре совсем недолго, и запомнил больше ощущение опасности, чем саму картинку.

Ирина Лидиевна вспомнила, что Сергей неплохо рисует, и предложила нарисовать то, что он видел. Парень попробовал, но и тут его ожидала неудача. Как он ни старался, получалось только бессистемное нагромождение штрихов с чёрным овалом посередине.

Наконец, Анна Варваровна вздохнула:

— Ну, кажется, остаётся только крайнее средство...

— К-какое? — с опаской спросил Сергей.

— Придётся нам всем заглянуть в вашу голову и посмотреть своими глазами.

Парень сразу замотал головой:

— Нет, не х-хочу!

Соколова понимающе кивнула:

— Соглашусь, приятного мало. Никто Вас не упрекнёт, если Вы откажетесь.

Повисла пауза. Сергей уставился в свою чашку, но прямо кожей чувствовал на себе взгляды. «Это нужно Диане» — говорил ему Защитник; «Нечего по моей голове шарить!» — возражал Волчонок; «Не такая уж красивая там картина» — заметил Художник; «Без картинки тут ничего не сладится» — бурчал Механик; «Такого ведовства ты ещё не видел» — многозначительно сказал Ведун. «Что ты сомневаешься? Это нужно Диане!» — прикрикнул Защитник. И тут Сергей вдруг понял, что голосам можно возражать.

Да, Диана построила весь план на его виде́нии, но хорошо ли это? Хорош ли план? Ведь не зря же Обер-Капа считает его слишком рискованным! Не будет ли лучше оставить всё как есть? Если не пустить БабАню в голову, если не дать ей увидеть место, то и лететь будет некуда...

«Ты ищешь оправдания, чтобы ничего не делать, — рубанул Защитник. — Как ты посмотришь в глаза Диане?!»

Это решило дело. Сергей вздохнул и пробубнил:

— Ладно... Д-давайте...

— Вы храбрый мальчик, Серёжа, — негромко сказала Анна Варваровна, а потом, уже громче, велела: — Все протяните руки и положите на Серёжину.

Парень положил руку на стол, и в каком-то молчаливом, недоумённом ступоре наблюдал за тем, как торопливо накрыла его ладонь узкая ладошка Кати, потом изящная и нежная ладонь Марины, сверху крепкая рука Ирины Лидиевны, и, наконец, сухая, костлявая, похожая на птичью лапу – БабАнина. Эта последняя словно закогтила всех скрюченными пальцами, и вдруг в глазах у парня потемнело.

Он услышал испуганные вскрики: ландышевый — Катин, горько-шоколадный — Маринин и сыромятно-кожаный — Ирины Лидиевны. Видимо, они тоже провалились в темноту вместе с ним. Тут же раздался хлебный голос БабАни:

— Серёжа, постарайтесь вспомнить своё виде́ние.

Парень добросовестно постарался, и в темноте стремительной чередой промчались образы Дианы: на уроке, дома, в постели... Послышалось ландышевое «Ой», и сразу следом хлебное: «Виде́ние, Серёжа, виде́ние!» Это помогло. Во тьме заклубилась серая муть, и из неё вынырнула тёмная точка. Изображение было даже мутнее, чем помнилось, — видно, воспоминание уже ослабло, — только фигурка Дианы почему-то стала чётче. Затем показалась и земля: серая и злая, такая мутная, что едва различимая. Все молчали, но Сергей каким-то образом чувствовал напряжённое внимание невидимых зрителей.

— Что это? — ландышевое недоумение.

— Странная земля, — проронил голос с запахом горького шоколада.

— Руины, — хлопнуло кожаным ремнём.

А потом из серой мути выплыла чёрная язва в буром пятне, и Сергей опять почувствовал приступ панического страха. Там, в этом неясном тёмном пупыре, ждало что-то неведомое, но страшное, и Диана мчалась прямо туда. По телу прошла дрожь, и парня вышибло в реальный мир, как выбивает пробку напором газа.

Он судорожно вздохнул, едва подавив вскрик. Ладонь Кати сжала его руку; девочка смотрела ему прямо в глаза, кажется, стараясь успокоить. Сложенные руки остальных распались, только Катя всё не отпускала.

— Я ничё не поняла, — призналась Михельсон.

— Это окрестности Башни, — веско сказала Ирина Лидиевна. — Леньград, ориентир восемнадцать.

— Откуда Вы знаете? — не очень вежливо воскликнула Катя.

— Бывала там, когда служила спасателем, — объяснила преподавательница защиты. — Довольно приметное место.

— Значит, место нам известно, и план определён. Думаю, можно расходиться, — резюмировала Соколова и после краткой паузы вдруг добавила: — Молодёжь, хотите мороженого?

Сергей всё ещё не пришёл в себя, и за него ответила Катя:

— Хотим!

БабАня улыбнулась и выудила из своей сумочки серебряный рубль:

— Обед мы сейчас оплатим, а Вы заказывайте себе что захотите.

Взрослые собрались и вышли, а через минуту в зал заглянул официант с сакраментальным: «Вы готовы сделать заказ?» Мороженое неожиданно хорошо помогло; через пятнадцать минут ребята уже выходили из ресторанчика в приподнятом настроении.

На улице стояла пролётка, и в ней сидела женщина в чёрном. Она бросила короткий взгляд на Сергея и приказала извозчику: «Трогай!» Всё это заняло три секунды, не больше, но то были самые радостные секунды за день; может быть, самые радостные за месяц, а может, и за год, если не за всю жизнь.

Диана!

Глава 44. Апрельский турнир

Конец марта и апрель Сергей провёл в лихорадочной подготовке. После встречи в Новом Питере он с ужасающей отчётливостью понял, что в случае опасности мало чем сможет помочь Диане, едва ли сумеет защитить. Он пристал к Ирине Лидиевне, и та с мрачным видом согласилась поднатаскать его в ведовских поединках.

Это дело оказалось совершенно не таким, каким представлялось парню. Индивидуальные уроки, которые раньше давала ему Обер-Капа, пригодились, но, боже, как же разительно отличались они от того, что началось теперь!

— Есть древняя мудрость: «Война — путь обмана», — сказала Ирина Лидиевна на первой же тренировке. — Учитесь скрывать свои намерения и читать чужие.

И Сергей учился. Он учился имитировать постановку щитов, чтобы противник не догадался о Даре Бакасы. Он учился распознавать, когда его ударят молнией, когда огнём, когда призовут на помощь землю, и когда воду. Он учился сам наносить удары, не произнося слов – наговор, произнесённый вслух, безнадёжно выдавал атаку, предупреждал противника и давал ему шанс вовремя защититься. Он учился, учился и учился, и с каждым днём только больше убеждался в полной безнадёжности этого дела. Они с Ириной Лидиевной провели не меньше сотни учебных поединков, и ни разу Сергей не был даже близок к тому, чтобы зацепить преподавательницу.

Ирина Лидиевна казалась ему теперь не просто опасным противником, с которым лучше не связываться — она представлялась высшим существом из сортовой стали, суровой и жестокой богиней, неодолимой и неуязвимой. Бороться с такой было не просто глупо — немыслимо. Это подтачивало веру парня в себя, и однажды подкосило совсем. На одной из тренировок, в двадцатый раз оказавшись на земле, Сергей отказался вставать:

— Не могу. Это бесполезно.

Ирина Лидиевна попыталась поднять его суровым окриком, но когда это не сработало, села рядом и, помолчав, сказала:

— Сломались, Сергей Александрович?

Парень с тихим стоном сел, обхватил руками колени и с горечью признал:

— Я не потяну.

— Наконец-то Вы это поняли, — спокойно заметила преподавательница. — Вы не потянете. В настоящем бою со взрослой ведьмой вопрос будет стоять так: насколько быстро Вы погибнете. И что из этого следует?

— От меня нет т-толку.

— Неправильно, — ответила Ирина Лидиевна. — Пока противник Вас убивает, Вы выигрываете время своим товарищам. Разумеется, при условии, что у Вас вообще есть товарищи.

Сергей оторопел. Такой циничный взгляд на вещи царапал душу, но и возразить было нечего. В самом деле, пока враг будет им занят, товарищи могут что-нибудь предпринять, в крайнем случае — убежать. В этом был смысл, как ни горько признавать. Что же... Если можно ценой своей жизни выиграть Диане несколько секунд... Почему бы и нет?

— Много? — голос парня вдруг стал хриплым; он прокашлялся и повторил: — Много в-времени?

— Зависит от противника... и от Вас, — ответила преподавательница. — Против меня пока секунд пять.

— П-пять секунд... — уныло повторил Сергей.

— В бою это не так уж и мало, — утешила Ирина Лидиевна. — И вообще-то я специалист; против неспециалиста той же силы продержитесь дольше.

— А против ректора? — спросил парень.

Ирина Лидиевна покачала головой:

— Не знаю. Она всё-таки член Ковена, сила её очень велика. С другой стороны, она вряд ли хорошо разбирается в поединках и уж точно давно не практиковалась. Может быть, секунды три...

— Так мало... — опять огорчился Сергей.

— Тренируйтесь, увеличите до четырёх или пяти, — сказала преподавательница.

Парень вздохнул. От трёх до пяти секунд — вот и вся его ценность. Негусто. Обидно. «Ты — щит Дианы», — сказал голос Защитника в голове, — «а плохой щит лучше, чем никакого. Давай, не раскисай, ты же мужик! Подбирай сопли и вставай». Сергей сцепил зубы и, кряхтя, поднялся на ноги. Ирина Лидиевна посмотрела на него, и парень увидел в её глазах одобрение.

— В конце апреля у старших курсов будет турнир, — сказала преподавательница, тоже поднимаясь с земли. — Думаю, Вам будет полезно в нём поучаствовать.

Сергей кивнул, а в следующий миг уже полетел вверх тормашками, сбитый с ног волной земли, подкравшейся сзади.

— Не расслабляйтесь, — назидательно сказала Ирина Лидиевна. — Враг может напасть в любой момент.

— *** —

Апрельский турнир проводился каждый год на поле для квиддича далеко в стороне от зданий академии. Мероприятие было популярно настолько, что в этот день – последнюю субботу апреля – отменялось всё остальное, студентки не разъезжались по домам, и, наоборот, приглашались гости и даже газетчики. В Новом Питере все букмекерские конторы, не исключая самых мелких, принимали ставки, и поставить деньги на свою дочь не считалось в ведовском сообществе зазорным.

Суббота выдалась ясной, но ветреной. С утра общага гудела разговорами и обсуждениями: кто за кого будет болеть, да почему за ту, а не за другую, да кто победит, да почему именно она. Особой остроты Апрельскому турниру придавал тот факт, что прошлогодняя победительница обычно успевала выпуститься; таким образом интрига каждый год сохранялась. Так было и в этот раз: и чемпион, и вице-чемпион прошлого года уже выпустились, так что теперь первенство оспаривали новые претенденты. Всего участниц было две дюжины, от второкурсниц и старше, но три имени — Жданович, Сайкова и Дюпре — назывались чаще всего, прочие были именно «прочими».

Поле было подготовлено к приёму гостей ещё на неделе: подновлены скамьи и лотки, натянуты канаты с яркими флажками, а рядом просыпана мелом и наговорена граница защитного круга, чтобы уберечь зрителей от случайного попадания. Когда Сергей, позавтракав, пришёл на место, гости уже заполнили половину скамей и продолжали подтягиваться.

— Найдёнов! — металлически лязгнул над полем усиленный громкоговорителем голос Ирины Лидиевны.

Парень увидел преподавательницу, машущую ему рукой с дальнего конца поля, где разминались перед началом турнира участницы. Он пошёл туда, но Обер-Капа снова поднесла рупор ко рту и гаркнула: «Шустрее, шустрее!», и парень побежал. Он ловил на себе удивлённые взгляды зрителей, а когда промчался мимо трибун и оказался в секторе для участников, его встретили и недоумённые взгляды старшекурсниц.

— А Заяц-то что тут забыл? — громко поинтересовалась одна из девушек.

— Так, участницы! — громко объявила Ирина Лидиевна. — Сергей Александрович участвует в турнире вне конкурса. Просьба отнестись к молодому человеку со всей серьёзностью; он вполне может преподнести любой из вас сюрприз.

Выдержав паузу и убедившись, что все уставились на неё, преподавательница со снисходительной улыбкой добавила:

— Повторюсь, Сергей Александрович участвует вне конкурса; проиграть ему будет хоть и не почётно, но бесплатно — на исходе турнира это не отразится.

Теперь на Сергея устремились уже не просто удивлённые взгляды. Участницы продемонстрировали богатейшую гамму чувств: от уважения через осторожное опасение до открытой враждебности. Разве что Фирсова, единственная более или менее знакомая парню здесь, пренебрежительно гоготнула:

— Не ссы, Заяц, я тебя не очень больно прибью. Испугаться не успеешь.

Ирина Лидиевна цыкнула на второкурсницу и отвела Сергея в сторону. Склонившись к самому его уху, она тихо напомнила договорённости:

— Сами не атакуйте, старайтесь продержаться как можно дольше. Имитируйте щиты или ставьте настоящие, ни в коем случае не открывайте свой дар. Если чувствуете, что запас переполнился, поднимайте руки и сдавайтесь. Помните, это для девочек турнир, а для Вас — просто практика.

Сергей нетерпеливо кивнул. Всё это было проговорено уже десять раз, и его раздражало, что преподавательница решила лишний раз напомнить. Что он, маленький, что ли?!

Турнир начался жеребьёвкой. Система была «все со всеми», так что разыгрывалась только очерёдность поединков. Когда порядок был установлен, Сергей сел на скамье поодаль от девчонок и принялся с интересом смотреть на поле.

Здесь уже готовилась первая пара участниц. Девушки стояли друг напротив друга на дистанции метров в тридцать, нервно и нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу в ожидании сигнала. Над полем, представляя соперниц публике, нёсся голос комментатора — эту роль взяла на себя начальник охраны академии Ираида Антониновна. Наконец, Ирина Лидиевна, выполнявшая роль главного судьи, гаркнула в рупор: «Начали!», и девушки разом пришли в движение.

Сергей прослушал фамилии соперниц, так что для него они были просто рыжей и русой. Рыжая казалась более субтильной и подвижной, она и дёрнулась первой, бросилась вперёд и вбок, одновременно сокращая дистанцию и сбивая сопернице прицел. Это Сергей уже понимал, это они с Обер-Капой отрабатывали. Предсказуем был и ход русой девчонки: дистанция была ещё велика, и она, довернувшись на месте, бабахнула молнией. Молния — хороший выбор на большой дистанции, она не теряет силу с расстоянием, да вдобавок не требует точного попадания, даже при близком промахе может зацепить цель ответвлением главного ствола.

Увы, рыжая была готова, она отразила молнию воздушным щитом и немедленно атаковала сама. Её ход Сергею тоже удалось предсказать: не зря же девчонка сокращала дистанцию. Для огня или земли было ещё далековато, так что оставалась вода; вполне очевидный выбор против соперницы, мечущей молнии. Взмах руки — и русая едва устояла на ногах под напором форменного водопада, обрушенного на неё рыжей.

Всё решилось в следующий миг, но предугадать исход парень не сумел. Русая провела крайне рисковую двойную воздушную атаку: сначала мощный порыв ветра сдул с неё воду прямо на рыжую, и тут же сквозь горизонтальный столб сырого воздуха снова шарахнула молния. Рыжая не ожидала такого поворота событий и не успела защититься; сотня крохотных искрящих змеек оплела девчонку; раздался жалобный вскрик, и поединок закончился. Всё дело заняло отсилы десять секунд, а может и меньше.

Русая подбежала к поверженной сопернице и принялась хлопать её по щекам, приводя в себя. Рыжая девочка зашевелилась и поднялась, бережно поддерживаемая победительницей. Комментатор громогласно отметила благородное поведение русой, на поле появилась ведьма из медпункта и увела проигравшую приходить в себя. Сергей мог только посочувствовать: попадание молнии даже при Даре Бакасы было довольно неприятной штукой, что и говорить об обычных ведьмах. Девчонка, наверное, сейчас вообще ничего не соображает.

Несколько поединков спустя пришла очередь и парню выйти на поле. Его соперницей была четверокурсница, которая явно не вняла Ирине Лидиевне и не восприняла его всерьёз. Она с первой секунды поединка принялась осыпать парня молниями с большой дистанции и была чрезвычайно удивлена, когда это не возымело никакого эффекта. Сергей проворно уворачивался, имитировал постановку воздушного щита, а когда Дар Бакасы накопил уже многовато энергии, поставил и настоящий. Через некоторое время соперница сообразила, что только попусту расходует силы и время, и стала сближаться.

От потока воды, пущенного со средней дальности, Сергей просто увернулся, но дальше стало сложнее. В ближнем бою в ход обычно идут огонь и земля, и нужно было вовремя угадать. Сергей каким-то звериным чутьём понял, что его щиты взбеленили соперницу, и она попробует то, от чего щиты не спасают: земляную ловушку. Парень тут же отпрыгнул в сторону, и вовремя: там, где он только что стоял, земля разверзлась как голодная пасть. Совсем разъярившись, четверокурсница принялась хлестать огнём, да так яростно, что первый удар Сергей пропустил, и только Дар Бакасы уберёг его. Мигом поставив водяной щит, Сергей продержался ещё несколько секунд, пока девушка вдруг не прекратила натиск.

Парень глазам поверить не мог, когда увидел, как соперница — ни много ни мало четвертый курс — подняла руки в знак поражения; видно, исчерпала силы. Над полем повисло недолгое молчание, а потом и комментатор, и зрители так и взорвались криками изумления и недовольства. Четверокурсница подошла к Сергею, церемониально обняла в знак уважения к победителю и негромко сказала:

— Эх, недооценила я тебя, Заяц. Ну, в следующем году я тебе задам!

Прозвучало это, может, и грубовато, но парень не почувствовал в голосе девушки злости.

— До следующего г-года, — улыбнулся он.

Смотреть на поединки было чрезвычайно познавательно. Сергей с гордостью обнаружил, что уже больше чем в половине случаев мог предсказать действия соперниц, а в остальных нашёл для себя новое. Большая часть сшибок заканчивалась секунд за десять, изредка дело затягивалось на полминуты, и только два раза соперницы — из самых сильных — бились минуту или чуть дольше.

На собственных выходах Сергей, увы, уже не мог повторить успеха первого поединка: девочки уловили, что он хорошо ставит щиты, и с разной степенью успеха подбирали контртактики. Тем не менее, большинство столкновений удавалось затянуть на полминуты и дольше. Только блестящая пятикурсница Сайкова управилась очень быстро: она налетела, как ветер, со всех сторон обставила земляными ловушками, а когда парень в одну из них попался, выдала в упор такой поток огня, что буквально сжигала щит за щитом, и Сергей предпочёл сдаться, опасаясь, что на такой близкой дистанции девушка заметит неладное.

Но самое памятное случилось, когда парень вышел против Фирсовой. По сигналу к началу схватки второкурсница быстрым шагом — спокойно и уверенно — двинулась вперёд. Сергей попятился, стараясь вычислить следующий её ход. Когда девочка вскинула руку в каком-то странном, незнакомом жесте, парень дёрнулся в сторону, ожидая удар воды, но произошло что-то непонятное. В грудь будто вонзилась тупая игла, и ноги сразу ослабли, заплелись, и парень едва не упал.

Фирсова с хитрой, довольной улыбкой продолжала приближаться, и её пальцы двигались так, будто наматывали нить, а Сергей беспомощно ощущал, как вытекает из жил сила; в глазах потемнело, и тут навалился тряский, противный, животный ужас. Должно быть, так чувствует себя домашний кролик, попавшийся в зубы лису: казалось, сама жизнь помалу исчезает, будто уходит ниткой в пальцы соперницы.

В панике Сергей поспешно поставил один щит, другой, но ничего не помогало — нитка не рвалась и неуклонно тянулась всё дальше и дальше, оставляя внутри всё меньше и меньше сил. Разом позабыв все наставления Ирины Лидиевны, парень собрал все остатки сил и выбросил вперёд руку, тонко выкрикнув: «Сука!»

Сейчас ничто уже не было важно. Этот трюк был тайным оружием, он придумал его сам, и его следовало хранить в тайне. Надо было, но где там! В моменте, в текущем жутком мгновении ничего не хотелось так, как любой ценой порвать эту проклятую нить, прекратить этот ужас. Сейчас ничего не существовало кроме тёмной пелены в глазах и нити, кажется, вытягивающей из него самую жизнь.

Фирсова заранее поставила щит, но трюк есть трюк. Обыкновенный «Вон!» действует неприцельно, широким пятном, но «Ягодный спас» может собирать рассеянное действие. Концентрированный толчок пробил щит и угодил второкурснице точно в лоб. В предыдущих стычках Сергей набрал Даром Бакасы очень много силы, и даже несмотря на то, что Фирсова часть её, похоже, каким-то образом украла, удар всё равно вышел достаточно крепким. Девушка мотнула головой, взмахнула руками и без единого звука рухнула на спину.

Нить порвалась, в голове прояснилось, тупая игла в сердце пропала. Сергей стоял, держась за грудь, и медленно приходил в себя. Он начал замечать окружающее: мчащихся к нему Обер-Капу и ведьму из медпункта, повскакавших с мест зрителей, висящий над полем взволнованный крик комментатора: «Дамы и господа! Неужели мы наблюдали грубое нарушение правил? Судья уже направляется для разбирательства... Последует ли дисквалификация?»

— Сергей Александрович! Что произошло? — строго спросила Ирина Лидиевна, но в её взгляде было скорее беспокойство.

— Не з-знаю, — ответил парень, держась за грудь, где ещё чудились остатки боли. — Я р-раньше такого не встречал.

Пока Сергей силился объяснить, что ощутил, сбиваясь и с трудом подбирая слова, ведьма из медпункта осматривала Фирсову и приводила её в себя. Через несколько секунд второкурсница уже смогла сфокусировать взгляд и начала подниматься, странно поглядывая на Сергея.

— Фирсова! Что Вы применили? — напустилась на неё Ирина Лидиевна.

— «Бечеву трёхжильную», — ответила девушка, не сводя с парня глаз.

Сергей впервые видел, чтобы Ирину Лидиевну трясло. Казалось, она сейчас ударит Фирсову — но нет, сдержалась. Главный судья отвернулась, подняла рупор, и над полем пронеслось: «Студентка Фирсова — дисквалификация за применение запрещённого ведовства!»

Ирина Лидиевна за шиворот увела второкурсницу с поля. Фирсова то и дело оглядывалась и смотрела на Сергея взглядом, который он не мог понять. В этих глазах, казалось, пылало пламя какой-то тёмной страсти: не то ярости, не то ненависти, не то зависти. Потом, обернувшись в последний раз, девочка улыбнулась во весь рот и развязно подмигнула.

Глава 45. Вылет

Было первое воскресенье мая.

Ирина Лидиевна остановилась вблизи ограды и огляделась. Сергей сперва не узнавал места, но мигом всё понял, стоило преподавательнице позвать:

— Федот-молодец! Выходи, я тебя вижу.

Леший выступил из-за дерева и осторожно приблизился.

— Так Вы чё, о нём знали? — удивилась Михельсон.

Обер-Капа усмехнулась:

— Я тоже когда-то была студенткой.

Сергей хлопнул себя по лбу. Да как же он сразу-то не сообразил?! Ведь лешие – это духи, жизнь их очень длительна. Конечно, все преподаватели знают про Федота, ведь все или почти все когда-то учились именно здесь! Выходит, лешего не прогоняют намеренно; должно быть, он докладывает ректору обо всех, кто входит и выходит по его лешачьим тропинкам. Почему же тогда Ирина Лидиевна выбрала именно этот путь?

— А п-почему тогда мы идём здесь? — не удержался, полюбопытствовал парень.

— Наименее подозрительный способ нелегального выхода, — объяснила преподавательница и, достав из кожаных ножен внушительный нож, быстрым движением надрезала ладонь.

— Проведи нас троих, Федот, — сказала она, размазывая кровь по бугрящемуся древесной корой лицу лешего.

Федот зыркнул на Сергея зверским взглядом — аж внутри всё похолодело, — но потом всё же неохотно указал на узкую тропинку. Ирина Лидиевна велела ни в коем случае не сходить с тропы и не отставать, и пошла вперёд. Лешачья тропа словно нарочно собрала на себя все мыслимые неприятности: она петляла между деревьев, ныряла в кусты, заводила в пятна липкой грязи, норовящей засосать ботинки, прыгала вниз в крутые овраги, и в целом вела себя крайне неприлично. Сергей взмок и перепачкался всего за несколько минут, показавшихся ему не меньше чем часом.

Но вот, наконец, тропинка вывела на небольшую поляну, и в стороне между деревьев показались прутья ограды Петроведьмака. Они благополучно выбрались за пределы академии.

— А Федотка вырос с тех пор, как я его помню, — сказала Ирина Лидиевна. — Раньше он мне в пупок дышал.

— А разве духи рас-стут? — удивился Сергей.

— А зачем ему кровь, по-Вашему? — вопросом на вопрос ответила преподавательница.

Сергей смутился; надо было и самому сообразить. Говорили же ему на основах ведовства: кровь – это сама жизнь, поделился кровью – поделился жизненной силой. То, что духи чем крупнее, тем сильнее, он знал и без того. Надо же было два и два не сложить! Балбес! А туда же, в ведуны лезешь!

Между тем Ирина Лидиевна уверенно шагала по лесу, время от времени сверяясь с какой-то бумажкой. Минут через пять она остановилась и огляделась.

— О! Вот она! — негромко воскликнула преподавательница, потянулась раскрытой ладонью вверх, и из ветвей дерева прямо ей в руку выпрыгнула метла.

— Марина Анновна, это Вам, — Ирина Лидиевна протянула помело Михельсон, а сама оседлала трость. — Сергей Александрович, Вы со мной.

Парень неловко влез на трость впереди Ирины Лидиевны и уцепился за рукоять обеими руками. В животе крутило от страха, сразу вспомнилось, как жутко было в прошлый раз, когда Капа снимала его с башни ГУКа.

— Поехали! — скомандовала преподавательница, и земля мигом ушла из-под ног.

Первую минуту или две Сергей был в плену у захлестнувших душу чувств: страх и восторг обуревали его при виде верхушек деревьев, проплывающих внизу. Оглянувшись, он увидел маленькие, словно игрушечные, здания академии и тонкую ленту грунтовки. Ирина Лидиевна заложила широкий вираж, и парень смог как следует насладиться видом. Боже, как это было красиво! Нужно было непременно придумать какой-то способ зарисовать пейзаж с такой высоты.

Академия стояла на вершине пологого холма, а кругом, сколько хватало глаз, простирался лес. В стороне виднелось большое озеро, а вдали ещё несколько, не то малых, не то просто очень далёких. На самом горизонте неясно и дымчато синело; должно быть, там море — догадался парень. Солнце ярко сияло в весеннем небе, на земле тёмное хвойное море кое-где разнообразили неровные ярко-зелёные пятна лиственных. Всё вместе составляло образчик суровой северной красоты.

Какое-то время Сергей просто любовался пейзажем, но потом суровая реальность дала о себе знать. Холодный ветер задувал прямо в ухо, трепал отросшие волосы и швырял их прямо в глаза, но хуже всего была трость Ирины Лидиевны, нещадно давящая в самом что ни на есть неловком месте. Как, блин, вообще ведьмы на мётлах летают?! Хоть бы седло какое-нибудь придумали! Аристократия, блин!!!

Полёт довольно быстро превратился в пытку. Парень крутился так и этак, пытаясь найти положение поудобнее, а Ирина Лидиевна шикала: «Не вертитесь, центровку сбиваете». Сергей пожаловался, что трость режет, на что получил пространный ответ в том духе, что с непривычки всем режет, нужно просто притерпеться. Увы, притерпеться не удавалось; как будто этого было мало, затекли руки, намертво вцепившиеся в рукоять, но разжать их не было никаких моральных сил; отчего-то казалось, что стоит двинуть хоть пальцем, и тут же камнем рухнешь вниз. Тот факт, что Ирина Лидиевна держала парня в обхвате рук, странным образом ничуть не уменьшал страха. Одним словом, не было в полёте на метле ничегошеньки хорошего.

Минут через двадцать, которые показались Сергею вечностью, терпение Ирины Лидиевны лопнуло, и она, крикнув Михельсон: «Привал!», энергично замахала рукой вниз. Увы, на земле пробыли едва пять минут и снова тронулись в полёт, но за это время парню хотя бы удалось немного размять ноги и руки, а заодно сообразить хоть какое-то решение самой острой проблемы. Перед тем как снова влезть на трость преподавательницы, он снял форменный сюртучок и, сложив в несколько раз, получил что-то вроде импровизированной подушки.

Это помогло, хотя сидеть всё равно было неудобно. Когда после ещё одного привала всё же добрались до Эльдоры, Сергей уже всерьёз опасался, что руки и ноги вот-вот отвалятся. Справедливости ради надо сказать, что тело уже начало привыкать, и боль стала ощутимо более терпима. Парень даже успел полюбоваться видом Михельсон верхом на метле.

Девушка сидела на своём адском транспортном средстве совершенно спокойно и даже безмятежно — так, словно с рождения только и делала, что летала. Кажется, ей даже нравилось; во всяком случае, когда она поворачивалась лицом, то улыбалась. Ветер трепал белокурые пряди, выбившиеся из косы, как-то небрежно, залихватски уложенной вокруг макушки, и в целом Марина производила сильное впечатление: юная, но могущественная ведьма легко и весело мчит навстречу великим свершениям. Куда только делась вся её романтическая задумчивость? Нет, определённо, полёты на метле очень нравились Михельсон.

У городской черты Эльдоры Ирина Лидиевна скомандовала посадку, и дальше до площади с порталом пошли пешком. Сергей с большим удовольствием поглазел бы на город — раньше-то такой возможности не было — но, во-первых, всё тело затекло и ныло, а во-вторых, городок-то был небольшой и откровенно скучный. На улице почти не было прохожих, сквозь мостовую здесь и там пробивалась трава, а один раз навстречу попалась корова. Корова!

У портала Ирина Лидиевна задержалась, немного поболтала со смотрительницей, потом купила билеты, отметилась в журнале и сделала знак проходить. Сергей собрался было пробежать под аркой чтобы избежать неприятных ощущений, но тело отчётливо намекнуло, что сейчас само выдаст таких, что портал покажется детскими играми. Парень вздохнул и поковылял шагом.

На той стороне был уже Новый Питер. Разница была видна сразу: и небо хмурое, и мостовая не в пример глаже, и народу на площади тьма, и гружёные трактора повсюду – сразу видно, большой город. У выхода из портала заговорщики расстались; Ирина Лидиевна указала в дальний конец Портальной площади:

— Вам туда, Серёжа. Кое-кто ждёт Вас в кафе «Парижский портал».

Сергей давно заметил, что чем дальше от Петроведьмака находилась преподавательница, тем проще она держалась; вот и теперь она сказала «Серёжа» вместо обычного своего «Сергей Александрович», да ещё и подмигнула. Парень кивнул и спросил:

— А вы куда?

— А мы сейчас вылетаем, будем ждать вас в условленном месте, — ответила Ирина Лидиевна.

Она кивнула Михельсон и пошла прочь, постукивая по мостовой своей тростью. Марина задержалась на секунду, бросила на Сергея задумчивый взгляд, но ничего не сказала и пошла следом за преподавательницей, вскинув на плечо метлу. Парень проводил её глазами, почему-то вздохнул и поковылял через площадь к кофейне.

В «Парижском портале» было людно, но Диану он заметил сразу; её строгое чёрное платье выделялось в пёстрой толпе, да и посетители словно нарочно не садились рядом. Сергей подошёл и неловко поздоровался. Он знал, что эта встреча — ловушка для ректора Ян, что сейчас по плану надзорное ведовство должно бить в барабаны и трубить в горны, и всё равно было как-то неловко от мысли, что старуха сейчас, возможно, смотрит на них двоих. А ведь они так давно не виделись, и так хотелось сказать и сделать что-то очень важное, что-то только для них двоих предназначенное.

— Присядь, зайчик, — сказала Диана, кивнув на свободный стул рядом. — Я заказала тебе кофе и пирожное.

Сергей сел и неспешно принялся за угощение, не отводя глаз от своей женщины; он никак не мог наглядеться. Диана была очень хороша, хотя чем — он не смог бы объяснить. Та же Михельсон была и моложе, и стройнее, да и лицом покрасивее, но — поди ж ты! — не вызывала таких же чувств. Должно быть, дело было не во внешности, но в чём тогда — этого Сергей ещё не умел понять. Он просто смотрел и смотрел, а Диана тем временем говорила о сегодняшнем вылете, об артефакте, который они будут искать, о том, как он поможет одолеть коварство Янши... Весь этот разговор был предназначен не ему; это был спектакль для ректора, которая наверняка сейчас пыталась их подслушать при помощи надзорного ведовства. Настоящий диалог сейчас был безмолвным; всё было сказано глазами, и сказано о главном, а вовсе не о каком-то там артефакте или какой-то там Янше.

— ... летим прямо сейчас, — закончила Диана и поднялась с места.

Сергей торопливо допил кофе и вскочил со стула. Диана взяла прислонённую к стене метлу и двинулась на выход. На улице она бросила: «Садись сзади» и оседлала помело быстрым, привычным движением. Сергей замешкался, снова стягивая сюртук и сворачивая его, но в конце концов уселся, обхватил свою женщину вокруг талии, и в следующий миг пара уже была в воздухе.

Вообще-то стартовать с улицы или приземляться на неё считалось некрасивым и даже, кажется, было запрещено какими-то правилами. В самом деле, не всякому прохожему понравится, если ему прямо на голову свалится какая-нибудь рассеянная ведьма или, наоборот, взмоет вверх перед самым носом, да чего доброго, ещё по морде прутьями случайно хлестнёт. Поступок Дианы был откровенным хулиганством, и с земли раздался чей-то недовольный выкрик, но через миг уже потерялся в звуках большого города.

Новый Питер с высоты был куда увлекательнее Эльдоры, и Сергей засмотрелся, залюбовался родным городом. Стало даже жалко, что хмурый день украл краски, не то картина была бы ещё прекраснее. Но даже и так море крыш, разом обрывающееся в настоящее море, белые штрихи пенных гребней волн и белые штрихи чаек, кружащих над водой, поневоле притягивали взгляд.

— Красота какая! — воскликнул Сергей.

— Что? — крикнула в ответ Диана; ветер свистел в ушах, и слышно было плохо.

— Красота!!! — крикнул парень ещё громче.

— Да!!! — откликнулась ведьма.

Она заложила вираж, а потом полого спикировала вниз. Под ногами понеслись крыши, печные трубы, тёмные ущелья переулков, зелёное кружево скверов. У Сергея перехватило дух, и только поэтому он не закричал от восторга и сладкого ужаса. Казалось, каждый миг мог стать последним; казалось, вот сейчас-сейчас они врежутся в крышу и покатятся кубарем, сотрутся в ноль, как о грубую наждачку. Конечно, так только казалось; Диана вела метлу уверенно и точно.

Через некоторое время крыши внизу стали ниже, кровельное железо всё чаще уступало место старой черепице, на улицах исчезла брусчатка, зато появились обширные лужи — это были уже окраины. Потом закончились и они; теперь метла несла ведьму с мальчиком над рощами, прудами, дачами и пригородными посёлками. А потом внизу показался дом, да такой, что не заметить его было невозможно.

Дом был очень большой, нет — даже огромный. В нём чувствовался ясный замысел архитектора; кто-то с самого начала задумал его как нечто особенное. Это не был доходный дом, какими застроен чуть не весь центр, но не был он и загородным дворцом вроде тех, к которым водят экскурсии поглазеть за три копейки. То был целый городок, соединённый воедино, а вокруг ещё теснились всевозможные хозяйственные постройки, в расположении которых тоже чувствовался план, чёткий и строгий замысел.

Диана снизилась и медленно облетела дом по кругу. Теперь стало ясно, что здесь давно никто не живёт: окна и двери зияли жутковатыми провалами во тьму, напоминая глазницы черепа, штукатурка облупилась, кое-где по стенам тянулись вверх широкие полосы чёрной копоти. Сергей скорее угадал чутьём, чем понял умом, что это за место, даже прежде чем Диана пояснила, повернув голову:

— Берлога.

В голосе её сквозила боль и тоска. Сергей мог только догадываться, что за буря сейчас бушует в душе его женщины, и, что хуже, понятия не имел, чем помочь, как унять разыгравшиеся чувства. Он крепче сжал руки, обвивавшие талию Дианы, и прижался щекой к её спине, пытаясь выразить самое простое утешение: «Я здесь, я рядом, я с тобой».

Диана прерывисто вздохнула и повернула метлу. Через минуту разорённая Берлога осталась позади, и внизу потянулись перелески, луга и болота; изредка попадались хутора и деревушки, и чем дальше от города, тем реже. Примерно через полчаса Диана вдруг подняла метлу высоко в небо и заложила широкий вираж.

— Видишь? — крикнула она, стараясь перекрыть свист ветра, который на высоте был гораздо сильнее, чем у земли.

Сергей огляделся и увидел. По правде сказать, не заметить-то гигантское грязное чёрно-серое пятно на земле было трудно. Оно было даже на вид мерзко, словно плесень на ломте хлеба. Объяснений было не нужно — перед ними простирались руины Леньграда. Парня пробрала дрожь, и холодный ветер тут был всего лишь удобным оправданием. В голове мелькнула предательская мыслишка, что ещё не поздно передумать, отговорить Диану, придумать другой прекрасный план — всё что угодно, лишь бы не лезть в это про́клятое место, кишащее чудовищами и призраками древнего кровопролития. Сергей отчаянно, до скрежета стиснул зубы, изо всех сил борясь с накатившим страхом.

Диана направила метлу к земле, и развалины древнего города вскоре скрылись из вида, заслонённые холмами и верхушками деревьев. Бог знает как, но ведьма безошибочно нашла в лесу поляну, на которой их уже ждали Капа, БабАня и Катя с Мариной.

— Ирина, тебе слово, — сразу, даже не слезая с метлы, перешла к делу Диана, — как летим?

Ирина Лидиевна ответила немедля; видно было, что она давно обдумала вопрос:

— На малой высоте до границы руин и с версту после, потом надо подниматься. Там нас патруль уже если и заметит, то преследовать не станет.

— Добро, — кивнула Диана... нет, пожалуй, теперь уже скорее Артемида. — Анна Варваровна, возьмёте к себе Серёжу?

В отличие от Дианы и Обер-Капы, БабАня прилетела на ковре-самолёте. Сергею нечасто доводилось их видеть, а вблизи и вовсе никогда, разве что двойным зрением в рассказе о Настюшке. Как и там, ковёр Соколовой был свернут в рулон и стянут ремнями. Парень был только рад пересесть: хотя тело уже и начало привыкать к метле, всё же приятного было мало. Досадно было только расстаться с Дианой, но Сергей довольно малодушно утешил себя тем, что это ненадолго, да к тому же и необходимо: ведь в хрустальном шаре-то он видел её на метле одну, а с Судьбой лучше не шутить.

Оказалось, Анна Варваровна везла ещё и Катю. Устроившись на ковре втроём — Сергей впереди, Катя позади, БабАня в середине — они вновь поднялись в воздух. Шли так низко, что парень невольно поджал ноги, опасаясь зацепить ими верхушки деревьев. Промчавшись над лесом, над поросшей чахлой и болезненной травой пустошью, ведьмы углубились в руины.

За сотни лет дома превратились в груды кирпичного и бетонного хлама, но кое-где ещё можно было различить признаки того, что когда-то их возвёл человек: там уцелел участок стены с оконным проёмом, здесь среди обломков виднелся кусок лестничного пролёта, тут торчала вверх изломанная бетонная балка. Сергей мучительно пытался понять, что именно так угнетает его в руинах, и, наконец, сообразил. В развалинах почти не было зелени. Кругом было форменное море завалов, но даже за сотни лет оно так и не обросло растительностью. Видно, не врали учебники, когда говорили, что после древних войн сама земля была отравлена. Леньград был огромным пятном смерти и разрушения, жутким памятником человеческой жестокости.

Пролетев с версту вглубь руин и не встретив никого на пути, набрали высоту. Теперь отдельных деталей было уже не разобрать, зато стал болезненно очевиден масштаб. Развалины Леньграда были чудовищно велики; серое безжизненное пятно на лике земли тянулось сколько хватало глаз, до самого горизонта. Оно было куда больше Нового Питера, даже и с пригородами. Сколько же народу здесь жило когда-то? Миллион? Два? Пять? И сколько же ненависти нужно было, чтобы сравнять всё это с землёй! А люди? Неужто все эти миллионы так и остались здесь, погребённые под руинами своих домов? Сергей вздрогнул. Он только сейчас понял, а скорее даже ощутил всем своим естеством, что смотрит на грандиозное кладбище.

А потом показалась Башня. Он узнал её сразу, едва различил вдалеке крохотный тёмный бугорок на фоне руин. Кажется, и Диана её заметила — она подняла руку вверх, а потом резко махнула вперёд и вниз, указывая направление. Парень обернулся к Соколовой и крикнул, стараясь перекрыть шум ветра:

— Башня!

Анна Варваровна кивнула и плавно повела ковёр на снижение. Сергей изо всех сил вцепился в рукоять, будто специально для этого закреплённую на ремне, стягивающем рулон; было страшно, причём чего тут было больше — боязни набегающей земли или мистического ужаса перед надвигающейся Башней — он бы не смог сказать. Всё внутри просто скорчилось в беспомощном ожидании чего-то скверного.

Плохого, впрочем, ничего не произошло. Ковёр спускался-спускался, да и спустился, замер в метре над землёй и медленно осел вниз. Башня высилась метрах в пятидесяти: угрюмая, чёрная и зловещая на фоне хмурого и неприветливого серого неба. Сергей слез, с кряхтением размял ноги и руки, а заодно и огляделся.

Медленно-медленно, но с каждой секундой всё отчётливей пришло узнавание. Вот в склоне бетонной осыпи узкий чёрный провал; вот к нему ведёт неожиданно ровный подъём; вот позади остатки стены, торчащие из завалов, и на них следы чего-то очень мощного, куда сильнее обычной непогоды: поверхность местами аж оплавилась. Господи, так ведь именно здесь Диана едва не погибла в прошлый раз!

— Так, девочки, — взволнованно, неожиданно громким и высоким голосом сказала Диана, — давайте разойдёмся в разные стороны и будем искать.

— А что искать? — спросила Катя.

— Всё, что покажется необычным. Нас привела сюда Судьба; тут должно быть хоть что-то, — по голосу ведьмы было ясно, что она сама не очень-то верит в удачу, но заставляет себя надеяться.

— Поодиночке ходить нельзя, — вмешалась Ирина Лидиевна. — Малышню ставим в пару со взрослыми, и ещё надо выставить дозор. Раз уж мы ждём гостей, то и тем более.

— Согласна, — кивнула Диана, — тогда я иду с Серёжей, БабАня... пардон, Анна Варваровна идёт с Михельсон, а вы с Непейводой остаётесь дозором. Есть возражения?

Возражений не было. Не было и особенных результатов. Сергей с Дианой поднялись к лазу, где когда-то был обнаружен злополучный ящик с сокровищами, осмотрели всё, но ничего не нашли. Парня глодало ощущение, что они ищут не там, но где будет «там», он не имел ни малейшего понятия. Выбравшись из лаза, они осмотрели осыпь вокруг него, но идти по ней было тяжело, и далеко они не продвинулись.

Спустя полчаса-час бесплодных поисков вернулись к месту посадки. Здесь уже сидели приунывшие Михельсон с Соколовой, рядом скучала Катя, а чуть в стороне, опершись руками на свою трость, незыблемой скалой высилась невозмутимая Ирина Лидиевна; молча и безотрывно смотрела в небо.

Странное чувство охватило Сергея. Он словно видел уже эту картинку, только что-то было неправильно. Ну конечно! В первый день их знакомства, на остановке конки! Тогда он увидел Обер-Капу раздвоенным зрением как раз на фоне руин, только тогда она стояла к нему вполоборота, а теперь спиной.

Движимый неясным чувством, Сергей подошёл ближе и, поглядывая на преподавательницу защиты, стал искать ракурс. Левее, ещё немного левее, ещё чуточку левее. Кажется, вот так. Или чуть подальше? Да, кажется, на полшага дальше.

Нога внезапно наткнулась на что-то, и парень, чертыхнувшись, полетел наземь. Он основательно приложился головой, аж звёзды из глаз посыпались. Раньше Сергей думал, что «звёзды из глаз» — это фигуральное выражение, но на какой-то краткий миг он совершенно определённо видел яркие вспышки. Сергей сел, шипя от боли и ощупывая башку, и вдруг замер.

В двух шагах от него, прямо у остатков стены, лежало что-то, чему здесь точно не было места. Это была метла — самая обыкновенная метла, только очень старая; железная проволока, стягивавшая прутья, уже насквозь проржавела.

— Что это? — воскликнул парень, подойдя поближе.

Рукоять помела была переломлена, и обломок валялся тут же, поблизости. Сергей подобрал его: на дереве ещё можно было разобрать вырезанные когда-то давно буквы.

«НАДЕЖДА».

Интерлюдия. Цветы

На рукояти бабы-Надиного помела ножом было вырезано слово «НАДЕЖДА». Некоторые давали своим мётлам имена собственные: скажем, «Молния» или «Ураган» или даже «Мой маленький пони», но здесь вряд ли был тот случай. С другой стороны, именно надеждой это старое помело и стало для Милы, так что — почему бы и нет?

Сначала Мила летела куда глаза глядят, просто подальше от преследователей, но чем дальше тем сильнее свербела в голове мысль: «Что дальше?»

Нужно было как следует спрятать артефакт Дианы, а ещё нужно было позаботиться о том, чтобы не попасться самой, да и не дать преследователям найти Находку, просто идя по её следу. Значит, — подумала Мила, — надо пользоваться моментом, пока на хвосте ещё никто не сидит. Надо выбрать место, спрятать артефакт, а самой убраться как можно дальше. Только где прятать? Нужно такое место, где никто не наткнётся на тайник случайно, но достаточно приметное, чтобы самой потом найти. Просто так в лесу под ёлкой не прикопаешь. Где же? Где же?

Ответ пришёл сам собой — вдали показалось серое пятно Леньграда. Почему бы и нет? Нормальные люди в руины не ходят, случайно обнаружить тайник там нельзя. Осталось только выбрать такое место, которое она сама потом точно отыщет. Может, спрятать там же, где и нашли, в лазе возле Башни? Нет, нельзя — Диана может догадаться. Как она сказала? «Даже мне не говори, где спрятала». Неужто боялась выдать место врагу? Врагов-то у Медведевых хватает. Нет, нельзя прятать в лазе.

Место, место... Думай! Нужно приметное место, в котором никто не станет и искать. Скучное, но приметное место. Мила вдруг подумала о Башне — а ведь они с Дианой ни разу не пытались её исследовать, потому что там и исследовать-то было нечего. Кирпичная труба, забитая кирпичным же ломом. Ни входа внутрь, ни подвала, ничего интересного. Скучное, но приметное место.

Мила огляделась. В небе было пусто: ни погони, ни патруля спасателей. Девушка снизилась и, прижимаясь к самой земле, помчалась к руинам со всей возможной скоростью. Оказавшись над развалинами, она подумала, не оставить ли метлу и не пойти ли дальше пешком, но отказалась от этой мысли. Да, на своих двоих было бы менее заметно, но рана в боку ещё давала о себе знать, а ходить по завалам тяжело. Ещё не хватало опять упасть без сил и попасться преследователям! В том, что погоня раньше или позже появится, она не сомневалась. Раз уж нашли у бабы Нади, то разыщут где угодно. Если они обнаружили её кровь в парке усадьбы Медведевых, а скорее всего так и есть... По крови-то след возьмёт любая первокурсница. Тем больше причин спрятать артефакт и уходить как можно дальше. Лучше всего вообще бежать прочь из Большого Питера.

Она покружила над Башней, высматривая, нет ли на земле чудовищ, а в небе — погони, но вокруг было пусто. Мила понимала, что нужно спешить, и всё же почему-то медлила. Что-то её тревожило. Что-то было не так.

Нужно было устроить тайник в Башне. Легче всего это сделать, раскопавши завал внутри, но чем копать? Лопаты нет, руками — долго, остаётся только ведовство. Однако от ведовства останется след, и толковая ведьма может его заметить. Как же устроить тайник, не привлекая к нему внимания?

Тогда-то Мила и вспомнила об элементале. Где-то же должен быть тот замухрышка, что искал и откапывал им ящик в прошлый раз? Если он всё ещё здесь, сможет и тайник оборудовать; силы его природные, следов особенных не оставляют; к тому же хорошо бы его заручить в союзники, чтобы не стал ни для кого чужого тайник даже и искать. Где он сейчас, интересно?

Девушка спустилась на землю у лаза и, пригнувшись, вошла внутрь. Положив метлу на пол, она призвала элементаля, и тот явился. Он казался крупнее, чем Миле помнилось, но всё равно чахлый и невзрачный. Тот же или всё же другой?

«Помнишь меня?» — мысленно спросила девушка, и сухой, какой-то пыльный голос в голове отозвался:

«Я помню тебя, ведьма».

Мила опустилась на землю и попросила: «Мне очень нужна твоя помощь. Я готова заплатить».

«Ты знаешь порядок», — был ответ. — «Отдай кровь, и я помогу».

Мила достала нож и надрезала ладонь. «Мне нужно надёжно спрятать одну вещь. Сделай тайник в Башне и никогда никому не помогай его найти — ни словом, ни делом».

Дух земли колебался: «Это та вещь, которую ты прячешь на груди?»

«Да», — ответила девушка.

«Я не желаю», — сухо отрезал элементаль. — «Эта вещь очень злая. Она всё время зовёт меня, и я боюсь к ней подойти».

«Мне очень нужна помощь», — повторила девушка. — «Злые люди хотят владеть этой вещью, и если они её найдут, будет ещё хуже. Я дам тебе много крови».

Соблазн оказался слишком велик. «Хорошо», — решился дух. — «Я помогу спрятать её».

Он подошёл, и Мила принялась мазать его своей кровью. Тело элементаля окрасилось в красный цвет целиком, от головы, напоминающей камень-голыш, и до самых пяток, шершавых, словно песчаник. Наконец, дух остался доволен полученным и остановил девушку: «Довольно. Ты заплатила. Идём».

Они вышли из лаза и направились к Башне. У почерневших кирпичных стен элементаль не остановился; он вошёл в стену как в воду, скрылся в ней и через несколько секунд появился наверху. Сухой голос в голове Милы позвал: «Иди сюда, ведьма. Что ты стоишь?»

Девушка вдруг сообразила, что забыла метлу в лазе, но идти назад было бы слишком долго. Пробормотав наговор, она взмыла в воздух, подхваченная могучим порывом ветра, и через пару секунд уже стояла рядом с духом. Элементаль бесстрастно раскапывал завал под ногами.

Мила полюбовалась тем, как сами собой выпрыгивают отдельные обломки кирпича из слежавшейся за сотни лет массы, как прямо на глазах углубляется аккуратное круглое отверстие, а когда всё было готово, бросила в него завёрнутую в тряпицу Находку.

И тогда в небе появились три чёрные точки. Мила заметила их почти сразу, как дух земли засы́пал тайник. Погоня не заставила себя ждать.

Бежать было поздно. Метла осталась в лазе, до неё ещё нужно было добраться, а Мила не чувствовала в себе сил, чтобы бежать быстро. Рана в боку, да немало крови, отданной элементалю, ослабили девушку; голова плыла, всё тело будто свинцом налилось. Сражаться в таком состоянии, да ещё против троих противников, было тем более немыслимо.

«Спрячь меня!» — взмолилась девушка мысленно. — «Я дам тебе сколько хочешь крови, только скорее! Они не должны меня увидеть!»

«Кровь вперёд», — голос в голове был как иссохшая от жары земля.

Времени не было. Мила выхватила нож и, зажмурившись, закусив губу, всадила его в бок, туда, где ещё не зажила дробовая рана. Ноги подкосились, и девушка упала на колени. «Быстрее! Бери сколько хочешь!» В глазах потемнело, и она лишилась чувств.

Мила уже не видела, как дух земли вцепился в неё руками и ушёл, скрылся вместе с ней под расступившимся и вновь сомкнувшимся завалом кирпичных обломков. Она не видела, как приземлились её преследователи, как рыскали вокруг Башни, но не могли отыскать следа. Элементали умеют прятать и прятаться, и даже ведовство часто пасует перед этим даром. Мила не видела и того, как ведьма с лицом, сплошь покрытым татуировками, вышла из лаза, неся помело с надписью «НАДЕЖДА» на рукояти — единственное, что ей удалось найти. В приступе гнева татуированная выкрикнула грязное ругательство, а потом переломила метлу об колено — словно тростинку — и отшвырнула обломки в сторону.

Мила пришла в себя много позже. Было темно и душно; рядом лежал кто-то маленький, но почему-то именно от него — маленького — исходило ощущение могучей и надёжной силы; рядом с ним девушка чувствовала себя защищённой. Она пошевелилась и сама удивилась тому, каким слабым вышло это движение. Тело было каменным, неподъёмным, а голова едва соображала.

Я под землёй, — подумала Мила вяло, — а рядом со мной элементаль. Я отдала ему много крови и совсем ослабла. Кажется, я умираю. Когда я умру, дух больше не будет связан договором; моё тело найдут, а заодно найдут и Дианину Находку. Это очень плохо. Плохо, что умру. Плохо, что найдут артефакт. Я подведу Диану. Это совсем плохо.

Девушка мысленно потянулась к элементалю: «Ты слышишь меня, малыш?»

«Я слышу тебя, ведьма», — отозвался дух.

«У меня ещё осталась кровь», — сказала Мила. — «Забери её всю, но позаботься о том, чтобы меня никто никогда не нашёл. И ту злую вещь тоже. Обещаешь?»

Дух завозился, приподнялся и приблизился. В темноте было не разобрать толком, но Миле показалось будто он пытался заглянуть ей в глаза.

«Почему?» — спросил элементаль.

«Не знаю», — устало ответила Мила. — «Просто я обещала. Просто я умираю».

Дух снова завозился. Он медленно обошёл девушку, будто приценивался, приблизился сбоку, тронул рукой её рану, помолчал, а потом сказал коротко: «Обещаю».

Голос элементаля больше не походил на иссохшую землю. Он был как рыхлая почва на грядке, которую заботливый дачник тщательно вскопал, перемешал с торфом для удобрения, взрыхлил и с любовью засеял. В этом голосе было что-то такое... надёжное как камни и древнее как сама земля. Мила ни на миг не усомнилась в том, что дух сдержит слово.

— Спасибо, — вслух прошептала она.

Сознание понемногу ускользало; то ли сон, то ли смерть, то ли оба сразу исподволь подбирались к Миле, и она поняла, что сейчас её последний шанс что-нибудь сказать.

— Спой мне колыбельную, — попросила она.

«Мы не знаем колыбельных», — отозвался элементаль. — «Я спою тебе песню земли».

— Да, — шепнула Мила. — Спой.

Дух завёл странную, тихую и протяжную мелодию. В ней чудился далёкий гул каменных массивов, медленно выпирающих вверх горами, и почти неслышный скрип корней, прорастающих в почву, и шум лесов, и звон рудных жил... Песня была — сама земля, и Мила ещё успела подумать, что стать землёй не так уж и страшно, если из тебя потом вырастут красивые цветы.

Цветы. Хорошо бы.

Глава 46. Ловушка

— Серёжа! — окликнула Диана. — С тобой всё хорошо?

Сергей очнулся. Он стоял у остатков древней стены, сжимая в руках обломки метлы и бессмысленно глядя в сторону Башни. Что это было? На Перст Судьбы непохоже, на двойное зрение — тоже; он вообще затруднился бы объяснить, что произошло. Не виде́ние, не догадка, не трубный глас с небес — просто внутри откуда-то взялась твёрдая уверенность в том, что на этом помеле́ сюда прилетела Мила Гинтер. Прилетела и осталась здесь. Осталась в Башне.

— Она там, — пробормотал парень.

— Что? — переспросила Диана, подойдя ближе.

— Там. Она там, — повторил Сергей, неуклюже указав обломком метлы, словно полицейским жезлом.

— Кто? Где? — Диана не понимала.

— Мила. В Башне, — объяснил парень.

Ведьма растерянно оглянулась, а потом снова посмотрела на Сергея:

— Откуда ты знаешь?

Сергей не мог объяснить толком раз уж и сам не понимал, так что просто соврал для простоты, благо знал нужные слова от Татьяны Евгеньевны:

— Дикий выброс ясновидения. У м-меня бывает...

Диана внимательно вгляделась парню в глаза и решилась поверить. Она резко обернулась к остальным и скомандовала:

— Поднимаемся на Башню.

Через минуту, не больше, они уже были наверху. Здесь было тесновато; это снаружи Башня казалась большой, но из-за толстых стен внутри оставалось всего-то метра три в поперечнике — шестерым разместиться можно, но особо не разгуляешься. Под ногами был неровный «пол» – поверхность слежавшегося за бессчётные годы завала из битого кирпича и нанесённой бог весть откуда земли. Неровно обломанные наружные стены выступали над этим полом где на метр, а где всего сантиметров на тридцать.

А больше тут и не было ничего. Ну, почти ничего. Первой странность заметила Катя:

— Смотрите, цветы, — удивленно сказала она.

Все посмотрели. Действительно, в самом центре круга росли крохотные, неприглядные жёлтые цветочки. Сергею они не показались чем-то особенным; он так и сказал:

— Ну, цветы. Что тут т-такого-то?

— Как это «что такого»? — воскликнула младшая Непейвода. — Кругом ни травинки, а тут вдруг — цветы!

— Действительно странно, — согласилась Диана. — Девочки, помогите-ка, надо раскопать...

Она не успела договорить. Поверхность завала вдруг вспучилась, лопнула и с дробным перестуком кирпичных обломков раздалась в стороны. Сергей отшатнулся в испуге и недоумении, а из недр завала выросла, разгибаясь, нескладная, кряжистая фигура с грозно занесёнными руками. Парень не мог взять в толк, кто это или что это, и нужно ли бежать или же, наоборот, драться. Зато Диана, похоже, всё поняла сразу; стоило незваному гостю подняться в рост, как она вытянула руку, словно преграждая растопыренной ладонью путь, и громко, повелительно окрикнула:

— Стой! Мы не враги тебе.

Все замерли: и Сергей, невольно отшатнувшийся к стене, и Катя, присевшая от неожиданности, и Марина, уже успевшая выставить водяной щит, и Ирина Лидиевна, занёсшая руку для удара огнём, и БабАня, стоявшая совершенно спокойно, и Диана, и само нежданно явившееся существо. Теперь парень смог его рассмотреть.

Это был земляной элементаль, только очень крупный, ростом со взрослого мужика и раза в два больше в объёме. Тело его составляли кирпичные обломки, глина и песок, отчего дух казался пегим — красновато-бурым с серыми и чёрными пятнами. От него веяло силой, просто чудовищной силой, и не столько даже волшебной, сколько чисто физической. Казалось, такому существу ничего не стоит разбить ударом бетонную стену, и уж совсем страшно было подумать, что случится с человеком, подвернись тот под руку. Как ни странно, при всём при этом Сергей не чувствовал угрозы. Сила — да, опасная сила — да, угроза — нет.

— Ты знаешь меня, дух? — громко спросила Диана.

Ответом было молчание, но парню показалось, что между его женщиной и элементалем идёт безмолвный разговор, и, видимо, непростой — на лице Дианы было написано напряжённое внимание. Несколько секунд спустя ведьма начала говорить вслух; это было странно и непривычно, словно слышишь только одну сторону диалога: «Она мертва?.. Какое условие?.. Я тебя не боюсь! Со мной две сильные ведьмы... Я знаю эту вещь, Мила прятала её для меня. Теперь пришла пора её забрать... Я должна остановить злую ведьму... Потому что кроме меня этого некому сделать... Она будет здесь с минуты на минуту... Я заманила её сюда».

Элементаль с каждой секундой становился всё менее грозным, будто сдувался, и в конце концов вовсе сник. Когда Диана умолкла, дух склонился к земле, словно кланяясь ведьме, а потом... потом земля дрогнула снова, расступилась, и на поверхности показалась ещё одна фигура, на этот раз человеческая. Она лежала ничком, бессильно и безжизненно, перепачканная землей и кирпичной пылью, со свалявшимися волосами, а на правом боку темнело нехорошего вида пятно.

— Господи! Мила! — странно и страшно изменившимся голосом взвыла Диана; ноги её словно подломились, и она упала на колени, приникла к телу подруги и, обняв за плечи, попыталась поднять.

В Башне было тесно, все стояли рядом, и потому Сергей услышал как кто-то тихо бормочет:

— Странно... Кожные покровы не нарушены... Нет признаков разложения... Нет признаков мумификации... Окоченения нет...

И потом:

— ОНА ЖИВА! — выкрикнула Катя и бросилась к телу.

Схватив Милу за запястье, девочка попыталась нащупать пульс, да, видно, не нашла — потянулась к шее.

— Есть пульс! — воскликнула она. — Есть пульс!!!

Пауза длилась не дольше секунды.

— Непейвода! Аптечка! — резко скомандовала Ирина Лидиевна, сорвала с пояса небольшую сумку и бросила Кате. — Работай!

— БабАня! — продолжила распоряжаться преподавательница защиты. — Ковёр! Нужна эвакуация!

Соколова кивнула и тут же принялась расстёгивать ремни, стягивающие рулон. Повинуясь ещё одной команде Ирины Лидиевны, к делу присоединились и Сергей с Мариной. Через минуту ковёр уже был наполовину развернут: с учётом Милы и широченного элементаля места катастрофически не хватало.

— Теперь быстро и аккуратно... — начала Ирина Лидиевна, но вдруг осеклась, глядя в небо. — Отставить. Опоздали. Раненую к стене! Быстро! Быстро!

Сергей только диву дался, когда элементаль легко, как пушинку, подхватил Милу с земли и осторожно уложил у стены, а сам склонился рядом, словно пытаясь укрыть собой от дождя. «Вот это защитник», — подумал парень с тихой завистью. Эх, вот бы и самому быть таким огромным и мощным! Да где там!

Между тем все сгрудились у стены, напряжённо вглядываясь в небо.

— Две метлы, два ковра, — сказала Ирина Лидиевна. — Не спасатели. Те бы на мётлах сюда не сунулись.

Сергей тоже взглянул и — совсем не сразу — тоже увидел крохотные точки на фоне хмурого неба. Не иначе, Обер-Капа знала какое-то ведовство для дальновидения, потому что сам парень и точки-то едва различал.

— Сработало, — невесело усмехнулась Диана.

Ирина Лидиевна угрюмо хмыкнула:

— Теперь главное — чтобы нас тут всех не прикопали.

— Нам бы только день простоять, да ночь продержаться, — непонятно ответила Диана.

Тем временем точки росли, и вот уже невооружённым глазом стало видно, что это действительно две ведьмы на мётлах и два расстеленных ковра-самолёта, а на коврах довольно густо народу.

— Пять, шесть, семь, — считала Ирина Лидиевна вполголоса. — Четыре ведьмы и трое мужичков. Мужики с ружьями. Какой-то ящик везут. Похож на патронный.

Сергей сглотнул. До сих пор он всё-таки не до конца верил в то, что закончится дракой, теперь же... Враг — а в том, что это именно враг, больше не было сомнений — основательно готовился к стычке, раз уж патронов целый ящик прихватили.

Одна из ведьм на метле вырвалась вперёд; сохраняя почтительную дистанцию, она дважды облетела Башню по кругу, а потом устремилась обратно к своим. Разведывала.

— Поганое дело, — сказала Ирина Лидиевна мрачно. — Это Ираида, она даже посильнее меня будет. Вот не думала, что её удастся подбить на это дело...

— Её и не подбили, — вмешалась Анна Варваровна. — Она считает, что мы тут детей силой удерживаем. Это либо обман, либо ведовство. Ираиду я возьму на себя.

— Хорошо, — кивнула Обер-Капа. — Но всё равно нехорошо. На левом ковре Методичка, на правом Ряба. Эта-то что здесь делает?

Рябой в академии прозвали преподавательницу высшего ведовства; фамилия у неё была Курочкина. Отношение студенток к ней было скептическое и даже насмешливо-пренебрежительное, но теперь, увидев её в составе боевого отряда, Сергей начал сомневаться.

— Я возьму на себя Методичку, — сказала Диана, — а ты Рябу и мужчин.

— Я могу справиться с Рябой, — неожиданно сказала Михельсон.

— Исключено, — отрезала Ирина Лидиевна. — Только детей нам в драке не хватало!

Марина недовольно поджала губы, но промолчала. Да и что бы она сказала? Всем и так было ясно, что сил не хватает.

— Как ни крути, Сама остаётся свободна, — резюмировала Диана мрачно.

— Значит, сидим здесь и отбиваемся, — ответила Ирина Лидиевна. — Стены хорошие, прочные, если уж в ту войну устояли.

Тем временем вражеский отряд разделился и стал охватывать Башню с двух сторон: одна ведьма — Сама —приземлилась невдалеке от лаза, а все остальные – с другой стороны.

— Обложили, — заметила Ирина Лидиевна. — Чтобы мы не сбежали тайком. Но Ян-то какова! Одна нас всех вместе взятых не боится. Никого с собой не взяла даже. Мне бы такую уверенность.

Сергей слышал этот разговор, но смотрел в другую сторону, где метрах в пятидесяти трое мужиков с ружьями уже пристроились среди развалин, да так ловко, что их из-за обломков и видно толком не было. Что-то смущало парня, как-то странно они возились там. Внезапно воздух разорвал оглушительный дробный грохот, похожий не то на камнепад, не то на удар грома. Молнии, однако, не было; вместо неё в стену Башни уперлась тускло мерцающая прямая; упёрлась, а потом вдруг пропала. Сергей оторопел на секунду, мысли спутались, не понимая происходящего. Грохнуло снова, и снова призрачная прямая уткнулась в стену, но теперь гораздо ближе к парню, всего в метре или двух.

В воздух поднялась красная кирпичная пыль, и вдруг навалился страх — острый, режущий, неодолимый, одуряющий. Хотелось немедля бежать, не разбирая дороги, потому что здесь гуляла сама смерть. Сергей не побежал, но лишь потому, что ноги отказали. Он упал на пол и заорал:

— ПУЛЕМЁТ!!!

Парень никогда не видел пулемёта вблизи, они были большой редкостью, хотя все знали, что у полиции в тайных складах такие штуки имеются. Эти машины смерти были овеяны легендами. Их выдумали ещё в древности, но по какой-то причине знаменитое «Довольно!» Бакасы совершенно их не затронуло. В первые годы после Разлома, в самое ужасное и беззаконное время, они унесли много человеческих жизней, но и чудовищ тоже скосили немало. Крупных чудищ они одолеть не могли, а вот тех, что помельче, били вполне уверенно. В те далёкие времена никакое людское поселение без них не обходилось. Однако по мере того как заканчивались патроны, пулемёты сходили со сцены, уступая место боевым ведьмам.

Как выяснилось, уступили, да не совсем. Откуда такая штуковина взялась у этих мужиков? Ведь не полицейские же они, в самом деле? Но теперь хотя бы понятно, зачем понадобился патронный ящик: огнеприпас эта машинка жрёт как не в себя. И не жалко ведь им денег! Они же всё равно что золотом стреляют!

Третья очередь выбила осколки кирпича прямо над головой парня, и он вздрогнул, съёжился. Страх причинял физическую боль, но ещё хуже был стыд. Защитник, тоже мне! Как такой трус может кого-то защитить? В книгах герои всегда смело идут навстречу опасности и побеждают. Хрена! Тут тебе не книга, тут будут убивать взаправду. Противная, мерзкая мелкая дрожь поселилась в пальцах, в животе крутило, в груди зияла дырой сосущая пустота. В книгах о таком не писали. Парень никогда и подумать не мог, что страх может вот так запросто уничтожить его, в три секунды превратить в затравленного зверька. Заяц! Трусливый заяц! Дрянь!

Пулемёт умолк, и стало немного легче. Сергей увидел остальных: все присели под стенкой, прячась. Катя была бледна, она прикрывала голову руками и что-то беззвучно бормотала; Марина невидяще пялилась прямо перед собой широко раскрытыми глазами; Диана зажмурилась и явно тоже боялась, а вот Анна Варваровна широко улыбалась, хотя руки её и подрагивали; только Ирина Лидиевна сохраняла спокойствие, и парень отчаянно ей завидовал. Вот железная женщина! Мне бы такие яйца.

Через несколько секунд над руинами раздался громкий, явно усиленный ведовством голос ректора:

— Бекбулатова! Вы окружены! Сопротивление бесполезно! Выходите по одному и сдавайтесь!

Диана открыла глаза, беспокойно оглядела всех присутствующих, помедлила, то ли пытаясь прийти в себя, то ли обдумывая ответ, а потом громко крикнула:

— Сначала отпусти детей!

— Пусть выходят, им не причинят вреда, — согласилась Янша.

Диана бросила на Сергея странный взгляд; в нём чудились и боль, и нежность, и смирение. У парня что-то перевернулось в груди: неужто сейчас отошлёт его? Какая-то скользкая, гадкая мыслишка промелькнула в голове: так ведь дело-то безнадёжно, надо спасать свою шкуру. Сергей отчаянно замотал головой, отрицая сразу и подленькую мысль, и намерение своей женщины.

— Нет! Нет-нет-нет! Я н-никуда не п-пойду! — воскликнул парень, и сам удивился тому, как жалко прозвучал его голос.

— Позволь им самим улететь! — крикнула Диана ректору.

После недолгого размышления та отозвалась:

— Нет! Пусть выходят к нам, мы их сами отвезём потом.

По лицу Дианы было видно, как мучительно она ищет выход, правильный ответ, и не находит. Сергей, пригибаясь, — про пулемёт он отнюдь не забыл — перебежал к своей женщине и, сев у её ног, схватил за руку.

— Я т-тебя не б-брошу, — сбиваясь от волнения, проговорил он.

— Я тоже остаюсь, — сказала Михельсон.

— И я, — добавила Катя.

Диана вздохнула и покачала головой; потом громко крикнула Янше:

— Не годится! Или дети улетают сами, или нет разговора.

— Тогда пеняйте на себя, — громыхнул раздражённый голос ректора. — Атакуйте!

Это последнее слово явно предназначалось остальному её отряду. Сразу ожил пулемёт, короткая очередь хлестнула по верхнему краю стены, словно намекая: не высовывайся!

— Аня, паси тыл! — непонятно гаркнула Ирина Лидиевна, высунулась над стеной и послала куда-то молнию.

Анна Варваровна перебралась назад и коротко выглянула туда, где должна была быть ректор. Кажется, она понимала Обер-Капу много лучше, чем Сергей. Диана перебежала к Ирине Лидиевне и тоже запустила какое-то ведовство. Парень в растерянности сидел под стеной, не понимая, что делать. Приказов ему не давали, и оставалось только беспомощно смотреть, как взрослые сражаются.

Ещё одна очередь из пулемёта выбила осколки кирпича из верхушки стены, Ирина Лидиевна сдавленно ругнулась и скорчилась, держась рукой за лицо. Между пальцами выступила кровь. Сергей потянулся было, но вдруг его оттолкнула Катя, метнувшаяся к преподавательнице:

— Серёж, не лезь! — прикрикнула она.

Девочка склонилась к Ирине Лидиевне, требовательно бросила: «Руки от лица уберите!» и захлопотала. Её пальцы порхали бабочками, выхватывая из аптечки то какую-то склянку, то комок ваты, смачивая, прикладывая, промакивая. Потом в ход пошло ведовство, и тонкие руки Кати засветились багрянцем, будто смотришь сквозь них на яркое солнце. Не прошло и пятнадцати секунд, как на лице преподавательницы остались только внушительный синяк с коростой над бровью, да разводы наскоро стёртой крови.

— Готово! — воскликнула Катя, и в тот же миг Ирина Лидиевна вновь поднялась и запустила ещё одну молнию куда-то в сторону врагов.

— Не удержим! — крикнула Диана и нырнула под стену, прячась от пулемётной очереди. — Они уже внизу! Не достать!

— Ян пошла! — встревоженно крикнула и Соколова с другой стороны башни.

Сергей взглянул на Диану, а та — на него. Сердце парня ёкнуло: его женщина смотрела виновато, печально, словно прощалась. Он ещё успел подумать, не учудила бы какой глупости, когда Диана сунула руку в сумку и достала оттуда... конверт. Секунду она оторопело смотрела на письмо, словно вовсе не его ожидала найти, а потом воскликнула:

— Где Находка?!

И тогда над головой прогремел гром.

Глава 47. Секунды

Над головой грохнул гром, и Сергей невольно глянул вверх. Хмурое небо прямо на глазах вспучилось, провисло вниз, потянулось к земле клочьями туч и просыпалось градом. Хотя нет, это только на первый взгляд показалось градом – мелкие белые зёрна летели вниз, но не падали наземь, а вихрем свивались вокруг... вокруг Михельсон.

Девушка стояла в центре Башни, вытянувшись струной, высоко подняв правую руку с зажатой в ней Находкой. Парень узнал артефакт сразу, тот был прямо как Диана и описывала – невзрачная неровная бляшка грязно-свинцового цвета, только теперь на ней плясала зелёная искра света. В позе Марины было что-то неестественное: слишком напряжённая, слишком устремлённая вверх, но при этом слишком спокойное лицо, а глаза закрыты. Белые крупинки вились вокруг Находки, клубились, словно все как одна жаждали к ней прикоснуться, толкались и распихивали друг друга. Это были воздушные элементали, мелкие, но многочисленные – и откуда ж их столько взялось?

Пулемёт замолк, а снизу, от подножия Башни, донеслись изумлённые выкрики. В следующий миг через верхний край стены хлынули негустым потоком крохотные алые искорки — элементали огня. Ещё мгновение, и вокруг Марины поднялся волглый туман; похоже, и водные духи пожаловали. Потом, позже всех, явились и земляные: размером всего-то с песчинку или мелкий камушек, они выскакивали из кирпичного завала и тоже устремлялись к Находке; казалось, сама земля змеёй выскальзывает из-под ног.

— Бекбулатова! Ты что творишь? Не смей! — взревела Янша откуда-то снизу, но на неё никто не обратил внимания.

Все взгляды были прикованы к Марине, к Находке. Парень глаз не мог оторвать — словно зачарованный — от толкотни и мельтешения стихийных духов, от дрожащего танца зелёной искры.

— Михельсон! Брось её! Брось сейчас же! — отчаянно крикнула Диана, протянув руки к девушке. — Это опасно! Ты не выдержишь!

Марина не реагировала, может быть, даже и не слышала. Диана вскочила на ноги, бросилась на неё, но вдруг отшатнулась и упала. На Сергея накатила паника; Находка показалась вдруг страшной, отталкивающей, на неё просто не было сил смотреть, и хотелось только убраться как можно дальше. Парень вжался спиной в стену. Снизу раздались крики: «Назад! Назад!»

Сергей не понимал, что происходит. Природные духи всё прибывали, клубились вокруг артефакта всё теснее, а зелёная искра плясала, мерцая, всё быстрее и быстрее, постепенно слабея. Потом искорка замерла на месте, трепеща, отчаянно вспыхнула ярким золотым светом... и пропала. Марина повалилась наземь, словно марионетка, срезанная с нитей, и Сергею даже показалось, что он расслышал стук упавшего тела. Конечно, это только показалось — элементали создавали слишком много шума, — конечно, это была только игра фантазии.

Паника как-то разом улеглась. Все вскочили на ноги. Катя и Диана с криком бросились к Марине, Ирина Лидиевна гаркнула: «Куда! Назад!», а Сергей замер на месте, поражённый ужасной догадкой.

Находка привлекла очень много элементалей, даже удивительно много, но теперь что-то изменилось. Духи всё ещё роились вокруг артефакта, но клубок их дрожал, словно вот-вот распадётся. Что будет, когда это случится и все элементали разом рванутся прочь, страшно было подумать.

Думать, однако, и не пришлось. Катя, Диана, Капа, БабАня – вся его стая была в опасности, и думать тут было уже не о чем. Ноги понесли вперёд сами, увлекая за собой всё остальное, включая медленно соображающую башку. Ирина Лидиевна за шиворот оттащила Катю, Диану парень оттолкнул сам.

— Щиты! Щиты! — отчаянно кричала Обер-Капа.

«Успеют или не успеют?» — вяло колыхнулось в голове, а тело уже падало вниз. Время словно замедлилось, мысли застыли окончательно, и у Сергея вдруг достало времени увидеть так многое: умиротворённый вид Марины, будто спящей; искажённое криком лицо Кати, рвущейся из рук Обер-Капы; недоумение Дианы, упавшей у стены; скорбное спокойствие БабАни; бурлящее в напряжении кубло элементалей вокруг Находки. Потом падение закончилось, Сергей накрыл артефакт грудью, как в былые времена — он читал об этом — накрывали собой гранату.

Прошла томительно долгая секунда, и парень даже успел усомниться – не ошибся ли. Но нет, не ошибся. С треском, воем, шипением и грохотом элементали всей массой рванулись прочь, во все стороны от артефакта. Тело будто пронзили сотни игл, Сергея подбросило в воздух, и стало жарко, так жарко, что, казалось, внутри всё уже даже не горит, а плавится и грозит вытечь через поры кожи. Дар Бакасы сделал своё дело, но обрушившейся на мальчика энергии стихий было просто слишком много.

Парень взвыл, скорчился, пополз сам не зная куда, не видя ничего перед собой. Точнее, видеть-то он видел, но от адской боли совершенно не понимал картинки перед глазами: какие-то корявые красные камни, почему-то с черными подпалинами, и на них какая-то неряшливая, обугленная кукла с редкими клочьями перемазанных, ломких и жёстких, как сухая солома, волос; какая-то некрасивая, будто обгорелая, свинцовая штуковина; какая-то девочка с дорожками слёз на чумазом лице. Звуки доносились как сквозь вату, кто-то бесконечно далеко кричал разными голосами: «Не работает!» и «Выплесни!»

«Да, выплесни, — вяло шевельнулась мысль, — у тебя слишком много накопилось, надо стравить». Не до конца поняв сам себя, Сергей заорал что было мочи, и от этого вдруг немного полегчало. В голове прояснилось достаточно, чтобы понять: выплёскивать надо ведовские силы, которых Дар Бакасы набрал с большим избытком. Парень тяжело навалился на край невысокой стены и увидел, как от подножия Башни, озираясь, отбегают три женщины, а за ними следом катится волна огненных и земляных духов.

Враг, это был враг. Откуда взялась ярость, Сергей не мог бы сказать, она просто вскипела, и захотелось выплеснуть свои силы не просто куда-нибудь, а именно на них, на врагов. Он зарычал, сам себя не слыша, поднял руку и пустил сразу с полдюжины молний; в другое время он бы поразился такой небывалой мощи, но прямо сейчас башка совсем не соображала. Откуда-то из-за завала камней хлестнула пулемётная очередь, но парень только злобно ухмыльнулся: вот ты где, голубчик! В этот момент древнее оружие почему-то совершенно не пугало.

Он вспрыгнул на ноги, не обращая внимания на боль во всём теле. Ярость и злоба гнали вперёд, парень перемахнул через край стены и полетел вниз. Он уже не видел ничего позади. Не видел, как бьётся в истерике Катя, склонившись над телом Марины: «Не работает! Почему не работает?!», не видел, как рванулась за ним Ирина Лидиевна: «Куда?!! Убьют!!!» — но не успела и на ходу поменяла решение, крикнула: «За ним! Атакуем!» Он летел к земле, совершенно автоматически бормоча «Вольным ветром», и каким-то образом в то же самое время хлеща молниями по земле, нашаривая треклятый пулемёт.

Что происходило дальше, Сергей понимал плохо; он бежал, падал, снова поднимался, принимал грудью удары молний и пламени, поднимал мановением руки и швырял в кого-то здоровенные обломки древних стен, жёг чей-то щит огнём в упор, а сила всё не кончалась, и боль в теле не унималась. И всё же мало-помалу он приходил в себя.

Сергей остановился, услыхав сзади: «Берегись!!!» Обернувшись, увидел Диану, Капу и БабАню, рассыпавшихся редкой цепочкой, а из-за Башни к ним неслась на метле Янша, и в гневе она была откровенно страшна. Впрочем, «страшна» было для парня сейчас просто словом. Страха не было. Он знал, что в бою не ровня ректору, но знал и вывод, который из этого следовал. Три секунды. Он может купить Диане целых три секунды.

Сегодня, сейчас у него всё получалось легко, и Сергей взмахом руки вызвал порыв ураганного ветра, взлетел вместе с ним и помчался навстречу врагу. Сам точно не зная почему, он пронзительно завопил:

— ТАГИИИИИЛ!!!

Нет, где-то в глубине души он знал почему. Потому что больше в Большом Питере некому выкрикнуть имя маленькой уральской реки. Потому что та, что летала в бой на порыве ветра, превратилась... превратилась... Додумать не было ни душевных сил, ни времени.

Секунда. Ветер затормозил полёт метлы Янши, и та была вынуждена поставить щит. Сергей с огромным наслаждением врезал по нему своим тайным оружием. Ректор видела этот приём на Апрельском турнире, но, видно, ещё не разгадала, так что когда парень выбросил руку и с выкриком «Сука!» пробил щит, Янша просто уклонилась. Ей пришлось бросить метлу круто в сторону, теряя драгоценное время.

Ещё секунда. Одно мгновение. Потом ректор что-то сделала, и в глазах у парня потемнело, а в ушах застучал пульс, тяжкий и звонкий, как паровой молот. Сергей не знал, что это за ведовство и как от него спастись, но продолжал вслепую лупить всеми силами, какими только мог, надеясь отвлечь Яншу ещё хотя бы на миг. Он знал, что сейчас умрёт, и отчаянно пытался задержаться ещё хоть на секунду. Каждый миг, пока его убивали, был мигом, который жила Диана.

С каждым толчком сердца звон в голове становился всё громче, и, наконец, на пятый удар Сергей не выдержал и провалился во тьму. Его тело рухнуло наземь и, прокатившись по завалу, замерло без движения.

— *** —

Кто-то звал Сергея. Кто-то настойчиво и жалобно звал его. Кто? Тьма перед глазами... Нет, не перед глазами; эта тьма была в голове... Тьма клубилась тьмой, переливалась всеми оттенками тьмы... Чушь собачья! Разве у тьмы бывают оттенки? Ну конечно, бывают; вот же, смотри.

Но кто же это зовёт? Диана? Где она? И где, собственно, он сам? По плану ему вроде как полагалось умереть. Это так посмертие выглядит? Если да, то почему здесь Диана? Неужели всё кончилось плохо?

— Диана! — откликнулся парень. — Диана!

— Серёжа! — снова позвали где-то совсем рядом, и почему-то голосом Кати.

Катя что, тоже умерла? Сергей застонал от обиды и разочарования. Неужели же всё зря?! Словно в ответ на стон тьма постепенно истончилась, и сквозь её пелену стал пробиваться свет. Он был серый, неяркий, даже не верилось, что в посмертии такой скучный свет. Хотя каким ему ещё быть, в посмертии-то?

Сергей разлепил глаза, и свет оказался хмурым небом. Ветер трепал волосы, а во всём теле стояла, словно затхлая вода в подвале, ноющая боль. Над ним кто-то склонился и сказал Катиным голосом:

— Серёжа, как ты? Сильно болит?

Голова варила откровенно плохо, парень никак не мог поверить, что это закопчённое, в разводах от вытертых рукавом слёз лицо — Катино. Он никогда и представить себе не мог младшую Непейводу такой.

— Серёжа, ты можешь говорить? — всё-таки это была Катя, голос был точно её.

Сергей попытался что-то сказать, но получилось только слабое шипение. Он попробовал снова, и из пересохшей глотки всё же вышло одно слово:

— Ди-а-на...

— Она здесь, здесь, всё хорошо, — заулыбалась Катя, потом повернулась куда-то в сторону и громко крикнула: — Серёжа очнулся!

Парень не без труда повернул голову и увидел свою женщину верхом на метле, а рядом летели две незнакомых ведьмы очень сурового вида. Диана повернулась, улыбнулась и помахала рукой, но не приблизилась. Сергей не понимал, что это за незнакомки рядом с ней и где он вообще находится — ясно только, что в воздухе, — но всё это было неважно. Его женщина была жива и даже, кажется, невредима. Они с Дианой долго смотрели друг на друга, но в конце концов отвели глаза; всё-таки жизнь — это вам не дамский роман, пялиться друг на друга бесконечно тут не выйдет. Сергей огляделся.

Он лежал на ковре-самолёте рядом с Милой Гинтер, а в головах у них сидела Катя; вела ковёр Анна Варваровна. Невдалеке летел другой ковёр, его вела Ираида Антониновна; там сидели угрюмые мужики — видно, те самые, что орудовали у пулемёта. Третий ковёр вела незнакомая ведьма, и там лежало что-то, завернутое в брезент.

— Это М-Мих... М-Марина? — тихо проговорил Сергей.

Катя молча кивнула, отвела глаза, а потом всё-таки попыталась сказать:

— Я... — голос её прервался. — Я не смогла... Я пыталась...

Катя всхлипнула. Сергей с трудом протянул дрожащую от слабости руку и коснулся её ладони. Теперь он понимал, кто это кричал: «Не работает!» Должно быть, девочка сейчас чувствует себя хуже некуда. Что может быть страшнее для целительницы, чем оказаться бессильной перед лицом смерти?

Сергей молчал, не зная что сказать, и только держал Катю за руку. Когда девочка немного успокоилась, он снова принялся оглядываться. Все участники дела были здесь: и Капа, и Методичка, и Ряба, и Янша, и всех сопровождали минимум по две незнакомые ведьмы, а ректора так даже пятеро. Особняком летели три старухи, совсем уже хмурые, и их охраняли ещё пятеро. Всего в воздухе было десятка три ведьм — совершенно невероятное число.

— К-к-кто это? — выдавил парень; он где-то потерял свой амулет голосов, и заикание вернулось, хотя, может быть, и не такое сильное, как раньше.

— Это Ковен с охраной, а ещё спасатели, — объяснила Катя. — Оказывается, Седьмая их заранее вызвала.

«Жаль, что они опоздали», — горько подумал Сергей. Было так больно понимать, что Марина не дожила до спасения всего каких-то несколько минут. Ведь всё могло быть иначе, и сейчас она летела бы рядом на метле, красивая и беззаботная — юная и могущественная ведьма, с триумфом возвращающаяся со своих великих свершений.

Только теперь до него окончательно дошло, что Марина умерла. Девочка, которая ему нравилась; девочка, которая была членом его стаи. Девочка, которую он не смог защитить.

Сергей закрыл глаза и тихонько, тоскливо завыл.

Глава 48. Дознаватель

В больнице было до одури скучно. После стычки у Башни прошла уже почти неделя, и Сергей оправился; его уже не приходилось кормить с ложки, он сам вставал и ходил по палате, и, что важнее, больше не приходилось терпеть самое унизительное — исправление нужды при помощи санитарки. Теперь парень был вынужден мириться только с охраной, да с запретом покидать палату.

Охранницы были, в общем-то, ничего; если их специально не доставать и не пытаться выйти, они не мешали. Одна из них даже, кажется, симпатизировала Сергею или, во всяком случае, считала нужным улыбаться ему время от времени. Это в самом деле грело душу. Если бы не улыбка, парень бы не поверил, что это его охраняют от других, а не наоборот.

Кормёжка тут была очень приличная, особенно после бесконечно полезной жратвы Петроведьмака. На условия тоже грех было жаловаться: палата одиночная, с отдельным санузлом, тут даже мягкий диван и кресло имелись! Беда была только в скуке. Ему привезли учебники, и он часами над ними просиживал, но нельзя же всё время только есть, спать и учиться! Тем более, что от книжки по травам по-прежнему вырубало после двух страниц.

Немного спасали газеты, которые охранницы аккуратно приносили каждое утро. Сергей прочитывал их от корки до корки, от заголовка и до самого подвала последней полосы, где мелким шрифтом печаталась всякая ерунда навроде названия и адреса типографии. В газетах, к слову, было немало любопытного, а порой и забавного. Например, Сергей с живым интересом прочёл увлекательное описание стычки у Башни, данное неким Жоржем де Лерье: оказывается, во всём была виновата БабАня! Якобы старая менталистка вовсе выжила из ума, наложила чары подчинения на двух слабовольных преподавателей и приказала им похитить детей из Петроведьмака с тем, чтобы принести кровавую жертву тёмным духам посреди Безлюдья. Само собой, Ковен был вовремя оповещён мудрой ректором Ян и пресёк безобразие, но детей, увы, спасти не удалось; по счастью, то были какие-то безымянные дети, никто из отпрысков знатных фамилий не пострадал. Откуда журналюга взял этот бред и какие вещества при этом принимал — этого в газете, разумеется, не уточнялось.

Другим утешением были письма Дианы. Их тоже приносила охрана, но перед тем непременно прочитывала — конверты были откровенно вскрыты, никто и не пытался скрывать паскудного факта. Сергей даже попробовал скандалить, но охранница — в тот раз это была суровая немолодая ведьма, напоминавшая лицом деревянного идола из детских книжек про Бабу Ягу — предложила вовсе перестать передавать письма, и на этом всё закончилось.

В письмах Диана рассказывала немногое — видно, догадывалась, что их будут читать чужие. Янша и вообще все участники стычки должны были предстать перед судом Ковена, а до тех пор всем запрещалось видеться и общаться под страхом тюрьмы; чудо, что хоть письма разрешили. Поэтому-то Диана больше писала слова поддержки, пожелания скорейшего выздоровления и ещё — как она скучает. Парень читал и перечитывал драгоценные листки, вдыхал запах духов, оставшийся на них — едва различимый, но такой дорогой! От писем так и веяло Дианой, и это всякий раз успокаивало, ободряло, давало силы пережить ещё один час унылого больничного плена.

Сергей сел на широкий подоконник палаты — взгромоздился прямо с ногами — и тоскливо уставился наружу. Окно было заперто неизвестным ему ведовством, и робкие попытки снять наговор или просто открыть створки силой немедленно привлекали чрезвычайно недовольную охрану.

За окном был май, и больничный двор в свежей зелени выглядел бы нарядно, если бы не был больничным двором. На скамейке, что стояла поодаль от корпуса, вблизи ограды, кто-то из пациентов курил, скрываясь от нянечек за кустами. От ворот к главному входу шли две женщины, и та, что пониже и поплотнее, показалась знакомой. Парень пригляделся и мигом ссыпался с подоконника.

Напрасно! Наивно было надеяться, что если тебя не видно в окне, то значит — спрятался. Через несколько минут в дверь постучали, и одна из охранниц сунулась внутрь:

— К тебе гости. Ты одет?

Сергей пробормотал что-то невнятное и сбежал в туалет. Гости вошли — парень слышал их шаги в палате — и принялись негромко разговаривать. Прошла минута, другая, но те всё не желали понять, что пришлись не ко двору. Наконец, видно, им наскучило ждать, потому что в дверь туалета постучали, и знакомый голос произнёс:

— Серёженька! Выходи, не бойся. Что ты там прячешься, как маленький, право слово?

Сергей вздохнул. Ну правда, как маленький. Он открыл шпингалет и вышел в палату; старательно избегая смотреть в глаза, поздоровался:

— З-зд-рас-сьте, Ал-лекс-с-сан-дра Н-Наталь-ев-на.

— Здравствуй, Серёженька, — сказала Мама Шура своим всегдашним мягким, каким-то обволакивающим голосом.

В этот голос хотелось укутаться, как в одеяло, с головой. Он обещал тепло и защиту от всех мыслимых напастей, и ему хотелось верить, верить несмотря ни на что. Тем резче был контраст с голосом другой женщины: суховатым, каким-то безличным, совершенно обыденным:

— Здравствуйте, Сергей. Меня зовут Ольга Еленовна Васильева, я — дознаватель Ковена. Мне нужно с Вами поговорить.

«Началось», — подумал парень. Он молча поглядел на Ольгу Еленовну только чтобы убедиться, что и на вид она была совершенно заурядна: не уродина, но и не красавица, не высокая и не низкая, не толстая и не тощая. А вот взгляд у дознавателя был внимательный, цепкий.

— Присядьте, — сказала она. — Разговор обещает быть долгим.

Разговор и правда затянулся, и даже дольше, чем госпожа Васильева могла ожидать. Сергей разволновался так, что слова приходилось выдавливать, словно сок из уже выжатого лимона. Александра Натальевна пыталась хоть немного успокоить парня, но тщетно — он больше не верил своей бывшей воспитательнице, и её старания делали как бы не хуже. Прошёл и час, и другой, а вопросы у Ольги Еленовны всё не кончались.

Её интересовало буквально всё: и как Сергей вообще попал в Петроведьмак, и на какие шиши, и как познакомился с Катей, и как с Артемидой, и что он о них думает, и что думает о Янше, и знал ли он о заговоре, и почему к нему примкнул, да не заставляли ли его, да то, да сё, да ещё третье, да пятое, да двадцать пятое. Всё это дознаватель спрашивала ровным, безразличным голосом, будто ей и дела не было, а так — просто любопытно, да и то не больно-то. И слова у неё тоже были скучные, казённые: «вступили в сговор», «находились в связи», «указанные лица», «место происшествия», «мотив деяния». Сергей чувствовал, что тонет во всех этих бесконечных расспросах, будто монотонный голос Васильевой медленно утягивает его в зыбучие пески её непонятных намерений.

Парень занервничал ещё сильнее, стал повышать голос и непременно наговорил бы грубостей, если бы не усилившееся заикание. В какой-то момент оно выручило самым непосредственным образом: не дало говорить. Сергей давился слогами, вращал глазами, силясь хоть бы и выкашлять слова из глотки, но втуне.

— Ольга Еленовна, довольно; так не может продолжаться, — вмешалась Александра Натальевна. — Серёжа больше не может отвечать.

— Вижу, — ровно сказала дознаватель, — но дело не терпит отлагательства. Сделаем перерыв.

— Нет, — твёрдо возразила воспитательница. — Как представитель опеки я этого не разрешаю. Возвращайтесь завтра.

— Ваше право, — ровным голосом сказала госпожа Васильева, — но я отмечу это в протоколе.

Александра Натальевна только молча кивнула. Дознаватель суховато распрощалась и вышла. Воспитательница посидела немного, потом поднялась, но, к удивлению Сергея, не ушла, а встала у окна, нервно теребя цепочку на шее и о чём-то размышляя. Парень сидел и молча смотрел на неё, постепенно успокаиваясь.

— Ты обижен на меня, Серёженька? — спросила женщина, не оборачиваясь.

Парень помолчал. Слово «обижен» не казалось ему подходящим к случаю; в самом деле, его всю жизнь обманывали в самом важном, тут впору не просто обидеться, а и возненавидеть. Но и слово «ненависть» не подходило; ну не было в нём ненависти к воспитательнице. Не то это было чувство, что к Янше. Не хотелось делать ей зла, и не радовалась бы душа от её бед. Сергей искал-искал и нашёл правильное слово:

— Я... раз-зоча-ро-ван.

В следующий миг парень горько пожалел о том, что сказал. Александра Натальевна прямо замерла у окна, спина её будто одеревенела, и Сергей понял, что ей больно от его слов. Он растерялся, не зная, что делать: хотелось вскочить и обнять воспитательницу — ведь это же Мама Шура, тысячу раз утешавшая его в детских горестях, — и хотелось сгореть от стыда — ведь знал же, что правда ранит хуже ножа, — и хотелось, гордо вскинув голову, с вызовом смотреть в глаза.

— Прости меня, — тихо сказала Александра Натальевна, не оборачиваясь.

Она хотела добавить что-то ещё, но передумала; постояв ещё немного, повернулась, посмотрела на парня печальным взглядом и вышла из палаты. Сергей сел на кровать, обхватил голову руками и застонал от бессильной злости.

Мир был таким гнусным местом! Здесь все друг друга обманывали, унижали, грабили, даже убивали. Где чёртова Судьба со своей справедливостью и воздаянием? Как, чёрт возьми, Сергей, всего-то приютский парень шестнадцати лет, должен в одиночку тут всё переделать? Это же невозможно! Почему, ну почему нельзя жить просто: без лжи, без злобы, без ненависти?

Ответ пришёл внезапно и ужасающе ясно: а сам-то? Врал? Врал! Унижал? Грешен! Воровал? И не раз! Убивал? Нет, но уже пытался! Ну и чем ты, сука, лучше?! Сергей вскочил и уже добежал до двери, собираясь догнать воспитательницу, но вспомнил об охране. Его не выпустят наружу. Парень повалился на кровать и тихо, чтобы никто не услышал, завыл. Он заслужил этот мир. Он был таким же, как и все здесь. Это было мерзко, унизительно, это было больно, потому что это было правдой.

— *** —

Дознаватель Ковена вернулась на другой день, и снова вместе с Александрой Натальевной.

— Сергей, я вижу, Вам трудно даётся наша беседа, — сказала госпожа Васильева, деловито выкладывая из портфеля блокнот и письменный прибор. — Предлагаю использовать Узелок-на-память. Что скажете?

Парень не мог взять в толк, о чём разговор. Он, конечно, слышал об «узелке на память», но всегда думал, что это просто фигура речи. С недоумением уставившись на дознавателя, он растерянно переспросил:

— Ч-что?

— Это артефакт, позволяющий третьим лицам видеть Ваши воспоминания, — пояснила Ольга Еленовна.

— Серёженька, без твоего разрешения этого делать нельзя, — тут же вмешалась воспитательница. — Ты можешь отказаться.

— Я от-отказ-зы-ваюсь, — выдавил парень.

Дознаватель раздражённо зыркнула на Александру Натальевну, но голос её остался ровным:

— Позвольте мне кое-что объяснить Вам, Сергей. Предстоит суд, на котором будут разбирать обвинение против члена Ковена. Вы, наверное, и сами понимаете, что госпожа Ян всё отрицает и встречно обвиняет госпожу Медведеву. Нужно сказать, что для этого есть очень веские основания: нарушение запрета Ковена, подделка документов, организация заговора против члена Ковена. Всё это делает позиции госпожи Медведевой очень шаткими, и к тому же погибла девушка, за которую она несла ответственность. Вас лично никто ни в чём не обвиняет; Вы — просто свидетель, но Ваши показания могут пролить свет на то, что же произошло в действительности. Так что подумайте.

Сергей схватился за голову. Диана в письмах ни словом не обмолвилась, что Янша её обвиняет. Да ну ведь дураку же ясно, что так и есть! Не будет же ректор спокойно сидеть и ждать, пока её осудят и изгонят! Как же он этого сразу не понял? Дурак! Ой, дурак!!!

— Ольга Еленовна, позвольте мне поговорить с Серёжей наедине, — попросила Александра Натальевна.

Когда госпожа Васильева вышла, воспитательница подсела к парню и грустно, но мягко проговорила:

— Серёженька, я знаю, что разочаровала тебя, но послушай меня, пожалуйста...

Парень молча кивнул.

— Я не знаю твоих чувств к той женщине, и есть ли у тебя к ней чувства вовсе. Я только хочу сказать, что ты не обязан ей помогать. Понимаешь, добро, которое мы делаем другим, не вознаграждается. Эти другие могут не захотеть отплатить нам, а могут и вовсе сердиться на нас за это добро.

Сергею показалось, что воспитательница намекает на себя, но говорить он ничего не стал. Между тем Александра Натальевна продолжала:

— Судьба за добро тоже не вознаграждает; если точнее — она вознаграждает, но очень своеобразно. Но сейчас не об этом. Я хочу сказать, что добро, сделанное другим, всегда отнимает что-то у тебя самого. В этом и заключается сама суть добра — отдать что-то своё другому.

Сергей не мог не задуматься об этом. Добро — это всегда жертва? Всегда делается за свой счёт? Он никогда не смотрел на дело под таким углом. Ропот внутренних голосов заполонил голову. «Ерунда!» — безапелляционно заявил Волчонок: «Добро — это когда ты украл, а зло — когда у тебя украли». Ему неожиданно возразил Механик: «Да нет, всё правильно она говорит. Если ты работу не сам делал, так и работа не твоя». Художник согласно поддакнул. Защитник тоже согласился: «Если ты собрался кого-то защитить, так уж будь готов за это и пострадать, если понадобится». Ведун же высказался совсем о другом: «Интересно, как это так Судьба вознаграждает за добро?»

— Эта процедура с Узелком-на-память довольно неприятная, — продолжала меж тем воспитательница. — Не болезненная, но очень... неловкая. В конце концов, воспоминания — это вещь очень личная. Я только хочу сказать, что если ты решишься выставить их напоказ, значит, ты хочешь сделать добро этой женщине, Диане. Я знаю: ты добрый мальчик, Серёженька, но готов ли ты? Подумай.

Готов ли он сделать добро Диане? Да он ради неё на ректора бросился, жизнь отдать был готов! И потом, не в первый раз он позволяет в свою голову забраться; показывал же тогда, в ресторане, что в хрустальном шаре увидел.

— Г-готов, — буркнул Сергей.

Александра Натальевна протянула руку чтобы погладить по голове, но, видно, не решилась.

— Ты добрый мальчик. Позвать Ольгу Еленовну?

Парень кивнул.

Дознаватель вошла и, узнав, что Сергей дал согласие, пригласила понятых — незнакомых парню людей в больничных халатах. Разъяснив какие-то там правила и собрав о чём-то там подписи, она, наконец, извлекла из портфеля обыкновенный с виду кожаный ремешок, завязанный узлами по всей длине.

— Сядьте удобно и закройте глаза, — проинструктировала парня госпожа Васильева. — Когда я попрошу Вас вспомнить что-то, сожмите один из узлов пальцами и постарайтесь сосредоточиться на этом моменте.

Сергей кивнул и устроился в мягком кресле, нервно теребя ремешок в руках. Дознаватель раздала понятым похожие ремешки, только гораздо короче, а ещё один взяла себе.

— Приступим, — сказала она. — Давайте начнём с истоков. Сергей, постарайтесь припомнить, как Вы познакомились с госпожой Бекбулатовой, а в действительности — Медведевой.

Парень закрыл глаза, нащупал на ремне узелок и постарался вспомнить. Это было на уроке по рунам, и Артемида ему тогда не понравилась. Перед глазами встала мутноватая картинка: саркастическая Седьмая стоит за кафедрой и смотрит на него недобрым взглядом. Тогда ещё Дуле́бова выставила его на посмешище: «Это Заяц, он любит пялиться на титьки». Уши заполыхали от стыда.

— Понятые, прошу обратить внимание, — раздался ровный голос дознавателя, — свидетель вспомнил, что познакомился с преподавателем Бекбулатовой, она же Медведева, на уроке. До этого момента они знакомы не были.

Ольга Еленовна просила вспомнить то одно, то другое, и парень изо всех сил вспоминал, вспоминал и вспоминал. Не раз и не два всплывали неловкие моменты; вскоре Сергей уже только о том и мечтал, чтобы всё поскорее закончилось, однако въедливая госпожа Васильева никак не унималась. Хуже всего было, когда она попросила уточнить, в каких именно отношениях он состоит с Дианой, и память услужливо подбросила такую картинку, что впору провалиться сквозь землю, а дознаватель только бесстрастно резюмировала: «Прошу обратить внимание, отношения свидетеля с госпожой Медведевой интимные». Слава богу, потом дело всё же дошло до вылета. На различные уточняющие вопросы ушло немало времени, но Сергей их почти не запомнил.

— Постарайтесь вспомнить, что произошло с Мариной Михельсон, — попросила госпожа Васильева, и картинка в голове вдруг стала болезненно резкой.

Марина стояла, вытянувшись вверх, вознеся Находку высоко над головой, и, казалось, вся вибрировала от напряжения, хотя лицо оставалось спокойным, будто во сне. На заднем плане забубнила Ольга Еленовна, обращая внимание на что-то там, но Сергей не слушал, он был поглощён воспоминанием, попыткой его осмыслить.

В тот момент с Мариной уже что-то случилось: ну не может сочетаться такое лицо с такой позой. Должно быть, она была без сознания, но тогда что держало её тело натянутым, как струна? Артефакт? На нём трепетала зелёная искра, сполох — что это было такое?

— Обратите внимание, — снова заговорила дознаватель, и на этот раз её слова прорвались к Сергею, — налицо признаки исторжения духа, предположительно под воздействием артефакта...

Исторжение духа? Что это, чёрт возьми, значит? «Исторжение» — это что-то вроде «забрать силой» или, может, просто «выбросить наружу». Дух что, можно вынуть из тела? Так это приключилось с Мариной? Зелёная искра, дрожащая на свинцовой тьме Находки — это что, была её душа?!!

Парень похолодел. Даже представить было страшно, что происходило с девушкой в те краткие мгновения. Она сопротивлялась Находке? Наверное, она бы не сдалась просто так; в ней был стержень, она бы сражалась. И всё же... Всё же не выдержала. Должно быть, в последний миг ей было очень страшно. Чем была последняя золотая вспышка перед тем, как искра исчезла? Криком о помощи? Воплем отчаяния? Прощанием? Или проклятием? В памяти встала картинка: краткий проблеск, и девушка падает как подкошенная.

— Марина! — Сергею хотелось кричать, но из горла донёсся лишь жалкий хриплый шёпот.

— Обратите внимание, — бесстрастно проговорила Ольга Еленовна, — признаков стороннего вмешательства нет. Причиной гибели девушки, вероятно, стало неосторожное обращение с артефактом.

«Неосторожное обращение с артефактом» — это они так называют? В груди колотилось бешенство. Находка убила Марину, выпила её душу, забрала члена стаи, украла из жизни невинную юную ведьму. Будь артефакт сейчас под рукой, парень разломал бы его на куски голыми руками, стёр бы в порошок, в пыль! Его трясло от бессильной ярости, и всё, что он был способен сделать сейчас — это крепче вцепиться в Узелок-на-память.

Дознаватель задавала ещё вопросы, и Сергей даже вроде бы что-то вспоминал, но всё это было уже не взаправду, не по-настоящему. Взаправду была только боль утраты. Марина никогда больше не предаст, но он бы стерпел тысячу предательств, лишь бы она была жива. Он не знал почему, но сейчас это было именно так. Жаль, что бога нет, а Судьба не слушает молитв.

Непрошеным встал перед глазами жуткий образ: нелепая, обугленная кукла с жалкими клочками ломких светлых волос. Какая страшная участь! Несправедливо! Чем она заслужила?!! По лицу катились слёзы, и унять их не было сил.

Кто-то обнял Сергея и прижал к груди, нежно погладил по голове. Никто другой, кроме Мамы Шуры, это быть не мог, и парень на время будто снова вернулся в детство, когда всякую горесть могла исправить добрая воспитательница. В глубине души он знал, что вернуть уже ничего нельзя, но не давал себе в это поверить. Слишком страшно и больно было во взрослом мире.

Сергей плакал долго, и в конце концов стало легче. Слёзы обладают каким-то своим ведовством, будто с ними из души выходят осколки стекла, ранящего изнутри. Как в сказке про Снежную королеву, где мальчик выплакал осколок зеркала и освободился от заклятья.

Шмыгая и растирая слёзы по лицу, давя всхлипы и не глядя на Александру Натальевну, Сергей неловко огляделся. Он ожидал увидеть вежливое сочувствие или неловкость на лицах дознавателя и понятых, но тех попросту не было. Они с Мамой Шурой остались в палате одни. Видно, у госпожи Васильевой не было времени на истерики шестнадцатилетних мальчишек.

— Они ушли, Серёженька, — сказала воспитательница. — Ольга Еленовна оставила тебе письмо. Сказала, что тебе важно его прочесть.

Парень без особого энтузиазма посмотрел на конверт, протянутый Александрой Натальевной, и вдруг встрепенулся. Конверт был распечатан, но не это было важно; на нём было единственное слово: «Найдёнову», но и это не было важно; важны были буквы, и даже не сами буквы, а украшавшие их хвостики и завитки — легкомысленные, девчачьи, до боли знакомые.

Сергей выхватил конверт и достал письмо: три сложенные втрое страницы тем же почерком. Он даже не ответил, когда Мама Шура деликатно попрощалась, не взглянул вслед, когда она вышла из палаты и аккуратно прикрыла за собой дверь. Всё внимание парня было поглощено письмом.

Бумага кое-где помялась, а местами покоробилась от высохших капель влаги; чернила в таких пятнах расплылись, но прочитать было можно.

«Зайка мой серенький!

Сижу как дура, плачу и пишу тебе письмо, которое ты никогда не прочитаешь. Но это, наверное, даже и хорошо, что не прочитаешь. Я не знаю, что должно случиться, чтобы я решилась его тебе показать. Наверное, я должна уже совсем свихнуться, потому что я же знаю, что если ты это прочтёшь, ты меня возненавидишь.

И вот я сижу и сама не знаю, зачем всё это пишу. Я, кажется, просто не могу не написать, и всё тут. Ну, а раз ты всё равно никогда не прочтёшь, то всё же напишу всё как есть.

Я – Тёмная, зайка. И не какая-то там облыжно обвинённая вроде твоей Седьмой, нет. Я взаправду натворила такого... Ух, даже написать страшно... Хотя, раз ты всё равно никогда не прочитаешь, то можно.

Я убила человека...»

Интерлюдия. Медной горы беглянка

Пермь называли столицей Урала, хотя люди знающие утверждали, будто оба слова тут правдивы лишь отчасти. Злые же языки и вовсе звали город «величайшим селом Прикамья».

Центральной области — то есть территории, надёжно защищенной от чудовищ, — здесь не было; даже в центре города окна на ночь запирали прочными ставнями, а рядом непременно ставили заряженное ружьё. Днём же из этих же окон можно было любоваться руинами Старой Перми на том берегу Камы и слушать доносящийся оттуда вой и скрежет. Развалины постоянно патрулировались ведьмами, а во дворце Хозяйки всегда сидела в готовности дежурная смена на случай неожиданностей. Неожиданности, правда, случались редко, но они всё же случались.

Руины старых городов помельче доставляли меньше хлопот, и Совет не раз обсуждал перенос столицы в Соликамск, но всякий раз Хозяйка была против. Формально она лишь возглавляла Совет, но никто не питал на этот счёт иллюзий — зазря Хозяйкой звать не станут. Льстецы даже откопали в древних мифах цветистый титул: «Медной горы хозяйка».

На самом деле как раз горы оставались вне власти пермячек и вообще вне власти человека. С тех пор как сгинул аванпост у Тагила, за Камнем — так здесь называли Уральский хребет — не было жилья. Собственно, и на западных-то склонах гор жилья практически не было, а то, что имелось, чаще оказывалось заставами ведьм, чем деревнями. Разведка за Камнем велась регулярно, но и только; порой самые отчаянные добирались аж до руин древнего Ёбурга, и их рассказы неизменно леденили душу. За Камнем не было места человеку, всё ещё не было.

Анна Олесевна Дегтярёва, пермская Хозяйка, давно лелеяла мечту снова зацепиться за хребтом и всеми силами старалась насадить её окружающим. Беда была в том, что ведьмы-пермячки вырастали чересчур самостоятельными. Каждая деревня, каждый посёлок, каждый городишко цеплялся за своих одарённых, едва не на руках носил, потому что случись чего — без ведьм придётся туго. Ну где в таких условиях собрать общее пермское войско? Одни пришлют на сборный пункт из двух дюжин ведьм одну, и самую бестолковую, другие вовсе никого не выставят, сославшись на озорующих оборотней, которых именно сейчас необходимо окоротить. Вольница, ети её душу мать!

Ни на кого нельзя было полагаться, потому Хозяйка и держала на коротком поводке своих, городских ведьм. В самой Перми их насчитывалось около тысячи, и этого едва хватало на все потребности края. Даже Старую Пермь не удавалось зачистить, что уж там говорить о прорыве за Камень! Тем более, что чем дальше, тем больше начинали роптать и городские.

Чтобы удержать недовольных от бунта, Хозяйка пускала в ход все известные ей приёмы: от личного примера и до прямой расправы. С расправами было тяжелее всего: непросто найти палача, когда все кругом знают о Правиле трёх. Однако конкретно эту проблему Анна решила — был у неё узкий круг близких подруг, единомышленниц, готовых за общее дело в огонь и в воду, а ещё была она сама. И ещё были её дети.

Это решение далось Хозяйке тяжело. Нет, она не питала никаких иллюзий: за долгие годы натворила столько, что Правило трёх не пощадило бы никого из её многочисленных потомков. Дело было в другом — Анна не хотела видеть у родных детей того мёртвого, стеклянного взгляда, с каким палач выходит после первой казни. И всё же она решилась. Так было нужно для общего дела; если её Пермь держится на крови, её потомки не могут остаться чисты.

Очередь младшенькой пришла, когда Маша Байдукова, молодая ведьма, струсила в бою и бросила товарок биться с чудищем одних; в том деле погибла Тоня Гайниева. Старшая Байдукова тогда выла и валялась в ногах и у Анны, и у матери Тони, но пощады для дочери не вымолила. Машу приговорили к смерти, потому что за предательство, повлёкшее гибель, не могло быть никакого другого наказания.

Вечером Хозяйка пришла к младшей дочери. Она не знала, чья казнь хуже: Маша ждала смерти в наказание за трусость, сама Анна бросала дочь в ненасытную глотку треклятого Правила трёх, а тринадцатилетняя Марина должна была без вины загубить свою душу. Разговор был долгий и горький, и тем более страшный, что девочка ещё слишком мало понимала в жизни и слишком сильно доверяла матери. Она даже утешала Анну, видя, как та угрюма.

— Всё будет хорошо, мам, — сказала Марина. — Ты не волнуйся, я всё сделаю.

И на следующий день сделала; кажется, казнь заняла целую вечность, но она это сделала. Марина вышла из камеры со стеклянным взглядом, а внутри осталось мёртвое тело Маши Байдуковой. Анна обняла дочь, но та была словно деревянная: не сопротивлялась, но и не отвечала.

— Мариночка, родная моя! — Анне стоило больших усилий не расплакаться. — Поговори со мной.

— Я всё сделала, мам, — ответила дочь и больше не проронила ни слова.

Так между ними и порвалась хрупкая связь. За следующие полгода Марина обменялась с матерью едва дюжиной слов. Анна знала, что теряет дочь, и пыталась, честно пыталась поговорить, объяснить, наладить что-то, но девочка только молча выслушивала её... и больше ничего. Да, сказать по чести, и не было у Хозяйки так уж много времени на свою младшенькую. Чего-чего, а дел в Перми всегда хватало: то оборотни повадятся скот таскать, то в старых развалинах заведётся новое чудище, то приедут ижевские торговцы вытребовать себе привилегии, то наведаются гости из Уфы с незваной дружбой и хитрыми глазами.

Когда Марина сбежала, Анна узнала об этом только на третьи сутки. Она лично возглавила поиски, но девочки уже и след простыл, а с ней исчез и её непутёвый папаша Михельсон.

— *** —

Первые полгода в бегах дались Марине тяжелее всего. Она привыкла быть Медной горы принцессой, и это то и дело прорывалось наружу. В Уфе, например, она так высокомерно и откровенно ответила чрезмерно любопытной портальной чиновнице, что пришлось сразу мчаться дальше, пока та не успела доложить властям. Не счесть было больших и малых городов, которые пришлось покинуть из-за гордого нрава Марины и её не в меру проворного языка.

Потом кончились деньги, и это как-то разом приземлило девочку. Достаточно было одного вечера без ужина, чтобы она сделала чрезвычайно зрелый вывод:

— Пап, я страшная дура... — сказала она, уткнувшись лицом отцу в плечо.

— Не дура, а дурочка, — улыбнулся Михельсон и погладил дочь по голове. — И ничего ты не страшная, ты очень красивая дурочка.

Марина невольно прыснула, хотя впору было плакать.

— Что нам делать, пап? — спросила она. — Как мы будем жить?

— Устроюсь на работу, — ответил отец. — А тебя устроим в школу. Ты только потише там...

Но пришлось воровать. Найти работу пришлому было непросто, а школы ведьм стоили дорого. Для Марины это стало неприятным сюрпризом, — раньше она и не думала, что за учёбу надо платить. Вот и пришлось... Очень кстати пришёлся её дар тенеходца. Никакое помещение не было для девочки надёжно запертым, никакая стража не была достаточно бдительна. Она просто проскальзывала по теням под самым носом сторожей, улучала момент и брала всё, что хотела.

Марина даже гордилась тем, как ловко ей удаётся добывать деньги, хотя вслух она, конечно, этого не говорила. В школе тоже было чем гордиться: оказалось, на фоне других девочек она очень даже подкована, особенно в практических навыках. Сначала одноклассницы её не любили, но мало-помалу неприязнь превращалась в зависть, а там и в восхищение. Стать некоронованной королевой класса было чертовски приятно; в радость было, когда вокруг толпились и заглядывали в рот подружки. О Марине заговорили и педагоги, отмечали как одарённую девочку и... Это и подвело.

В один далеко не прекрасный день Марина вышла из школы в окружении подружек и нос к носу столкнулась со старшей Байдуковой. Девочка стала как вкопанная; она боялась посмотреть в глаза Машиной матери, боялась того, что может там увидеть. Как она сюда попала? Это мама её послала? Кто лучше найдёт беглого палача, чем мать жертвы?! Что она теперь сделает?

— Здравствуй, Мариночка, — медовым голосом проворковала старшая Байдукова, и от этой фальши стало страшно и противно.

Девочка сделала шаг назад, другой, но и Машина мама шагнула, сокращая дистанцию. Марину спасли подружки; девочки не понимали, что происходит, но инстинктивно почувствовали — что-то не то. Они сгрудились перед старшей Байдуковой и дали Марине несколько секунд — достаточно чтобы хоть немного прийти в себя, скользнуть в тени и скрыться. Через час, бросив всё, они с отцом бежали из города на краденых мётлах.

С тех пор Марина не высовывалась. В следующей школе она была самой тихой; один бог знает, чего ей это стоило, как порой хотелось сказать, сделать, проявить себя, блеснуть. Она закончила с обычным аттестатом, хотя вполне могла бы получить «с отличием». Было обидно, но... лучше уж так, чем снова увидеть Машину маму.

Для дальнейшей учёбы был выбран Петроведьмак, и по той простой причине, что Питер очень далеко от Перми. И, казалось, уже даже с деньгами развиднелось — папе удалось найти хорошую работу, — но судьба преподнесла новый сюрприз. Перед зачислением ректор академии пожелала лично поговорить с приезжей студенткой и её родителем.

— Я полагаю, Вы — Марина Анновна Дегтярёва из Перми? — сказала Виктория Полиновна таким тоном, будто обсуждала что-то незначительное.

Марина растерялась, она не могла взять в толк, откуда ректор питерской академии могла об этом знать. Папа попытался спасти дело:

— Вы, должно быть, перепутали. Моя дочь действительно Марина Анновна, но всё-таки Михельсон, а не Дегтярёва. И мы приехали не из Перми, а из Астрахани.

— Правда? — ненатурально удивилась ректор Ян. — Должно быть, и правда перепутала. Видите ли, пермский Совет прислал официальное письмо о розыске Тёмной. Описана девушка Вашего возраста, и в сопровождении отца. Фамилия отца, к слову, Михельсон. Удивительное совпадение, не правда ли? Думаю, надлежащая проверка документов легко расставит всё на свои места.

Папа сник. Он был самый замечательный на свете, но он был всего лишь простец. Ни бежать, ни сопротивляться не было смысла: против ведьмы у него не было и шанса.

— Что Вы будете делать? — осипшим от волнения голосом спросил он.

— Укрою Вас от пермского Совета, — Виктория Полиновна беспечно улыбнулась, — если, конечно, мы договоримся.

Так Марина и попала в кабалу. Ректор потребовала денег и службы на всё время обучения, и оказалась весьма требовательным патроном. Уже на первой неделе после поступления девочке пришлось подслушивать разговоры преподавателей, а по ночам делать мелкие артефакты для нелегальной торговли. Было неприятно, унизительно — да слыханное ли дело, чтобы Медной горы принцесса вынюхивала для кого-то чужие тайны, словно гнусный хорёк, — но Марина мирилась с этим. Пять лет, надо вытерпеть только пять лет, — повторяла она себе.

Когда ректор поручила ей слежку за Сергеем, Марина сочла это ещё одним идиотским заданием, которое нужно было просто вытерпеть. Сначала действительно приходилось терпеть — парень был решительно обыкновенный, непримечательный, если не считать скверного воспитания и выводящего из себя заикания. Мало-помалу, однако, девочка начала замечать и кое-что в характере Найдёнова, что импонировало ей. Если сперва эта слежка была сплошной скукой и бездарной растратой времени, то потом стала делом почти что интересным.

Марина не заметила, как привязалась к парню. Тем ужаснее было открытие, сделанное зимой. Когда она впервые застукала Сергея с Седьмой, что-то больно резануло по душе, и это «что-то» звалось «ревность». Однажды девушка даже подсмотрела за парочкой в постели, и это оказалось форменной пыткой.

Марина запрещала себе думать о мальчике, но это было совершенно бесполезно. Марина пыталась воззвать к совести, и на этом пути было больше успехов. Она давно находила параллели между собой и Драко Малфоем: дети аристократов, ставшие заложниками властной натуры своих родителей и принесённые в жертву политическим амбициям. Разница, конечно, тоже была, но не такая уж значительная. Ну и что же должен был предпринять Малфой, влюбись он в Гермиону, зная, что сердце её отдано Уизли? Да к чёрту Малфоя, что она-то сама должна была делать?!

Ответ был прост и страшен, словно гордо поднятая голова приговоренного к казни. Следовало отступить в сторону, просто не мешать. Другое дело, что выполнить такой мудрый план оказалось невозможно больно. И однажды, совершенно измаявшись, Марина сдалась и рассказала Янше об отношениях Сергея и Седьмой.

Она пожалела об этом в следующий же миг, но было уже поздно. Марина вся извелась, пока ждала решения Янши, но это оказались ещё цветочки. Хуже стало после; невыносимо было видеть потускневшие глаза Сергея, знать, что это её вина, и не сметь утешить. Так не могло продолжаться долго, и Марина созналась Седьмой; выложила всё как на духу. По всем признакам то было предательство, но в этом случае девушка совершенно не чувствовала угрызений совести: её верность ректору и с самого начала была шаткой, а теперь уже просто сгнила в труху. Гораздо сильнее совесть грызла за то, что выдала Янше Сергея.

Он так и не простил ей, — это Марина видела каждый день, и каждый день что-то корчилось внутри под взглядом парня, в котором сквозила плохо скрываемая неприязнь. Вместе с тем девушка неожиданно для себя самой обнаружила, что почти счастлива. Уже долгое время она была тенью самой себя, девочкой, которую выдумали другие люди: палачом Маши Байдуковой, Медной горы беглянкой, лучшим шпионом ректора Ян; теперь же она стала той, кого выбрала сама: помощницей в заговоре, связной между разлучёнными любовниками и защитницей любимого человека. Это последнее было особенно важно; Марина сама себе пообещала, что никто не причинит вреда Сергею, покуда она рядом. Ей казалось, что так можно искупить вину.

Поэтому она поддержала Сергея, когда тот собрался хоть бы и один сопровождать Седьмую в её безумном предприятии. Поэтому она летела к Башне вместе со всеми. И поэтому, когда злобный грохот пулемёта придавил всех к земле, и Седьмая крикнула: «Не удержимся!», Марина знала, что делать. Она улучила момент, скользнула в тени — умеючи, их и в пасмурный день можно найти — и ловко вытащила из кармана Седьмой Находку, оставив взамен письмо, которое никак не могла решиться передать. Она примерно знала, как работает артефакт, знала, что не сможет контролировать его долго — Тёмная, да ещё слабо подкованная по взрослым меркам, — но это было неважно. Важно было то, что иначе её самого главного человека ждала гибель.

Она активировала артефакт и сразу поняла, что счёт идёт на секунды; сила в Находке была чудовищная, и управляться с ней было почти невозможно. Казалось, саму душу выдернуло из тела и раздирает на части. Марина сумела заставить артефакт призвать всех окрестных элементалей, намереваясь обрушить их совокупную мощь на врагов, а когда Седьмая бросилась к ней, чтобы отнять Находку, ещё успела ударить всех в округе паническим страхом.

Ей не хватило нескольких секунд; артефакт был слишком силён, а Марина — слишком слаба. Внезапно всё на свете стало неважно; исчезли мама, Пермь, Маша Байдукова, отец, подружки, Петроведьмак, ректор, Седьмая... В последний миг ещё оставался тот, чьё имя она уже не могла вспомнить, но чья жизнь была важнее всего.

Прежде чем этот миг прошёл, и Находка поглотила душу Марины, девушка успела выплеснуть вовне то главное, то последнее, что у неё оставалось. Золотой вспышкой блеснуло над Башней:

— Люблю!

Глава 49. Взрослые

... потому что этого нельзя запретить даже Тёмной. Всё-таки хорошо, что ты никогда не прочтёшь эти романтические бредни. Навеки твоя, Марина.»

За прошедшие недели Сергей перечитывал письмо уже не первый десяток раз, но всё равно на словах «навеки твоя» становилось горько. Всё вышло вовсе не так, как Марина думала. В жизни вообще всегда всё не так, как ожидаешь. Как говорилось в старых книгах, «хочешь насмешить богов — расскажи о своих планах». Жизнь любит обманывать ожидания. Взять тот же суд Ковена...

Суд Ковена Сергей толком и не запомнил; нечего там было запомнить. Его привели в довольно заурядный каменный дом, усадили в небольшой комнате вместе с Катей и велели ждать. Разговаривать запретили, а чтобы не возникало соблазна, приставили тётку-пристава. Сергей раньше и не задумывался, что «пристав» — это от слова «приставить». Через несколько часов отчаянной скуки Сергея вызвали, провели в спартански обставленный зал, где на стульях и скамьях сидело с десяток ведьм преклонного возраста, да ещё целая скамья участников дела у Башни. Считая охрану, в зале находилось человек тридцать, и казалось, он был набит под завязку.

Незнакомая тётка разъяснила присутствующим, что Сергей — заика, и потому его показания будут суду зачитаны. Потом она долго, нудно бубнила рассказ по бумажке, то и дело переспрашивая у Сергея, верно ли всё написано. Парень кивал, кивал, а потом ему сказали, что можно идти, и провели обратно в ту же комнату. По счастью, теперь хоть разговаривать разрешили, и по счастью, Катя, уже давшая показания, не уехала, так что теперь хотя бы развлекла беседой. Ещё через час Сергея отвезли обратно в больницу. Всё.

Чем кончилось дело, он узнал сегодня утром из газет. Справедливость вроде как восторжествовала: с Медведевых сняли клеймо Тёмных и разрешили вернуться; Яншу, наоборот, объявили Тёмной и изгнали; та же судьба постигла Методичку, которая, оказывается, давно ходила у ректора в подручных. Но и только. Род Ян только потерял главу, Рябу уволили из Петроведьмака, а Ираида вообще отделалась выговором. Про мужиков с пулемётом и вовсе не было сказано ни слова.

А ещё Милу Гинтер и Марину объявили героинями. Этого Сергей не очень понял — то ли им официально присвоили какое-то почётное звание, то ли просто упомянули перед журналистами на пресс-конференции; во всяком случае, сразу во всех газетах вышли статьи, прославляющие Милу и скорбящие по Марине. Воротило что от одного, что от другого одинаково. Единственное, что парень почерпнул из этих пустых славословий и печалований — это что Марина ценой своей жизни уничтожила Находку. Ничего себе! Сергей даже не знал, верить ли в этом прессе; журналюги вечно то соврут, то напутают.

В дверь постучали, потом внутрь сунулась охранница:

— Ты одет? К тебе посетители.

Парень кивнул, и охранница впустила в палату двух женщин; одна была на вид лет пятидесяти, другая же совсем дряхлая. Сергей вскочил на ноги: он видел обеих на вчерашнем суде, и хотя понятия не имел, кто перед ним, но явно не простые ведьмы.

Посетительницы устроились на диване, и дряхлая неторопливо проговорила:

— Присаживайся, Серёжа. Позволь тебе представить Анну Олесевну Дегтярёву, Главу Ковена из Перми.

— Марина — моя дочь, — коротко пояснила пермячка.

Сергей кивнул и попытался сказать, что ему это уже известно, но от волнения слова не лезли из горла. Перед ним была женщина, от жестокосердия которой Марина бежала, на которую боялась стать похожей; мать, которая своими руками толкнула совсем юную дочь на самое ужасное преступление, сама бросила в жернова Правила трёх. Парень почему-то воображал Хозяйку зловеще красивой, с безумным огнём в глазах, навроде злодеек из книг, но нет — следы былой красоты ещё были заметны, но и только. Глаза Хозяйки тоже не были безумны; напротив, в них чудились каменная серьёзность и железная воля; взглянув в них, Сергей вздрогнул от внезапного ощущения чужого превосходства. Волей-неволей верилось, что эта женщина знает что делать и сделает необходимое, чего бы это ни стоило; этому взгляду хотелось подчиниться, и совсем не хотелось стать врагом обладательницы таких глаз.

— У тебя письмо моей дочери, — сказала Хозяйка, — покажи его, пожалуйста.

Несмотря на вежливые слова, это вовсе не было просьбой. Сергей почувствовал, как на мгновение внутри шелохнулась гордость, но тут же увяла под взглядом пермячки. Парень передал письмо Марининой матери. Та развернула и принялась читать. Она быстро бежала глазами по строкам, явно пропуская то, что её не интересовало, а потом замерла, будто её ударили. Сергей практически точно знал, на каких словах это произошло:

«Я врала, когда говорила, что моя мама очень больна и мы ищем лекарство. Её болезнь — это власть, и она давно уже съела маму без остатка. Это уже не вылечить. Я сбежала из дома, чтобы спастись самой; не хочу стать как она. Ты не представляешь, зайка, как это страшно.»

Анна Олесевна прикрыла рот рукой, но по остановившемуся взгляду было ясно: сейчас заплачет. Марина ошибалась, в её маме ещё оставалась любовь к дочери; просто было слишком поздно. Сергей хотел бы как-то утешить пермскую Хозяйку, но не решался лезть в такой момент, да и в любом случае не знал, что сказать. Женщина резко вздохнула, пытаясь спрятать всхлип, и отёрла пальцем слезу в уголке глаза. Изменившимся голосом она спросила, не глядя на парня:

— Она была с тобой счастлива?

Сергей молчал. Он боялся сказать правду: нет, Марина не была с ним счастлива. Он злился на неё, говорил с ней через губу, порой и явно игнорировал, словом — не давал счастью ни малейшего шанса. Хозяйка поняла ответ.

— Что, ни единой минуты? — переспросила она.

Сейчас в голосе пермячки была униженная и даже жалкая мольба, будто матери жизненно важно было услышать благую весть. Знать, что она не превратила жизнь дочери в ад кромешный, что несмотря ни на что та сумела найти хоть что-нибудь хорошее хоть в ком-нибудь. Сергей понял, что всё же может хоть как-то утешить Хозяйку.

— Н-нем-ного, — выдавил он.

— Покажи мне! — с жаром воскликнула пермячка, схватив Сергея за руку. — Дай мне увидеть её!

Дряхлая ведьма, всё это время просто молча наблюдавшая, прокашлялась и начала:

— Анна Олесевна, мальчик имеет право отказать...

— Я прошу, мальчик, пожалуйста! — видеть, как в глазах могущественной Хозяйки бушует пожар отчаяния, было почти физически больно.

Сергей кивнул, и прежде чем он успел хоть что-то выговорить, пермячка прошептала наговор, крепко, до боли сжала пальцы парня, и в обрушившейся на глаза тьме замелькали воспоминания. Прогулки по парку, беседы на ступеньках амфитеатра, прыжок с башни ГУКа... Марина задумчива, Марина рада, Марина улыбается, Марина в восторге...

— Довольно! — сказала дряхлая ведьма, и Хозяйка нехотя разжала пальцы, отпуская Сергея из заклятья.

— Спасибо, мальчик, — выдохнула пермячка негромко; её лицо было залито слезами, губы некрасиво обмякли и дрожали, но через несколько мгновений Хозяйка взяла себя в руки, и взгляд её снова стал уверенным и жёстким. — Если когда-нибудь будешь в Перми, можешь рассчитывать на мою помощь в любом затруднении.

С этими словами она поднялась, раскланялась и вышла вон твёрдой, быстрой походкой.

— Теперь, пожалуй, и мы можем поговорить, — сказала дряхлая ведьма, проводив Анну Олесевну взглядом.

Если пермячка производила впечатление всепокоряющей властности, то здесь было совсем другое ощущение: будто мудрая добрая нянечка смотрит с улыбкой за беготнёй малышни, хоть и бдит, чтобы никто не расквасил нос ни себе, ни кому-нибудь ещё.

— А вы... — начал Сергей и заткнулся; кто ещё мог сопровождать и одёргивать пермскую Хозяйку?!

— Ох, прости старую, — улыбнулась ведьма. — Совсем голова дырявая стала. Я возглавляю Ковен; то есть наш Ковен, питерский.

Сергей не знал, куда себя девать и что делать: то ли встать и поклониться, то ли сразу просить прощения, что не признал. С пермячкой было проще — в Питере её власти не было, но тут-то совсем другое дело! И, как назло, ни в приюте, ни в академии правилам поведения при встрече с высшим лицом не учили. В приюте справедливо полагали, что сироте аудиенция с Главой Ковена не светит ни в коем случае; в Петроведьмаке не менее справедливо полагали, что аристократия и так знает, как себя держать. Сергей замер в полной растерянности.

— Я ведь пришла твоего прощения просить, — Глава, кажется, не заметила затруднений парня, как и того, в какую оторопь вогнало его последнее утверждение.

Просить прощения? Серьёзно? Да за что вообще Глава Ковена может просить прощения у безродного сироты? Сергей только недоумённо таращился на старушку и хлопал глазами; мысли замерли, сцепившись в какой-то неуклюже и нелепо трепыхающийся комок.

— Я ведь при твоём рождении присутствовала, — продолжала старая ведьма неспешно. — Ты такой крошечный был, а теперь, смотри-ка, уже совсем жених. А я, знаешь ли, старая дура, не верила, что тебе дар передастся; мальчикам, сам знаешь, это нечасто выпадает. Чуть было совсем про тебя не позабыла; если бы твои родители не погибли, и не вспомнила бы.

Слова лились медленно, тягуче, словно мазут, но это было и хорошо — так Сергей хоть что-то успевал понять. Глава знала его родителей! Мысли расцепились и теперь гудели в голове сотней насущнейших вопросов, так что неясно было, с чего и начать. Парень открыл было рот, опять закрыл, и снова открыл, и ещё раз закрыл. Наконец старушка обратила внимание на поведение мальчика и милостиво позволила:

— Я вижу, у тебя есть вопросы и, наверное, много. Не стесняйся, задавай.

Сергей постарался сосредоточиться. Он применил все трюки, которым его учила БабАня, но всё же Главе Ковена пришлось прождать целую минуту, прежде чем парню удалось выговорить главный вопрос:

— К-кто я?

— Я так погляжу, ты любишь сразу с козырей зайти, — улыбнулась старушка. — Ты, наверное, хочешь услышать что-то в духе «Гарри Поттера»?

Уши парня покраснели от смущения. Ну кто же не хочет быть сыном ужасно богатых родителей, припасших в надёжном месте кучу богатств для сынули, прежде чем геройски отбросить копыта? Кто же не хочет быть «тем самым мальчиком»? Ежу понятно, что такая дичь только в книжках и бывает, но всё равно — мечтать-то не запрещено ведь.

— Ну, могу тебя порадовать разве что вот чем, — уже без улыбки продолжила старая ведьма, — ты — потомок самой Бакасы в седьмом колене. По всему миру таких людей сейчас не больше сотни, так что можно сказать, Питеру с тобой повезло — не каждому городу такой как ты достался.

Сергей непонимающим взглядом таращился на Главу Ковена. Да ну?! Потомок Первой ведьмы? Он? Ну, это бы, наверное, объяснило дар Бакасы. Но причём тут везение?

Старуха между тем продолжала:

— Видишь ли, похоже на то, что Судьба благоволит потомкам Бакасы именно в седьмом колене. Уже во многих городах мира люди, подобные тебе, помогли предотвратить самые печальные события. К сожалению, во многих случаях это стоило им жизни, но в этот раз, слава богу, обошлось.

— Я же н-ничего т-такого не сдел-лал, — удивлённо промямлил Сергей.

— Это как посмотреть, Серёжа, — серьёзно возразила Глава Ковена. — Не будь тебя, смогла бы Диана собрать свой заговор? Не будь тебя, смог бы кто-нибудь найти и спасти Милу Гинтер? А эта бедная девочка — Марина — разве не ради тебя уничтожила этот злосчастный артефакт... такой дорогой ценой?

— Я не х-хотел... — начал парень, но старуха его перебила:

— Ну конечно, ты не хотел. Ты просто старался поступать правильно, а остальное сделали другие; ну и Судьба. В этом и состоит твоё благословение: именно вокруг тебя Судьба почему-то сплетает события, которые идут во благо городу, хочешь ты этого или нет. Ты же не думал что один всех спасёшь?

— Но... — Сергею хотелось кричать от злости, только слова не приходили.

Это было несправедливо. Судьба сплела нити так, что смерть Марины пошла на пользу Питеру? А без человеческих жизней это что, не может работать?! Судьба что, ацтекский бог, что питается кровью невинных?! Чёрт с ним, ладно бы, но разве нельзя было забрать его — Серёгу Найдёнова, никому не нужного сироту, — а не молодую девчонку, пермскую принцессу? К Судьбе у парня теперь были крупные претензии.

— Не стоит спорить с Судьбой, — мягко сказала старуха, догадавшись, о чём думает мальчик. — Мы ей не владыки, а просто инструменты. Если она выбрала тебя, это не значит, что ты лучше других людей. Ты просто удобнее. Знаешь, как любимый напёрсток.

Сергей толком не умел шить, и любимого напёрстка у него никогда не было, но зато когда-то давно — уже целый год назад — в мастерской у него был любимый молоток. Ничего в нём не было такого, и даже ручка уже начала трескаться, но как-то по-особенному ловко именно этот молоток ложился в руку, как-то особенно уверенно с ним шло дело. А теперь, выходит, он сам — любимый молоток Судьбы? Парень вздохнул; чести-то в том не больно много.

— И что т-теперь будет? — спросил он.

— Ничего особенного, — спокойно ответила Глава. — Живи, учись; обучение тебе оплатит Ковен. Как доучишься — работай, заводи семью, живи своей жизнью. Если Судьбе понадобится, она всё устроит сама. От тебя требуется только одно — будь собой.

Легко сказать, «будь собой». Взрослые что, не понимают, какая это бессмыслица? Как вообще можно не быть собой? Что, с утра проснулся — и ты вдруг Мэри-Энн? Но ведь ёжику ясно, что под «будь собой» взрослые не имеют в виду «делай всё что хочешь». Что же тогда это значит, чёрт побери?

— А к-кто я? — спросил парень. — Кем я д-должен быть?

— Ах, Серёжа, ну как же я-то могу на этот вопрос ответить? — старушка даже слегка всплеснула руками. — Ведь только ты можешь знать, кто ты такой. Ты, может быть, сам этого ещё не видишь, но со временем обязательно поймёшь.

От всего этого умствования башка уже кипела. Почему взрослые никогда не дают простых, понятных ответов? Вот сказала бы: «Ты потомок Первой ведьмы, и судьбы мира в твоих руках» — и всё бы было ясно. Ясно было бы, что пора сваливать, потому что на фига такое счастье — за весь мир отдуваться. А тут нет, муть какая-то: «пойми кто ты», да «будь собой»... И всё же что-то глубоко внутри чуяло, что только это и есть настоящее; что Гарри Поттеров и д'Артаньянов не бывает, а мальчишки, которым предстоит понять, кто они такие — наоборот, куда ни плюнь.

И вдруг мысли как-то скачком вернулись к самому началу:

— К-кем были мои р-родители?

Глава Ковена вздохнула:

— Надеялась, что ты не спросишь... Тебе правда нужно это знать?

Парень засомневался. Никогда этот вопрос его не волновал, но вот вдруг появилась возможность, и он отчего-то стал важным, аж пёк изнутри. Сергей неуверенно кивнул.

— О твоём отце я знаю только, что он был потомком Бакасы в шестом колене. Он был приезжий. Мама твоя была местная, ведьма, но... — старушка вздохнула, — она была Тёмная. Года за два до твоего рождения её изгнали из города, и она жила где-то в дальних пригородах, неподалёку от самого Леньграда. Они с твоим отцом ходили туда, искали хабар... Там и сгинули.

Да уж. Лучше бы пьянь подзаборная, чем Тёмные. Сам спросил, сам расстроился. За что боролся, на то и напоролся. Молчать бы дураку, да где там! С другой стороны, Тёмные тоже разные бывают; бывают как Янша, а бывают как Марина...

— А к-как меня зовут? П-по-настоящему? — вдруг спросил парень.

— Хм... — Глава оказалась не готова к вопросу. — Дай-ка соображу... Мама твоя была Лилия Гончарова, а папа... кажется, Яков, но фамилию я не помню. А вот как они тебя назвали, мы так и не выяснили. Помню, ещё пришлось Шурочке специально для тебя имя выбирать.

— К-кому? — переспросил Сергей.

— Шурочке, — повторила старушка. — Да ты ведь её должен знать, она в твоём приюте воспитателем служит. Очень одарённая девочка, я поэтому тебя к ней и отдала. Она, знаешь ли, за своих детей костьми ляжет. Как она, кстати?

— Н-не знаю, — буркнул парень. — Мы пос-сорились.

— Ох, дети, — вздохнула глава Ковена, — всё бы вам ссориться...

Сергей насупился и уставился в пол в ожидании нравоучений. Старушка, однако, помолчав, сменила тему:

— Что бы ты хотел в награду? Всё-таки выявить Тёмную среди членов Ковена — это великое дело.

Ещё прошлым летом он бы легко ответил, но теперь... Чего теперь просить? Велосипед? Как-то мелко, да и к чему ему велосипед? С Дианы и её семьи клеймо Тёмных снято; Марину к жизни не вернуть; чего желать-то?

— Я... Н-не знаю...

— Не спеши, подумай. Когда надумаешь, приходи или напиши письмо. Я думаю вскоре оставить пост, так что пиши в Ковен.

— Ух-ходите? — переспросил парень.

— Да, давно уже пора. Я старею, знаешь ли. В голове уже ничего не держится; вот и про тебя чуть не забыла. Шурочка ведь говорила мне, что тебя в академию забрали, а я и запамятовала. И Викторию я давно подозревала, а за руку поймать никак не могла. Нельзя такой старой дуре Ковен возглавлять. Я уж и так долго тянула, всё не могла преемницу выбрать, но теперь-то решилась.

— А к-кто же?.. — Сергей умолк, сообразив, что вопрос острый.

— Пусть это будет сюрприз, — улыбнулась старушка.

— *** —

Но и это было ещё не всё. Вечером в дверь снова постучали, и охранница сообщила, что опять пришли посетители. И вновь это оказались две ведьмы, только на этот раз — одинаковые.

Сергей растерялся, когда в палату вошли две госпожи Артемиды. То есть парень уже через пару секунд сообразил, что одна — настоящая Бекбулатова, видно, приехавшая из Москвы, а другая — Диана, да только сказать, которая из двух какая, он решительно не мог. Судя по довольным улыбкам ведьм, ради этого эффекта всё и затевалось.

— Г-госпожа Артемида! Д-диана! — поприветствовал женщин Сергей, но выкрутиться таким способом всё равно не смог.

— Кто из нас кто? — настойчиво спросила одна из двух.

Сергей подошёл и стал разглядывать ведьм, а они молча, с довольными ухмылками это позволяли. Конечно, они не были совсем уж одинаковыми, одна была чуточку выше, другая выглядела чуточку постарше, но всё же различить было непросто, а тем более понять, кто есть кто. Парень помнил несколько родинок на теле Дианы, но сейчас это не могло помочь — те места были скрыты одеждой. Отчаявшись, Сергей отступил назад, и тогда вдруг всё стало ясно. Та, что спрашивала, была Диана: у неё взгляд был весёлый, озорной; другая ведьма улыбалась скорее так, забавной придумке молодых.

Сергей ткнул пальцем в одну и в другую:

— Д-диана! Г-госпожа Артемида!

— Угадал! — рассмеялась Диана. — Смотри-ка, узнал! Мы сегодня вдвоём на урок пришли, так никто не смог различить. Представляешь, как все обалдели?

Сергей заулыбался. Девчонки, должно быть, и вправду оторопели.

— Артемида согласилась до конца семестра вести руны, — продолжила делиться новостями Диана. — Пусть девчонки хоть недолго поучатся у настоящей Бекбулатовой. Это будет очень круто; жаль, ты на эти уроки не попадаешь.

— А ты? — спросил парень.

— У меня сейчас куча дел, — погрустнела Диана. — Надо родных встречать, размещать где-то, потом надо будет Берлогу восстанавливать; тут уж не до уроков. Да и вообще я из академии увольняюсь.

— Жалко, — огорчился Сергей.

— Я же не настоящий преподаватель, — объяснила Диана, — найдут кого-нибудь получше.

— Ты зря так говоришь, — вмешалась Артемида. — Ты самый настоящий преподаватель; вряд ли в академии держали бы кого-то вовсе негодного. А опыт, знаешь ли, приходит со временем.

— Не ух-ходи, — присоединился и мальчик; он не был уверен, просит ли остаться преподавателя рун или свою женщину.

— Ну, посмотрим, — неопределённо отмахнулась Диана. — Тут ещё от бабушки много зависит, что она скажет. Сейчас у неё опять начнётся политика...

При упоминании Авдотьи парню стало неспокойно. Как-то она отнесётся к их с Дианой отношениям? Сергей поник, думая, что сказать главе рода Медведевых.

— Зато я всё время буду в Питере, — утешила Диана, — буду тебя теперь часто навещать. Что лекари говорят? Долго тебе ещё тут лежать?

— Г-говорят, д-долго, — мрачно ответил Сергей.

Лекари не уставали удивляться, как он вообще ещё жив. В Башне дар Бакасы нахватал столько силы, что организм прямо там уже начал разваливаться, да потом ещё ведовство Янши что-то разладило внутри ещё хуже. Если верить лекарям, его спасла Катя своим даром целителя: не дала сдохнуть прямо там, на месте, ведовской силой держала на этом свете, и удержала. Когда добрались до больницы, она уже едва не теряла сознание от истощения.

Первые два дня целителям то и дело приходилось что-то в Сергее латать, что-то поддерживать, что-то восстанавливать. Только на третий день они сказали: «Кризис миновал» и запретили пользоваться силами минимум месяц. Сергей попробовал ведовство — совсем крохотное — на другой же день, и тут же стало так плохо, что больше он уже не рисковал. Теперь больше всего он боялся, что и после излечения ему нельзя будет колдовать.

— Артемида, ты не могла бы подождать меня снаружи? — попросила Диана. — Я хочу кое-что сказать Серёже наедине.

Когда москвичка вышла, Диана сняла с руки какой-то амулет, и лицо её стало меняться прямо на глазах. Сергей плохо помнил, как она выглядит на самом деле — видел её только двойным зрением, и уже давно — так что теперь смотрел как на совсем незнакомую женщину. Было странно не узнавать ту, с которой он был так близок.

— Вот я настоящая, — сказала Диана. — Хочу, чтобы ты видел меня как есть.

Глава 50. Взрослый

«Сергей Яковлевич Гончаров».

Парень покатал имя на языке. Звучало как-то по-простецки. А может, попробовать на ведьмовской манер, через матчество?

«Сергей Лильевич Гончаров».

Так имя звучало особенно непривычно. Солидно, аристократично, даже, может быть, и красиво.

«Сергей Лильевич Гончаров».

Был, однако, в звучании какой-то привкус. Металлический, будто кровь на языке. Сергей повторил имя ещё несколько раз: неспешно, размеренно, пытаясь распробовать лучше. Нет, определённо, с ним было что-то не то.

Имя не подходило. Солидное, аристократичное, даже красивое, оно было чужим. Сергей задумался: как это так? Матчество было именем его матери, фамилия была её. Может, дело в приютском имени Сергей? Как назвала его мать, он не знал.

Может, Кирилл? Кирилл Лильевич. Нет, точно не Кирилл: тройное «л» — это же с ума сойти. Тогда, может, Станислав? Хорошее имя, благородное. «Станислав Лильевич» — звучит!

Парень перебрал не один десяток вариантов; больше всего ему понравился «Лев Лильевич». А что? Коротко, но сильно; и благозвучно, и удобно.

«Лев Лильевич Гончаров».

Сергей посмотрел на себя в зеркало. Заурядная физиономия, как-то совсем не вяжущаяся с длинными, отросшими волосами. Между прочим, в больничном халате рожа эта выглядела особенно бледной, нездоровой, даже отталкивающей. Лев, конечно же, щас прям!

«Никакой ты не Лев», — хмуро подумал парень, — «из тебя и Сергей-то так себе. Максимум – Севастьян».

Севастьяном звали приютского дворника, мужика из сирот же, оставленного при заведении из-за скорбности умишком. Был он незлой, но слишком уж привык к тому, что над ним потешаются, и в любом разговоре сразу подозревал каверзу. Из-за слабого ума он никогда не мог эту каверзу разгадать, и оттого заранее распалялся и отвечал на любые слова невпопад, обычно матом. Существо он был жалкое, но до того неприглядное, что ему мало кто и посочувствовать был готов.

Ладно, с именем не выгорало; но уж матчество и фамилия-то принадлежат ему по праву! Парень опять попробовал на язык: «Сергей Лильевич Гончаров». Нет, привкус всё же оставался.

В дверь постучали, и охранница, сунувшись внутрь, сообщила, что пришли девочки из академии. Сергей поспешно закинул кровать одеялом и ответил, что готов.

Пришёл весь первый курс — считая самого парня, двадцать семь человек по списку. «Двадцать шесть», — с горечью поправил сам себя Сергей. Первой вошла Дуле́бова, остальные девочки — по одной следом. Староста жестами указывала каждой, куда становиться, и через минуту весь класс уместился полукругом вокруг койки с парнем.

Одни девчонки разглядывали палату, другие смотрели на Сергея, и только Светлана смотрела на класс, контролируя, чтобы никто не шалил. Выстроив всех, она прокашлялась и довольно громко произнесла:

— Сергей! Мы всем классом хотим поддержать тебя в этот непростой момент твоей жизни. Ты показал себя храбрым мальчиком, и мы все гордимся тем, что учимся с тобой вместе. Хотим пожелать тебе поскорее выздороветь и вернуться к учёбе.

Слова были очень правильные, и Сергей подумал, что Дуле́бова, должно быть, специально их подбирала, выписывала и заучивала. Очень было в её духе: сказано вроде и верно, но как-то без души, фальшиво. Тем временем староста скомандовала: «Три-четыре», и девчонки хором грянули: «По-прав-ляй-ся!»

— Тише вы, оглашенные! — прикрикнула охранница, стоявшая за спинами студенток.

— Мы закончили, — спокойно сообщила ей староста.

Одна за другой однокурсницы подходили к Сергею, вручали какой-нибудь небольшой подарок, говорили что-нибудь в духе «Выздоравливай!», а потом забирали у старосты картонный пропуск в академию и выходили из палаты. Через минуту-другую на кровати скопилась форменная гора из кулёчков конфет и печенья, апельсинов и бананов. Почти все девочки уже вышли, и оставались только Катя и Светлана.

Катя оглянулась на Дуле́бову, положила на одеяло кулёчек с мармеладом из лавки «МурМулатка», коснулась руки Сергея и проговорила:

— Я к тебе ещё завтра зайду.

С этими словами она забрала свой пропуск у старосты и вышла.

Дуле́бова почему-то не спешила. Она оглядывала палату так, будто здесь было что-то интересное, совершенно невиданное ранее. Сергей сообразил, что девочка из такой богатой семьи, может, и вправду не видела больничных палат, но вряд ли дело в любопытстве. Наконец, староста собралась с духом и начала:

— Слушай, Заяц... — она тут же поправилась, — то есть Серёжа...

— Да л-ладно, я уж п-привык, — милостиво разрешил парень.

— Всё равно, — отмахнулась Светлана. — Я должна перед тобой извиниться. Я вела себя некрасиво, но больше этого не будет, я обещаю.

Вот так новость! Дуле́бова извиняется? Обещает, что больше не будет вести себя как... как Дуле́бова? Ох, с трудом в это верилось!

— П-почему? — начал Сергей; он хотел спросить «почему я должен в это поверить», но слишком сильно заикался, а староста истолковала вопрос по-своему.

— Неужели непонятно? — тихо воскликнула она. — Ты меня раздражал, потому что ты не один из нас. Всегда вокруг были только воспитанные девочки из хороших семей, и тут вдруг ты!

Ну, в этом хотя бы был смысл. Сергей чего-то такого и ожидал; ясно, что чужака будут отталкивать. Видно, Дуле́бова просто оказалась в этом последовательнее других девчонок. Так-то он в академии много кому не нравился, это видно было. Только вот непонятно: теперь-то что изменилось? Парень так и спросил:

— А т-теперь?

Староста вздохнула:

— А теперь уже, кажется, привыкла. Тем более, раз уж тебя сама Глава Ковена к нам определила. Теперь от тебя уже всё равно не избавишься.

М-да. Дуле́бова и вправду была последовательна; любовью не воспылала. Но хотя бы войны, похоже, больше не будет — и то хлеб. Сергей недоверчиво посмотрел на Светлану и спросил:

— М-мир?

— Ладно, Заяц, живи, — староста протянула руку. — Мир.

Сергей взял её ладонь и подивился тому, каким твёрдым вышло рукопожатие. Оно совсем не вязалось с этой юной красавицей, которая раньше, казалось, с готовностью выслуживалась перед ректором. Парень усомнился в том, что действительно понял Светлану, и решил всё же быть с ней поосторожнее. Кажется, у Дуле́бовой слова совсем не отражали мыслей. Тем временем староста достала небольшой свёрток и протянула парню:

— Вот, это от меня. Выздоравливай.

Вручив подарок, она пошла на выход, но у самой двери остановилась, обернулась, посмотрела непонятным взглядом — то ли хитрым, то ли ироничным, — потом улыбнулась чему-то и молча вышла вон. Следом вышла охранница, и парень остался один.

Он сунул в рот конфету из первого попавшегося кулёчка и вскрыл подарок старосты. Это был довольно толстый блокнот для рисования и набор карандашей. Набор был хороший, с металлической обоймой для удобного хранения и маленьким перочинным ножиком. И всё же Дуле́бова осталась верна себе: на обложке блокнота и на обойме-карандашнице были изображены скачущие зайцы. В этом была... ну, если не издёвка, то подколка. Вот же зараза!

Сергей вдруг понял, что улыбается. Какое-никакое, а всё же внимание. И ведь одна из всего класса догадалась подарить что-нибудь для рисования! Ведь, наверное, подумала, а не просто подарила первое пришедшее в голову. Парень никогда не считал старосту дурой; вредной и заносчивой — да, но не глупой. И вот, оказывается, она и внимательной к людям тоже умеет быть.

Сергей переложил всё своё кондитерское богатство в тумбочку и улегся на кровать. В последнее время ему волей-неволей пришлось много думать, больше-то в больнице заняться было нечем, если, конечно, не считать учебников. Вот и сейчас парень уставился в потолок и задумался.

Сначала мысли его обратились к старосте, но довольно быстро ускользнули куда-то в сторону. Сергей подумал о своей жизни, как круто она развернулась за последний год. Безродный сирота, ученик в механической мастерской, ноль без палочки — и вдруг студент Петроведьмака, и в друзьях у него целая Непейвода, пусть и из младшей ветви. А Диана? Прошлым летом девчонки на него и не глядели даже — да и на что там глядеть-то? Ни роста, ни ширины плеч, ни роскошных кудрей, ни хотя бы смазливой мордашки, не говоря уже о перспективах в жизни. И вот года не прошло, а у него есть женщина, и не просто какая-то невеста, с которой по выходным за ручки держишься, а на праздники тайком целуешься, — нет, уж тут всё по-взрослому, женщина так уж женщина!

При мысли об этом парень почувствовал, как внутри всё расплывается теплом. Диана действовала на него как дурман: голова совершенно отключалась, хотелось только смотреть, слушать и целоваться. Нет, ну не только целоваться. На минуту фантазия разыгралась так, что уши запылали жаром. Сергей вскочил с постели, подошёл к окну и долго стоял, уперевшись лбом в стекло и понемногу остывая.

«Ты стал взрослым», — сказал голос Умника в голове. Когда Сергей впервые различил эту грань, он назвал её Ведуном, и был неправ. Теперь, в больнице, времени было хоть отбавляй, так что была возможность получше познакомиться. Никакого отношения к ведовству Умник не имел; он просто соображал как следует.

Был Умник холоден и рационален. Милее всего ему был точный расчёт, который оправдался. Это делало его незаменимым подсказчиком в решении задач по математике и ведовству — ну, по теории, во всяком случае. Если бы ненавистные травы можно было рассчитывать, в академии у Сергея не было бы никаких проблем, но увы! С травами Умник помочь не мог.

С остальными гранями он уживался трудно, только с Механиком находил взаимопонимание. Защитник казался ему недостаточно гибким и потому туповатым, Художник вызывал лёгкое раздражение своей несерьёзностью, но в самых лютых контрах он был с Волчонком. Этот последний был полной противоположностью Умника — скорее хитрый, чем разумный, движимый больше страстями, чем расчётом, и готовый в случае чего без сомнений отбросить рациональное ради желаемого. Как эти двое могли уживаться в одной голове, было великой загадкой.

Впрочем, было кое-что общее даже у этих двоих: оба недолюбливали людей, правда, каждый делал это по-своему. Волчонок питал подозрения на счёт всех и каждого на основании богатого жизненного опыта, Умник же подводил под дело строгую теоретическую базу. Люди казались ему такими же непредсказуемыми, как пресловутая обезьяна с гранатой, и рассчитывать на их разумность, таким образом, было никак нельзя. Можно было рационально понять их планы по извлечению выгоды — но и только. Выходило, что люди понятны, когда ведут себя как сволочи, и опасны в остальных случаях. Разумеется, были исключения, и самым главным из них числилась Катя.

Исключение для младшей Непейводы просто пришлось сделать. Никакой выгоды от её хорошего отношения к Сергею не просматривалось в принципе, и следовало, скрепя сердце, признать, что непредсказуемость не всегда тождественна опасности. Умник утешался тем, что подобные Кате встречаются очень редко, а в основной массе люди всё-таки сволочи. Другим исключением была, разумеется, Диана. Тут всё было проще — Сергей просто затыкал Умника, стоило тому начать рассуждать о его женщине. Умник там или же дурак, а плохого о моей женщине думать не смей.

«Ты стал взрослым». Что это, чёрт возьми, означает? Обычно взрослые говорили какую-нибудь ерунду вроде «ты уже взрослый парень, пора нести ответственность за свои поступки». Ха! Можно подумать, взрослые хоть на гран ответственнее детей! Откуда бы тогда взяться Тёмным? Откуда бы тогда взяться Горшку с его бандой? Откуда бы тогда взяться Янше, угробившей бог весть сколько народу ради обладания могущественным артефактом? Ответственные они! Не смешите мои подковы!

Нет, быть взрослым означало что-то иное. Должно быть, дело было в самостоятельности; детям полагается слушаться старших. Но и тут было всё не так. Сироты из приюта были куда самостоятельнее многих взрослых: знали, что рассчитывать можно только на себя и самых близких друзей, да и то с оглядкой. Но Сергей по себе знал, что это не делает взрослым — лишь озлобленным волчонком.

Что же тогда? У него не было ответа. Пока не было. Понимание ещё только вызревало внутри, но парень чувствовал, что оно непременно вызреет. Он ощущал твёрдую уверенность, что уже стал взрослым, и теперь оставалось всего-то навсего осознать, что же именно изменилось. Это займёт какое-то время, но Умник точно разберётся.

Сергей долго стоял, невидящим взглядом пялясь в окно, перебирая в голове картинки этого года. Вот Ирина Лидиевна в чёрном с золотом сообщает, что он принят в Петроведьмак; вот Дуле́бова в спортивной форме безразлично скользит по нему глазами; вот Катя читает смешную чепуху со сцены амфитеатра; вот Марина задумчиво смотрит поверх книжки. Вот Диана в шёлковом белье сидит за столом в кабинете, корпя над бумагами. Вот Алёна, потупившись, говорит свои страшные слова.

В дверь постучали. Охранница, сунувшись внутрь, сообщила о посетителях, но Сергей не услышал её, занятый своими мыслями. Он не заметил, как новые гости вошли в палату, и потому вздрогнул, услышав:

— Серёженька...

Он повернулся: Александра Натальевна легонько подталкивала в спину Алёну. Позади маячила охранница — мало ли что за гости пришли к объекту.

Алёна не поднимала глаз. Дурацкое приютское платьице выглядело на ней нелепо даже на невзыскательный вкус Сергея, но всё же она была очень хороша. «Ей ведь уже семнадцать», — подумал парень и вдруг со всей определённостью понял, что именно попросит у Ковена в награду.

Алёна. Девочка, тысячу раз дравшаяся за него, — а надо понимать, какие драки бывают в приюте. Девочка, знавшая его как облупленного. Девочка, умевшая сделать так больно, как никто другой.

Что-то рухнуло внутри. Как будто со старой стены обвалилась штукатурка, обнажив настоящее: крепкую, пусть неказистую кирпичную кладку. Сергей Лильевич Гончаров, говоришь? Чушь собачья! Может быть, Лилия Гончарова и произвела его на свет, но не знал он никогда другой матери, кроме Мамы Шуры. И пусть даже чёрт знает кто произвёл на свет Алёну, но она не могла быть никем, кроме его сестры.

Он был Сергеем, потому что Мама Шура любила Есенина. Он был Александрович, потому что матерью ему была Александра Натальевна. Он был Найдёнов, потому что найден был в один день с Алёной.

Парень подошёл к сестре... К названой сестре? К сводной сестре? Да к чёрту!!! К сестре.

Алёна держала в руках бумажный кулёк, весь в масляных пятнах, и Сергей не глядя мог сказать, что внутри столовские пирожки с морковью — его любимое лакомство из приютского детства. Сестра всё не решалась поднять глаза. Она тихо проговорила:

— Я знаю, мы неродные...

Сергей взял её за плечи и твёрдо, на удивление ни разу не запнувшись, сказал:

— Мы родные.

Эпилог

— Какую тебе книжку принести? — спросила Катя.

— Н-не знаю, — сказал Сергей. — С-старое я читал, а н-нового не х-хочется...

— А я «Гарри Поттера» читаю, — вздохнула младшая Непейвода. — Никогда не любила, а тут вдруг...

— М-Марина его любила... — проговорил парень.

То был замаскированный вопрос, и девочка это поняла.

— Да, наверное, поэтому, — задумчиво и грустно сказала она. — Я никак не могу понять почему...

Повисла пауза. Почему Марина пошла в тот злосчастный вылет? Почему решила попытаться использовать Находку? Почему артефакт убил её? Почему не сработал Катин дар целителя? Почему Судьба распорядилась так, а не как-то иначе? Таких «почему» можно было напридумывать десятки, но ответа не было ни на один. Да и чем бы помог ответ? Ответы отродясь не возвращали людей из мёртвых. Если верить мифам, некоторым героям иногда такое удавалось, но ведь то мифы, и то герои.

— Ты знаешь, — тихо сказала Катя. — Мне кажется, я бы смогла видеть фестралов...

Сергей помолчал. У него всё сжималось внутри, едва перед мысленным взором вставала обугленная кукла с ломкими и жёсткими, как солома, клочьями волос. А ведь Катя пыталась спасти Марину, и смотрела на... на это... куда дольше него.

— И я... — негромко согласился парень.

Он подошёл к окну. Солнце клонилось к закату.

— *** —

Солнце клонилось к закату. Комната гостиницы «Метрополь», и без того богатая, золотилась от вечерних лучей.

— Баба Дося... — нерешительно окликнула Диана Третья.

Авдотья Медведева повернулась: чёрный силуэт на фоне окна. Диану посетило дурное предчувствие.

— Ты хотела поговорить? — сказала она.

— Хотела, — кивнула Авдотья. — Ты слышала, что Глава Ковена собирается на покой?

— Нет, не слышала, — удивилась правнучка. — Кто же будет вместо неё?

— Я, — спокойно сообщила прабабка.

— Серьёзно? — Диана не поверила своим ушам.

— Вот так, из грязи в князи, — усмехнулась Авдотья.

— Не понимаю, — призналась Третья.

— Тебе и необязательно понимать, но объясню. Помнишь, как мы прятали от всех Находку? Сама понимаешь, управление духами — это очень опасная сила. Глава знала об артефакте, я сама его ей принесла, но она предпочла доверить Находку нам. Мне. Весь этот балаган с изгнанием в Москву — это было наше испытание. Моё испытание. Нужно было, чтобы старуха Ян поверила, будто всё идёт по её плану, и размякла. Как видишь, всё получилось, и теперь Глава может спокойно уйти, оставив Питер в надёжных руках.

Диана промолчала; ей нужно было время переварить услышанное. Суд, предательство Вадима, изгнание, удушающая Москва, её авантюра в Петроведьмаке — всё это был дьявольский план старух, дерущихся из-за власти? В этом было что-то невероятно мерзкое.

— Вы всё просчитали... — выдохнула молодая ведьма не то со злостью, не то просто с раздражением.

Старая ведьма рассмеялась:

— Ох и насмешила, Дианка! Да разве можно всё просчитать? Это ж тебе не шахматы! Наше дело было покумекать и прикинуть, а уж остальное — судьба. Вот сама подумай, откуда мне было знать про этого твоего мальчишку, что ты с ним свяжешься, а он тебе всё на блюдечке принесёт? Ведь совсем по-другому могло повернуться.

— Ну ладно, я поняла, ты станешь Главой, — раздражённо проговорила Диана; порой прабабка очень её бесила. — Это всё?

— Нет, не всё. Раз я стану самой большой шишкой, мне будут нужны союзники. Ты не представляешь, какой там гадюшник. Эти вопят, что им мало дадено, те шипят и в спину нож норовят сунуть, третьи в глаза улыбаются, а за глаза помоями поливают...

— Я поняла, поняла, — раздражение Дианы всё не утихало. — Я за тебя, можешь не сомневаться.

— Да я не об этом, Дианка, — отмахнулась прабабка. — Мне Яны нужны. У них сейчас, сама понимаешь, момент тяжёлый, вот и хочу их к нам покрепче привязать.

— А я здесь причём? — подозрительно спросила правнучка.

— А сама-то не допетрила? За Вадима тебя выдадим, вот и будет всем полный гешефт и взаимное удовольствие.

— Нет! — резко выдохнула Диана.

Только не Вадим! Кто угодно, только не он! Будь этот союз трижды нужен роду Медведевых, не бывать тому! Пусть прабабка сама за него замуж идёт!

— Дианка! — строго окрикнула Авдотья. — Не дури!

— Не пойду! Я его презираю! Я видеть его не могу! — выкрикнула молодая ведьма.

— Да кто тебя просит смотреть-то? — воскликнула старуха. — Поженились, скатались на месяц в путешествие — всё! Можете потом хоть в разных постелях спать, хоть в разных домах жить. Ребёнка и без мужа заделать можно. На выходы только видеться будете, но уж раз-то в месяц можно три часа потерпеть?!

Диана не знала, чем крыть. Многие браки среди аристократов были именно такими: политический союз двух родов, а не любовный союз двух сердец. И, конечно, она давно понимала, что брачный возраст пришёл; если бы не изгнание, давно бы уже была замужем; некоторые, вон, женятся, ещё академию не закончив. Тем более, она — старшая дочь старшей дочери, главный побег родового древа. И всё же было в этом что-то противное человеческой природе.

— Баба Дося... — взмолилась Диана. — Не надо, пожалуйста!

Авдотья дрогнула. Это было видно по глазам: ей самой было гадко. Однако минутная слабость миновала, и прабабка твёрдо возразила:

— Надо, Дианка. Надо. Ты пойми, этот твой мальчонка — он же никто, безродный. Замуж за него всё равно не выйдешь, обчество не примет.

Она всегда говорила «обчество» — через «ч» — когда имела в виду, что придётся подчиниться, что по-другому нельзя. Ей было плевать, о чём судачили в «обществе», но важно, чего «обчество» требует.

— Да плевать я хотела на общество, — тихо и безнадёжно проговорила Диана.

— Ох, молодая ты ещё, — вздохнула Авдотья.

Прабабка говорила ещё что-то, пыталась донести какую-то мысль, предостеречь от каких-то ошибок, но Диана не слушала, только делала вид. Она молчала и смотрела на заходящее солнце.

— *** —

Лана Дуле́бова молча смотрела на заходящее солнце. Ей нужно было собраться с мыслями: Большуха просто так на чай никогда не зовёт.

Старшая ведьма рода, Юлия Василисовна, бабка Светланиной прабабки, давно не называлась в роду иначе как Большуха. Она и сама себя так порой называла, уже не мыслила себя никем иным, кроме как главой рода, мамкой всех его ведьм и мужчин. Держалась она просто, но эта простота никого не обманывала: приближаться к старшей без дела мало кто рисковал. Нет, бабушка Юлия не наказывала за это, просто припахивала к какому-нибудь очень нужному для рода занятию, обычно малоприятному — раз уж сама на глаза попалась, будешь добровольцем.

Лана перебрала в голове все поводы, по которым Большуха могла бы её позвать. С учёбой всё слава богу, замуж вроде рановато, любовника тоже не имелось, провинностей никаких... Выходило, что сама она поводов не давала, и значит, дело в чём-то другом. Может быть, это как-то связано с последними событиями, даже почти наверное. Это немного успокоило. Лана отошла от окна и, вздохнув, двинулась к кабинету матриарха.

Кабинет главы рода Дуле́бовых был такой просторный, что можно бы и гостиную обустроить персон на десять. Сама Большуха совершенно терялась в нём среди множества столов и столиков, ящиков и ящичков, рулонов карт, полок с книгами и стоек с зельями, ларцов и ларчиков. Всё здесь было промаркировано и надписано, пробирковано и запечатано, а что нельзя было снабдить хотя бы ярлычком, то хранилось в специальном конверте с приложением описи. Лане всё это казалось дурными капризами старости, но она весьма благоразумно молчала на этот счёт. С главой рода лучше не ссориться без крайней необходимости.

Большуха вынырнула откуда-то из глубин кабинета, и девушка вздрогнула от неожиданности. Как эта грузная старуха — далеко за центнер живого веса — умудрялась появляться внезапно, было просто уму непостижимо. И ведь ничто в кабинете не шелохнулось, даже половицы не скрипнули!

— Лана, милочка! — хрипловатым, грудным голосом прогудела глава рода. — Хорошо, что заглянула, как раз к тебе разговор есть. Давай-ка сделай нам чаю, и садись, сыграем.

Это был обычный ритуал. Светлана бывала в этом кабинете не больше трёх или четырёх раз за всю свою жизнь, но всякий раз нужно было сделать чай и сыграть с Большухой в шахматы. Шахматы девочка уважала и играла для своих лет довольно недурно, но против старшей ведьмы рода неизменно чувствовала себя слепым кутёнком, жизни которому лишь пока до ведра с водой не донесли. Ощущение, прямо скажем, не из приятных.

Лана сделала чай, разогрев воду наговором прямо в заварочном чайнике, и принесла чашки к шахматному столику, за которым уже умостилась Большуха. Потом она принесла блюдце с колотым сахаром — глава рода не признавала рафинад в кубиках, любила по старинке, вприкуску. Затем пришлось расставить на доске фигуры, себе белых. Большуха всегда играла чёрными, и у Светланы были на этот счёт предположения.

Лана была неглупа. Задолго до своих шестнадцати она интуитивно нащупала главную тайну своего рода, и чем дальше, тем больше видела подтверждений своей догадке. Если бы ведьмы заводили себе гербы и девизы подобно аристократии древности, то на щите Дуле́бовых было бы начертано: «Всегда второй». Они были очень родовиты, но не столь родовиты, как Непейводы; они были очень богаты, но не так богаты, как Непейводы; они были очень прославлены, но не так прославлены, как Непейводы. Сотню лет за сотней лет они из кожи вон лезли, но всегда, всегда оказывались на почётном и невыносимом втором месте.

Сама Светлана включилась в эту гонку ещё со школы. День за днём она слышала от старших вопрос: «Ну, а что Катя Непейвода?» Если Лана получала пятёрку по домашней магии, нужно было ещё чтобы Катюшка получила четыре, иначе не считалось. Самое ужасное было в том, что маленькая Непейвода нравилась маленькой Дуле́бовой; они могли бы стать подружками, если бы дома не нужно было ежедневно отчитываться о результатах придуманного взрослыми соревнования. Нет, Лана не возненавидела ни Катюшку, ни своих родных, но что-то светлое и хорошее в ней было навеки отравлено, и девочка об этом знала. Разумеется, она молчала. В роду Дуле́бовых вообще было принято скрывать свои мысли и чувства.

Вот и сейчас Светлана со спокойным лицом, совершенно не отражавшим охватившего душу волнения, уселась за шахматный столик и сделала ход королевской пешкой.

— Какие новости в академии? — спросила Большуха и сделала вид, что размышляет над ответным ходом.

— Ректора Ян сняли, за неё теперь Недолиля, — ответила Светлана. — Руны сейчас ведёт настоящая Бекбулатова. Что ещё? Вот, экзамены уже скоро.

— А что этот мальчик, который с вами учился? — спросила старшая ведьма. — Он ведь сейчас в больнице?

— Найдёнов? — Светлана постаралась сделать легкомысленный тон. — Да, в больнице, мы к нему вчера всем классом ходили. Говорят, он там ещё долго пробудет.

— И что же? Как он экзамены сдавать будет? — равнодушно поинтересовалась Большуха; Лане не нужно было и проницательности, чтобы понять, что безразличие это деланое; глава рода не стала бы задавать вопрос, если бы ответ не был важен.

— Недолиля говорит, будет сдавать осенью, — ответила девочка.

— Что ж, ожидаемо, — кивнула старшая ведьма. — А что, он так и сидит под охраной?

Светлана не смогла удержаться, вскинула недоумённый и даже испуганный взгляд. Вопрос был очень уж странный. Зачем вообще Большухе знать, есть ли у Найдёнова охрана? Она же не собирается... Но глава рода только душевно улыбнулась:

— Ты что же, вообразила, будто я убийство задумала? Не волнуйся, милочка; если кто-то будет настолько сильно мешаться, я найду способ отделаться от него, не впутывая родню.

Светлана сглотнула ком в горле. Большуха впервые говорила с ней так прямо. Она и не пыталась скрыть того, что убийство в интересах рода вполне мыслимо. Это было как смотреть вниз с высокой скалы над морем: все внутренности скрутило страхом, и в то же время душа парила в восторге. С ней говорили как со взрослой!

— У него... Да, там всё ещё стоит охрана.

— Интересно... — неспешно сказала старшая ведьма. — Суд прошёл, но охрану не сняли. Как ты думаешь, почему?

— Он зачем-то очень нужен Ковену? — предположила девочка.

— Скорее всего, — кивнула Большуха.

— Но зачем? — вопрос получился куда громче и взволнованней, чем девочке хотелось бы; иногда держать себя в руках было очень трудно.

— Интересный вопрос, — спокойно, словно и не заметив волнения Ланы, сказала глава рода, — но маловажный. Важный вопрос вот какой: если уж мальчик такая величина, то в чьих интересах он будет действовать? Кто его друзья?

Светлана постаралась взять себя в руки, потому что ответ Большухе точно не понравится.

— У него... ну, роман... с Медведевой. А друзей у него мало... Михельсон, она... — следующее слово далось неожиданно тяжело, — умерла. Осталась только Непейвода.

— Медведевы и Непейводы, — медленно проговорила глава рода; ни по лицу, ни по тону нельзя было сказать, что именно она чувствует.

Лане, однако, не нужно было гадать. Медведевых все в роду считали невыносимыми выскочками, много о себе возомнившими автохтонами. Непейводы же были соперником настолько старинным, что отношение к ним уже нельзя было определить точно, в нём было столько же от любви, сколько от ненависти. И вот, оказывается, Найдёнов связан и с теми, и с другими сразу.

— А у тебя с ним какие отношения? — небрежно поинтересовалась Большуха и сделала ход, взяла пешку.

Вот это Лана ненавидела в разговорах с главой рода больше всего. На доске назрел большой размен фигур, оба игрока его видели, сейчас ходы должны посыпаться один за другим, и именно в этот-то момент старшая ведьма и задаёт такой каверзный вопрос! Как она так подгадывает, что думать не остаётся ни времени, ни сил? Лана почувствовала, как кровь прилила к лицу, она взяла чёрную пешку конём, тут же её коня взял белый конь, слона — ферзь, коня — конь, пешку — слон, слона — конь, снова слона — ферзь, ладья — ладью...

— Всё плохо, — сказала Лана, чуть не плача.

Всё и вправду было плохо, и отнюдь не только на доске. Размен прошёл не в пользу белых, и разгром был неминуем, но это-то как раз было ожидаемо. Большуха безжалостно била в шахматы любую ведьму рода, а уж Светлану и подавно. По-настоящему плохо дело было в отношениях с Зайцем.

Ещё в первый день, в кабинете ректора, Лана не могла не обратить на него внимания. Да слыханное ли дело — мальчик в академии? Заяц, однако, был мастак обманывать ожидания; не был он ни родовит, ни богат, ни хорош собой, ни хотя бы силён в ведовстве — чистое недоразумение, а не студент Петроведьмака. Сначала Лана злилась на него за это, но потом одёрнула себя. Мало ли какие ничтожества могут раздражать самим фактом своего существования? Много чести.

Однако со временем Заяц начал бесить всё сильнее. Лана строила ему пакости, привлекла к делу подружек и других девчонок, кому этот клоун тоже не нравился, но, как ни странно, это не помогало. Она пыталась понять, что именно так сильно её раздражает, что прямо хочется придушить, и не могла. Она сто раз говорила себе, что это ничтожество не стоит и секунды её внимания, но через минуту уже увлечённо обдумывала новую каверзу.

Лана была неглупа и поняла, что слишком сильно зациклилась на Зайце. Она пыталась с этим что-нибудь сделать, отвлечь себя, она активно флиртовала с молодыми парнями и мужчинами постарше на балах, благо у королевы первого курса не было недостатка в мужском внимании. Она раз даже согласилась станцевать с Вадимом Яном, надеясь, что флёр скандального мужчины поможет. Где там! Ничто не помогало; стоило мальчишке появиться в поле зрения, как Лану начинало трясти.

Когда она услышала слухи о запретной связи Зайца с Седьмой, то долго колебалась, но в конце концов долг старосты и желание подпортить мальчишке настроение взяли верх. Лана сообщила ректору; ведь это же всего лишь слухи, правда ведь? Видно, она была не первой, поскольку с Зайцем и Седьмой столкнулась прямо на выходе из кабинета Янши. Её обожгли злоба и презрение в глазах парня, и когда тот прошипел: «Сука!», Лана вдруг поняла, как низко пала. Донос! Может ли быть что-то позорнее?

Потом началось самое скверное: она отчаялась. На уроках она бессмысленно пялилась перед собой, не зная, то ли подстеречь и пристукнуть Зайца, то ли самой повеситься со стыда, то ли плакать, то ли даже закатить истерику, и в результате не делала вообще ничего. Прошла не одна пустая и бессмысленная неделя, пока как-то раз её не прорвало. Она рыдала на плече у растерянной и ничего не понимающей Розы Чусовой, и слёзы странным образом смывали дрянь, грязь и пыль с души.

Когда последние всхлипы умолкли и слёзы высохли, Лана со спокойной улыбкой призналась сама себе в том, что подозревала, но не решалась увидеть давно: ей было нужно внимание Зайца. Ей, старшей дочери старших дочерей гордого рода Дуле́бовых, позарез требовалось одобрение безродного и бестолкового мальчишки. Ей нужно было, чтобы он признал её королевой первого курса, без этого безусловное согласие всех остальных почему-то не стоило ни гроша. Ей нужно было быть в его глазах самой умной, самой сильной и самой красивой ведьмой, иначе... Иначе что? Она не понимала, но чувствовала: иначе нет смысла быть королевой.

Увы, теперь это было почти невозможно. Вряд ли Заяц забудет всё то, что она по глупости понатворила. Но теперь она хотя бы не мучилась; признавшись самой себе, Лана снова обрела уверенность, которую, сама не заметив, потеряла в угаре ненужной вражды.

И вот теперь всё было плохо. Заяц дружит с Медведевой и Непейводой. Как это Катюшка сумела его вовремя разглядеть? В чём секрет? И ведь, самое обидное, сама же сунула мальчишку Кате в тот первый день, в сентябре! Лана прикусила губу от досады.

— Вот что я тебе скажу, Лана, — веско сказала Большуха. — Надо, чтобы стало хорошо. Подружись с ним.

— Как?!! — в отчаянии, от расстройства позабыв прятать чувства, воскликнула Лана. — Бабуль, ну как я должна это сделать?!

— Спокойно, — ответила глава рода. — Без истерики, маленькими шажочками. Будь мила, выказывай внимание и уважение, помогай в случае нужды, но не стелись перед ним. Он нужен Ковену, значит, нужен и нам; но и ты нам нужна не меньше.

Пальцы Большухи нежно погладили чёрную пешку. Лану неприятно резануло: так вот кто я для рода — пешка? Она сдержалась, не подала виду.

— Ты, наверное, думаешь, что я жестока к тебе? — улыбнулась Большуха.

— Ты печёшься об общем благе, — ответила Лана, и сама поняла, как фальшиво это прозвучало.

Старшая ведьма вздохнула:

— Это одно и то же. Я в самом деле бываю жестока, Лана. И ты бываешь жестока. Мы все бываем жестоки так или иначе. Это и имеют в виду, когда говорят: «жизнь жестока». Ты уже взрослая, пора это принять. Ты важна для рода, и мы с радостью даём тебе всё, что можем, а будет нужно — все за тебя горой встанем. Но и ты будь готова давать нам, а когда нужно, то и встать за нас. Иначе и род — не род. Ты понимаешь, Лана?

Светлана молча кивнула. Носить родовое имя было приятно и комфортно; радостно было видеть, как уважение — а порой и подобострастие — проявляется на лицах людей при звуке фамилии «Дуле́бова». Естественно, за это нужно было платить, и вот какова была истинная цена: быть чёрной пешкой в пухлых пальцах Большухи. Знать, что она с любовью погладит тебя, прежде чем двинуть туда, куда требует игра: защищать ферзя, блокировать движение белых пешек или — мало ли — провоцировать размен в пользу чёрных.

Они разговаривали долго, успели сыграть ещё одну партию — Лана, конечно, опять проиграла — прежде чем Большуха отпустила её. За окном была серая питерская ночь. Светлана остановилась у окна и задумалась.

Быть пешкой было обидно. Но если задуматься — а кем ещё быть девочке шестнадцати лет в роду ведьм? Не ферзём же! Но и пешки бывают разные, и если ей повезёт, однажды она дойдёт до последней горизонтали и превратится... ну, в ту фигуру, в которую будет нужно роду. Но ведь роду же наверняка понадобится ферзь, правда?

До тех пор же она будет самой прилежной и амбициозной пешкой. Роду нужно, чтобы она подружилась с Зайцем? Так разве она сама не хотела того же самого? Светлана улыбнулась.

Всё, Заяц, капец тебе! Будешь моим, или я не Светлана Дарьевна Дуле́бова! Мужем ты мне, конечно, не будешь никогда, но вот любовником — почему бы нет? А если не любовником, то другом; если не другом, то приятелем; ну а если и это не выгорит... всё равно будешь моим! Только тогда ты будешь моим врагом.

Лана тряхнула головой и пошла вдоль коридора. В ночном небе едва виднелись звёзды.

— *** —

В ночном небе едва виднелись звёзды. Сергей стоял у окна, смотрел в небо и думал.

Как жестоко устроен человек! Вот Марина отдала свою жизнь, чтобы спасти... кого? Ну, всех. БабАню, Обер-Капу, Катю, Диану, его самого. И что? Разве кто-то ценит это? Разве он сам ценит? Нет. Живёт, ест, спит — всё как обычно. Обычно.

Сергею казалось, что всё должно было как-то измениться. Как — он не знал, но как-то иначе, не как обычно. Как можно жить обычной жизнью, если она оплачена... такой страшной ценой? Разве не должна эта жизнь стать вдвое ценнее, вдвое значительнее? Почему же ничего не изменилось? Почему у еды по-прежнему есть вкус, а от учебника по травам по-прежнему клонит в сон?

Что с ним не так? Что со всеми вокруг не так? Почему Марина умерла, а все просто встали и пошли дальше, будто ничего и не случилось?

Накатило ощущение собственной гнусности, мелочности, ничтожества. Нет, он определённо не стоил жертвы Марины. Может быть, Катя стоила, но не он.

Почему всё так? Почему смерть Марины не стучит каждую секунду в висках, не жжёт грудь, как пепел... кого-то там... Красса? Клааса? Забыл, блин!

Внезапно его осенило. Так вот же ответ! Мы забываем, забываем всё, всех и всегда. Просто живые могут прийти и напомнить о себе, а мёртвые... Мёртвые не могут прийти, они не в силах о себе напомнить, они уже больше ничего не могут. Стало грустно. С глаз долой — из сердца вон. Жестоко, но правда.

Он пообещал себе, что никогда не забудет Марину, и тут же сам в себе усомнился. Как тут не забыть, когда живые трутся перед глазами каждый день и требуют внимания? «Значит, будешь себе напоминать», — стиснув зубы в злости на самого себя, решил парень. Надо было придумать, что будет напоминать о Марине.

Сергей посмотрел за окно и увидел ответ. Она часто смотрела на звёзды; вот они и будут напоминать. Как жаль, что мёртвые не превращаются в звёзды, как верили в древности. Марина стала бы звездой, и он бы смог смотреть на неё каждую ночь, смог бы говорить с ней.

Она была бы звездой в созвездии Ориона. Да, Орион, определённо; Марина была очень храбрая. Она была бы маленькой звёздочкой в его сверкающем поясе. Жаль, что Орион сейчас почти совсем не виден, а Пояс и вовсе не поднимается над горизонтом.

Осенью. Осенью Орион снова будет виден хорошо, и тогда тёмной ночью он выберется из комнаты, пойдёт на то место, где они вместе смотрели в небо, и обязательно сумеет различить крохотную звёздочку в блистающем Поясе. И тогда он сможет с ней поговорить.

Она обязательно его услышит.

Обязательно.