Песня об утерянном счастье

Глава 1

Осенняя ночь медленно, словно бы нехотя, отступала, позволяя тусклому спросонья светилу вновь расправить свои багряные крылья над облупившимися крышами Тирра́за. Городок потихоньку оживал – то тут, то там скрипели под босыми ногами деревянные половицы, шелестели ветвями сонные шахе́ты, где-то у ворот гулко залаял сторожевой пёс… Ещё немного – и Тирраз вновь превратится в растревоженный муравейник – разожгут свои печи кузнецы и гончары, рыбаки заскрипят на пристани просоленными верёвками, а на рынке затянут свою бесконечную болтовню торговцы, но пока… Пока горожане лишь медленно, совсем не радуясь очередному дню, полному непростого труда, выбирались из-под одеял.

В этой рассветной безмятежности негромкий стук тяжёлых рыбацких сапог по камням мостовой казался рокотом пушечных залпов. Согбенная старческая фигура медленно скользила по пустынным улочкам, направляясь в сторону городской ратуши. Замерев ненадолго перед её мрачным фасадом, увенчанным башенкой с давно замершими часами, старик наконец уселся на каменных ступенях. Миг спустя рядом, на отполированные тысячами сапог каменные плиты, опустилась перевёрнутая соломенная шляпа – путеводный маяк для всякого желающего швырнуть бродяге пару медяков или кусок вяленой рыбы. Старик тряхнул головой, отчего грязные спутанные волосы приобрели вид настоящей дикарской гривы, и выудил из складок своего когда-то дорогого, но ныне истрепавшегося и застиранного костюма длинную деревянную флейту.

Словно слившись со ступенями, он смиренно ждал, пока на площади перед ратушей не появятся первые горожане, и, когда они наконец появились, осторожно поднёс инструмент к губам. Тихий, протяжный шёпот флейты понёсся над городом, смешиваясь с утренним туманом. В этой скорбной песне звуки, столь привычные всякому тирразцу, словно бы обретали новое воплощение. Слышался в ней шелест морских волн, разбивающихся о каменные плиты причала. Слышался свист ветра в туго натянутых корабельных снастях. Слышалось тяжёлое дыхание ливня и далёкий перестук громовых молотов. Старинная флейта пела в умелых пальцах, и каждый, кто ступал этим утром на площадь, знал – эта песня о нём.

О рыбаках, на заре поднимающих паруса. О птицах, вплетающих свои трели в песню ветра. Об огромных морских змеях, величественно вздымающих над волнами свои прекрасные точёные головы. О людях и животных, волнах и звёздах, о вое ветра в печной трубе и скобеле, вгрызающемся в корабельные доски. Это песня о Тирразе. Тирразе и всех, кого принял этот городок под свои замшелые стены.

***

Шийре́ сладко зевнул и нехотя протянул руку, чтобы приоткрыть окно. Отмывать раму от пятен теста с пальцев ему не хотелось, но ещё больше не хотелось пропустить хоть одну мелодию. Музыка со стороны ратуши завораживала парнишку, и кажется, если бы не работа – он целый день торчал бы на площади, наслаждаясь ей. Но, увы, в последнее время ему было не до того – мама со старшим братом опять отправились навестить родственников в соседнем городке, а значит помогать отцу в пекарне мог он один. Замесить тесто, подбросить дров в печь, поставить кипятиться воду, истолочь в ступке специи, снова подбросить дров… Дни ничуть не отличались друг от друга, но, к его радости, в трудах и обязанностях проходили быстро.

Вот и сейчас тело его, склонившись над деревянным чаном, усердно месило пышное, сладкое тесто, в то время как душа, казалось, парила над городом на крыльях, дарованных льющейся из окна музыкой.

– Да-а, знатно бородатый играет, аж сердце радуется! – усмехнулся отец, заметив блаженную радость на лице сына. – Ладно уж, как закончим – возьми пару пирожков да отнеси ему, я разрешаю!

– Спасибо, пап! Обязательно отнесу! – крикнул Шийре и ещё быстрее зашуровал руками.

***

День пролетел незаметно. Улицы Тирраза затопила вечерняя прохлада, заставлявшая людей закрывать окна и двери, разжигать пламя в очагах и кутаться в клетчатые шерстяные плащи – традиционную одежду северных земель королевства Алэнви́р. Один за другим зажигались колдовские сферы-фонари вдоль дорог. Одна за другой вонзались в небо косые струйки печного дыма. Стихал гомон людей на рынке, сменяясь таким же весёлым гулом в харчевне напротив. Потихоньку пустел прилавок отцовской пекарни – рыбаки, возвращавшиеся в город, спешили перекусить перед сном. А юный Шийре шлёпал босиком по нагретым камням мостовой, прижимая к груди свёрток с ещё тёплыми пирожками – продолговатым штехом с грибами и мясом птицы и круглым азифом с пряной яблочной начинкой. Отец, никогда не бедствовавший, не пожалел достаточно дорогой выпечки – ведь, что уж скрывать, музыка, что играл старый флейтист, ему и самому очень нравилась.

– Прошу, дядюшка Э́гор, прими подарок. – мальчишка слегка поклонился, не очень-то умело изображая церемониальный жест, и протянул угощение флейтисту. – Пекарь Хо́йда благодарит за выступление.

В глазах старика сверкнули радостные огоньки – пирожки стоили больше, чем он смог заработать за весь день, а значит ужин ожидался почти праздничный.

– Благодарю и желаю счастья, Шийре. – с чётким, безупречно исполненным поклоном музыкант принял подарок. – Давненько ты не заглядывал.

– Ну, да, пожалуй… – неловко насупился Шийре. – Не хотел приходить с пустыми руками, а денег папа мне ещё не даёт.

– Он прав, ведь зная тебя, надолго ты их не сохранишь, верно? – улыбнулся Эгор. – Триединый благоволит щедрым, но не стоит забывать и о собственном благополучии. Счастье мимолётно, и как знать, как скоро придётся рассчитывать лишь на себя.

Конечно, флейтист был прав. Городские дети в основном сторонились его – слишком уж жутким казался им громадный заросший старик. Только Шийре, что жил ближе всего к ратуше, чуть что бегал к нему с угощением. Иногда Эгор даже думал, что играет он прежде всего для этого рыжеволосого мальца – ведь пусть его музыку в городе и любили, но к нему самому с теплотой относились совсем немногие. Такова, увы, участь всякого, чья судьба – просить милостыню. Особенно тут, в городе рыбаков, где любой может взять у моря всё, что пожелает – была бы удочка или сеть.

– Счастье мимолётно… – задумчиво повторяет Шийре, не сводя глаз с флейты старика, украшенной затейливой резьбой и кольцами цветного камня – инструмента явно дорогого и для Тирраза непривычного. – А ведь ты раньше тоже был богатым, правда, дядюшка Эгор?

Лицо старика стало ещё более хмурым, чем всегда. Казалось, слова паренька задели его за живое, но злиться он не стал, лишь горько усмехнулся.

– Моя история проста и безыскусна, но если хочешь – всё-таки можешь присесть рядом и развесить уши. – наконец произнёс он. – Лучше я расскажу тебе сказку.

***

Случилось то без малого полста лет тому назад. А точнее – сорок лет и ещё семь опосля того, когда правили в Алэнвире королева Гхи́ла, славная своими рыжими косами до пят и король Э́шгар, столь же искусный в битве, сколь бесталанный вне её. На ту пору совсем маленьким городом был Тирраз. Он и сейчас-то невелик, и больше уже не станет, а тогда и городом-то назывался лишь в силу наличия на его скалах какого-никакого маяка. Помимо этого маяка да океана, который на всех один, лишь одним хорош был Тирраз – красотой местных видов, что издавна привлекали к нему музыкантов и поэтов.

Впрочем, конечно же, не только их. За пару веков до тех событий явилась сюда, зачарованная безмятежной красотой Тирраза, чародейка по имени Лаэ́ва. Никто не знал, чьих она кровей, но судя по тому, сколь величественное поместье вскоре было возведено на её деньги за городом – род её явно был богат и могущественен. Это её, впрочем, особо не интересовало, ведь истинной страстью Лаэвы была магия. Подлинное торжество души над телом, разума над желанием, познания над невежеством. Потому она и явилась сюда, в эту глушь – ведь именно здесь могла она, никем не скованная и ничем не обременённая, познавать всё новые глубины этого искусства.

Увы, спокойствие продлилось недолго. Удалённость Тирраза от крупных городов была в равной мере и его благом, и проклятием. Охраняемый лишь парой десятков ополченцев да парой лёгких восьмипушечных шлюпов, он нередко становился целью пиратов и налётчиков, коих всегда было немало у северных берегов. И пусть эссайя Лаэва и предпочитала вести замкнутую, почти отшельническую жизнь, именно ей пришлось, пусть и против воли, стать защитницей городка.

До сих пор можно услышать в Тирразе байки о том, как однажды появились на горизонте корабли под разноцветными парусами, лишённые флагов и гербов. Зная о беззащитности города, налётчики предвкушали лёгкую добычу, однако же на сей раз удача повернулась к ним спиной. Не успели они причалить, как небеса над городом пронзил раскатистый рык, сменившийся рокотом рассекающих воздух крыльев. Дракон необычной для этих земель белоснежной масти пронёсся над крышами Тирраза, и буря следовала за ним.

Сверкнула молния, и рухнула подрубленная ей мачта самого крупного из кораблей. Ударил из драконьей пасти ледяной поток – и вот уже прыгают перепуганные пираты со второго, раздавленного хрустальными глыбами. Без умолку гремят выстрелы из мушкетов и тромблонов, ухают, плюясь картечью, пушки, но не попасть им по столь юркой цели, да и не пробить свинцовой пуле крепкую драконью броню. И вот уже третий корабль, расколотый взмахом могучего хвоста, валится на борт. Достойным оказался урок – прекратили стрельбу остальные суда, остановились, спустили на воду лодки – какие уж тут грабежи, успеть бы спасти товарищей, что в воде барахтались!

Дракон же, насмешливо покружив над ними, опустился на площади перед ратушей. Растаяли, впитываясь в плоть, его чешуйки, развеялись ледяным туманом белоснежные крылья, и вот уже стоит среди опешивших горожан Лаэва-чаровница собственной статной персоной. На том рассказ о ней и завершить стоит, да к событиям не столь давним вернуться.

Пятьдесят семь лет тому назад появился у ворот поместья, что когда-то чародейке Лаэве принадлежало, паренёк. Кудрявый да курносый, с озорным блеском в глазах и не сходящей с губ лёгкой улыбкой. С дорожной сумкой у седла, пистолем да кортиком у пояса и флейтой в тонких пальцах. И чародей, да не то чтобы чародей, и боец, да не то чтобы боец, а всё больше певун да игрец. Пусть знатный, да из тех, кому гул труб да шелест знамён в тягость. Уже который год ходил он по всему Алэнвиру, побывал и за его пределами, и хоть ждал его дом да родня, а всё ж не было ему до сей поры пристанища.

Здесь он и надеялся обрести его. Так уж получилось, что дошли до него слухи, мол ищет хозяйка поместья этого мужа себе, да только кого попало брать не желает. Назначала она всякому, кто достойным себя считает, испытания, да непростые. Настолько непростые, что почти все, кто приходил к её воротам, уходили несолоно хлебавши, а ведь были там и чародеи могучие, и отважные моряки, и даже Штир сар-Ваэ́рен, сын городского старосты, что недавно с войны прославленным героем вернулся. Парочка самых храбрых, впрочем, решила испытания сии выполнить… На них оба и головы сложили. Но не страшили испытания пришлого юношу – побывал он много где, повидал много чего, и не раз выпутывался из таких переделок, что и рассказать-то не выйдет – кто ж поверит в такое.

Остановился бродяга-музыкант у ворот поместья, да стал хозяйку выкликать. И вышла хозяйка – девушка немногим его старше, по крайней мере – с виду. Статной была та девушка, как вековая сосна, волосы её, словно морская пена белые, ниже спины ниспадали, из-под бровей, по-южному густых, глаза янтарным огнём сверкали – сразу видно, дворянка, а стало быть и чародейка. Да не из простых – тут, в Тирразе, встретить можно и дворян, и чародеев, да только красотой с ней ни тогдашние, ни нынешние не равнялись.

Приветливо встретила она юношу, поручила каменным слугам-конструктам принять оружие его да отвести коня его в стойло, а сама проводила гостя в дом.

– Давно не заходили ко мне гости. – весенним ручьём журчал голос её. – Но в доме моём гостям всегда рады. Ответь же, странник, как звать тебя, и зачем явился под мои ворота?

– Звать меня пока что можешь Ястребом, ибо прозвище это мне милее прежнего имени, а явился я, о твоей красоте услышав и о том, что ищешь ты себе мужа достойного. Мужем мне быть доселе не доводилось, а достойным – полагаю, что уже стал.

Недобрый огонёк сверкнул в глазах чародейки – не любила она, лихих павлинов, что её руки просили, да только удирали, о её проверке едва услышав. А этот, по всему судя, был как раз из таких.

– Что ж… – отвечала она. – В таком случае меня можешь ты звать Лебедью. Что же до цели твоего путешествия – как никогда близка она, и лишь три ступени остались до последней двери. Но ступени сии высоки, и не всякий может преодолеть их. Каждая из ступеней – суть испытание, назначенное Лаэвой Дщерью Бури, матроной рода моего. В мудрости своей не желала она, чтобы рука и сердце дочери её, а затем и дочери её дочери, достались недостойным, и могущество моего рода доказывает, что традиция эта хороша.

– В таком случае приказывай, эссайя Лебедь. – учтиво поклонился странник. – В какой войне сразиться мне, какое добыть сокровище? Всё исполню!

Лишь улыбнулась в ответ чародейка.

– Вот и образчик превосходный людского естества. Как и все прочие, думаешь, словно бы любовь можно измерить свинцом и золотом. Нет, не придётся тебе по воле моей ни убивать, ни грабить. Иные у меня испытания, и гнев да алчность в них не помощники. Тонкий нужен ум, немалое мужество и горячее сердце – без них не быть достойным меня мужем. А первое испытание таково. Коли уж ты, как вижу я, и сам колдовским искусством владеешь, ступай-ка на берег, да сплети из ветров морских вервие простое. А как сплетёшь – возвращайся.

Отправился Ястреб на берег, да размышлениям предался – как подобную задачу исполнить. Понял он, что не обойтись тут без чародейства, да вот только без какого? Достал из сумки жезл колдовской, принялся с ветром играться, как фантазия позволяла. Долго сидел на камне, жезлом помахивал, да всё нужного сделать не получалось. Вот уже день прошёл, к вечеру холодать стало. Развёл юноша костёр. Трещит костёр, стреляет в небо искрами, протягивает дымный хвост – словно бы облака потрогать хочет.

Поглядел на это Ястреб и думает – а не это ли разгадка? Взмахнул он жезлом, душой вновь единым целым стал с ветром и небесами. Закружился, подчиняясь ему, ветер, сперва могучим смерчем, а потом всё у́же и у́же становиться начал, как делал уже чародей не раз. Да только видел он теперь, как вплетается дым от костра в этот смерч – пусть не верёвка, но уже настоящий канат получился. Поднял Ястреб жезл, стегнул им, как кнутовищем – изогнулось вервие из ветра, ударило гибким хвостом по водной глади. Ещё раз стегнул – обвилось серое щупальце вокруг небольшого деревца, выдрало его с корнем.

Вскочил Ястреб в седло, помчался вновь к поместью Лебеди. Словно чувствовала чародейка, что он приближается, уже у ворот встретила его.

– Ну как, по плечу ли тебе оказалось первое задание? – спрашивает.

Вновь поднял Ястреб жезл, зацепил гудящим хлыстом дым от факелов – повисла в воздухе тонкая серая полоса.

– Это ли желаешь ты увидеть?

Рассмеялась Лебедь-чародейка. Знала она – по разному можно это испытание выполнить, но о таком простом да хитром способе никогда не думала. Хорошо – думает – значит умишком парень не обделён. Похвалила она его смекалку да мастерство в магическом искусстве, пригласила на ужин, а к ночи – позвала слугу, дабы сопроводил тот Ястреба в гостевые покои. А на утро его уже следующее испытание ждало.

– Ум твой тонок и искусен – это вижу я. – сказала хозяйка поместья. – Но хватит ли в сердце твоём храбрости и отваги, не отступишь ли в чёрный час, не уступишь ли врагу? Это мы сейчас с тобой и проверим. Вновь отправляйся ты на берег, возьми там лодку – они для всех горожан общие, ибо как никого другого много в Тирразе рыбаков. Направь лодку ты к скалам, что у горизонта высятся – вьют на них гнёзда великие птицы Краай, непревзойдённые охотники этих вод. Арканом, что вчера тобою создан был, поймай одну из птиц сих да ко двору моему доставь. Тогда второе испытание пройдено будет.

Слышал юноша об этих птицах немного, но и этого хватило, чтоб страх пробрал его. Был самой большой птицей в мире Краай, самой быстрой и могучей – вихри от крыльев его поднимали высокие волны, когти его дробили могучие камни, и не было на Такхайе защиты, что могла выдержать удар его могучего клюва-копья. Даже могучие драконы-вайры, и те старались не тревожить крылатых гигантов. Сами они, к счастью, тоже никого не тревожили – море давало им достаточно пищи, а гнездовья на вершинах хмурых утёсов были почти недосягаемы для людей и прибрежных хищников. Но тем не менее, немного находилось в Тирразе храбрецов, рисковавших рыбачить в их охотничьих угодьях. Там и сложили голову двое чужеземцев, что руки чародейки добивались – одного подвели мокрые скалы, приняли бушующие воды, второй окропил кровью своей клюв чудовищной птицы.

– Ох, не совался б ты туда, дружище! – проскрипел старший над рыбаками, вручая Ястребу вёсла. – Неужли стоит какая-то бабёха, чтоб под воду за неё булькнуть?

– Иной бы может и булькнул, а я справлюсь! – махнул в ответ рукой юноша.

Неспокоен в тот день был океан, вверх и вниз болталась лодка, но, направляемая жезлом чародея, шибко скользила по пенной глади. Не осторожничал Ястреб – знал он, что недалеко ему осталось до гнездовий птиц Краай. Уже виднелись среди низких облаков и сами птицы – крылья их, двадцати шагов размахом, то и дело заслоняли тусклое рассветное солнце, на мгновение погружая мир в полумрак. Порою, усмотрев что-то в пучине, низвергались они к волнам, и тотчас же, подняв взмахом крыльев мириады брызг, поднимались обратно, сжимая в клюве трепещущую рыбу. Всякий раз добыча была не меньше, пожалуй, лодки, которой правил Ястреб, но властителю небес и вод даже этого, казалось, не могло хватить надолго.

Понимал чародей, что долго так продолжаться не может – скоро добудет себе пропитание каждая из птиц, и жди потом следующей зари. Дождался он, когда очередной гигант обрушится вниз, и взмахнул жезлом, посылая навстречу ему незримый аркан. Взметнулся вихрь, послушный его воле, захлестнул птицу, прижал к водной глади. От клёкота разъярённого гиганта пошла рябь по воде, посыпались с окрестных скал небольшие камни. Закружились в воздухе громадные, жемчужные с сапфировым отблеском, перья. Билась в воде птица, снова и снова пытаясь взлететь, но всякий раз, не в силах будучи бороться с незримой петлёй, опускалась обратно. Так и дотащил Ястреб гиганта до берега.

Уже ждала его на берегу чародейка. Одним взмахом руки погрузила она птицу в сон.

– Почему, как ты думаешь, зовут их птицами Краай? – спросила она. – Хотя можешь не отвечать, вижу, легенды побережья тебе незнакомы. Краай – властительница океана, одна из первых, чья душа пробудилась в новорождённом мире. Задолго до прихода на Такхайю людей, задолго даже до того, как сюда прилетели драконы. Многие эпохи носилась она над волнами в поисках родственной души, но прочие старшие духи были слишком чужими для неё. До тех пор, пока не распахнул в первый раз свои лазурные крылья Ша́ери, властитель небес. Пришлись его красота и мощь по нраву прекрасной Краай, и после трёх ночей в его объятиях принесла она яйцо, из которого вышло дитя небес и океана, первый младший дух. Наделённый могуществом ярящейся бури и красотой безмятежного океана. Гордость отца и опора матери. Это и была первая птица Краай – дитя, которому дарована была власть над океаном. Знай же, о Ястреб, сегодня ты одержал верх не просто над могучим и быстрым охотником. Сегодня ты победил воплощение самой стихии. Осталось лишь одно испытание, и верю я – тебе судьбой предначертано его пройти.

– Тогда ответь же мне, не медли, каким будет оно? – воскликнул Ястреб.

Лишь улыбнулась в ответ чародейка – ещё не время. Вновь пригласила она его в своё поместье, и вновь вечер провели они за одним столом, а после слуги сопроводили его в гостевые покои. Всю ночь странник не сомкнул глаз – размышлял о том, что же за испытание ему предстоит. Боялся он, что будет оно из всех сложнейшим. И не ошибся. На сей раз не слуги каменные явились звать его к завтраку, а явилась сама хозяйка поместья. Подала она руку Ястребу, и повела во двор. Охнул чародей, когда увидел свою вчерашнюю добычу, лежащую во дворе безо всякой охраны. Вблизи ещё страшнее казалась огромная птица – перья её жемчужной бронёй сверкали, что не пробьёт никакой мушкет, могучие крылья от стены до стены через весь сад простирались. Мирно спала она, лишь шумно втянула ноздрями воздух, почуяв приближение людей.

– Доказал ты свой ум и своё мужество, о Ястреб, теперь же пришло время сердце своё раскрыть миру. – Лебедь и не думала шептать, словно и не боялась разбудить чудовище. – Ежели хочешь владеть моим сердцем, твоё должно быть столь же тёплым, и сие прекрасное дитя Краай и Шаери тепло это чует лучше всех прочих. Приручить этого красавца – вот твоё последнее испытание. Осмелишься ли?

И, не предупреждая, Лебедь коснулась головы птицы, снимая сонные чары. Медленно раскрылись глаза небесного владыки. Поднял он голову, осматривая сад, в котором не ожидал оказаться, и людей, стоящих перед ним. Не было у Ястреба времени на раздумья – вот-вот узнает в нём птица того, кто пленил её. И понимал он, что ни его магия, ни даже магия Лебеди, не остановят это чудовище, если обрушит оно на них свой гнев.

Медленно, чтобы не потревожить птицу, достал чародей из-за пояса флейту и поднёс к губам. Заплясали пальцы по отверстиям, полилась музыка. Тихой и спокойной была мелодия, старался вложить в неё странник всё самое прекрасное, что доселе облекал в ноты и звуки. Сам не сразу понял он, что слышится в песне флейты шелест волн, катящихся по водной глади, лёгкий перестук капель дождя на камнях, свист ветра в снастях кораблей и тихое дыхание океана. А когда понял – осознал, что именно эти звуки – и есть ключ к его испытанию. Ведь создал он мелодию, что стала для птицы песнью о ней самой и мире под её крыльями. А где-то за спиной его тихо улыбалась эссайя Лебедь – ведь испытание было пройдено. Последнее и сложнейшее из всех, ведь одолеть его не могли ни ум, ни сила, лишь то, чем во все времена обладали лишь немногие – тёплое и чуткое сердце, что сблизить может человека и могучее чудовище.

Поднявшись над странником во весь свой семишаговый рост, крылатый гигант испустил протяжную, мелодичную трель, словно бы подпевая флейте Ястреба, и, слегка опустив голову, расправил одно крыло, явно предлагая взобраться на себя.

– Связь налажена, чтобы укрепить её – лети! – повелела чародейка. – Медлить нельзя, лишь единожды птица Краай предлагает такое по своей воле!

Боязно было Ястребу даже прикасаться к чудовищу, но делать нечего – пришлось слушаться. Аккуратно поднявшись по скользким, бархатно-гладким перьям, взобрался он на шею птице, обхватил её руками… Взмахнул гигант крыльями, стрелой вознёсся под самые облака. Развернувшись на кончике крыла, пошёл кругом над поместьем – всё шире, шире…

На третьем круге словно непроглядным туманом заволокло парк, откуда наблюдала за полётом чародейка, и несколько ударов сердца спустя взметнулась над ним ещё одна крылатая тень. Белоснежный дракон с чешуёй столь мелкой, что казался облачённым в начищенную кольчугу, рогами, словно сотканными из кристаллов чистейшего льда и струящейся лазурной гривой, расправив крылья, понёсся вслед за птицей. Пусть и казался он меньше вестника морской богини, в каждом движении его было столь много красоты и изящества, не присущего тяжеловесным вайрам, драконам севера, что меркло на фоне этого полёта всё величие чудовища, наездником которого оказался Ястреб.

Но не было чародею дела до дракона – ведь сегодня он сам впервые поднялся к небесам! И впервые пожалел, что так рано бросил обучение – ведь коллеги в его возрасте уже как правило осваивали метаморфические формулы, а значит и сами могли бороздить заоблачные выси в обличье созданий небес. Но чего уж горевать об упущенном – тотчас же подумал он – ежели ныне он, сам того не ожидая, достиг того же! Огромная птица и небольшой дракон крылом к крылу неслись над прибрежными скалами и фьордами, над спокойной гладью океана, над торфяными крышами Тирраза… Этот полёт длился и длился, и Ястребу казалось, что он не закончится уже никогда. И пусть он уже прошёл десятки путей и дорог, но лишь на этом, прекраснейшем из путей, его душа по-настоящему ликовала. Он понимал, что его главный путь начался именно сейчас…

Так небеса и обручили странника Ястреба и чародейку Лебедь. Так уж издавна повелось в Тирразе, городе небольшом и небогатом, что пышных свадебных и похоронных церемоний тут не вершили, так что горожане столь странный ритуал чем-то выдающимся не сочли – мало ль, что там на уме у этих магов. И в тот же день раскрыли они друг другу свои имена – Э́гор сар-Латрио́н и Лайо́ри сар-Лаэви́т.

***

– Эгор? Прямо как ты, дяденька! – воскликнул удивлённый Шийре. – Ой, прошу простить, кажется я тебя перебил…

– Не бойся обидеть меня, юноша… – задумчиво произнёс попрошайка. – Для этого нужно куда больше, чем лёгкое несоблюдение приличий. И да, звали его Эгором. Прямо как меня…

Увлёкшись рассказом, он и не заметил, что помимо них с юношей на площади собрались и нежданные зрители. Несколько мальчишек и девчонок, а с ними и пара взрослых распахнули, несмотря на вечернюю прохладу, ставни своих окон, внимая словам старика. Это не то чтобы пришлось ему по нраву – всё-таки история эта предназначалась для одного только человека и он не хотел, чтобы она расползлась на тысячи кое-как перевранных баек, но и лишать Шийре этой истории он не желал, а посему – продолжил.

***

В те времена многие говорили, что нет и не бывало в Тирразе любви более искренней, чем у Эгора и Лайори. Впрочем, то же самое говорили и про её мать с отцом, и про её деда с бабкой – такова уж была особенность всего рода Лаэвитов. Как бы там ни было, казалось им тогда, что не было во всём мироздании людей более счастливых, чем они сами.

Стал в те времена юноша для чародейки окном в мир, которого та не видела, пусть увидеть и мечтала. Затаив дыхание, слушала она истории о странствиях по всему Алэнвиру, о людях, что населяют королевство, быте и обычаях их. На крыльях его слов пронеслась она над крышами величественного града-крепости Саа́риэште, где несут неусыпную стражу солдаты Алых Легионов, ведомых волей церкви Белого Пути. Его глазами видела она беломраморные статуи и колонны Шаиразо́ра, благословенной Триединым столицы, где вершат король и королева судьбы всякого жителя Алэнвира. Его ногами прошла по осыпающимся руинам древнего Тарага́на, величайшего из городов мира, ныне выжженного до костей земли и ставшего лишь грудой камней на границе вековечной степи.

Эгор же в поместье Лайори открыл для себя всё блаженство тишины и безмятежности. Отстранившись от мирской суеты, погрузился он в изучение чародейского искусства, которое бросил, не подумав, годы назад, предпочтя пыльным страницам бесконечность дорог. Вернувшись же ныне к этим страницам, познавал он красоту и гармонию вселенского механизма, учился овладевать могуществом стихий и обретал безграничное могущество, сокрытое в сиянии всякой души и первозданной чистоте разума. И, сколь жадно слушала возлюбленная его рассказы о дальних землях, с не меньшей радостью внимал он её урокам.

Дни сменялись днями, месяц летел за месяцем, а за одним годом неспешно следовал другой, но казалось, будто бы любовь их столь же цветуща и горяча, как в день, когда они впервые разделили небеса на двоих. Однако же одно не давало Эгору покоя – единственная тайна, поведать разгадку которой не могли старинные книги и мнемографические кристаллы. Всё готов был отдать он, лишь бы выяснить – какой дар или таинство позволяют Лайори уподобляться могучим драконам. Ведь лишь те, кому удалось достичь самых вершин магического искусства, могут позволить себе хотя бы попытаться совершить подобное преобразование, и даже у них занимает это годы, а порой и десятилетия сложнейшего труда! Лайори же, пусть и была неплохим чародеем, но всё же не могла тягаться с мастерами лучших университетов страны – и тем не менее, сей сложнейший процесс запускала и обращала вспять по наитию.

Но Лайори, пусть и всё так же всем сердцем любила своего Ястреба, не спешила раскрывать ему этой тайны. Всякий раз, как спрашивал он об этом, отвечала ему она лишь одно – что это древний секрет её рода, что передаётся от матери к дочери, и не может она разделить его даже со своим мужем и возлюбленным. И так, капля за каплей, любопытство в душе Эгора обратилось в зависть, а на щедро сдобренной завистью почве проросли ядовитые цветы алчности. Понимал чародей, что и ему, при должном усердии, под силу достигнуть той ступени магического искусства, с которой сможет он шагнуть в небеса, вот только совсем не хотел он тратить многие годы, дабы обрести то, что Лайори получила всего лишь по праву рождения. А посему всё больше упорствовал он в своём стремлении выяснить природу её дара…

И со временем эта жажда изменила Эгора. Из лихого Ястреба, всегда готового поделиться с возлюбленной теплом своего сердца, он превратился в раба своего невыполнимого желания. А тепло это, которого хватало, казалось, дабы обогреть весь мир, стало подобным жару угольев, что едва тлеют в остывающем очаге. Даже полёты, что таким восторгом наполняли его раньше, ныне становились скорее обузой – ведь думал он не о красоте бескрайних небес, буйстве яростного ветра и нежности звёздного света, а лишь о том, как хочется ему воспарить к вышине на собственных крыльях, а не в седле на спине огромной птицы.

Видела это Лайори, и понимала, что лишь ей под силу погасить пламя, терзающее разум возлюбленного, и вновь вернуть к жизни того самого Ястреба, что прискакал к воротам её поместья без малого десяток лет назад. Никогда не обращалась она за помощью к своему отцу, эссу Ави́зу сар-Саана́ту, да и не встречалась с ним уже много лет, но лишь ему – думала она – под силу будет справиться с этой бедой. Ушло письмо с караваном в светлый Шаиразор, а полгода спустя привезли в поместье оттуда ларец из красного дерева, затейливой резьбою украшенный. Лежало в ларце, на подушечке из золотого шёлка, ожерелье из золота, серебра и голубой северной стали, что отливают драконокровные гиганты-о́рры в своих каменных твердынях. Вместо камня же вставлена в ожерелье была белоснежная чешуйка с малой капелькой застывшей крови – из собственной груди вырвала её Лайори, дабы отец её, чародей куда более могущественный, смог сотворить дар для Ястреба.

Повязал Эгор ожерелье – и почуял, как заструилась сквозь него, пронизывая всё тело, колдовская энергия – словно бы ярость страшнейшей бури заключена была в заклятой безделушке. Но не рвала его эта буря, стужей не наполняла – напротив, словно бы пропитывала она всё его естество, становясь с ним родной, единой. И принял её в себя Эгор. Принял – и взревел от боли, равной которой чувствовать ему не доводилось. Чувствовал он, словно бы каждую частичку его тела заполнял раскалённый металл и остужал ледяной ветер. Чувствовал, как ломаются и вновь срастаются кости, как бьётся сердце то едва-едва, словно у древнего старца, то колотится о рёбра с такой силой, словно вот-вот выпрыгнет через распахнутый в жутком крике рот и упадёт на землю. Но была эта боль не мукой, а очищением. Превратился крик в раскатистый рёв, разнёсся над крышами Тирраза, и взметнулись над городом сотни перепуганных птиц. Распахнулись во всю ширь могучие крылья. Ударил по камням двора длинный гибкий хвост. И улыбалась, смотря на его преображение, родная Лайори…

Следующий год прошёл в радостной безмятежности. Злоба и зависть Эгора остались позади, и казалось, что так будет продолжаться до конца их с Лайори дней. Так бы оно, возможно, и было, да только взыграло у Ястреба любопытство – решил он узнать, какие же формулы содержит в себе светлый дар. Ведь одно дело – прикасаться к творению мастера-чародея, и совсем другое – изучить его, перенять знания, его породившие. А Эгор, на тот момент, считал себя достаточно хорошим магом, чтобы с ними совладать…

Но вместо радости открытие принесло лишь отчаяние. Да, был отец Лайори одним из лучших магов Алэнвира, да только и ему было не под силу в столь краткий срок создать инструмент, способный обратить владельца в истинного дракона. Да – работа была проделана колоссальная, и не у всякого дворянина нашлось бы достаточно денег, чтобы заказать подобную. Вникая в сложнейшие узоры силовых каналов, пронизывающих ожерелье, Эгор распознавал сотни запечатлённых в нём формул, связанных друг с другом в единый цикл. Более приблизиться к воспроизведению драконьего обличья было попросту невозможно. Однако же, сей шедевр чародейского искусства всё же был подделкой.

Подделкой, в основе которой была форма небесных ящеров, населяющих обширные земли в пограничье Си́риана, Жаэ́с-Каа́рда и ничейных степей бывшего Эаларо́на. Пусть походили они на драконов своим обликом, четырьмя лапами, парой сильных крыльев и способностью извергать потоки воспламеняющейся в воздухе жидкости, но были не более чем животными, когда-то созданными величайшими эаларонскими чародеями для одним им известных нужд, а после расселившимися по всем южным степным землям. Дикари-схраа́ их разводили, сковывали своей жестокой магией и использовали как верховых зверей. Бомбардиры Жаэс-Каарда возносились на них в небеса, дабы обрушить на врага пламя и разящие взрывы пороховых гранат. Ну а дикие ящеры часто становились добычей охотников, отстреливающих их ради жёсткого, но вполне съедобного мяса и крепких шкур, из которых получались дорогие, но лучшие на континенте сапоги и плащи.

К тому же, по сути своей, обличье, что принимал Эгор, было формой самки этого вида – ведь из-за какого-то помешательства эаларонцев на их развращённых, никому кроме них непонятных идеях о взаимоотношении мужчин и женщин, самцы этих ящеров были намного меньше, не имели крыльев, да и жили куда меньше самок. Чародеи Жаэс-Каарда давно планировали исправить этот недостаток у тех, кого разводили сами, но исполнение этих планов было отложено на годы, до той поры, когда будут отложены яйца нового поколения «околодраконов», на которое и планировалось воздействовать.

Ярость, какой Эгор никогда сам от себя не ожидал, охватила его, стиснула душу раскалёнными когтями. Рванув с пояса пистолет, побежал он в покои супруги. Спокойно встретила его Лайори – словно все эти дни ожидала, что дело повернётся именно так. Лишь глаза её блестели от навернувшихся слёз. С тех пор, как не старался Эгор, не мог он вспомнить слов, что говорила она ему той ночью, не мог вспомнить и того, что отвечал он ей. Помнил лишь о том, что, когда уже готово было остыть пламя гнева в сердце и душе его, а Лебедь со вздохом облегчения бросилась ему на грудь – ударил выстрел. К величайшему несчастью своему, сам уже забыл Ястреб, что всё это время сжимал в руке страшное оружие. Словно дикая лань, затронутая горячим металлом, пошатнулась Лайори, оперлась о стену и медленно сползла по ней, оставляя за собой алые следы на белом мраморе…

Ужас и отчаяние овладели Эгором. Только теперь, когда поздно уже было что-то менять, осознал он, сколь глуп был всё это время. В панике снова и снова пытался он исцелить возлюбленную, но его знаний оказалось недостаточно. Не могли помочь и врачеватели, спешно прибывшие из Тирраза. И день за днём только и оставалось ему, что наблюдать, как медленно угасает пламя жизни в той, что даровала ему свою любовь и помогла вознестись к небесам – лишь для того, чтобы самой низринуться с них из-за обычной зависти…

Но даже там, на безупречно, преступно белой кровати, не испытывала она гнева, не жаждала расплаты. Ведь наказал себя Эгор куда страшнее, чем сделал бы это тюремный надзиратель, и положенный откуп выплатит много бо́льшим, нежели чеканным золотом. Ведь преступление его было куда более страшным, чем случайно отнятая жизнь. Никакие тайны и секреты более не имели смысла – а значит, пришла пора ему узнать правду…

***

Шийре громко всхлипнул и принялся вытирать нос рукавом рубахи.

– Что случилось? – тихо спросил у него старик.

– Эссайю Лайори… Жалко… – снова всхлипнул мальчишка. – Нехорошая у тебя сказка, Эгор! Хорошие сказки так не заканчиваются!

Нахмурившись, музыкант надвинул шляпу поглубже – Шийре необязательно было видеть, что и его глаза полны слёз.

– А кто сказал, что эта сказка из радостных? – спокойно прошептал он. – Понимаешь ли, юный друг мой, всякая сказка – она всегда о смерти, даже если кажется, что о любви. Вопрос лишь в том, кто первым ляжет под узорный камень – красавица, или же чудовище… Ну так что же, будешь ли ты слушать дальше?

В ответ Шийре только кивнул головой.

***

Правда же возвращает нас в прошлое, к временам, когда прибыла в Тирраз достопочтимая эссайя Лаэва. Однажды, когда прогуливалась она вдоль берега, привлекла её внимание стая птиц, круживших над крутыми скалами. Ожидая увидеть выброшенного на берег колосса-аке́фа или ещё какое морское чудовище, решила она приблизиться. Ежели не поздно было спасти его – помогла бы чародейка вернуться домой, в морские глубины, если же нет – известила бы горожан, что не стоит приближаться к этим местам, пока не оприходуют его любители падали.

Вот только не чудовищная рыба и не морской змей лежал среди серых валунов. Распростёрся меж них дракон, в облике которого не могла она опознать ни местного, ва́йра, ни изящного лоо́ра, что селятся на многочисленных островах Сати́йели Ха́ахи. Была чешуя его бела, словно льды Моря Вайр, вместо острых костяных шипов струилась по хребту лазурная грива, а изящные ветвящиеся рога от серо-туманных ближе к остриям становились абсолютно прозрачными, словно выточенными из горного хрусталя. Сразу поняла Лаэва – не смог он совладать с буйством стихии, сокрушил его недавний шторм, сбросил в бушующие волны… Однако же был крылатый всё ещё жив – а значит не могла чародейка оставить его на произвол судьбы.

Повинуясь её приказу, верные каменные слуги доставили дракона в поместье, где было выстроено для него лежбище. Много дней провёл он под опекой эссайи Лаэвы – пока не исцелились крылья его, не срослись разбитые кости и не зажили ожоги, оставленные молнией, что низвергла его в море.

Тогда-то и рассказал он свою историю. Историю изгнанника от рождения – ведь потомство от драконов двух разных видов не приветствовалось ни родом отца, ни родом матери, ибо подобные союзы считались у драконов запретными, а дети от них – порчеными. Многие века жил он в одиночестве, и жизнью такой был доволен вполне – до тех пор, пока не застигла его в пути буря столь сильная, что даже его могучим крыльям оказалось не под силу с ней совладать.

В награду за помощь одарил дракон эссайю Лаэву единственным, что мог счесть достойным даром. Частицей своей души. Подобно капле дорогого вина в кубке с водой, растворилась она в душе Лаэвы, укрепив её, и того более. Со временем, исследуя свои новые возможности, обнаружила чародейка, что отныне под силу ей принимать обличье небесного зверя. И пусть поначалу упивалась она дарованным ей могуществом, однако же быстро наскучила ей и радость полёта, и ощущение силы в когтях, и ярость бури, рождаемой её дыханием. Ведь была она в первую очередь чародейкой, а значит – дамой практичной и не склонной разбазаривать свалившееся на голову могущество лишь на развлечения.

Тут-то впервые и задумалась она о жителях города, рядом с коим поселилась она, но который так никогда и не стал для неё родным. На ту пору часто становился Тирраз, городок небольшой и не имеющий ни берегового форта, ни обширного гарнизона, добычей пиратов-налётчиков. И когда в очередной раз появились они на горизонте – флот под разноцветными парусами, лишённый флагов и гербов – поняла она, зачем крылатый даровал ей эту мощь. В тот день у города появился защитник – такой, что надёжнее будет трёх сотен солдат, под чьим бы знаменем они не стояли. С великой благодарностью приняли жители Тирраза её покровительство…

Однако же годы сменялись годами, складываясь в десятилетия, и былая юность оставила Лаэву. Прекрасная дева превратилась в зрелую даму, а там уже замаячила на горизонте и старость. Стала чародейка думать – конечно, солнце её ещё не клонится к закату, но однажды и он настанет неизбежно. Что же тогда случится с городом? Ведь вскорости прознают налётчики, что старая цель их вновь уязвима. Тогда и решила она – велик был дар дракона, однако же с его получением обрела она и долг перед народом побережья. А значит – и дар этот не должен угаснуть, когда придёт её час…

Никогда доселе не мечтала Лаэва о создании своей династии, но теперь впервые в жизни поняла – род её должен продолжиться. И каждый в этом роду должен быть достоин владеть мощью дракона, передающейся по наследству. Но чем больше исследовала она собственную душу, дабы понять, как передать заветную частицу души драконьей, тем явственнее понимала – сделать это можно было лишь тогда, когда дитя находится ещё в утробе, и как никогда близко соприкасаются души его и матери. И того более – передача эта убьёт её, ведь не вынести смертному телу этого процесса. Не предназначено оно для проведения столь бурного энергопотока. А значит – и наследника сама воспитать не сможет. Потому – занялась она поисками достойного спутника жизни. Того, кому могла вручить свою жизнь и воспитание будущего стража Тирраза, и быть притом уверенной – не пропадёт её жертва впустую, и новый наследник не изменит долгу своему.

Разумеется, быстро разнеслась по окрестностям весть, что эссайе из рода знатного и могущественного наскучило сидеть в окружении книг и колдовских инструментов. Со всего Алэнвира потянулись к её особняку когда одинокие всадники, а когда и гружёные дарами караваны. Да только слишком уж хорошо понимала Лаэва – немного среди женихов найдётся достойных. А потому – загодя придумала, как отпугнуть всякого, кого рядом с собой видеть не хотела бы.

Так и появились три испытания – те самые, коими встретила и Эгора его избранница. Должны они были выявить, наделён ли жених отвагой, чутким сердцем и острым умом, да и является ли достаточно могущественным чародеем, чтобы не теряться на её фоне, да не взращивать в сердце своём семена зависти. И даже избрание птиц Краай обязательными к приручению свою носило роль – ведь нужны избраннику Лаэвы крылья, дабы мог подняться он вслед за супругой к облакам.

Многие женихи, узнав о прихотях эссайи, без раздумий поворачивали домой. Другие уходили, когда понимали – не одолеть им таких задач. А один, не то слишком глупый, не то слишком безрассудный, и вовсе потоп, сражаясь с пернатым чудовищем. Однако же, в конце концов нашёлся такой – отважный флотоводец, великий чародей и, если верить слухам, даже герой одной малозначительной, но всё-таки войны. С ним и прожила чародейка немало лет, и лишь когда уже близилась к концу пора её цветения – дала жизнь дочери. А вместе с ней – и новой династии. Династии сар-Лаэвитов, защитниц Тирраза. О да, решила она, что надлежит наследницам частицы драконьей души рожать лишь дочерей – ведь так смогут лишь они выбирать, когда появится новое дитя и кто станет его наставником.

Именно поэтому и не могла возлюбленная раскрыть Эгору тайну – и потому, что был дар её уникальным и неделимым, и потому, что в таком случае узнал бы он – недолго ей жить осталось, и всего пару десятков лет спустя покинет она мужа. Покинет, оставив его очередным наставником будущей наследницы династии. Не хотелось Лайори омрачать их счастье – потому и отмалчивалась как могла.

Целые века существовала династия эта, и множество сменилось поколений. Существовала бы и дальше, если бы не случилось нелепой ошибки судьбы. Впервые смог пройти испытания эссайи Лаэвы тот, чьё сердце было чутко, а разум остр, но недоставало ему знаний и мастерства, дабы стать равным своей спутнице. Оттого и распустились в разуме его ядовитые цветы зависти, острыми шипами оплели сердце. Слишком поздно осознала эссайя Лайори, что происходит. Слишком поздно попыталась исправить ошибку – обратилась к отцу своему, могущественному эссу Ави́зу сар-Саанату. Откликнулся тот, запечатлел в колдовском ожерелье форму пусть не истинного дракона, но существа, как можно менее от него отличимого…

Но слишком уж на ту пору овладела Эгором чёрная зависть. И лишь тогда разжала она свои тернии, когда поздно стало что-то менять… Угасла династия Лаэвитов. Исторгнулась в бесконечное пространство сокровенная частица драконьей души, не найти её более. А Тирраз, городок небольшой, но славный, остался без своей защитницы, и кто знает, как скоро вновь явятся к его берегам пираты, прознавшие о смерти чародейки.

Тут и понял Эгор, сколь глуп он был, и к какой трагедии привела эта глупость. Сгоряча хотел он отправиться в город и предстать пред законом, но понял вовремя – не больно-то поможет это исправить положение. Да, вынужден будет его род выплатить роду Саанатов, из которого происходит отец Лайори, немалую сумму. Да, возможно не останется ему самому иного выхода, кроме как вновь отправляться на войну, дабы благочестивым служением искупить вину. Да, падёт на него и потомков его позор. Но чем поможет это горожанам? Нет, должен он найти иной выход…

И выход Эгор нашёл. Решил он продать поместье Лаэвитов – всё равно отныне был он единственным его владельцем. Не было в Тирразе ни конклава Коллегии Вопрошающих, ни даже умелых детективов, а значит – никто и оспорить не мог, что умерла эссайя из-за нелепой случайности. Вскоре нашлись покупатели и на поместье, и на всё, что было в нём – юные Э́стлиза сар-Диану́р и О́эринн сар-Мирдро́к как раз искали приятное глазу местечко, где желали поселиться после свадьбы. Вмиг стал Эгор одним из богатейших людей в Тирразе, да только не намерен он был сберечь хоть частицу этого богатства.

Вместо этого бо́льшую часть денег отдал он на завоз материалов и наём известного архитектора – того, что издавна занимался возведением укреплений на южных границах. Были наняты и рабочие – немало в городе было праздношатающихся молодчиков, что перебивались случайными заработками в порту. Началось на побережье строительство небольшого, но крепкого форта, что сможет остановить нападение с моря. Были закуплены и пушки, общим числом сорок две, и сотня комплектов вооружения и формы для будущих стражей. На оставшиеся же деньги был нанят офицер, коему поручено было набрать в городе гарнизон и обучить его, дабы появились у Тирраза достойные защитники.

Сам же Эгор, верша дела свои скрытно, избрал жизнь простого горожанина, ибо не считал себя достойным ни почестей, ни похвал. С помощью местных, что всегда стояли горой друг за дружку, построил он себе на берегу небольшой дом с пристанью, завёл лодку малую, сети да удочки, зажил жизнью простого бедняка, что проводит дни свои спокойно, наполняя их тихой радостью одиночества и скорбными молитвами, услышать которые могли только лишь вечное небо да вечный океан.

Лишь изредка видели его в городе – когда приходил Эгор продать свой улов. В один из таких дней, ничем не выбивавшихся из бесконечной череды себе подобных, он и встретил отца Лайори. Авиз сар-Саанат явился без лишнего пафоса, как полагается столь высокородным дворянам. Не причалил в бедный портовый городишко восьмипалубный красавец под лазурно-золотыми парусами. Не прошествовал мастер-чародей по его улочкам в окружении полусотни отборных гвардейцев, доспехам которых придана форма золотых крылатых львов, а мушкеты покрыты затейливой резьбой и чеканкой. Не возвестил о его явлении гул труб и распевная речь герольда. Нет – просто однажды в харчевню, где остановился Эгор поужинать, вошёл кажущийся обычным мужичок. Но столько холода было в его взгляде и так гулко чеканили шаг подкованные сапоги, что местные рыбаки и грузчики смолкли при его появлении, а кающийся убийца – содрогнулся, словно вошедший направил на него пистоль.

– Обратить бы тебя, дуралея, бронзовым изваянием да поставить посреди сада… – совершенно спокойно бросил Авиз. – Да только кто на убогих обижается – тот и сам, думается мне, умишком невелик. Да и уважать тебя вроде есть за что – немногие преступники стараются сделанное исправить. Так что Триединый тебе судья, живи как знаешь. И да – самец то был, в омниграмме ожерелья, что я тебе тогда сделал. Починили чародеи Жаэс-Каарда степных огнеящеров.

Сказал – и вышел за дверь. С той поры ни с ним, ни с кем-то другим из дворян, не доводилось Эгору беседовать…

Милостив был, видимо, Триединый к Эгору, не стал судить. Может по доброте своей, а может потому, что сам себя убийца наказал сполна. Так и прожил он в Тирразе и десять лет, и двадцать пять, и полсотни. Разве что с течением лет всё чаще становилось ему выходить на лодке в море, и всё чаще стал он появляться на улицах Тирраза не с корзинами улова, а с флейтой. Благо хватало ещё силы в его просоленных лёгких, не забыли ещё мозолистые пальцы мелодии прежних дней. Той самой, которой очаровал он однажды великую птицу. Той самой, что так любила слушать Лайори. Той самой, которая про небо и про океан, про шелест мягких перьев и плеск вёсел на воде, про свист ветра в канатах и гомон голосов на рыночной площади. Той самой, что о Тирразе. И о нём самом…

***

– На этом и заканчивается моя история… – старик отправил в рот последний кусок пирожка, снял с пояса фляжку из выдолбленной тыквы и сделал несколько глотков, жмурясь от наслаждения, когда медовуха потекла вниз, смачивая пересохшее горло.

Мальчишка смотрел на него широко раскрытыми глазами. Казалось, он хотел спросить столь многое, что вопросы эти копошились в голове, не давая друг другу выбраться наружу.

– Т-так значит, это т-ты, дядюшка Эгор? Ты т-тот чародей?.. – наконец несмело, словно боясь обидеть, выдавил Шийре. – И ты летал на большой птице, построил форт и…

– И теперь я просто старик, который зарабатывает на хлеб игрой на дудочке. – улыбнулся Эгор. – Никогда не знаешь, как судьба повернётся, правда?

– Ну… Да, наверное. Но… – Шийре снова замялся, не решаясь сказать задуманное.

Старик поднял руку и положил ему на плечо. На мгновение мальчишке показалось, будто его движения вновь стали резкими и гордыми, словно у бывалого воина и отважного странника, каким он был когда-то, а в потускневших глазах полыхнули хитрые искорки.

– Если есть что-то сказать – говори же. Не волнуйся, меня не так просто огорчить, и что бы ты сейчас не думал – нашей дружбе это не повредит.

– Ладно… Я думаю, что вам не стоит винить себя. Батюшка так говорил зимой, когда я впопыхах опрокинул кувшин с закваской. Он говорил, что пока я плакал – он уже давно успел поставить новую, а чем лить слёзы по случившемуся – лучше бы я прибрался за собой, это заняло бы куда меньше времени. Так что тебе не нужно винить себя, дядюшка Эгор, ведь ты уже прибрал разлитую закваску, не так ли?..

– Да… Да, наверное… – тихо выдохнул старик.

Солнце над их головами опускалась всё ниже, готовясь вновь нырнуть в бесконечную глубину остывающих вод. На улицах царила тишина. Лишь где-то вдалеке, в церквушке, что одиноко торчала среди утёсов, протяжно бил колокол, созывая на вечернюю молитву…

***

Несколько месяцев спустя…

Очередная волна разбилась о скалы, окатив одинокий домишко солёными брызгами. Часть из них, долетев до самого входа, остались на плаще и щеках старика, но тот не обратил на это ни малейшего внимания. Челнок плясал в умелых руках, нити сплетались в один узелок за другим, закрывая прореху в старой рыболовной сети. В такие моменты, оставшись наедине с собой, Эгор любил размышлять о том, сколь долгий путь ему суждено было пройти. О том, кому он принёс радость, кому – горе.

Но в последнее время всё чаще мысли его возвращались к Шийре. Кто ж знал, что неприметный мальчишка, сын повара, однажды явившийся к нему с парой тёплых булочек, станет первым его настоящим другом за восемьдесят с лишним прожитых лет? Но вот уж воистину – никогда не знаешь, какую ещё каверзу отмочит ехидная старуха-судьба… С той памятной встречи он из постоянного слушателя превратился в настоящего помощника. То и дело то один, то в компании друзей, заглядывал он в хижину Эгора – когда чтобы поделиться нехитрой снедью, а когда – и просто побеседовать. О земле и море, о людях и драконах. О войне – ведь совсем недавно между Алэнвиром и Жаэс-Каардом полыхнула очередная. И совсем редко – о Лайори…

Лайори…

Скупая слеза покатилась по морщинистой щеке, юркнула в бороду. Отложив челнок, Эгор поднял взгляд к небесам. Вдалеке, среди облаков, разгоняя их взмахами могучих крыльев, мелькнул белоснежный силуэт. Скрылся за утёсами. Мелькнул снова. Или, быть может, это лишь показалось?..

***

Утром следующего дня…

– Дядюшка Эгор! Ну дядюшка Эгор! – Шийре ловко перескакивал с одного валуна на другой, не задумываясь о том, чтобы свернуть на тропинку. – Я вам булочек принёс!

Старик, сидевший на скамье у входа в его хижину, не шелохнулся. Ни повернулся с прежней усталой улыбкой, ни махнул приветственно рукой. Привалившись спиной к дощатой стене, он, казалось, спал. Вот только чтобы прервать этот сон, мальчишеских криков явно было недостаточно.

– Дядюшка… Эгор…

Корзинка с булочками глухо шлёпнулась в траву. Шийре замер на месте. Всхлипнул. Бросился к старику. Но как ни плакал парнишка, как ни тормошил его – не просыпался Эгор. Помер старик. Ушли вместе с ним к Триединому и его истории, и его завораживающая мелодия. Лишь показалась из кармана истрёпанного плаща старая, но не утратившая своей нежной красоты флейта. Флейта, к которой – Шийре только сейчас заметил это – тонкой серебряной цепочкой было примотано изящное ожерелье, сделанное из крупной, белоснежной, явно не рыбьей чешуйки. «Когда-нибудь твоё будет!» – время от времени говорил старый попрошайка…

– Обещаю вам, дядюшка Эгор… Я сберегу… – втянув стекающую по губе жижу обратно в нос, прошептал Шийре.

Сжимая тонкую деревянную трубочку в руках, он поднял взгляд к бледному утреннему небу. Облака над его головой сплетались в чёткие, будто выведенные кистью неведомого мастера, фигуры двух белоснежных драконов, кружащихся в грациозном танце. Впрочем, возможно, это мальчишке только показалось…