Песни зимы. Эскизы к "Сынам Беспорядка"

Дитя холодных ночей

Они пришли рано, до того, как темнота начала выцветать старой тканью, готовясь к рассвету. Пришли украдкой, напуганные и растерянные, неся опасную и драгоценную ношу.

Ребёнок казался маленьким, но не новорожденным. Девочка - она спокойно лежала на столе, белая и крепкая на вид, словно вырезанная из плотно слежавшегося снега. Или льда - маленькие пальчики и удлинённые изящно скруглённые уши казались чуть прозрачными по краю. Глаза у ребёнка были прозрачные, бесцветные, с расплесканными кляксами зрачков и без склеры. Ни бровей, ни ресниц, ни ногтей, ни сосков.

Когда Эстис осторожно разжала девочке челюсти щепкой, зубы младенца оказались сродни зубам хищной рыбы - множество тонких, острых игл. В следующий миг они перекусили щепку.

Девочка выплюнула добычу и негромко, угрожающе захныкала.

Знающая Эстис подняла голову и посмотрела на Лаанри и Винису, принесших ей этот неожиданный дар. Те стояли возле стола, держась за руки, и с опаской глядя на ребёнка.

Эстис помнила их самих ещё младенцами - Виниса родилась её на руки двадцать пять весен назад, убив свою мать, а Лаанри так часто болел в детстве, что чаще ночевал в доме колдуньи, чем в собственном. Эстис помнила их свадьбу - тогда было много добрых знамений, и нельзя сказать, чтобы они не оправдались.

Лаанри и Виниса были славной семьёй, только детей не было. Долго - слишком долго, и люди стали поговорить, что это неспроста. Виниса всё надеялась на что-то, и ей повезло ещё, что муж её не упрекал. Наконец Эстис посоветовала им идти в круг камней в подходящую ночь и молить богов о помощи.

Этой ночью они так и сделали - совершили обряд и провели ночь среди изображений восьмерых божеств - Дочерей Закона и Сынов Беспорядка, которых здесь, на Дальнем Севере, почитали равно.

Даже Эстис не ожидала, что результат молений будет настолько буквальным - задремав ненадолго, супруги проснулись от детского плача. Девочку они нашли на алтаре, точно в центре камня.

- Кто-то видел его? Куда вы носили его? - строго спросила колдунья.

- Никуда, мудрая, - торопливо замотала головой Виниса. - Мы сразу принесли её к тебе. Мы не знаем, что делать, а она плачет, и я не знаю, как её кормить. У меня нет молока, а её зубы…

Девочка потянула в зубастый рот ледяную пятку.

- Нетрудно понять, отчего плачет ребёнок, - пробормотала колдунья и, схватив девочку, быстро вышла за дверь.

Её дом стоял на отшибе, как и положено. Ключ, из которого так удобно было брать воду, протекал в двух шагах у порога - родник даже летом оставался холодным, что уж говорить про нежаркую весну. В этот родник Эстис и опустила ребёнка. Виниса ахнула и бросилась к воде, стараясь выхватить девочку из родника, но Эстис оттолкнула её и прикрикнула:

- Сын Винари, придержи-ка свою глупую жену! Хоть и неплохо то, что она готова защищать это дитя, пусть посмотрит своими глазами и увидит, что старая Эстис знает, как поступать с ребёнком!

Девочка легко проплыла немного выше по течению, и села под падающими струями ключа. Потом она засмеялась, бултыхая ногами.

- Твоему ребёнку жарко, Виниса, потому он и плакал, только и всего, - пояснила Эстис, убедившись, что завладела вниманием слушателей.

- Кто этот ребёнок? - спросил наконец Лаанри. - Я возьму его и буду растить, но я хочу знать хоть, кто из богов дал его мне и зачем. Это дитя холодных духов?

- Когда вы обходили богов с приношением, не было ли какого знака?

Лаанри уверенно покачал головой:

- Не было, мудрая. Мы ждали и не пропустили бы.

- Я могу сказать одно - это не дух, и не человек, конечно. Он от чрева Малха, от крови Ениры. Это видно каждому, кто умеет смотреть.

- Почему ты говоришь о ней - "он", мудрая? - робко спросила Виниса.

- Потому я и мудрая, что узнаю Сына Беспорядка, когда вижу его.

- Что же нам делать? - спросил Лаанри, хмурясь. - Я ничего не знаю о том, как растить такое существо!

- Сначала вам нужно дать ему свою кровь, чтобы он стал подобен человеку, - принялась наставлять Эстис. - Но только один раз! Потом дайте ему имя из своих имён, как если бы сами сошлись из разных родов - так он станет воистину вашим. Держите его запертым девять дней, никому не показывайте, не грейте у очага и поите только холодной пресной водой, да следите, чтобы он не попробовал плоть, кровь или молоко, не то растить вам чудовище.

Девочка в ручье прикрыла глаза и, кажется, задремала.

- Через девять дней он станет похож на людского ребёнка, и глаза поменяют цвет, - сказала Эстис. - Тогда принесёте его мне, и я скажу, можно ли уже давать ему молоко и класть в тёплой комнате. Теперь возьми своё дитя, Виниса - ночь кончается, и ни к чему, чтобы его видели до срока.

- Я вспомнила, - негромко произнесла Виниса, пока они пересекали деревню, возвращаясь домой. - Не нужно ли было сказать, как трава покрылась инеем, когда мы проснулись от её плача?

- Ни к чему это, - так же тихо отозвался Лаанри, - оглядываясь, точно вор. - Холодные ночи случаются весной.

Сестра

Это происходило всегда, сколько Лаунви себя помнил. Каждую проклятую зиму. Каждый раз, стоило ему искупаться в непогожий день или немного постоять на ветру.

Каждую зиму он лежал в тёмной комнате, зарывшись в шкуры, и умирал. А сестра не позволяла ему сделать этого.

Раньше с ним была мама, но теперь её нет. И отца, занятого рыбой, тоже почти что нет.

Есть только сестра.

В тусклом дневном полумраке к Лаунви приходят духи. Они поют для него и рассказывают истории, но сестра прогоняет их. Она говорит: ты слишком слаб сейчас, они заберут твоё тело. Он хочет возразить, ведь она сама всегда учила быть учтивой с духами, но язык так распух, что ничего сказать невозможно.

Лаунви не ест - его нутро не может удержать пищу. Сестра поит его горькими настоями из детской поилки, вырезанной из коры, и пичкает тюленьим и медвежьи жиром, неузнаваемо изменившим вкус от тех трав, с которыми разделил котёл.

Лаунви жарко, но нет сил выбраться из-под душных шкур. Он царапает свою грудь до крови, словно это принесёт хоть какое-то облегчение, и мечется в бреду. Когда он открывает глаза, по потолку бегут огненные узоры, но они не настоящие - Лаунви слишком слаб сейчас, чтобы вызвать даже маленькую искру.

Сестра кладёт на его лоб ледяную твёрдую руку, и ненадолго становится легче.

Лаунви холодно, он не может перестать трястись и стучать зубами. Сестра нагревает камни в очаге и суёт их под шкуры, но он не чувствует тепла. Лаунви хочет, чтобы сестра обняла его, как в детстве, прижала к себе и рассказала, какие приключения ждут их весной, когда ему станет лучше.

Но сестра не обнимает. Это единственное, на что она неспособна - согреть что-то живое. Она ложится рядом, проверив, хорошо ли Лаунви завёрнут в кожух, и положив между ним и собой свёрнутую мохнатую шкуру - чтобы до его человеческого тела не доходил леденящий холод. Он слишком слаб сейчас, чтобы выдержать это.

Даже от слабого света нещадно болят глаза, и сестра завешивает проём, ведущий в первую комнату хижины. В темноте она учит его плести колдовские узлы наощупь, и терпеливо поправляет его снова и снова запинающиеся, дрожащие пальцы.

Он просто слишком слаб сейчас.

Он просто всегда был слишком слаб.

Лаунви хочет, чтобы сестра заговорила или спела песенку - мама всегда пела, когда сидела с ним. Обычно она пряла или вязала, чистила рыбу или, когда ему было лучше, устраивалась на пороге и чинила отцову сеть. И пела. Но сестра молчит. Она не видит нужды говорить, когда можно делать, а Лаунви не смеет попросить о чём-то столь бесполезном. Она не посмеётся - она никогда не смеётся - но он уже не ребёнок. Он не боится темноты, он знает всех, кто прячется в ней, по именам; он не боится молчания, потому что в нём не скрыто никакой уловки, а все уловки известны ему; он не боится смерти, потому что дышит взаймы - рождённый слишком слабым, чтобы жить.

Он просто хочет, чтобы она заговорила с ним первой.

Ему уже лучше, он почти всегда сознаёт реальность и может отличить её от снов, и сестра начинает ненадолго покидать его. Это хорошо - теперь, когда он снова может понемногу есть, хочется получить что-то, кроме рыбы, принесённой отцом. А ещё можно радоваться, когда сестра возвращается.

Лаунви вьёт гнездо из шкур, чихая, сморкаясь и кашляя, и ждёт. Если погода тихая, сначала можно услышать тихий скрип полозьев и лыж - это сестра везёт добычу. Если снаружи буран, и все разумные люди сидят по домам, то, конечно, ничего такого не услышать, но Лаунви знает, что скрипа не было бы - разорять укрытия снегороек сестра ходит без санок и часто без лыж.

Вот отворяется внешняя дверь, слышен шорох, шелест, негромкий разговор - сестра всегда перемолвится парой слов с отцом, если он дома. А потом занавес в проёме отодвигается, и в комнату входит она, ненадолго застывая тёмным силуэтом на фоне светлого прямоугольника, такая величественная со своим копьём с наконечником из настоящей стали.

Тогда Лаунви думает, что она должна быть нечеловеком - не в перешёптываниях суеверных старух, а на самом деле. Что она от плоти Малха, от крови Ениры, что Лаанри не зачинал её, Виниса не рожала, и потому в жилах её - холод и дыхание богов. Что, если порезать ей руку, потечёт не обычная горячая красная кровь, какая течёт каждый месяц между её бёдер.

И тогда она вовсе не сестра ему.

И это хорошо.

Потому что не стыдно быть слабым рядом с божеством.

"Кого ты убила сегодня?" - спрашивает Лаунви.

"Тюленя, - отвечает сестра. - Застала его за кормёжкой". Она всегда отвечает на вопросы, если в них есть хоть немного смысла.

Или: "Медведя добыла, намажу тебя добрым жиром. Только сперва нагрею воды и вымою тебя, а то ты уж и сам воняешь, как медведь в зимней норе".

Или просто скажет: "Снегороек. Тощие в этом году".

Она прислоняет копьё к стене и садится у очага - раздуть начавшее гаснуть пламя. В его свете её снежные волосы - просто светлые, и не видно, как они искрятся, словно снег под ярким солнцем.

Лаунви хочет заговорить, хочет закричать, хочет сказать, как ненавидит зиму, этот холод и снег, эту тёмную вонючую хижину и собственную немощь. Как ненавидит север и всё, что с ним связано.

Лаунви хочет сказать: "Пожалуйста, давай сбежим отсюда, давай уплывём далеко-далеко, давай уйдём на лыжах туда, где лыжи нам никогда больше не понадобятся".

Он слишком слаб для севера, он знает, что умрёт в одну из этих бесконечных унылых зим, когда сестра ненадолго уйдёт от него.

Он молчит. Сестра встречает его взгляд своим, холодным и не более прозрачным, чем чёрная зимняя вода в полынье. Проверяет, хорошо ли Лаунви завёрнут в кожух, и ложится рядом, проследив, чтоб между ними оказалась скатанная мохнатая шкура.

- Весной, когда ты поправишься, - говорит она привычно, но продолжение неожиданно. - Я отведу тебя к знающей Эстис, и ты сядешь у её ног, как сидела я, и будешь слушать её и прислуживать ей, и она научит тебя женской мудрости и путям тайн, как научила меня.

- Мужчине не положено знать этого, - отзывается Лаунви, и он смятён. - Отец не согласится.

- Он согласен, хоть и опечален. Он не слепой и не глупец. За всё приходится уплатить свою цену, - непонятно отвечает сестра. - Твоё тело создано для тайн, как и моё. И ты станешь колдуном, как стала я.

Слишком слабый для мужских дел.

Слишком слабый, чтобы быть мужчиной.

Чтобы вообще быть.

- Глупо спорить с этим, - говорит Лаунви.

Весной, когда он поправится, а рыжие медведи вылезут из своих нор, он возьмёт копьё сестры и навсегда решит - слаб он или нет.

Он засыпает, прижимая к горящей щеке ледяную руку сестры.

Двенадцатая зима в его жизни длится слишком долго.

Обещание

Лаанри ждёт на пороге своей хижины, опираясь о костыль и неотрывно глядя на запад. Солнце продёргивает лучи между острыми пиками прибрежных скал.

Лаанри ждёт.

Сегодня его маленький сын сделал великую глупость - слишком большую даже для взрослого. И теперь Лаанри ждёт, найдут ли мужчины хотя бы останки.

Лааувин ищет вместе с другими. Только поэтому он позволяет себе надеяться - последней самой надеждой - что сын ещё, может быть, жив. Ранен, искалечен - но жив, и Лааувин принесёт пропажу домой. Она сильна, Лааувин, дочь Лаанри, прекрасна и могуча, как морозная зима - и страшна, неудержимая, как зимний шторм. Ничто не остановит её.

Но снегу, ветру и ледяной воде не под силу согреть и спасти тёплое, дышащее, живое - поэтому надежда так слаба. Лааувин не спасла свою мать. Ни знаки, ни узлы, ни заклинания, ни травы ничем не помогли, только продлили мучения зря.

Лаанри молится Шансу, владыке случая. Он хотел бы быть там, вместе с дочерью и мужчинами, делать хоть что-то, но хромоногий помощник никому не нужен. От него есть польза только в лодке, а вряд ли ведь Лаунви взял копьё сестры, чтобы половить с ним рыбу.

Последние лучи солнца гладят чёрные скалы, когда быстрые лёгкие шаги звучат совсем не с той стороны, откуда Лаанри ждал их.

Лааувин подходит к дому. Она одна, ничего не несёт на спине или руках, и Лаанри сутулится и смотрит на её приближающиеся белые, грязные босые ноги. Он не может заставить себя посмотреть ей в глаза - не хочет видеть спокойный холод, когда она скажет, что ничего не нашла.

На ногах, среди грязи - брызги не успевшей полностью засохнуть крови. Лаанри вскидывает глаза.

- Он жив, - отрывисто произносит Лааувин. - Ранен. Эстис колдует. Я сейчас пойду к ним. Он жив, отец.

Лаанри начинает оседать наземь, и дочь подхватывает его твёрдыми ледяными руками.

Лаунви просыпается в духоте и жаре. Грудь под тугой повязкой горит огнём, и он начинает кашлять. Знакомая сильная рука помогает ему сесть, потом перед прояснившимся взглядом возникает поилка, и Лаунви покорно пьёт горький настой, унимающий сухость в горле и жар в груди. Украдкой бросая взгляды по сторонам, он узнаёт жилище знающей Эстис, только самой её нигде не видно.

Питьё заканчивается, и Лаунви позволяют лечь обратно на кисло пахнущие спальные шкуры. Сестра садится рядом, спокойно смотрит на него.

Было бы проще, если бы она упрекала, бранила, кривила лицо в гримасе презрения. Если бы ударила, лучше всего - тогда он бы умер на месте, и не было бы этого ужасного чувства несмываемого позора.

- Я виноват, - произносит Лаунви наконец, поняв, что первой она не заговорит. Голос звучит тихо и сипло. Лаунви облизывает губы и упрямо продолжает. - Я ослушался отца и потерял твоё копьё. Я виноват.

- Невелика задача - справить новое копьё, - откликается Лааувин. - Потруднее сделать нового брата. Ты едва не убил себя, и в этом ты виноват.

Лаунви закрывает глаза и склоняет голову. Лицо его горит, словно ему надавали пощечин. Бессмысленно оправдываться. Он никогда не объяснит сестре, что слабому не выжить, что слабому незачем жить.

Он просто хотел доказать, что не хуже прочих. Что достоин.

И он успешно доказал - обратное.

- У тебя есть твой ум, - говорит между тем сестра. - Чтобы поставить хитрую ловушку. Есть колдовские уловки, чтобы спастись, когда всё обернётся плохо. И все оборачивается плохо - когда ты полагаешься на крепость своего тела, которой никогда не обладал. Даже взрослые мужчины, из тех, у кого есть хоть капля ума, не ходят на медведя в одиночку.

- Но ты ходишь, - тихо и упрямо возражает он, не поднимая глаз.

- Я сильнее мужчины, - буднично отвечает сестра. - Я не человеческого рода.

Не выдержав, он поднимает голову и жадно смотрит:

- Ты знаешь это точно?!

- Конечно, - в её голосе нет никакого волнения, тон обычный, ровный. - Отец и мать дали мне своей крови, когда нашли меня, чтоб я переняла людской облик, и имя, чтоб сделать меня своей дочерью. Эстис посоветовала им поступить так для общего блага. Они с отцом рассказали мне это сами.

- Кто ты на самом деле? Ты их духов? Или полубог?

- Я не знаю.

- Разве тебе не любопытно?

- Нет. Всё придёт в своё время, - она поднимается на ноги. - Сейчас я должна позаботиться о тебе, как обещала матери. Ты в этом совсем не помогаешь, маленький глупый брат.

- Я… - он запинается, не зная, как сказать, чтобы она поверила. - Это не повторится, правда. Я пойду к Эстис, и сделаю, как ты хочешь.

- К мудрой Эстис, - поправляет сестра. - Я тебе верю - на этот раз. Радуйся: ты жив. Но шрамы останутся. Хотя, - добавляет она после паузы. - Медведь всё-таки подох, тут нельзя спорить.

Лаунви снова краснеет, на этот раз - в равной степени от стыда и гордости.

- Пойду к отцу, - произносит Лааувин, поворачиваясь к двери. - Успокою его.

- Он в ярости? - осторожно спрашивает Лаунви.

- Нет. Он уже похоронил тебя мысленно, пока ждал вестей: удалось ли отыскать твои обглоданные кости. Никогда так больше не делай.

Она выходит, не прощаясь, и только в этом виден её гнев - но дверь закрывает тщательно и плотно, и в этом видна её забота.

- Не буду, - откликается Лаунви еле слышно.

Так он действительно никогда больше не делает.

Делает иначе.

Спор о птицах

- «На севере, в особенности у племён восточных улатов историю эту рассказывают так:

Однажды трое молодых мужчин из селения, где обитали Лааувин и Лаунви, пришли к дому их отца. Пришли они утром, когда Лааувин была на охоте, а Лаанри рыбачил в море.

Без приглашения вошли в дом и увидели, как сын Лаанри сидит у очага и варит похлёбку из жирного нерпичьего мяса, да при том ещё бросает в котёл какие-то травы, словно собрался готовить колдовское зелье.

Тут же мужчины стали потешаться над ним, говоря, что Лаунви похож на женщину не только одеждой, а теперь ещё и готовит еду вместо своей сестры, словно та взяла его в жёны.

«Если б захотел я найти себе мужа, то точно выбрал бы сестру, - ответил Лаунви со смехом. – На всём берегу нет охотника сноровистей и удачливей, да и на лицо она красивей других. А ты, Туулан, лучше гляди за своей невестой, а то как бы она не промыла глаза чистой водой, да не сообразила то же, что я сказал сейчас, и что без того все знают!»

Туулан разозлился на такие слова, и стал бранить Лааувин, называя её мужеподобной.

«С виду и не поймёшь, женщина она или мужчина! – говорил он, и двое его товарищей кивали. – Весь берег знает, что она вовсе не человек! Люди сошли с ума, когда позволили твоему отцу растить её!»

«Для чего ты говоришь это мне? – удивился Лаунви. – Подожди, пока сестра моя вернётся, да ей всё и расскажешь! А ещё лучше, поднимись к премудрой Эстис. Она, верно, порадуется, что вырос на нашей земле знахарь, что лучше неё знаешь, какому ребёнку жить, а какому помирать».

Отвечать за свою брань Туулану вовсе не хотелось. Один из его товарищей, приходившийся ему двоюродным братом, пришёл ему на помощь.

«Не о твоей сестре речь, - сказал этот человек, именем Джукан, и сделал жест рукой, словно отстраняя от себя незначительные разговоры. – Ты на две зимы всего нас младше и по тебе судят о нас. Ты же позоришь неженатых мужчин селения, и весь берег судачит о том, что по тебе не скажешь, сын родился вторым у Лаанри или дочь!»

Такие слова, обращённые одним мужчиной к другому не могли не стать причиной большой вражды, а может, и смертельной схватки, но Лаунви продолжал спокойно сидеть на корточках, помешивая варево в котле и насмешливо улыбаясь.

«Тебе ли говорить о позоре, Джукан сын Эпааса? - ответил он лениво. – О чём и впрямь судачат по всему берегу, так о том, как ты напугался рыбьего плеска в воде и перевернул лодку, утопив добычу и всё снаряжение, да и самого пришлось спасать. Помню, старый Эпаас потом гнал тебя палкой от берега до самого дома, пока ты вопил, будто ребёнок, то-то была умора!»

Джукан хотел пнуть котёл, чтобы кипящая похлёбка вылилась на Лаунви, но товарищи удержали его. Они не любили и презирали Лаунви, но никто из них не желал бы отвечать перед снежной девой Лааувин, когда, вернувшись с охоты, она захочет узнать, почему её не ждёт сытный ужин, и кто в том виноват.

«Нехорошо тебе поднимать такие речи на тех, кто тебя старше, - сказал тогда третий из пришедших, Инакот, бывший сдержаннее и рассудительней остальных. – Не много радости принесёт премудрой Эстис ученик вроде тебя. Она, верно, накажет тебя, если прознает, как ты злоязычен и непочтителен».

«То дела между мной и мудрой Эстис, - ответствовал Лаунви. – И как бы она не прознала о твоих суждениях: ведь если ученик так плох, значит, она дурно его воспитала – об этом ты говоришь?»

В отличие от своих товарищей Инакот не смутился и не вышел из себя так просто. Вместо этого он сказал:

«Мы не затем пришли сюда, чтобы задирать тебя, сын Лаанри. Возрастом ты уже не дитя, видел четырнадцать долгих зим, да только никто не скажет, будто ты преуспел в мужских занятиях. На ярмарке в верхней долине болтают о том, что на охоту ты ходишь два раза за луну, да и то тащишь санки за сестрой, чтоб легче было довезти до дома её обильную добычу, а с луком тебя и вовсе не видали. Для ученика колдуньи это, может, и не зазорно, да только пошли уже слухи, будто на берегу не умеют растить сыновей, и хорошей девушке нечего искать среди них мужа».

«Так чего ты хочешь, сын Тальви? Чтоб я пришёл на ярмарку и нахваливал вас там, словно мех на продажу? Это, пожалуй, будет весело!»

«Вовсе ни к чему, - поспешно вмешался Туулан. – Мы не глупцы, и знаем, что добра от твоей помощи не жди!»

«А, так вы хотите, чтоб я вам доказал, будто не хуже других мужчин, - Лаунви хлопнул себя по коленям. – Это скучно! Давайте-ка лучше я докажу, что лучше любого из вас!»

Туулан и Джукан засмеялись, а Инакот тут же согласился, ведь всё пошло так, как он и задумал:

«Быть по сему. Завтра мы задумали пойти бить птицу, что как раз вернулась после зимовки и кормится у дальних скал. Пойдём вместе с нами, и если добудешь больше птицы, чем каждый из нас, мы перед всеми станем называть тебя мужчиной».

«Этого мало! Вы не просто перестанете задирать меня, но и всем станете рассказывать, как я вас одолел».

Туулан, Джукан и Инакот отлично стреляли и не в первый раз шли охотиться, потому они не верили, что мальчишка, едва ли способный натянуть лук, сможет одолеть их в этом состязании. Потому они согласились, и потребовали, чтобы, если Лаунви проиграет, он бы ушёл из селения, не называя их имён и никого не виня, и никогда не возвращался.

Лаунви согласился, и Туулан, Джукан и Инакот ушли от него очень довольными.

Вскоре вернулась Лааувин, и Лаунви стал потчевать сестру и разделывать её добычу. О своём споре он ничего ей не сказал.

Вечером он пошёл на берег и нарвал там три охапки жёсткой морской травы, а затем поднялся на высокую скалу, где издавна заклинали ветер, и стал там веселиться, плясать и петь, колотя в звонкий олений бубен.

Вскоре Восточный Ветер, услышав, как кто-то в неурочную пору бьёт в бубен в священном месте, прилетел взглянуть из любопытства. Тогда он не знал сына Лаанри в лицо, потому как тот был слишком молод, и премудрая Эстис ещё не брала его заклинать ветер.

«Почему ты веселишься и пляшешь, человек? - спросил Восточный Ветер. – Разве не ведомо тебе, что это священное место, где ваши мудрые говорят с небом? Ступай найди другое место для своих песен!»

«Потому я и веселюсь здесь, что нет для этой радости лучшего места! – дерзко ответил Лаунви. – Трое храбрецов из моего селения задумали бросить вызов самому Восточному Ветру! Завтра на рассвете у дальних скал они станут метать стрелы, чтобы показать, как может человеческое мастерство одолеть силы стихий, так как же мне не плясать и не петь? Сам-то я, как видишь, хил и слаб, мне и лук не согнуть, но вот каких героев породила моя родная земля!»

Рассказ его показался Восточному Ветру столь нелепым, а сам рассказчик – малым ребёнком, так что он даже не разгневался.

«Я сам слетаю поглядеть завтра, правду ли ты говоришь, человек, - сказал Восточный Ветер. – И если вздумалось тебе подшутить надо мной, поверь, ты горько пожалеешь об этом».

Молвив так, Восточный Ветер покинул скалу, а Лаунви, напевая, вернулся домой и всю ночь плёл из морской травы верёвки, вплетая в них свои волосы. Отец его давно спал, а Лааувин сидела у слабо тлеющего очага, наблюдая. Лаунви отказался от её помощи и не поведал, для чего ему три тонкие прочные верёвки, но, хотя к утру он совсем ободрал кожу с пальцев, он был весел, так что Лааувин не стала допытываться. Пути их всегда были различны.

Утром Лаунви выпросил у отца три старые рыбацкие сети, давно прохудившиеся и всё ждавшие починки, и взяв их вместе с верёвками, пошёл к дальним скалам. Туулан, Джукан и Инакот уже были там.

Птицы вились над скалами, пикируя к воде и выхватывая рыбу, и молодые мужчины изготовились к стрельбе. Увидев, что Лаунви даже не принёс с собой лука и стрел, они стали насмехаться над ним, спрашивая, как же он собирается соревноваться с ними.

«Теперь и сам не знаю, - сказал тогда Лаунви, – до того вы бравые и грозные! Так что я лучше отойду подальше, где ваш вид не будет меня смущать, и попытаю счастья там».

Оставив их позади, он прошёл вдоль берега так далеко, чтобы скрыться из виду. Там, где между прибоем и камнем осталась полоска гальки, Лаунви обвязал свои дырявые сети верёвками из морской травы и своих волос, впитавших кровь с его ободранных пальцев, и расстелил у воды.

Затем Лаунви обратился крупной треской и нырнул поглубже, сзывая других рыб.

«Я знаю место, где много еды!» - говорил он им. Когда набрался большой косяк, Лаунви быстро поплыл вперёд и выбросился на берег, а рыбы попрыгали вслед за ним и оказались прямо на расстеленных на берегу сетях. Тут Лаунви обратился снова в человека и прилёг под наклонной скалой, поедая сушёное мясо, бездельничая и ожидая, пока побольше птиц слетится на даровое угощение.

Затем он приказал верёвкам затянуться, и сети замкнулись вместе с птицами внутри. Лаунви оглушил их камнем и стал думать, как донести до дома: сети были слишком тяжелы для него.

Пошёл он дальше вдоль берега, пока не встретил нескольких девушек из своего селения, что собирали на берегу плавник. Заговорив, они стали смеяться и шутить с ним, и легко согласились помочь донести добычу до дому, а Лаунви ещё пообещал им часть перьев на украшения и покрывала.

Тем временем Туулан, Джукан и Инакот стреляли в птиц, но никак не могли попасть – ветер подхватывал каждую их стрелу и швырял то в воду, то в скалу.

«Это точно дело рук злобного недоростка! – в сердцах молвил наконец Туулан. – Этот женоподобный недаром сидит у ног старой Эстис – он как-то нас сглазил!»

«Испортить удачу охотника – дело непростое, мальчишке это не по плечу, - возразил Инакот. – Тут что-то другое».

Долго пытали они удачу, но только растеряли зря добрые стрелы.

«Что ж, - утешил товарищей Инакот. – Мы не одержали победы, но и не проиграли: своими дырявыми сетями сын Лаанри поймает не больше птиц, чем мы с нашей сегодняшней неудачей».

Утешившись этим, они побрели домой, но, оказавшись в селении увидели, что на улицу, будто на праздник, вытащены длинные столы, на столах дымятся котелки и горшки, а люди пируют и веселятся.

«Что за праздник? Уж не пропустили ли мы чью-то свадьбу?» - стали спрашивать мужчины.

«Лаанри угощает всех! – ответили им. – Его сын сегодня впервые вернулся с охоты с добычей, да с какой! Со всех домов пришлось собирать котлы, чтоб сварить всё мясо!»

Туулан, Джукан и Инакот хотели было поспорить, говоря, что такого не может быть, но котлы и горшки и впрямь оказались полны птичьего мяса, а гордый собой Лаунви сидел подле отца и перешучивался с девушками. Причёска его, отчасти напоминающая мужскую, а отчасти – женскую, была украшена белыми перьями.

«А, вот вы и вернулись! – воскликнул он, увидев тех, с кем держал спор. – Не похоже, чтобы вам повезло больше. Что ж, садитесь и ешьте, вы, верно, голодны после утра бесплодных усилий».

Слова его были полны гостеприимства, но Туулан, Джукан и Инакот слышали в них лишь насмешку. Однако им пришлось сесть за стол, ведь отвергать угощение – всё равно что объявить войну, а односельчане вряд ли бы поняли такое. Мясо было сварено хорошо, но кусок не лез им в горло, когда они думали, как теперь Лаунви потребует, чтоб во исполнение условий спора, они всюду рассказывали о своём проигрыше.

Лаунви же с улыбкой слушал добрые пожелания и здравицы, а вечером мастерил из перьев дары для Восточного Ветра, пока сон не сморил его.

Вскоре весть об этом удивительном споре распространилась по всему побережью и на следующих ярмарках её пересказывали вместе с другими историями о проделках Лаунви сына Лаанри, коих множество».

Лааувин молча смотрела на брата, словно спрашивая, чего он от неё ждёт.

- Глупая безделица, разве нет? – сказал наконец Лаунви, захлопывая книжицу. – Тот, кто это записал, даже не потрудился съездить к нам на родину и послушать тех, кто и правда видел, как было дело!

Лааувин продолжала спокойно смотреть.

- Да и рассказчики неплохо присочинили, - добавил Лаунви. – Да будто у рыб есть столько ума! Бред, иначе говоря.

Лааувин чуть склонила голову к плечу.

- Там ещё много таких, - сказал Лаунви. – Прочитать?

Лааувин кивнула. Лаунви вновь раскрыл книжицу.