Песни Краэтт

Открытая дверь

Перелом, Башня Краэтт

Крэтт волновалась. Д’ёомерове чувствовал, как ее сегменты то истончаются и бледнеют, превращаясь в пылинки и ветер, то наливаются зеркальной плотностью камня. Краэтт дышала, билась, будто огромное живое сердце, беззвучно откликаясь на ощущаемый ими всеми зов. Двери открывались.

Д’ёомерове знал: их реальность скрыта Завесой. Не той, что вознес В’’эе’л’’я’эее’миэр’рэ, рассекая Т’аан’чол’э надвое, но другой, вмещающей в себя все открытое Сердцам пространство и простирающейся до границ Астар, а может быть и дальше. Д’ёомерове не чувствовал так далеко, но он провел в стенах Краэтт оборотов больше, чем вне ее, а Краэтт знала достаточно.

Дверь-Башня — такое имя ей дали на давно не звучащем языке, но Д’ёомерове думал, что те, кто был до них и еще не был ими, ошиблись. Краэтт не была дверью, только ключом, и сейчас он медленно поворачивался, открывая щель в глухом полотне Завесы. Даря возможность. Ту самую, что обороты назад избрал для себя В’’эе’л’’я’эее’миэр’рэ. Вознесясь выше, чем мог представить любой из Феримед, узривший мир под драконьими крыльями, он не мог не отыскать дорогу во вне показавшегося слишком тесным неба. Д’ёомерове не помнил В’’эе’л’’я’эее’миэр’рэ, но Краэтт — помнила, а он увяз в ее узорах и кольцах слишком плотно, чтобы не знать.

Д’ёомерове скользнул вперед, одним долгим глотком преодолевая высоту, и замер на острие вознесшейся сейчас вровень с Восточными горами Краэтт. Перед ним, отделенный черной непроглядностью озера Фаэн, резал небо шпиль дворцовой башни. Д’ёомерове не знал, стоит ли тих’гэар на вершине или сливается с холодным тронным камнем, но чувствовал так же ясно, как если бы их разделяло касание: Владыка Исайн’чол слушал шепот короны, пока Д’ёомерове внимал шелесту Краэтт.

Ключ поворачивался. Одна за другой расходились спаеные наглухо скрепы, и Т’аан’чол’э вздыхал, длинно и натужно исторгая во вне рожденную его пылающим сердцем силу и вбирая в себя льдистый иней запределья. В глубине Восточных гор от его дыхания вздымалась и опадала золотая чешуя, а тяжелые сны сменялись быстрыми видениями. Дрожали натянутые нити и сбивались с ритма истерзанные Сердца Исайн’чол. Их сила обновлялась, наполняясь чужеродным дыханием, пропускала его через себя, еще не зная, но смутно предчувствуя новый оборот.

Сердцам было бы легче, будь с ними манш’рин. Но все они сейчас вились у черного шпиля, и Д’ёомерове слышал быстрые переборы их силы. Он помнил время, когда это было не так. Но слишком много Сердец перестало звучать ровно в Перелом, и теперь все манш’рин следили за каждым всплеском стали, свинца и серебра, что коронным обручем охватывали голову тих’гэар.

Д’ёомерове смотрел вверх. Его глаза различали контуры — так четко, как не могли многие из тех, чья кровь пела иную песню, но в его песне никогда не было того, что другие звали цветом. Он видел черноту: бездонность, разрываемую лучами поднимающихся по небосводу лун. Он видел дальше: сполохи и спирали, что свивались сейчас где-то у самой границы того, что было Т’аан’чол’э. Краэтт пылала маяком, и сквозь нее ткалась узкая спица безопасной дороги. Они все прошли ей. Те, кто был до них и не был ими. И те, что давно не звались Оки’хэ’уфс’нерисад, избрав себе иное имя.

Д’ёомерове не знал, рискнет ли кто-нибудь на этот раз пройти пылающей тропой. Но он ждал, а вместе с ним ждали все, отдавшие свои обороты Краэтт. Т’аан’чол’э больше не нуждался в гостях.

Камертон

Краэтт не любила шпили. Ее вершина оборачивалась ровной площадкой, над которой всегда танцевали ветра, или смыкалась когтями-зубцами, будто смеялась над терзающими небеса шпилями Айз’к Со или игольно-острыми башнями Ос. Но Краэтт не было дела до чужих шпилей. Она вращала свои кольца вокруг невидимой глазу оси, а между ними осыпались бесчетные песчинки времени. Краэтт слушала, повиновалась неведомому ритму, но сколько бы Д’ёомерове не слушал, он не мог его разобрать.

И все же Д’ёомерове слушал: оборот за оборотом проводил на облюбованной ветрами площадке, рассыпался черно-белой мозаикой, вслушивался в ее дрожание от края и до края Завесы, а потом, когда ее не стало — до острой кромки, где ртутные капли встречали медовую пыль. Они сталкивались, но никогда не смешивались, и Д’ёомерове тек с ними обратно по все утолщающимся нитям. Нити сплетались в клубки, рвались в разные стороны, выводя каждый собственный ритм и незримо подчинялись еще одному. Д’ёомерове ощутил его не сразу, но раз коснувшись уже не мог перестать слышать. Сердце Исайн’Чол, а может и всего Т’аан’чол’э билось в Восточных горах.

Густая мерная пульсация расходилась широким кольцом, тонула в водах Бесконечного моря, эхом отражаясь от Завесы, и текла вперед, вплетая в свой ритм двуединство Феримед и туманы Вельда, голод Трайд и мухоловки Шангард, пела черным зеркалам Денхерим, безднам Кэль и клинкам Ан’Ашар, наполняла маяк Коэнты, ледяных стражей Глассиар, кольца Элехи, бури Тсоруд и ненасытность Фэльч, искрилась в стеклянных цветах Эшсар, цепях Евгэр, замковом камне Леконт, пещерах Рагальд и фонтанах Альяд, едва задевала ступени Облачного форта и сливалась гулом глубин Ос.

Д’ёомерове слушал ее, густеющую с каждым оборотом, сбивающуюся и замирающую, и все ждал — когда же голос Ос зазвучит громче, и диссонанс сорвет натянутую сквозь реальность струну. Краэтт натужно скрипела кольцами и тоже ждала, будто свернутая до предела пружина, что вот-вот готовилась обрести свободу. Но первой не выдержала Завеса. Д’ёомерове не слышал — чувствовал перемешивающее все мозаики эхо, осыпающиеся осколками зеркала и долгий вибрирующий крик, что достиг и края Бесконечного моря. Пружина не распрямилась — сорвалась, вдруг обнаружив в самой сердцевине гнилую петлю. Но оборот сменился оборотом, и Д’ёомерове вновь слышал пульс, у которого больше не существовало эха, только невероятно долгий вздох, что растворялся за гранью бесконечности. Пульс выравнивался.

Д’ёомерове слушал так долго, что однажды услышал еще один пульс, рассеянный на тысячи незаметных ударов, он звучал искристой разноголосицей, рождая новое эхо, и Т’аан’чол’э пел на два голоса, а бесчисленные кольца Краэтт вращались, и в большом ее зале змей поглощал солнце, чтобы тут же свернуться кольцом и прорасти его лучами, вытягивающимися в змея, снова ловящего солнце.