Песнь вернинских лесов

Глава 1. Лес по утру

Утро.

Рёвом разбудило лесной дух.

Огненные пряди коснулись на ветру.

Сердце чуяло, что сейчас происходит что-то не бережное и тёплое.

Дитя природы будили не солнечные лучи и шелест кончиков острой травы,

а звук растерзанной и измученной сердечной тревоги.

Они шли.

Утро. Есть люди — не она.

Утро поднимало теплом и уютом,

крепким сестринским вздором и хрупким шорохом вуали.

Кто-то просыпался не в бегах,

а в тёплом покрове сонного вечера.

Ранние лучи раскрывали очи красавицы,

чьи волосы вились стеклянно-снежными локонами,

а янтарные глаза прожигали покои взглядом.

Резные стены открылись стуком прислужницы.

В полумраке и сонных покоях принцессы стояла девушка средних лет.

Трепетно открыв шторы, она раскрыла вид на соседний лес,

и в комнату полумрака ворвались лучи солнца.

Шарлотта — средняя дочь правителя,

который сидел на белом троне и отчаянно схватывал криками начало розыска.

Длинные пальцы и тонкие ногти на белоснежной коже,

фарфоровые щёки, в которых прятались ямочки для тёплых и родных людей...

На свету янтарные глаза горели рыженцой и тоской,

обвивая покои, облепленные цветами,

золотыми каймами и резными ставнями.

Лесные ворота были взаперти.

Никакая прислужница не могла их открыть для Шарлотты.

Но её печальный стон всегда улетал к птичьим гнёздам — в глубь леса.

Поцелованная властью, принцесса была обречена любить только сказанное, говорить только веленное.

Время врезалось в рёбра.

Хлопковые ткани стягивали каждый свободный изгиб тела и запрещали дышать.

А тонким скулам Шарлотты

оставалось только неясно вздрагивать.

Тоска улетала далеко,

а там накрывались туманные вечера,

и снова наступало утро — с шумом и розыском.

Босые ноги безукоризненно метались по всем колючим травинкам.

Глаза сверкали изумрудом, тая в себе весь страх и всю боль, что ломилась из груди.

Рыжие, бархатные ресницы хлопали в непонимании,

и оставалось лишь задыхаться в своём страхе.

Крепкие ноги держали тело,

а тело лишь безмятежно барахтало кистями рук.

Грязные пальцы сливались со следом босой ноги

на холодной, ещё не прогретой днём земле.

Она бежала.

На прохладе утра её рыже-огненные кучеряшки скакали,

а солнце золотило веснушки на лице.

Кончики острых ушей слышали крик.

Крик, который приносил смерть,

взмывая в алые закаты каждого дня.

Песочные часы, вместе с Вернинским заливом,

собирали всё больше и больше жизней.

Свечи притихали.

И вместе с ними — утихли жизни.

Шум свободы и отрицаний,

шум хрустальных пороков —

всё было вдавлено в тесные могилы.

— Все твари разбежались, — говорили они

в кожаных плащах и бархатных погонах,

с огнестрельными орудиями,

которые творили всё, что заставляло утихать даже самый громкий шум.

Рыцарский звон — только он шумел в лесу.

Топот невольных кобыл,

и стук земли, которая молилась за своё укрытие.

Пролитый ручей,

который был бы застроен мостами и облит пешей торговлей...

Тихие пещеры ломились от дыма печек и детского плача,

и виделась бы не жизнь —

а приказ.

Орфей — ценитель золотой резьбы

и алых пятен на медных кончиках мечей.

Карие очи всматривались голодным мором во всё искреннее.

Белая кожа не позволяла проявить ни одной гримасы.

Ни одна смерть, ни одна казнь не заставляла Орфея думать.

Шли годы — но он не менялся.

Не менялись огрубевшие пальцы,

кончики губ никогда не поднимались выше, чем скулы,

а густые белые брови никогда не хмурились от тихих мольб.

Мольба.

Мольба Шарлотты.

Стук в груди бился, словно восковой фонарь,

который разлетелся вдребезги стеклянных осколков.

А тихие слёзы доходили только до шёлкового платочка.

Только злат мелькал в орфеевых глазах,

и ничто больше не заставляло думать о небрежном.

Круги впивались в его сердце,

и лишь тремя словами он воспитывал трёх дочерей —

словами холода и тоски.

Ненужным хламом — в углу холодного и тёмного черд

ака.

Отец, который хранил свою любовь в потёмках,

не давал жить ничему светлому —

такому, как Рея.

Глава 2. Лань и флейта

Тихие листья окутывали тело девочки, чья жизнь стояла на каждом холодном куске мха. Её сердце билось — живо. Лань — та, кто была счастлива.

Упрямые скулы и болтливые часы о бессмысленном заставляли народ радоваться. Детские изумрудные огоньки впивались во всё бережное, как её мать, и показывали своё счастье.

Веснушки обжигали мягкий румянец на щеках, а босые ноги неловко шагали по сырой земле. Скрытые в лесу от мира — они существовали.

Лань бегала по скользким камням на заливе и опрокидывала надежды быть серьёзной. Детство безнадёжно лилось по запястьям маленьких рук.

Потом шли объятья — крепкие и тёплые, исцеляющие будто.

Схватывая двумя руками любимую маму, детский смех громко, но с трепетом, целовал уши.

Материнский порок был важнее закона сердца, и жизнь светилась долго. Лань бегала — от счастья, от детских забот и скучных указов.

Яркое нетерпение сжимало губы девочки.

Вопрос висел и ожидал раскрытия — будто это сундук с драгоценностями, к которому надо найти ключ.

Ключа не было.

Не было ответа, кто живёт, и что правит.

А девочка лишь слезливо смотрела в отражение в ручье

и каждый день спрашивала:

«Что я есть?»

Население в глуби леса царило магами и чудотворцами — ведьмами, феями и эльфами.

Культ делился на восемь званий — по тому, для чего ты был рождён.

Свет выходил из глуби и создавал ночной шлейф, указывал путь беднягам и помогал проезжим.

---

Фос — первое звание.

Они светились.

Это был народ, что держал солнце ближе к земле и заставлял звёзды сиять.

Их узнавали по белым волосам и ярким карим глазам — будто поцелованные искрами.

---

Иеревсы — те, кто устраивали покой и тишину, захватывая верхом ушедшее.

Они были вечными хранителями жизни в покое.

Хранили умершим очи и возвышенные души.

---

Зои — следователи и жизнидеятели.

Они творили мир и создавали жизнь, заставляли песнь цвести и расти всему живому.

Целители, что лечили не раз раненых и душевно убитых,

лишь нежно приглаживая руки.

---

Пиры — те, кто зажигал закат и творил взрывные ночи.

Прогревали души и жилища.

В их руках горел огонь,

а сердца изливались жаром.

---

Тиэрры — охватывая леса и поднимая возвышенности,

они рождались, чтобы заставлять землю дышать,

а листву — разговаривать.

---

Одосы — мудрецы.

Они несли в себе покой и свет одновременно.

Обладали предсказанием точного прогноза,

усиливали жизнь и продлевали сияние народов.

---

Отшельники — редкие, свирепые, оскаленные.

Царили раздором и ревом.

Их челюсти заставляли плакать.

Они уходили дальше деревень — в самую глушь.

---

Восьмое звание — те, кто приносили влагу и питание листве.

Безукоризненно поливали род дождями,

укрывая от засухи.

Шли недели,

и сердце покрывалось лесным мхом.

Хотелось биться в отчаянии.

Но со временем — свыклась.

Звук лился по мурашкам

в хрупких детских ногах.

Один раз — палец на дыру,

и вот она слышит прекрасное пение.

Ещё один выдох —

а после по её щекам летит порхание.

Казалось бы, это та глупость,

от которой стоило злиться.

Но эта флейта...

это звучание…

этот мир, который просыпался,

открывая все свои занавеси…

Этот бой водопада,

точившегося о пробитые камни.

Лань утихла со своими проблемами,

а горечь — вылетела с нотами,

забывшимися, улетевшими вдаль.

И осталось лишь ждать.

Мир перестал казаться чужим.

Птичьи голоса, которые раньше раздражали, теперь отзывались в груди.

Ветви, стучащие в окно, стали не стуком — а приглашением.

Каждая нота, вылетавшая из флейты, будто вытаскивала из груди что-то забытое —

старое, нежное, родное.

Лань сидела на краю небольшого обрыва,

где кусты малины мешались с папоротниками,

и дул тёплый ветер — не убаюкивающий, а будящий.

Она дышала. Просто дышала.

Флейта лежала на коленях, тёплая от рук.

Теперь она не казалась деревяшкой.

Она была чем-то, что слушает.

Как будто не Лань играла — а лес пел через неё.

Мир не ответил на её вопрос:

«Кто я?»

Но он сказал:

«Ты уже есть.»

Материнские пальцы перебирали рыжие кудри

и нежно целовали в грубый, холмистый нос,

проведя пальцем по детским веснушкам.

А флейта царила этим теплом

и заставляла Лань жить больше,

быть крепче

и обнимать ярче.

Босым ногам было не так уж и холодно,

а изумрудные глаза не сжимала зависть

при взгляде на названых.

Руки тряслись,

и пожары жгли на щеках —

но лишь в отчаянии.

И её боль уходи

ла,

запираясь в рёбрах.

Только ветер раздувал подол мягкого платья

и небрежные кучеряшки.

Только камни с мамой

слушали её бессмысленные мелодии.

Глава 3. Молчание

Он ждал. Ждал долго — и вот пришла она.

Лань, разминая свои грязные пальцы, держала за спиной длинный деревянный инструмент с дырочками.

— Что, это снова флейта? — спросил он с хрипотцой.

В его голосе звучала заинтересованность, а серые глаза ярко сверкали радостью.

Он был босой, лохматый и патлатый. Волосы — чуть ниже лопаток, чёрные как ночь, а кожа — светлая.

Две родинки под уголком губы будто случайно пририсованы к его лицу.

Длинная кофта, что была велика и свисала, как мешок из-под картошки, закрывала белые, погрызанные в кровь пальцы.

Ему нравилось слушать флейту — звук, который был будто ураганом эмоций в его опустошённой от тепла голове.

— Она не просто дудит… она поёт, — прошептала рыжая.

После этих слов Лань накрыла пальцем-молоточком дырочку и трепетно подула, издавая ноту ми.

Через некоторое время оба наслаждались сладкой музыкой и приятным звуком дождя.

Босо сидеть на холодной земле было одушающе,

но никакой холод не мог разрушить это мгновение.

Казалось, будто время остановилось —

и вот, две пары глаз смотрят вглубь леса.

Клеон — мальчик с серыми глазами и длинными волосами, вечно унывающий.

Он никогда не плакал — он только слушал.

Его тонкие запястья всегда были закрыты,

а мягкая кожа покрывалась шипами от прикосновений.

Он молчалив и внимателен.

Ему доставалась лишь злоба и чересчур сильные обиды,

которые он схватывал и подавлял глубже,

терпел и молчал.

А потом настал день,

когда детские слёзы стали только шрамом на лице.

И с того момента хрупкие плечи

только одиноко царапались о ветви леса.

А всё потому, что он был Отшельником.

— А я не лучше, — вылетало каждый раз при разговоре от рыжей.

Её руки тоже были хрупкие, грязные.

Да и сама она была такой.

Её пальцы скользили по деревянным отсечкам,

а слёзы лились водопадами до кончика подбородка,

пробираясь ей в сердце.

Детские пальцы схватывали на ходу сказанное и повторяли,

но она продолжала плакать.

И что-то топило её в собственных слезах,

не давая сделать ни капли вдоха свободной жизни.

Она не знала, что такое мгновение.

Её время осталось с ней наедине.

И только Клеон ворвался в эту временную петлю,

где Лань так и осталась — ни с чем.

Мальчик лишь молчал на такие фразы.

Его серые глаза впивались в руки, на которых не было живого места,

в ужасно кривые ноги и хрупкую фарфоровую спину,

которая прорезалась наголо.

Его тонкие лопатки служили крыльями,

а нос нервно дышал, вспоминая что-то небывалое.

Два огонька в глазах всегда бегали и не останавливались на одном месте,

а руки всё время не слушались.

И всё это составляло не только плохое впечатление от окружающих —

но и плохое впечатление от самого себя.

Он был тем, кто впивался в свои проблемы

и накладывался на них — прямо в сердце.

Ему было режуще больно,

но ничего не происходило.

Что же могло быть?

Казалось, что светлые руки, которые когда-то потянулись к свету,

упали в темноту.

Работающая кость сломалась —

и встать со спины было уже невозможно.

Что тот пережил — не знал никто.

Но Лань не волновало отсутствие смеха и задора рядом с ним.

Он молчал и слушал.

Она тихо рассказывала

и вешала на всё ярлыки,

прикрывая запястьями свою улыбку.

Только длинные, паучьи пальцы так крепко держали её запястья.

И только серые глаза всматривались и с интересом смотрели на её жизнь.

Только чёрные волосы развевались на ветру,

и только истерзанные губы мягко плыли при рассказах Лани.

Каждый день уходил закатом быстро

только когда они сидели там,

под густым сбором листвы,

а вокруг квакало болото

и кипело бурчание дня.

Рыжая видела то, что не должна была.

Но она молчала.

Битые раны и синяки...

Её детский разум не понимал —

неужели жизнь такое может?

И хотелось плакать от неизвестного.

Но её мысли посещали мысли страшнее.

Она понимала,

почему Клеон ворвался в её жизнь

таким диким и потерянным,

сбитым с пути...

Неужели всё потому,

что он — Отшельник?

В голосе мальчика всегда стояла дрожь.

Он даже молча говорил —

своими туманными глазами.

Он хотел говорить,

но будто немел каждый раз

при попытке взлететь

и понять,

каково это — говорить.

Но за его жизнь всегда говорили лишь шрамы.

Синяки, которые будто космос, разливались на белой кож

е.

Глубокие рубцы укрывали тело мальчика

от внешнего мира

и его повторной жестокости,

которую он уже пронёс

и пробил в свои ладони.

Глава 4.сестренское лето

У Лань были лес и мох, и музыка флейты.

У кого-то — каменные стены, тяжёлые занавеси и золото.

Так началась история Шарлотты, той, чьё детство звенело ключами и шагами придворных.

Трепетное касания шёлковых прядей, бережно вили косы. Тёплые руки неутужно стягивали косы девочки, как её свободу. Бережные затяжки, аккуратные стежки на подоле платья, и тёплая улыбка, будто звон полумесяца в тёмной ночи.

Казалось, всё это было дотошно, приторно и слепло, но эти нежные объятия были до того родны девочке.

Биатрис — та, кто заменила солнечный луч и нежными прикосновениями гладила Шарлотту перед сном, будто успокоительным усыпляла дитя и ласковым взором убаюкивала.

Шарлотта унаследовала белый волос и аккуратный носик, но лишь Биатрис могла ходить по балам, одевать распущенные платья с рюшами и затянутым корсетом.

Оттого она не переставала любить своих двух младших сестёр.

Девушка будто крылом накрывала сестёр, оберегая их от холодных ударов, что впивались и оставляли кровоточащие следы.

Бережное материнство никогда не коснулось печального вздоха фарфоровой куколки, но Биатрис с жалобным пламенем в сердце молила лишь об одном: чтобы маленькие сёстры сумели дождаться того дня, когда в их тусклой дворцовой жизни вспыхнет хоть миг света, способного затмить и сжечь саму Биатрис — маму.

— Биатрис… Биатрис!! — детский голос задорно лился по мраморным, холодным коридорам дворца. Детские ноги рвались навстречу сестре, едва так вернулась во дворец. Яркие волосы развевались, когда принцесса набирала скорость, а подол длинной юбки колыхался цветочным узором.

— Милая моя, бусинка… — женский голос ответил крепким, солнечным объятием, которое уже говорило о радости сестёр. Пальцы крепко захватывали спину девочки, отрывая туфли от земли и кружа дитя в порхании.

— Совсем повзрослела! — добавила девушка, скользнув взглядом по округлым чертам лица и тонкой улыбке.

— Нет… Просто мы давно не виделись, — поспешно возразила Шарлотта, вытянув детский палец и тыкнув им в острый нос Биатрис.

На лице всё ещё царила улыбка, щёки заливал счастливый румянец, а ямочки вырезались из детского лица.

Дворцовые стены жили смехом. Белые мраморные коридоры звенели от детских шагов, от тихих девичьих разговоров и от запаха цветов, что Биатрис прятала в тайных вазах.

Они гуляли подле внутренних садов, босые по росистой траве, а лучи солнца искрились на светлых волосах обеих сестёр. Биатрис плела венки и сажала цветы, учила Шарлотту разным видам роз, объясняя, что каждая роза хранит в себе секреты королевской крови.

Бывали дни, когда девочка замирала, слушая, как её сестра поёт, заливая дворцовую галерею нежным звоном. Биатрис любила музыку — пальцы её легко скользили по клавишам рояля, а глаза смеялись, когда Шарлотта, сбиваясь, подхватывала мелодию своим тонким голоском.

Шарлотта запоминала каждый запах, каждую складку на маминых платьях своей сестры, каждую чёлочку кружев, которыми украшали наряды Биатрис. Иногда они вместе читали книги, забравшись на высокое кресло, и Биатрис гладила её по волосам, рассказывала сказки о дальних странах, где вода переливается золотом, а леса поют колыбельные.

И было в этом всём столько света, что даже тени от каменных арок казались мягкими и уютными.

Но потом ветер переменился.

Сначала Биатрис часто уставала. Голос её ослабел, и смех стал реже. Шарлотта не понимала, почему сестра всё чаще лежит в своей высокой кровати, закрытая тяжёлыми занавесями, и почему мать шепчет что-то слугам, а отец ходит по дворцу с потемневшим лицом.

Биатрис целовала девочку в висок, но губы её были холодными, а кожа — тонкой, почти прозрачной.

Шарлотта сидела возле кровати, держа сестру за руку, смотрела, как Биатрис пытается улыбнуться, как глаза её тускнеют, как обрываются слова.

В ту ночь, когда всё закончилось, весь дворец замер в неподвижном дыхании. Светильники горели слабым, почти мёртвым светом. Шарлотта не плакала. Её слёзы застыли внутри.

Наутро она встала раньше всех. На лице её не было улыбки. Глаза, некогда сиявшие янтарём, теперь смотрели будто в иную даль, туда, где больше не пели голоса сестры.

С того дня Шарлотта стала тихой. Она перестала смеяться вслух. Платья её были всё более строгими, а руки держали подол ровно и аккуратно.

Только в полумраке комнаты она иногда прижимала к сердцу маленький цветок, засохший в старом венке, сп

летённом руками той, что заменила ей солнечный луч.

Глава 5. Когда молчит лес

Тихо шуршали листья под короткими шагами лесного ветра. Лес казался недвижимым, но в этой неподвижности будто затаилось что-то тяжёлое и чужое. Тени ёрзали по коре деревьев, и каждая тень казалась глазами, наблюдающими за девочкой, чьи рыжие кудри вспыхивали солнечными искрами.

Лань стояла, вцепившись в свою флейту, так крепко, будто в ней хранилась вся сила её хрупких запястий. Воздух дрожал от запаха сырой коры и мха. Сердце девочки билось всё быстрее, будто чувствовало чужую тревогу, прокравшуюся в Вернинские леса.

Она услышала треск веток — тонкий, почти неслышный, но такой, что в лесу он звучал как раскат грома. Из-под густых ветвей, омытых зелёным светом, появился Клеон. Его чёрные волосы, спутанные, свисали на глаза, а серые глаза смотрели пристально, будто видели в Лани ответы на свои бесконечные внутренние вопросы.

— Лань… — его голос был тихий, будто шелест крыльев, — ты слышала?

Она сжала губы, глотая тревогу.

— Что?

Клеон подошёл ближе. Его тонкие, длинные пальцы с растрескавшейся кожей на костяшках сжались в кулаки.

— Они говорят, что в лесу… начали исчезать люди. И звери тоже. Говорят, будто тени оживают. Будто кто-то ходит среди деревьев и забирает всех, кто осмелился зайти слишком глубоко.

Лань прикусила губу. Огонёк её изумрудных глаз слегка угас. Она подняла взгляд к верхушкам деревьев, где солнечный свет сквозил пятнами, и подумала о том, что лес теперь шепчет совсем другими голосами.

— Может, это просто охотники… или звери ушли глубже, — прошептала она, но голос её дрогнул.

Клеон отвернулся. На его шее под слоем грязи блеснули две маленькие родинки под губой. Он выглядел, как тень мальчика, которому слишком рано пришлось узнать о боли.

— Нет. Говорят, лес стал… чужим. Даже маги боятся туда входить. Все боятся. Только мы… мы всё равно сюда приходим.

Лань опустила взгляд на свою флейту. Провела пальцем по тёплому дереву, на котором выступили крохотные капельки влаги.

— Я всё равно хочу здесь быть, — упрямо сказала она. — Я… я чувствую себя здесь живой.

Клеон тихо кивнул, словно это было единственное, что ему оставалось — слушать Лань и верить, что в её рыжем свете есть хоть какая-то надежда.

Лес становился всё тише, будто кто-то сжимал его за горло. Птицы вдруг умолкли, а листва замирала при каждом шорохе. Даже ветер, казалось, крался на цыпочках, чтобы не потревожить дыхание тайн.

Лань слушала, как трещит сучок под лапой зверя, но зверь так и не показался. И это было страшнее, чем если бы на поляну выскочил медведь или волк. Она облизнула пересохшие губы и посмотрела на Клеона.

Тот сидел, поджав колени, и водил взглядом туда-сюда, будто искал в лесу хоть что-то понятное. Его чёрные волосы слиплись прядями от сырости, а серые глаза блестели, как металл.

— Клеон… — позвала Лань. — Если всё это правда… если лес стал злым… что нам делать?

Он не ответил. Лишь чуть ссутулился сильнее, как будто хотел вжаться в сам себя. Его тонкие плечи дрожали. Лань протянула руку и коснулась его локтя.

— Мы же вместе… — прошептала она. — Значит, всё получится.

Он поднял на неё глаза. Губы его едва дрогнули — почти улыбка. Но потом взгляд его снова упал на землю, где мокрый мох собирался в подушечки.

— Всё время думаю… — сказал он вдруг хрипло. — Что я лишний. Что я тут… не должен быть.

Лань нахмурила густые рыжие брови.

— Ну что ты такое говоришь! — возмутилась она, сжимая свою флейту. — Я вот… не знаю, кто я. Не знаю, зачем флейта. Но если бы не ты… я бы вообще боялась сюда ходить одна.

Он кивнул, словно соглашаясь, но видно было, что внутри его всё ещё шумит и рвётся в разные стороны.

— Иногда… мне кажется, что если меня не станет, ничего не изменится, — сказал он.

Лань резко обняла его за плечи.

— Нет! Всё изменится. Лес изменится. Я изменюсь. — Она прижалась щекой к его лопатке, тонкой, острой, как обломок ветки. — Я не хочу, чтобы тебя не стало. Понял?

Он вздохнул, и в этом вздохе было столько усталости, сколько может быть у ребёнка, который уже видел слишком много тёмного.

---

В это время в замке Шарлотта всё ещё стояла у окна. Она не замечала, как за её спиной прислуга меняла цветочные вазы, расправляла занавеси.

Её янтарные глаза были устремлены в лес. Где-то там шумели те самые Вернинские леса, полные теней и загадок.

— Биатрис всегда говорила… что лес не предаст нас, — тихо шептала Шарлотта, словно сама себе.

Но теперь слова Биатрис звучали слишком далёкими, почти несбыточными.

Она медленно провела ладонью по холодному стеклу, оставив влажный след.

— Может… может, я ошибалась.

Придворная дама, стоявшая чуть поодаль, вздохнула.

— Ваше Высочество… если хотите, мы закроем все ворота, и никто не войдёт в лес.

Шарлотта покачала головой.

— Нет. Если мы его запрем… мы потеряем его совсем. А лес — он ведь… он часть нас.

Сердце её глухо стучало, а белоснежные локоны сползали с плеч, пряча тонкую шею. Шарлотта выглядела как фарфоровая статуэтка — нежная, но такая хрупкая, что казалось: одно неверное движение — и она разобьётся на осколки.

---

А в лесу Клеон наконец снова заговорил.

— Слышал… маги говорили, будто кто-то крадёт магию. Как будто… леса стало меньше. И свет внутри него меркнет.

Лань нахмурилась.

— Но лес — он живой! — воскликнула она. — Он всё слышит! Если с ним говорить, он ответит.

Она сорвала длинную травинку и провела ею по губам, словно по флейте.

— Я вот верю, что если я буду играть… лес всё расскажет. И перестанет бояться.

Клеон чуть усмехнулся.

— Глупая ты. Но… может, в этом твоя сила.

Лань улыбнулась. Веснушки расплескались по её щекам, как звёзды в ночном небе. Она снова поднесла флейту к губам и выдула

лёгкую мелодию, похожую на шёпот весеннего дождя.

И лес, казалось, затаил дыхание, слушая её музыку.

Глава 6. Спи, Лань

Детство — беззаботное и тихое время — туманом и ягодным росчерком окутывало лица обоих. Яростные лучи солнца пробуждались, пробегая по утренней прохладе. Летний ветер ворошил волосы обоих, вплетая в них, будто нарочно, пестрые капли цветов.

Было ярко и трепетно смотреть в серые глаза, сжигая лицо детской, невинной улыбкой. Взъерошенные волосы развивались на ветру, а дикие, паучьи лапки бережно хватали Лань за её тонкие запястья, рассыпанные веснушками.

Зелёный огонь её глаз сжигал огрубевшие шрамы на лице друга. Но утро всё равно было теплее его холодных рук.

Взгляд обоих бегал по зелени, кончики которой к солнцу золотились солнечным лучом. Огненные щёки задорно поднимались, а после взгляд девочки падал на разлитой, прохладный и хрустально растаявший в тишине залив.

— Куда ты так смотришь? — нервно, скрываясь от солнечных лучей и заливая щёки краской, спрашивал мальчик, медленно отводя взгляд и пытаясь поймать точку обозрения Лани.

— Искупаться бы сейчас… Жарко до безумия… залив так и кидает отблеск своей прохладой… — хитро улыбаясь, выкатила девочка, положив пальцы в грязи на острые плечи, показывая, что уже намекает.

Клеон, чуть спустившись с холодного камня, коснулся босой ногой воды, которая обожгла своей температурой. Он, сжимая губы, посмотрел на туман, который исходил от утренней картины озера.

— И вправду прохладно… даже холодно, — чуть прикусывая верхнюю губу, медленно произнёс он.

Рыжая махнула головой в сторону воды, молящими глазами глядя на Клеона. Они были наполнены желанием и тихой просьбой: «Пошли со мной».

Парадно спускаясь ближе к заливу, она не сводила взгляда с серебряной глади.

Серые глаза лишь вдумчиво выплыли в сторону. Клеон простоял на камне несколько секунд, а после тоже начал спускаться к серебряному блеску воды.

Оба не знали, что такое счастье которое обхватило бы теплом и уютом крепко обнимаю но, стоя вот так по колено в воде и сопровождая этот заплыв задорным смехом Лани, они точно не знали о существовании блеклого и темного горя ,соленого сиплого.

Мгновение запомнилось фотографией, а время будто застыло в каждом всплеске воды.

И вот дикий оскал Клеона стал уже невинным и чисто искренним. Губы тряслись и синели, оставляя фиолетовые кончики. Тонкие пальцы дрожали, а промокшая одежда обнимала детское тело.

Но это было не так важно, чтобы выйти и сесть в стягивающее одиночество, которое будто давило сверху, не давая взлететь или просто удерживало в клетке.

Казалось, что затишье встало между двумя фигурами, и их время было светлым и вечным.

Но, разбив хрустальную вазу купания, раздался королевский звон.

Тревожные мысли захватили мышление рыжей. Её руки перестали безмятежно распускаться по сторонам и тыкать в Клеона.

Он же тихо, будто мышь, вслушивался в каждый шорох. Взглянув на Лань, которая будто бежала от смерти, он тихо прошептал:

— Мы убежим.

Лань, с глазами, полными надежды, протянула мокрую руку, и командным хором они выползли из чистоты залива.

Бег.

Теперь было не важно — слухи это или нет — летали ли они по поверхностным разговорам магов. Но, коля босые ноги об острые травинки, они бежали, вживаясь в ледяные от воды руки друг друга.

Утро медленно переходило в день, а свет палил ярче и уже не так щадяще.

Лес взрывался треском сучьев и лязгом чужих мечей. Лани казалось, что корни хватают её за щиколотки, не давая шагнуть вперёд. Дыхание обжигало горло, и только Клеон тащил её дальше, цепляясь за её тонкие запястья.

— Быстрее, Лань… быстрее… — сипел он, когда впереди замерцал просвет, за которым должны были быть их люди.

Но просвет был полон криков. Ветер приносил запах горящей смолы и крови.

Детский, изумрудный взгляд проломился в чашу листьев. В её жизни пронеслось всё; казалось, виной этому была она.

На мгновение мир замер: картина огня и крови, сиплых выдохов и просьб о помощи заставили онеметь и так охрипший голос.

И последним ударом стал вид матери — её стеклянные глаза и рыжие волосы растрёпанно лежали на земле, возле родного дома.

И казалось, что умереть было больно… Но умерла тогда Лань.

А после всё укуталось в тёплый туман, который пожаром жёг яркие веснушки. Свет медленно потухал в глазах, и на бег уже не было сил. Хотелось рвать грудь и разбить колени в дребезги, позабыв о друге.

В бегах, вдали от дома, по соседству бежало сердце Лани — лань, которая убегала от диких охотников, мольбами мчась от смерти.

Они были похожи — обе рвались за свою жизнь, но вот жить уже не хотелось. Руки ураганом тряслись, не отвечая за свои действия.

И это было рваное смирение. Тишина. Мысли рвали голову, и хотелось заткнуть свой же разум. И удалось это только серым глазам.

— Прости, — прохрипел детский голос, перебирая кучерявые волосы тонкими ледяными пальцами, будто усыпляя, прочёсывая их.

— Спи, Лань… засыпай… — хотелось укрыться от мира и стать, и вправду, беглым животным, чтобы получить последний выстрел. Нести смерть на своих плечах было всё равно

что получить удар стрелой прямо в сердце. Ведь оно и так было убито.

Глава 7. Рождение реи

Солнце отчаянно пробивалось в сонные глаза девочки. Она была одна — лес оставил её и дал забыться в печальном прошлом, которое укрыло её пальцами Клеона.

Тонкие колоски травы впивались и давили грудь, режа в кровь её запястья, царапая вены. Голоса вокруг шумели, но ни один не давал покоя.

Светлые лучи, которые огнём горели на макушке, бережно укачивали слёзы на щеках. Но лишь тихий ветер пел ей шёпотом, заставляя закрыться и молчать.

Сердце рвало ровно так же, как если бы спрыгнуть со скалы и разбиться в отчаянии. Хоть она и продолжала метаться природным инстинктом, что-то в ней погасло.

Огонь, который душил и прожигал тело, выливаясь из тёплых рук, забыл про её мягкие кучеряшки и потух. Погас внутренний мир, который ясным светом обжигал запястья, а её чистые глаза наполнились взрывами слёз, которые заставляли захлебнуться в воздухе.

Тело медленно немело, а тонкие плечи охватывали холодные запястья, которые пытались разжечь тепло.

Ночи накрывались утром, глаза поднимались и всплеском смотрели на новый день, а мир не светил ярким солнцем и не заставлял девушку чувствовать себя живее.

Блеклые запястья, которые стали опущенными, тряслись и подводили каждый божий день, напоминая во всех красках тот алый день, который горем упал как груз на спину Реи.

Остаться одной было сильно, но давило. Давило сверху, и тяжесть не позволяла сделать вдоха.

Природа шумела, творила свет и заставляла дышать, заставляла подниматься и оставаться здесь — держать в руках свет, который прожигал всё вокруг, таить в своих рёбрах порхания крыльев, которые резали и били их. Она заставляла дышать под биение сердца, которое ритмом продолжало жить, хоть в тот день что-то умерло.

Тонкие травинки щекотали тёплые скулы, и свет слепил веки, а ветер с силой развивал огонь, поросший на вечно опущенной голове.

Босые ноги вечно мёрзли от влаги и прохлады живой природы, слёзы солёно летали по лоскутам одежды, и острые ногти режущей болью выдавливали следы на мягких, веснушчатых запястьях.

Серые глаза, которые с выдохом поднимались, смотрели самыми яркими искрами — только в его чёрные волосы ложились нежно цветы и запястья.

Свет воскрешал этот миг, поднимал вечно падающее тело. Этот свет заставлял задержаться Лань подольше — подольше посидеть на траве, подольше искренне посмотреть в глаза и мягко увести взгляд.

Лес её принял и каждым своим мгновением просил остаться, просил жить, просил помнить и знать каждый миг — впивая в рыжие волосинки, когда материнские косы расплелись, но воздух всё так же бережно продолжал их заплетать и вплетать в них яркие осколки цветов.

И лишь прохлада и шум прибоя напоминали о трепетном прикосновении, которое втягивало в сон и било мягким звоном своих песен. Звёзды утихали и следили за сном Лани.

Её тонкую спину укрывали белоснежные перья крыльев — укрывали от мёртвых стрел и сжигающих мыслей, заставляли смотреть в стеклянно пустые глаза.

Материнские слёзы и свет глаз говорил ярким светом в её глазах. Он говорил: «Жди, рано ещё уходить с закатом».

Так далеко тянулось пение птиц, так бережно тащились травы, покрывая мосты и брёвна, укрывая их тёплым мхом. Голос шумел эхом. Хотелось ждать, только ждать… А вдруг они встретятся во сне?

Но только мир вытягивал, вытягивал черноту и ком в горле, который заставлял изредка подходить к обрыву. Полёт был бы ярким и чистым. Казалось бы, что всё прошло, но только каждый такой туманный день всплывала мысль: «Мама ведь не дала бы мне разрешение…»

Оставалось время, которое так долго шло, и каждый восход напоминал об утрате. Оставалось лишь разодрать себе грудь и, брошенным, потерянным, сбитым с пути, не смотреть в эту щель, не искать сути, а лишь смотреть в слепящее небо.

В руках — острый камень. Я почти с вами. Хотелось быть там, в её объятиях… Но кто бы что ни говорил — сильный шаг назад утаскивал себя от высокого полёта.

А Лань лишь смотрела в небо, смотрела в облака, пыталась читать в них слова, ответы. Корни деревьев прижимали её к земле и не давали взлететь выше, сломать рёбра и быть светом, охранять сны Клеона и плести венки из закатов.

Но что-то не пускало. Мать держала её запястья, заставляя жить и бороться дальше.

Не заживают раны. Больно постоянно. Казалось, тянуло ко дну.

Но ведь она останется… И лишь хрупкая хватка дала первый вдох, глоток воздуха.

Невыносимо было смотреть в потухшие глаза Клеона и в изумрудные глаза напротив, которые разбивала волна. Лишь тихие вопросы хранили свет в этом вдохе.

Клеон, подаривший жизнь, при этом был званием раздора. Всегда протянутая рука, которая могла достать даже своё сердце и подарить, чтобы стало не так больно.

Тоже бывает так страшно.

За тёмными ночами всегда вставало яркое утро. Оно обнимало обоих — брошенных и убитых, но таких живых.

Вечность поселилась в его тонких волосах и поднимала серые глаза. Время было невыносимо. Время, которое было долгим, ранило сильнее. Но ещё сильнее било время, которое казалось последним.

Но вот — протянутая рука. Солнце должно гореть ярко. А глаза Клеона с вечной заботой смотрели на изрезанные пальцы, на стеклянные ноги и потухшие кончики губ. И лишь тогда умирал свет в детских ладонях.

Оба потеряли смысл задора и вечной юности. Ведь та красота, которая сплетала тактильность, никогда не была бы знакома иным. И лишь кора дерева могла царапать спину.

Но Клеон заставлял солнце светиться всегда. Чтобы свет проникал сквозь кончики пальцев. Чтобы на кончиках всё так же красовались ямочки. Чтобы слёзы стирались в шею и утекали по ключицам.

Терять было сложно. Но звёзды сияли лишь так в небе синем. И сердце вновь расцветёт с новой силой.

А свет пятнистой, быстрой, как вихрь, Лани потух — и никогда больше не истекал теплом. Теперь в устах её имя

было Рея — то, что было дано с рождения, но никогда не было родным.

Глава 8. Звездный путь

Тёмные коридоры сурово встречали дыхание Шарлотты. Её тонкие руки скользили по стенам, а светлые локоны рвал ветер, укутывая и запутывая их в лопатках.

Фарфоровая кожа хранила каждую звезду, которая обжигала эти руки. По резным ставням бежал слух о беглянке — свободной, как вихрь, которая летает, как птица, и свободно смотрит на это небо.

Поражение кипело в крови, а придворный смех заставлял луну сиять ярче и всё больше лежать в постели.

Тьма в покоях кривила искренние улыбки, а свет умирал в этих затянутых корсетах. Дни летели мимо.

За окном всё так же стоял азартный вид города, который хотел захватить ту живую сторону, что ещё целила умерших, что ещё сияла. Тьма приглашала всё.

Свет пробивался сквозь лучи рассвета, а каждый тихий вечер раскрывался балом и судорогами — но всё это было не то.

Тонкие ноги кружились в поясе, жемчуг невинно рассыпался по тонким ключицам, а огонь горел в янтарных глазах. Такое тихое счастье — тихое и светлое, как маленький луч солнца, который пробивался сквозь решётку темницы.

Эта тёмная клетка жила в рёбрах Шарлотты, и кто-то там бился, пытался выбраться. Но жизнь утихала. И вот снова застолье с отцом и младшей сестрой.

Холодную комнату захватил мрак, хоть и стояло жаркое лето. Длинный, вытянутый стол с резными животными по краям, стулья с высокой бархатной спинкой. И Лилия — маленькие ножки которой, как маятник, качались туда-сюда.

Детская искренняя улыбка… И было страшно оставить это так.

Холодный, грубый взгляд прожигал блюда, которые подавали на стол, и так же холодно, с принуждением, смотрел на двух дочерей.

Шарлотте было страшно не умереть — ей было страшно сбить опору, как когда в нездоровой худобе упала Биатрис. Было страшно потухнуть худощавым телом и убить счастливые детские глаза.

Только она, Лилия, светилась в этом тёмном дворце. И только её улыбка не опускалась.

Хоть Шарлотта давно не чувствовала счастья, тихо радоваться за наивное сердце было приятно — до мурашек.

Мысли взрывали майские закаты, когда Шарлотта просыпалась от белого шума прибоя, и её носа трепетно касались губы сестры.

Когда проснувшись, можно было почувствовать всем телом прохладу мраморного пола и беспредельно хихикать, слушая замечания придворных.

Воспоминание светилось ярким светом — этот отрывок из её памяти, когда твои плечи нежно обнимают, а после — свет, яркое и тёплое излучение.

И слышать непривычную фразу от старшей: «Веди себя лучше… ведь тебе стать королевой» — было больно и трепетно радостно одновременно. Этот огонь тянул её к полёту.

И сидя за кухонным столом, смотря на высокие окна, за которыми таилась лесная глушь и трепетное порхание, её сердце замирало. Где-то там Биатрис ждёт. Где-то там — те места, о которых она сказочно рассказывала перед сном.

Ожидание тянулось в дневных песочных часах. Но вот душа могла быть свободна.

Тихий и аккуратный шаг в прохладной летней ночи — из королевских покоев. Самый сильный, самый тяжёлый и одновременно самый живой шаг, который когда-либо касался этого холодного камня.

Этот свет, казалось, был уже близко. Только ночное сияние, которое невозможно было увидеть вблизи, и лишь яркое и блеклое мерцание светлячков тянуло её в правильном направлении.

Крона листвы опускалась к тонким скулам и медленно затягивала Шарлотту к лесу. Тонкие тропинки, которые выстилались перед её шагом, медленно встречали её.

Дыхание застывало на выходе. Невозможно было поверить, что свобода уже в её белоснежных, тонких руках.

В уши пробился живой звук — тёплый прилив эмоций.

Будто бы слепой вдруг увидел мир волшебством — его прекрасное, его трепетное звучание и мягкие поглаживания ветра.

Звёздный путь тянул за собой подол шёлкового платья, и лишь лунный свет падал на грудь, укрытую кружевом.

Мягкие волосы шлейфом несли свой порядок, а тихие мгновения замирали и таились в рукавах и белых ладонях.

Хотелось даже заплакать от счастья.

На кончик носа осела водяная прохлада — неподалёку был залив.

Было страшно, но, на удивление, лес её принял.

Принял трепетные шаги и серебро на её светлой шее, принял запах лилии, который шлейфом нёс на себе груз Шарлотты.

Но самое прекрасное, что можно было увидеть, — это были не зелёные холмы и мягкие травы. Это была она.

Рыжая, будто созданная природой девушка. Острые уши лезли из кучерявых волос. Лунный свет отлетал на холмистый нос и тонкие кончики губ. Глаза светились изумрудом.

Подойдя чуть ближе, четыре огонька смотрели друг в друга.

Шарлотта не могла дышать — в груди защекотало от странного, хрупкого трепета, будто лес сам выдохнул перед ней этот образ. И впервые за долгие ночи ей показалось, что она живёт.

— Кто ты? — раздался шёпот принцессы, и шлейф заворожённый свободы, природы, окружал её.

Сложно было оторвать глаза от настолько живого перед собой образа жизни и света, будто она была тем самым, что так светилось в её воспоминаниях.

— Беглянка… — всё тем же тихим шёпотом ответила рыжая, слегка опуская взгляд в камень.

По её сморщенному носу, на котором были раскиданы звёзды, было видно непонимание, и читалось трепетное удивление. Хотелось спросить то же самое, приоткрыть рот… а после она снова замолчала и лишь повернулась к прямому свету, продолжая мочить босые ноги, чувствуя прохладу вернинского прибоя.

Рея стояла, будто вылепленная из самой лесной чащи: рыжие кудри небрежно спадали на острые уши, в них трепетно застревали мелкие светлячки, словно звёзды в кронах деревьев. Её глаза светились изумрудом — глубоким, густым, как тень мха под старыми дубами, а кожа лоснилась влажным блеском, будто покрыта росой. В каждом её движении плескался ветер, в каждом вздохе шуршали листья. Казалось, лес дышал ею, солнце плыло в её волосах, а лунный свет вился вокруг тонкой шеи серебряным венком.

Шарлотта смотрела на неё, словно на явившийся мираж: сердце звенело в груди, как звонкий ручей весной. Ей хотелось коснуться этих волос, узнать запах трав и хвои, который будто струился от Реи. Она чувствовала: в этой деве сокрыт свет и покой, которых не хватало её тёмным покоям.

Шарлотта робко улыбнулась. Ей хотелось дружить с этой девочкой-лесом, бежать с ней босыми ногами по росе, слушать шёпот ветра, который Рея умела слышать лучше всех. Она верила, что в

Рее живёт ответ на её тоску, свет, способный согреть даже холодные коридоры дворца.

Глава 9. Симфонический венок

Шарлотта не могла оторвать глаз от рыжей девушки, в которой лес, ночь и ветер будто сплелись в одно живое существо. Изумрудные глаза Реи вспыхивали отблеском звёзд, и вся она казалась странной - дикой, чужой и одновременно невыносимо близкой.

Секунды текли, вытягиваясь в бесконечность. Шарлотта чувствовала, как её сердце бьётся где-то в горле, сдавливая воздух и выбивая остатки рассудка.

Она хотела сказать что-то ещё - спросить, кто эта беглянка, почему лес её укрывает, и почему от её взгляда так тепло... но страх сжимал Шарлотту ледяными пальцами.

Ночные тени вокруг словно сгустились. Каждая ветка, каждый шелест казались ей опасностью. Ветер хлестал по лицу, трепал тонкие светлые локоны, и в этом холодном дуновении девушка услышала отголоски дворцовых приказов, тяжёлого отца, корсетных нитей и обязательств.

Шарлотта сделала шаг назад. Её белая ладонь ещё тянулась к огонькам леса - к рыжей, стоящей в лунном свете, - но разум уже отступал.

- Мне... нужно идти... - выдохнула она едва слышно, словно извиняясь перед самой собой и перед Реей.

Она резко развернулась и побежала обратно по тропинке. Лес больше не казался ей волшебным. Теперь он был чужим и опасным.

Кружевное платье цеплялось за ветки, сердце колотилось в висках, а губы шептали лишь одно:

«Это всё было ошибкой...»

Так Шарлотта вернулась в мраморные стены, где стены хоть и давили, но были предсказуемы.

Замок встретил Шарлотту тяжелыми створками ворот и прохладным мраморным полом, но в тот миг он показался ей роднее, чем лес. Здесь всё было знакомо: запах старых камней, мягкий скрип деревянных панелей, тишина коридоров, которую изредка нарушали шаги стражников.

Она тихо поднималась в свои покои, стараясь не шуметь, будто боясь разбудить призраков дворца. За окнами всё ещё мерцали звёзды, но в стенах замка она чувствовала себя защищённой.

В постели, под тяжёлым балдахином, Шарлотта долго не могла сомкнуть глаз. Тени от пламени свечей бродили по стенам, сплетаясь в образы. И только когда она закрыла глаза, пришёл сон.

Ей снилась Биатрис - смеющаяся, живая, тёплая. Они сидели на каменной ограде сада, и ветер развевал длинные волосы сестры. Биатрис обнимала Шарлотту за плечи и что-то шептала ей на ухо. Голос её был лёгким, как шелест листьев. Шарлотта смеялась - искренне, без страха и тяжести.

Под утро она проснулась, села на край кровати и долго смотрела на арфу в углу комнаты.

Шарлотта давно умела играть - пальцы помнили каждый перебор струн. Но долгое время что-то будто не подпускало её к инструменту.

Сегодня она встала и пошла к арфе. Захотелось снова оживить музыку - нежную, как память о сестре, как свет далёких звёзд.

Шарлотта подошла к арфе осторожно, будто к чему-то святому. Её пальцы, тонкие и холодные от ночной прохлады, едва коснулись позолоченных струн. Но уже первый лёгкий звук пронзил замок, словно первый луч солнца в рассветной дымке.

Звуки расплеснулись по комнате, будто распустились цветы в зимнем саду. Музыка становилась светом - мягким, золотым, теплым, струящимся сквозь тяжёлые каменные стены, которые хранили столько холода и молчания.

Каждая нота была лепестком: розовая, как утренний рассвет; белая, как цветущие лилии; алыми всплесками прокатывались звуки, как маки на зелёном поле. Стены, казалось, вздохнули, впитывая эти переливы и отбрасывая назад мягкие эхо.

Лучи солнца робко пробивались в витражи и ложились на струны, заставляя их переливаться золотыми прожилками. Стекло играло радужными бликами на полу и по кружеву её рукавов, а воздух колыхался от вибраций, словно лепестки колышутся от лёгкого ветра.

Музыка становилась дыханием. Она то текла тихо и осторожно, как ручеёк между мхами, то взмывала вверх, как птица, расправившая крылья. В этих звуках было всё: слёзы, улыбки, объятия и тёплое солнце на коже. И запах лета, и шорох ветра в кронах деревьев.

Холодные своды замка впервые перестали казаться ей чужими. Музыка разрасталась, словно лианы, обвивая колонны и балки, покрывая их нежным цветением. Даже тени в углах, казалось, слушали её игру, затихнув и расправив чёрные крылья.

Шарлотта играла с закрытыми глазами, впитывая каждый звук сердцем. Было ощущение, что через кончики её пальцев к жизни возвращается всё забытое: сестринский смех, запах сада после дождя, трепетное биение сердца в груди.

Каждая струна отзывалась серебристым звоном, словно капля росы падает в лесное озеро. И в этом звуке рождался свет - свет, способный согреть даже самую тёмную комнату.

И когда музыка стихла, замок уже был другим. Он хранил в себе не только камень и холод, но и маленькое пламя жизни, которое зажгла в нём Шарлотта своими хрупкими пальцами.

Шарлотта сидела у арфы, прижимая пальцы к струнам, и не могла выгнать из головы её - Рею.

Кто она? Почему эта рыжая девочка с глазами цвета лесного мха умудряется раз за разом врывать воздух в лёгкие и оставлять сердце без дыхания? Почему каждая её тень, каждый жест вызывает такой ураган внутри, будто Шарлотта снова стоит на краю чего-то необъятного и страшного, но в то же время прекрасного?

В этих изумрудных глазах было что-то невыносимо знакомое, что-то, что отбрасывало её мыслями к Лилии. К младшей сестре, с её лёгким запахом полевых цветов и смехом, который звенел, словно звёзды в морозную ночь. Лилия тоже светилась изнутри, умела одним взглядом согреть и залечить невидимые раны.

И вот Рея - другая, но как будто соткана из той же искры, что жила в Лилии.

Шарлотта злилась на себя за это сравнение. Но когда ветер трепал рыжие кудри Реи, когда в её улыбке мерцал свет,

ей казалось, что кто-то снова зовёт её домой. И это пугало.

Глава 10. Прибой смерти

Это утро не принадлежало ни Шарлотте, ни Реe. Оно принадлежало миру, в котором она не жила — но к которому была создана...

Там, за сухими стенами гор и в самом краю земли, жило 8 звание.

Из влажные стены домов, стеклянные крыши и отблеск ночного дождя бережно покрывал камень, раскиданный на прожитой земле.

Они хранили воспоминания и закапывали слезы в мокрый песок на тихом пляже, который укрывал землю от засухи.

Лужи красками ложились на тротуары и мягкие тропинки города, которому тысячи лет.

И именно там, в потоке туч и скопления вод, жила Морган —

чья история родилась в тумане дождя и пролилась на долгие годы.

Волосы — волнистые, как водные струи, и карие, как удар камня, разбитого в реальность. Трепетно они спускались на тонкие скулы, а карие веснушки были будто родинки, которые сияли ярче звёзд.

Её облик снился во снах и жил в каждом углу. Острый нос — будто твёрдый поклон. Тело сияло изгибом, и уверенные ноги разгребали волны, а твёрдая хватка пряталась в женских руках.

Но самое главное были глаза — яркие, будто водяной залив. Они сияли отблеском неба в прозрачной воде и светились во тьме.

Там, где горы раздвигали свои сухие спины, а между хребтов клубились тяжёлые тучи, жила Морган. Её жизнь начиналась с шороха дождя по стеклянным крышам и солёного ветра, который несла с собой стихия.

Маленькая Морган росла в домах, чьи стены дышали влагой, где каждая доска, каждая балка пахла морем. Водная деревня свивалась в сети и ракушки, её плетёные улочки звенели под ногами раковинным хрустом. Воздух там всегда был пропитан морской солью и свежестью зелёных побегов, пробивающихся сквозь тёплый камень. Вода там жила во всём — в бликах окон, в журчании скрытых каналов, в светящихся глазах людей, чьё сердце было солёным, а улыбка — мягкой, как прибой.

Морган росла среди плетёных корзин, полных жемчужных раковин, среди женщин, что распутывали тонкие сети, и мужчин, что плели канаты прочнее любой судьбы. Там умели слушать дождь и читать его, как старую рукопись. Народ был добрый, неторопливый, их речи текли медленно, как вода в старых каналах, а глаза смотрели всегда с чуть усталой теплотой.

Когда Морган была совсем ребёнком, она боялась глубины. Но однажды, в десятом году её жизни, море вышло из берегов. Волны, словно живые, обрушились на деревню. Люди в панике бежали по плетёным мосткам, а девочка стояла и смотрела в бушующий прибой. В тот миг её тело обдало льдом и жаром одновременно — и вода отступила. Море легло к её ногам, словно приручённый зверь.

С того дня её звали дочерью воды.

В подростковые годы волосы Морган стали ещё более волнистыми, как волна, уносящая песок. Она всё чаще стояла по пояс в заливе, закрыв глаза, и туман стелился вокруг неё, как шаль. Она училась слышать, как море шепчет ей древние слова. В её глазах поселился глубокий отблеск подводных гротов, и люди деревни знали: в минуты беды стоит искать Морган.

К шестнадцати она стала самой сильной в своей деревне. Она могла укротить прилив, сплести дождь в прозрачную пелену или обрушить шквал на врагов. Но Морган никогда не пользовалась силой для власти. Она была доброй и мягкой, как сама вода. Её ладони заживляли ожоги медленнее огня, но надёжнее любых лекарств.

Водная деревня гордилась ею. Вечерами она сидела с другими женщинами на плетёных балконах, а вокруг них звенели сотни ракушек, играя музыкой моря. Свет фонарей отражался в лужах, как звёзды на мраморе. Люди пели древние песни о духах прибоя и рассыпали соль у дверей домов, чтобы отогнать беду.

И всё же судьба не оставила Морган в покое.

В одну из ночей, когда дождь лил, как серебряные нити, и ветер выл, как зверь, из лесов пришла девочка. Рыжая, в порванной одежде, с лицом, исцарапанным ветками, и глазами, в которых пылал изумрудный огонь, погасший и отчаянный. Её звали Рея.

Ей тогда было всего девять лет. Она сбежала из своей деревни во время войны. В её глазах был ужас, который никто не мог изгнать.

Морган, на два года старше, увидела её у границы леса. Рыжая девочка дрожала от холода и крови, которая запеклась на её запястьях. Морган шагнула в ливень и обняла её мокрыми руками, словно укрыла морской волной.

— Тише… тише… — шептала она. — Здесь тебя никто не тронет.

В тот вечер Морган отнесла Рею в свой дом. Она наложила на её раны бинты, пахнущие морской солью и травами. Переодела её в сухую одежду, посадила у очага, где трещали солёные поленья.

Рея спала несколько дней. А когда просыпалась, видела над собой Морган, чьи голубые глаза светились мягким светом. Рея запомнила её, как ангела, пришедшего из дождя. Как тихий прибой, который возвращает к жизни.

Морган давала ей еду и слушала, как девочка шепчет ночью сквозь сон имена тех, кого потеряла. И однажды Морган сказала:

— Ты выживешь. Вода учит течь вперёд, даже если была буря.

Рея запомнила это. Запомнила воду, запах соли, мягкий свет фонарей в лужах, звенящие ракушки, тепло рук Морган. И всё это навсегда вплелось в её воспоминания о тех годах, когда война рвала мир на куски, а душа умирала от боли.

И именно в таком тумане Рея запомнила свои годы отчаянной войны — и свою моральную смерть, когда сердце хотело

перестать биться, но кто-то всё ещё держал её за руку.

Глава 11. Мы встретимся

Красота прибоя всегда жила мягкими волнами, которые когда-то прибили к детским стопам Морган. Двухлетнее дитя вод глядело в песчаные выемки, и воздух становился чище и ярче. В груди что-то расцветало запахом морской соли, а шум прибоя бережно рассказывал уши. Соль застывала на пористых, упругих кудрях и детских губах, которые разливались в улыбку.

Ладони Морган дышали с водой одним вдохом, и сердце билось одновременно живо и ясно, а глаза медленно поднимались к краям моря.

Волны — тепло, будто материнские руки, захватывали тело дитя и ласкали грубые плечи. На секунду она замирала и мерцала жемчугом вод.

Соль щипала на запястьях, а вода раскрывала неаккуратные жабросли, которыми покрывалась кожа.

Ближе к холодной ночи, когда деревня на миг превращалась в город тысячи огней, сильные руки поднимали Морган с песка, отряхивая песочные ляжки.

Мамины руки, нежно приглаживая голову, убаюкивали так же, как шум моря напротив развесистого плетёного гамака.

Так быстро проплывали года жизни Морган, и из беззаботного 2-летнего дитя она превратилась в подводный цветок, кувшинку, которая медленно начала раскрываться. По её запястьям всё так же стекала вода, а глаза отражали морской шум, но в тот день шумели громче и ярче, ярче обычного влечения, ярче обычной жажды.

Она сияла морским блеском жемчуга и ярким притоком крови к губам. Вода бережно легла под её руки, медленно становясь и кланяясь величеству. По дрожащим пальцам собирались капли, которые протекали в этой воде, они скапливались как что-то светлое и яркое, как проникновение лучей в воде.

Дыхание казалось, вот-вот вырвется наружу, как и сердце, но сердце билось крепко, живо и мягко, как когда-то бились воды. Теперь они были не просто вдвоём. Ключицы сплелись с лоскутами воды в узы, которые были крепче любви. Чёрные ресницы опускались ниже и трепетно тряслись от поступления свежего глотка воздуха.

И годы так же быстро шли. Стоило окунуться в воду, стать частью её мира и жить там, взмахивая хвостом, который ненарочно сиял на солнце. Жемчужины рассыпались по тонким ключицам, ракушки украшали небрежно раскиданные, как волны, волосы, и ветер их бушевал там, на поверхности.

Цвет морской волны сиял в этих загорелых пальцах. Морган была одной из немногих, кто присвоил род русалок — тех, кто были обречены на вечные страдания, тех, кого никогда бы не полюбили за красочность рёбер и лестные колыбели слов, которые они плели одинокими ночами.

Но несчастье и печаль девушки разделил свет, который бранили тьмой — человек, который стоял на борту корабля и так же жил водой, но только вода протекала под ним. Он не жил денежными морскими восходами и яркими лучами заката, который прощался, а после выходил прекрасной луной — неприкосновенной луной, до которой было невозможно дотянуться. Её сияние и её блеск слепили своей красотой, но никто никогда не знал, о чём она так сильно плачет ночами.

Но он был тем, кто забрал её печали. Тело Морган было обездвижено от одного его взгляда, её босые ноги вечностью бежали к пирсу в ожидании крепких объятий своего Моряка. Лишь его голос утешал ту в ночи. Вильям затмевал свет своей тенью.

Грозились слухи смерти и гибели. Грозились не только косые взгляды народа, но и родная мама. И никто никогда так и не узнал, что таится в этом певучем сердце дитя моря. По кому тосковало её сердце? Она ждала его. И он появлялся, заменяя любое желание, и после встречи лишь добавлял одно — встретиться ещё раз. Ещё раз дышать в это плечо, ещё раз трепетно обжигать губы и плести венок из пёстрых цветков в ночи, рассказывая друг другу, как стучат их сердца.

Его карие глаза, казалось, были такие же, как и у всех других людей. Но только его глаза, как ничьи другие, успокаивали. И у обоих сердце трепетно летало и билось в грудной клетке, когда любовь и страх запутывались в одном чувстве.

Юные влюбленные чьи влажные губы всегда были открыты друг для друга. Солнечные лучи прорывались сквозь камни и приходили на шум искреннего смеха и прибоя. А также восходил рассвет, и с ним ветер, который заплетал две кудрявые пряди в одну.

Босые стопы и мягкий бег — душевный и тёплый — бег по мягкому песку, по влажному и чистому, как детская непринуждённая любовь, которая летала в воздухе между ними. Пальцы переплетались в замок, и крепкие объятия связывали узами тепла после холодного прибоя.

И после каждой тёплой встречи на душу ложился холод. На одинокую душу Морган. С её груди улетало тепло, когда рука Вильяма, стоя на носу корабля, не переставала махать ей. Но ещё больнее были последние объятия.

Казалось, что она умирала, и с каждым его приездом воскрешалась снова. Запрет, как ключ, хранил улыбки обоих. И только душе оставалось надеяться, что мир пожалеет одиноких и разрешит делить жизнь вместе.

А пока жизнь разрешала лишь убегать вдаль и таиться за обитыми камнями. Слушать шум прибоя и делить последние ночи за месяц встречи.

И Морган расцветала, расцветала что есть силы. В её мыслях, будто лечебные травы, всплывали карие глаза Вильяма. Его крепкие руки с нежной хваткой и длинными пальцами, его ямочки на щеках и веснушки на остром носу. Его мягкие объятия и нежные прикосновения, трепетное вплетание цветов в волосы, бережные взмахивания ресниц — всё это заставляло Морган засыпать, чтобы проснувшись вновь думать о нём.

Он сам был как птица — крылья, которые пока сжаты, птица, которая ещё не готова взлететь. Такой же хрупкой птицей была и Морган. И в те моменты света ничто не могло её усомнить в одиночестве и о

тчаянии, ведь она знала: «Мы встретимся».

Глава 12. Мой дом в твоём сердце

Шелест холодной ночи проникался сквозь крону деревьев. Молчание повисло в воздухе комом. Обоим хотелось сказать что-то, что-то, что бьёт в грудной клетке и не даёт ровно дышать. То, о чём трепетно смотрели их глаза. Но тишина, как груз, висела. Весела и не придавала ни малейшего значения на взмахи ресниц и мягкие повороты подбородка. Не замечала дёрганья тонких пальцев и переливистого жемчуга на искусно вырезанных ключицах, которые спускался между груди.

Хоть тишина и не придавала значения на это, Морган видела и дышала этими прекрасными, но в тот же момент печальными взглядами. Что-то острое кололось под боком, будто игла, которую стоит достать. А достать можно было лишь словами, но все слова будто исчезли, будто ком в горле не дал вибрировать голосовым связкам.

— Вильям… — в ночной душе, раздирая тишину, прорезался голос на оторванном дыхании. Как луч света сквозь щель тяжёлого камня, который заполнил тьму мягким монотонным светом. Дрожь на выдохе была то ли от холода, то ли от того же чувства, которое съедало Вильяма.

— Я люблю тебя… — шёпот был чутким и вот-вот онемевшим. Он зашумел громче листвы, которая шелестела над головой, громче прибоя, который бил слева в уши. Но он не был наполнен ни радостью, ни счастьем, лишь ноткой восхитительной печали, которая, как дождь, пролилась и испарилась. Но замерла в стеклянных глазах обоих.

Тонкая грань уныния и света была в словах, которые несли в себе все тайны. Им обоим было страшно, и они оба понимали больше, чем должны были.

— Ну что ты… — кончики губ расплылись в искреннюю и печальную улыбку. Пальцы продержались холодом по его запястьям. Крепкие объятия слились в тонкую грань света, горячие слёзы, блестя сквозь ресницы, вырезались в плечо Вильяма. Даже мальчикам бывает страшно.

Вильям всегда смотрел на Морган так, будто видел перед собой самый прекрасный кусочек мира. Для него она была ветром — тем самым порывом, что налетает внезапно, взъерошивает волосы, оставляет солёный привкус на губах и запах далёких стран. Её волосы казались ему потоками морской пены, где ветер запутывал свои пальцы, а каждая кудря отражала солнечные блики. Он замечал, как в её взгляде жил ветер — порывистый, то мягкий и тихий, то рвущийся ввысь.

В её присутствии для него всё вокруг переставало быть просто берегом или волнами — даже прибой начинал шуметь иначе, будто пел только для неё. Он видел в ней звёздный путь, длинный, светящийся, уходящий за горизонт, туда, где встречаются небо и море. Её глаза, голубые как небесное светило и сияющие, для Вильяма были как две тёплые звезды, в которых отражался весь его мир. Иногда он ловил себя на том, что смотрит на неё так долго, что перестаёт дышать, боясь спугнуть этот свет.

Морган для него была как прекрасный цветок, распускающийся на рассвете. Он видел, как каждое её движение — вздох, поворот шеи, лёгкая улыбка — раскрывает в ней новую лепесток за лепестком. Когда она смеялась, он слышал в её голосе журчание родниковой воды, свежей и чистой. Её кожа казалась ему светящейся, как лепестки лилии, покрытые росой. И он всегда любовался её губами, мягкими, словно лепестки алой розы, и хранил в сердце воспоминания о каждом их прикосновении.

Иногда, глядя на неё, Вильям забывал, где он. Всё вокруг размывалось, и оставалась только она — как лёгкая морская волна, которая обнимает и не даёт упасть. Её присутствие наполняло воздух солью и сладостью водорослей, и он чувствовал себя живым лишь рядом с ней. В её глазах он видел все моря, которые мечтал переплыть, и все звёзды, которые хотел когда-то досчитать. Но больше всего он видел в них что-то своё — отклик его собственной души.

Когда она стояла у воды, ветер трепал её волосы, и лучи солнца прятались между её локонов. Он смотрел на неё и думал, что она создана из всех самых красивых вещей, что существуют в мире. Она была для него песней моря, его тихой молитвой и его несбывшейся мечтой. Иногда он видел в ней нежность утренней волны, которая касается берега так осторожно, будто боится разрушить его.

Его сердце трепетало, когда она приближалась. Он замечал всё: как дрожат её ресницы, как светятся в темноте её глаза, как вода стекает по её запястьям, будто драгоценные камни. Он считал каждую её веснушку маленькой звездой на её коже, считал каждую её улыбку чудом.

И в самые тихие ночи, лежа на своей койке в трюме корабля, он закрывал глаза и представлял, как она идёт по песку босиком. Ветер играет её волосами, звёзды рассыпаются вокруг неё, и она вся — свет, запах соли и блеск воды. И тогда он понимал, что всё в этом мире меркнет перед её светом. Что бы ни происходило, Морган оставалась для него той самой — ветром в волосах, звёздным путём в ночи, цветком, от которого нельзя отвести взгляд. Её имя звучало в его мыслях как прибой, который никогда не смолкает.

Она была всем его светом — и самой прекрасной частью моря, что когда-либо целовало берег.

Сложно и больно было прощаться с этим шёпотом жизни на его скулах, с этими тёплыми губами, с этими мягкими руками на шее.

Вильям прожил всего пятнадцать лет, но, взяв перо и чернила в руки, казалось, что кто-то выстрелит из револьвера, точно попав в его сердце. И на шероховатой поверхности бумаги появились слова:

«Раса, которая плыла в твоих волшебных глазах, Морган. Свет, который ты смогла зажечь за эти месяцы моей жизни. Тот огонь, который горел в моём сердце, и мягкие слова, которые заставляли меня понимать, почему род русалок вымирает…

Прекрасное твоей тёплой, нежной улыбки, которое стало моим домом. Останься моим смыслом до самой смерти. Прошу, пусть каждая новая родинка на твоём теле станет для меня новой звездой. Пусть ты навсегда останешься моим компасом, и твои веснушки, вырезанные на остром, изящном носе, всегда будут вести меня к свету.

Я так нуждаюсь в твоём тепле, в твоих мягких объятиях, которые больше никогда меня не охватят. И путь будет долгим и гладким, и камни будут блестящими, но тебя больше не будет в моей жизни.

Больше я не услышу твои рассказы. И в моих волосах больше никогда не будут ракушки, а на шее — жемчужины. И твои нежные руки, будто хлопок, никогда не будут успокаивать меня.

Целый мир истин хранится где-то там, но мой дом здесь — в твоём сердце. Мой дом навсегда останется на этом берегу и в волнах. Но ты исчезнешь, и мой дом перестанет встречать меня теплом. А мурашки перестанут бежать по моим лопаткам, ведь я больше не взгляну в твои глаза.

Мне бы так хотелось…

Оставь меня на этом пирсе. Мне никогда не хватит слов, которые смогли бы описать это чувство, которое заставляло меня разбивать ноги в кровь, бегая по обточенным камням в холодные ночи. Только это приятное безумие заставило меня воскреснуть.

Пусть твоя песнь будет яркой и мягкой, как мои мысли о тебе. И мне никогда не объяснить им. Не объяснить людям. Пусть по моей воле я бы стал твоей жертвой и позволил бы утопить себя, но моё сердце и так мертво без тебя.

Если вдруг когда-нибудь станет больно и колко — плыви на восход,

к самому огню. Там ты найдёшь меня.

Вильям.»

Глава 13. Светлячки в твоих запястьях

Как только солнце садилось за горами, Шарлотта оживала, обретала воздух в груди и крылья с силой летать. Босая и счастливая, бежа по плиткам тропинок туда, в зелёные леса, где мир становился в разы громче и ярче, чем её мысли. Воздух, который толкал на безумие и блеск в глазах. Улыбка, с которой она встречала объятия природы и мелких животных. Кроликов, которые бежали с ней в одно мгновение.

И казалось, что бежала она для свободы, но ноги снова приносили к заливу, к эльфийке, которая снова повернулась, но уже с искренней и дружелюбной улыбкой, протянула руку с приветствием в этом тихом ночном запахе, она светилась…

— Ты снова пришла… Меня нарекли Реей… А ты? — раздался негромкий голос в прекрасном воздухе леса.

По её тонким ключицам прорастали рыжие кудри, до самых колен. На руках были камни, не такие, как у ювелиров, они были совсем не блестящие, но были такие прекрасные. И платье, такое лёгкое и невыносимо обычное, с мягким кружевом по краям подола и рукавов. На нём был рисунок полевых цветов и мягкие узоры. А в волосах красовались свежевырванные цветы.

— Я… Я Шарлотта… королевская дочь, — робко ответила белоснежно волосая дама, было печально осознавать, что она не такая свободная, как та, но почему-то её тоже охирало прекрасной улыбкой, которая была светом.

Звук ветра таился в листьях и гостеприимно слушал сбежавшую, будто из темниц, принцессу. Рея не собиралась прощаться или замолкать, чтобы остаться в лесной тишине. Было слепо темно, но звёзды и свет луны падали на лица девушек, которые сидели возле залива. Вода медленно укладывалась к босым ногам и тихо звучала под руками.

— Ты не знаешь здешних красот… Тебе виден лишь звон злата. Пошли со мной? — вдруг зашумел голос Реи.

Она вопросительно взглянула, продолжая улыбаться, после подорвалась в искреннем ожидании ответа на её вопрос.

— Я не знаю, что может быть лучше свободы, которая укрыла меня от страданий… — тихо, будто стараясь не разбудить спящее дыхание леса, ответила Шарлотта Рее и тоже аккуратно встала.

Рея, приняв ответ, вышла хрупкими, но живыми шагами вперёд, когда для Шарлотты начали открываться другие сияющие пути. Лесная дрожь стояла всюду, мир был укрыт лесным мхом, а вокруг кружились цветы, не такие как в замке — они сияли бирюзой и светились, как лунная пыльца. Растения были других цветов и совсем других форм, а над головой распускались капли лиан, которые отблескивали тусклым светом свечи.

На мгновение мир замирал, и в нем царил прекрасный полет и взмахивание крыльев. Где-то там, в самой крови, был азартный восторг, желание упасть и влиться лопатками и коленными чашечками в корни деревьев, продолжая идти.

Трава продолжала бережно ласкать босые ноги и приятно показывалась между пальцев. Сонное состояние разбудила прелесть выложенных тропинок и животных. Хотелось застыть и поглядеть подольше на прекрасные создания и цветущие растения. Луна будто плакала по прекрасности этого мира.

Но на этом свет не перестал сиять: мерцание стало только ярче в тот момент, как обе девушки вышли на светлое и пустое поле, которое освещали миллиарды разноцветных огоньков — светлячки. Они летали и оставляли красочный свет сияния в темном небе.

Шарлотта на мгновение застыла, воздух в груди перестал поступать, а красота, которая была невозможна, стояла над ней куполом. Рея лишь коротко хохотнула. Взмахивая своими светлыми ресницами, она видела, как янтарные глаза Шарлотты наполнялись восхищением и светом светлячков.

Под сердцем грело. Эта картина вызвала ямочки на веснушчатых щеках, будто наблюдая за картиной прекрасной девушки, которая только в миг узнала счастье, узнала, что такое жизнь. Будто лес охватил Шарлотту как свое дитя и бережно убаюкивал ее.

Ветер трепетно и одновременно нежно перебирал ее белоснежные пряди волнистых волос. Лунный свет замирал на тонких ключицах, которые сверкали белым блеском камня. Тонкие пальцы переплетались в воздухе, влюбленно смотря на мерцание над головой.

Шелест листьев колыбельной играл в их запястьях, а Рею было просто до того тепло и счастливо, что по телу бежали тысячи мурашек, и скулы сводило от непередаваемого трепета восхищения. Глаза были наполнены светом и сияли ярче всех других огней в этом поле.

Тишина пения неба и леса накрывалась невозможной мечтательской сладостью. Мягкий тонущий свет и длинная трава, которая щекотала бедра, вплелась вместе с пальцами Реи.

На секунду Шарлотта почувствовала свое биение сердца, влажную и обжигающую прохладой почву между пальцев. Шепчет ветер, который разбежался и летел. Мурашки, которые неизбежно проходили по ее плечам. Подол своего платья, который качался в один ритм с лесом. Почувствовала свое дыхание и волны волос, которые прибило к тонко выраженным скулам. Услышала взмах ресниц и журчание светлячков, метнув янтарные огни к небу.

Голос, полный заточения, сказал два слова, которые застыли в груди у обеих:

— Мне пора… — и после этого трепетного шепота бесследно исчез бьющийся в нос запах лилий.

А след счастливой свободы встал камнем, и силуэт принцессы уносился далеко за листьями. Она бежала все так же босо и холодно — к свету керосиновых ламп, мягких ушитых кроватей, жемчуга из далеких стран и саду, который был укрыт стальными заборами. К прохладе уже не земли, а гладкого мрамора.

И обе стороны стали родны под сердцем, но лишь замок хранил в себе тишину и одиночество слезливых рассказов. Ночной дождь смывал след принцессы по тем хилым и убитым тропинкам. И, лёжа в крабе хлопк

ового нежного одеяла, засыпать было тепло.

Глава 14. Летний дождь

Холодный мрамор бережно встречал Шарлотту. Ее дом сиял отблеском расчета, а в янтарных глазах читалось так много смыслов. Уснув ночью и проснувшись рано утром, чувства в сердце не пропадали. В голове всё так же сиял тот самый яркий и тёплый свет, который встречал её крепкими объятиями.

Комнату заполнял букет вещей Биатрис. Её дух стоял в комнате — и её старые, но родные вещи, парфюм, которым Биатрис всегда пользовалась… Запах невероятно дивных цветов, таких, казалось, нет нигде, только в объятиях старшей сестры. Платья с аккуратным тонким кружевом и выглаженными рукавами. Алые лучи солнца питали холодные стены теплом.

По телу пробежала дрожь. Сердце на момент перестало биться, а воздух в грудной клетке резко закончился, а через несколько мгновений вылетел крохотной птицей — и по щекам жгли пожары. Дрожащие пальцы девушки держали полевой цветок — яркий и пестрый, с резными кончиками и мягкими извилинами. Трепетно, но крепко сжимаясь в его цветение, горячие слёзы хлынули ещё сильнее.

Она будто снова была маленьким ребёнком — с детской невинной улыбкой и мягкими нежными руками, которые держали её. Мгновение замирало в глазах, а на рёбрах резалась тонкая грань между мирами. Солнечные лучи прожигали её белоснежное лицо, по которому медленно стекали на подбородок капли.

Дрожащим голосом и искренне счастливой улыбкой с её губ соскользнули слова:

— Я нашла тебя, Биатрис… Я искала тебя так долго…

Шёпот влился в свет комнаты, а сердце забилось кровью от непонимания связи между рыжей беглянкой, которая была равна глотку воздуха, и тёплым воспоминанием, которое казалось больше не повторится никогда. Тонкие пальцы, мягкие кудряшки и такая же тёплая улыбка… Хотелось упасть в грань между миром и реальностью, закружиться в полёте, в бережных руках. Было больно.

С такой яркой и доброй улыбкой, смотря в край комнаты, на арфу, прожигала её взглядом, наполненным мимолётными воспоминаниями, Шарлотта. Ночнушка душила, но умирать тогда вовсе не хотелось, ведь за столькие годы своей жизни она почувствовала трепет и тепло мурашек — от самых кончиков пальцев ног до самой белоснежной макушки.

Такие бессмысленные слёзы падали на эту простыню, как отражение света — они жгли и забирали с собой всё. Остановиться было будто невозможно.

В то утро запомнилось всё: красная тень резных ставней на окнах, блеклый отблеск воды, запах азалий, который стоял в комнате, прохлада мрамора, как благородно заглядывали спустившиеся листья цветущего винограда и шли по стене. Засохшие розы в фарфоровой расписной вазе. Мягкая шёлковая простыня. Утренний щебет птиц, пение шума прибоя, шелест бумаг на письменном столе, который поднимался по велению ветра. Дрожащие пальцы, горячие слёзы на гладких щеках, взмах ресниц, дыхание, стук собственного сердца — её стук. Мысли в голове и, конечно же, голос Биатрис — протянутый и настолько нежный, насколько это могло быть.

Света хватило, чтоб сжечь комнату дотла. Шарлотта порханием летала в своих мыслях, часы пролетали быстрее, чем летели за окном лучи. Холодный утренний стол казался ослепительно чистым. Ягодный пирог с песочным тестом, который осыпался на мелкие крошки, трепетно и поджидая стоял на столе. Придворные, всматриваясь, наливали чай в чашечки, на которых были выделены ослепительно небесной глазурью инициалы обладателя сервиза. Тепло от фарфоровой кружечки сразу прилило к белым пальцам.

Каждый день в замке мимолётно пролетал. Стук тонко сделанных балеток раздался по скользкому паркету столовой. Без предупреждений Шарлотта следовала к саду. Запах смешанных цветов ударил в нос, яркие цветы пятнами лились в перемешку с ветром. На руках застыло мгновение. Детский невинный голос раздался за спиной, указывая тонким пальцем в тугой бантик, который держал корсет Принцессы.

Обернувшись на призыв, сердце запульсировало сильнее, на лице расплылась невинная улыбка.

— Малышка, что ты тут забыла? — настороженно поинтересовалась дама, присаживаясь на корточки, чтоб быть на одном уровне с Принцессой.

— Папа... занят. Я сбежала от прислуг, — хвастаясь, заявила маленькая женщина. На её таком же белом, но круглом лице всполохнула хитрая улыбка.

Шарлотте хотелось разрыдаться прямо здесь. Захватив двумя руками, подхватив за спину, Принцесса бережно подняла сестру, укладывая её голову к себе на плече. Утренние мурашки пробежали по запястьям, всё также чувствовался запах неизвестных цветов, рассаженных в саду. Тишина, свет и покой. Тишина счастливая и детская.

Стоя так посередине сада, на лице была тёплая улыбка, а глаза намокли. Сжимаясь крепкой хваткой, бережно обнимая дитя, Шарлотта проносила все слёзы. Теперь она стала опорой и светом. Теперь её вздор будет путём в ночи. Она стала той самой Биатрис, которая спасала от Отца и придворных.

Свет пронизал всё в этом саду, и вот капля, которая счастливо упала на острый кончик носа Лилии. В её янтарно блестящих глазах засветилась задорная надежда.

Счастливо крутя головой, капля за каплей попадали на силуэт.

Шарлотта, медленно опустив ребёнка, коснувшись указательным пальцем носа, распустила руки и начала кружиться, заливая сад своим и детским смехом. Он был прекрасен и чист.

Забота залила щёки со всех сторон, а тёплый дождь, напоминая о влажном лете, разливался в самые р

азные стороны и мочил платья и волосы.

Глава 15. Крылатое чудо

Утро заменялось ночами — ночами, которые сияли тёмным фиолетовым светом, и ветер бежал в одно дыхание с Шарлоттой. На бегу рюши лавандовой начинки развивались и дрожали от твёрдых узоров. В глаза осыпались пряди волнистых пшеничных волос. Природа нежила тонкие запястья принцессы.

Снова стоя на мягкой почве, которая была настолько тепла и приятна к её ногам, что чувство обития укрыло её с ног до головы. Вдохнув свежий воздух с морским запахом, который мгновенно бил в обоняние, Рея, словно чувствуя, обернулась на тихий прилив мгновенного блаженства. Свет её изумрудных глаз прожёг фигуру девушки, в веснушчатых щеках раскрылся огненный румянец.

Расплывшись в заботливой и при этом хитрой улыбке, Рыжая протянула руку. Шарлотта без единых раздумий коснулась тыльной стороны ладони, будто ожидая этого жеста, и зашагала за эльфийкой, заколдованно доверяя.

Смешанный приятный запах окутывал двух дам, и Шарлотта скрылась от холода и звона злата. Лунный свет никогда не светил так сильно в её глаза, а запах лесных растений никогда не был таким приторным и нежным. Нежным был не только запах цветов, но и рука Реи — живая и мягкая. Нежным был ветер, который ласкал лицо.

Пройдя несколько невообразимых шагов, принцесса не могла осознать, в каком месте она окажется. Ощущая прохладу воды и скольжение камня по ступеням, разум сразу накинул то, что она сейчас увидит. Подняв голову, раскрывался ночной водопад, который шумом бил по камням, а его верхушка не была видна из-за густого тумана. Пев песен и что-то шепча, Рея так и не поняла, что говорит ветер.

— Меня окутывает сон... Ты всё ещё держишь меня за руку? — негромко раздался голос Шарлотты, когда та повернулась к Рее глазами, полными надежды и счастливой свободы. По её телу медленно пробегала дрожь.

Рея тоже чувствовала это. Странно, ведь она никогда не была так уверена в своих чувствах, но сейчас по её глазам явно бегала частичка материнского тепла и гордости.

— Прости... Если это сон, то когда ты проснёшься и не узнаешь, что такое жизнь, — сказала Рея в ответ, отпуская руку, когда её хватка стала слабее. На губах раскрылась лёгкая печальная улыбка.

— Я жива, — ответила принцесса, вдыхая полной грудью свежий воздух огней водопада.

На плечах и ключицах расцвели тонкие переплёты мгновения — мгновения, которое она хотела прочувствовать как можно глубже. Взглянув на свою ладонь, сердце забилось быстрее. Рука дрожала, как маленькие капельки дождя, которые, дрожа, падали на землю.

Самая искренняя и светлая улыбка поразила холодную воду, но тогда светилась не только Шарлотта — светилась и Рея. В её груди бегали тысячи маленьких огоньков, и что-то рвалось наружу.

Разбудив мгновение звука, в воду шагнул ещё кто-то. Но было вовсе не страшно — было даже тесно. Подняв взгляд, на горизонте проявился силуэт козлёнка. Казалось, что это обычный маленький скот, который бежит или прячется… но в глазах вдруг показались блестящие крылья, которые переливались всеми оттенками.

Принцессе оставалось только гадать — мираж это или реальность. Но все раздумья разбудил радостный голос Реи:

— Иди сюда, крылатое чудо!

Восхищённые слова доказали Шарлотте: это не сон. Это действительно был козлёнок с крыльями бабочки. На лунном свете они сияли ещё красивее, чем обычно.

Легко подобрав мелкое существо, Рыжая с трепетом передала его в руки принцессы.

Мир вокруг снова затрагивался во времени, когда руки принцессы грела шерсть маленького крылатого создания. Шею окутали мурашки, а в ладонях чувствовалось мягкое тепло козлёнка.

Рея восхищённо смотрела на картину света и жизни, которая сияла в глазах обеих. Казалось, что сейчас происходит нечто такое, что случается в жизни впервые. Как впервые ощутить тёплые лучи солнца на коже. Как впервые вдохнуть запах седого дождя или почувствовать мокрую землю под босыми ногами.

То, что невозможно было описать словами или показать другим. Такое нельзя было узнать — лишь прочувствовать.

Рея и сама редко встречала подобных существ. Но, ощущая на своих запястьях следы от оков Шарлотты, она была готова отдать ей это первое природное тепло.

Хоть вокруг кружила ночь — глубокая и яростно разодранная, — свет лился из рук обеих. Ноги нежно гладила прохлада воды, падающей на камни. Она будто разбилась и расплакалась в своём недалёком, тёплом падении.

— Я не видела жизни... Ты — и есть жизнь, — слова соскочили с губ эльфийки, и ветер качнул краешек белого, недлинного платья. Шорох листьев вдруг показался выразительнее и куда громче.

Шарлотта, не сказав ни слова, обвела своими янтарными глазами тело Реи. Этим живым и жизненным взглядом она передала весь огонь, который загорался в её грудной клетке, — весь тот свет, что светится в её тонких руках, когда она дышит этим воздухом.

И это удалось.

В миг Рыжая снова ощутила себя живой, будто бы в её глазах снов

а возгорелась надежда — надежда счастья и веры.

Глава 16. Атласная лента

Весна раскрывала все цветущие сердца и открывала глаза обречённым. Орфей, который был укрыт холодом и жаждой новых союзов, не видел чистоты каждого светлого шага. Его цель — обрести новую судьбу для Шарлотты.

В лёгкие притекал запах новорождённых цветов, которые только распускались в свой свет и мягко плыли ароматом по тихому, лащёному воздуху в распахнутые окна замка. Глаза девушки раскрывались с лучами солнца, которые падали на её блеклую кожу. На губах бегали солнечные зайчики.

Проснувшись утром, руки скользили по хлопковым простыням с вышитыми азалиями и крошечными рюшами. По ногам пробежалась утренняя прохлада. В памяти почти не оставался вчерашний вечерний побег из замка — только тепло пульсировало в кончиках пальцев, и будто бы чьё-то живое дыхание гладило руки.

В совсем сонном и окутанном туманом воздухе фигура принцессы казалась миражом, но как только большие резные двери распахнулись — всё сразу вернулось в тихую реальность.

— Ваше высочество... Ваш милейший отец Орфей попросил уведомить вас о предстоящем весеннем бале этим вечером, — принудительно ворвавшись в покои, сообщила прислужница принцессы.

На глаза ударила скованность скуки и печали, которая душила двумя руками. Шарлотта понимала, что пока её сердце не будет забрано каким-нибудь неистовым кавалером с других земель, она никогда не сможет дышать спокойно.

Только слегка опечаленная улыбка сверкнула на белом, фарфоровом лице. Поднявшись, не хотелось ничего из преданной и последовательной подготовки к вечеру. Опечаленно сев на край подоконника, запустив тонкие пальцы в белые, слегка спутанные волосы, принцесса по-матерински успокаивала свои мысли — будто бы нежно укачивая.

На холодном полу, который закалял ступни, стояло человеческое тело — только без ног, — на котором висело платье.

Молочно разлитый корсет был туго затянут на талии, и его каркас покрывала нежная белая ткань с прошитыми медными нитями розами. Грудные чаши были украшены сбором весеннего букета: различные вышитые цветы, бисер, жемчуг и бусины чуть меньше ногтевой пластины спускались к рёбрам.

Верхние части рук украшали короткие рукава-фонарики, оголяя плечи без текстурного манекена. Треугольный низ корсета был украшен стразами и вышивками; красивые, озорные рюши покрывали и верх корсета. На молочных пуговицах сияла золотая гравировка инициалов принцессы.

На неживой спине красовалась белоснежная атласная лента, протянутая через клёпки в корсете, — она была натуго завязана в элегантный бант.

На подъюбнике располагалась многослойная юбка:

— первый, нижний слой был тонкой узорчатой вуалью,

— два следующих — нежным молочным шёлком,

— а четвёртый — нежный розовый, будто кувшинка, шёлк. Он спадал шторками, укрывая нижние прослойки юбки и был самым ярким и парадным — с вышитыми объёмными розами и острыми кончиками растений, которые спускались от рёбер к коленям.

Образ дополняли светло-розовые, почти белые, такие же нежные перчатки до локтя и резная диадема, украшенная небольшими жилками кристаллов.

Время близилось к вечеру, и Шарлотта изредка кидала опечаленные взгляды на стоящий манекен и туалетный столик с косметическими средствами и ароматными духами.

Сев на роскошный стул, принцесса ждала, когда придут её служанки — прежеланные, но всё же пугающие. Ждала, когда они замажут её с ног до головы, не забыв затянуть тугую причёску и твёрдый корсет.

И она дождалась. На щеках заиграли лёгкие, прихлопывающие движения — от них выступал яркий, неестественный румянец. Локоны медленно и мучительно собирались в широкий пучок на макушке. Аромат каких-то неизвестных цветов растёкся маслянистой массой по ключицам и за кончиком уха.

Стоя, теряя с каждой секундой капельку воздуха, Шарлотта чувствовала, как корсет всё сильнее стягивает грудь и талию. Но когда принцесса была уже полностью заточена в оковы величества, на голову легла диадема. Она была мала... но очень тяжела.

Взглянув в зеркало, на миг показалось — это будто не она. Но, к горю, это был лишь несчастный миг.

— Я выгляжу… как мама, — еле проскулила Шарлотта с опечаленным видом. После этого она повернулась к служанкам в ожидании одобрения.

— Ваша милость, вы выглядите превосходно! Ни один сударь не устоит перед вашим видом, — хором заявили слуги, с готовностью втирая в неё полное убеждение.

Но в ответ они услышали лишь короткий, почти незаметный вопрос:

— Лишь бы мне устоять…

Кому были адресованы эти слова, было неизвестно. Но Шарлотта уже знала: снова потеряет своё время. И сбежать ночью сегодня, скорее всего, не получится.

Ступая со стуком по холодному полу, подол платья одиноко волочился за ней.

С громким объявлением распахнулись двери в главный зал. Долгожданные, благополучные гости были рады видеть принцессу. Каждый из них хотел заполучить её внимание — а точнее, её трон.

На Шарлотту смотрели так, будто она была последним товаром по хорошей цене. Взгляды цеплялись за каждую черту её лица, скользили от головы до самого подола платья.

Бал был объявлен открытым. Заиграла торжественная, праздничная музыка. Вокруг царила подача вечного злата, и мир казался ослепительно богатым.

Принцесса, слегка облокотившись на холодный мраморный столб в гигантском зале, опечаленно обвела взглядом гостей. В её мыслях вспыхнул силуэт…

Она не сразу поняла, что это значит. Но единственный человек, с кем Шарлотта действительно хотела бы танцевать, — это Рея.

В груди поднялось непонятное чувство: то ли трепетное, то ли режущее. Мысли путались, как вдруг...

— Потанцуем? — пикантно спросил молодой человек.

Сколько ему было лет — не разобрать. Но танцевать не хотелось. Совсем. Вокруг — подталкивающие взгляды служанок, гостей…

Шарлотта невольно оттолкнулась от столба. И тут — неприятное ощущение: скользкая мужская рука пробежалась по её талии и притянула ближе.

Ей хотелось, чтобы этот танец закончился — как можно скорее. Но он не кончался. Казалось, он был вечен.

Пятнадцатилетняя, запертая в хватке сударя, Шарлотта всё сильнее нервничала. Сердце сжимал страх и отвращение, а где-то под рёбрами корсет начинал будто жечь изнутри.

И вот — выдох. Свободный, как глоток воздуха.

Танец закончился. Но казалось, что её фарфоровая кожа потрескалась — и сейчас она вот-вот сломается.

Он коснулся её руки поцелуем. Тело сковало. Шарлотта замерла — не ответив, не двинувшись. Воздуха стало не хватать. Он уже исчез — кажется, растворился в чужом вальсе.

Пока время медленно тикало в настенных часах, и каблуки всё ещё отбивали ритм, Шарлотта босиком бежала по коридору — туда, где не было слов.

В глухой, тихий сад.

Ноги натирали маленькие балетки. Сняв их, стало легче — хоть немного. Но тугой корсет всё ещё не позволял дышать.

За весь вечер она так и не смогла вдохнуть по-настоящему. А от мыслей о Рее и вовсе казалось, что она замирает.

Зелёная листва укрыла хрупкие плечи принцессы за своей природной, молчаливой спиной.

Глава 17. Сиять

Свет медленно собирался в клочья и стягивался в сгусток не таких уж светлых и тёплых воспоминаний — но всё же воспоминаний.

Тот же самый, будто нестареющий сад, был укрыт пёстрыми оттенками цветов, но только на резной кленовой скамье теперь сидела не пятнадцатилетняя девушка, а маленькая девочка — пяти лет. Прошло десять лет, но этому потерянному лучику солнца всё так же крепко и больно жали балетки, а тугая причёска тянула затылок.

И казалось — детство это нерастяжимое время, которое всегда становится особенным в наших руках... Но по мягким, ещё не стёртым щекам девочки виднелись следы горячих слёз.

В этом потоке металл ржавел быстрее обычного. Так же быстро Шарллота осознала холод отца на своих плечах — и все острые стрелки, что впивались в её спину.

Но этот сад укрыл так много детских, искренних слёз обиды, что, казалось, можно было бы разлить новый, не менее красивый залив. Никто не искал, никто не думал о том, что она делала сегодня или что вкусного ела. Эти мелочи радовали только тёплый вздор Биатрис.

Только в её тёплых и крепких объятиях можно было укрыться от этих ранящих ударов.

Шарллотта молчала, глядя на безмолвные клумбы за окном.

Прошло столько лет, а сад всё тот же. Только она — не та.

И всё же что-то в груди по-прежнему сжималось — как в детстве, в тот самый вечер.

И тогда слова сами вышли наружу. Тихие, будто бы не вслух. Только для неё.

— Я тогда тоже старалась улыбаться. Очень старалась. Но никто ведь не замечал, да?

А может, дело и вправду во мне. Может, я была сумасшедшей... но я ведь была жива. Мама бы гордилась мной — остаётся лишь верить в эту мелкую, глупую чушь.

А может, я вовсе и не принцесса. Может, меня подкинули. Может, с моим отцом меня связывают лишь тонкие, холодные нити ген...

Неужели я просила много, когда была звёздочкой в тёмном небе? Мне ведь так хотелось указать кому-то путь. Хотелось стать для кого-то светом. Хотелось быть нужной.

Но, кажется, я никогда не буду услышана.

Неужели любовь нудно заслужить ?

Кажется, что-то умирает... и медленно душит меня. Но что это?

Может, я нездорова... Да, я точно больна. И представить нельзя — насколько.

Почему же вы, отец, меня не долечили? Почему мне пришлось укрываться в твоём холоде, но так и не стать «нормальной»? Наверное, я точно схожу с ума...

Если бы Рея увидела меня такой... захотела бы она крепко держать мои руки в своих?—

Сердце резко забилось сильнее. Грудная клетка будто расцвела цветами, которые не растут даже в Вернинских лесах.

И впервые... Шарллотта почувствовала слабость.

Но в этой слабости — она почувствовала, что жива. Что может дышать.

Резким ударом в босые ноги пришла последняя, будто убитая стеклом мысль.

Время растягивалось в длинные, мучительно тянущиеся часы, и это заставляло чувствовать себя ничтожеством.

Нервно двигая пальцами по подолу платья, в тишине оживал её собственный голос — голос, что бился изнутри и куда-то торопил. Балл горел огненным сиянием, а Шарллоте так хотелось сиять ярче любого света. И она почти сияла.

Но в этих глазах медленно гасли искры.

Мысли трепетно проносились, сердце било тревогу — она не знала, что делать, но точно знала, что нужно бежать.

Не теряя ни минуты своего прямого полёта, сидеть больше не хотелось. Хотелось быть живее, чище любой яркой искры забвённой мечты.

Бег вызвал шорох листьев, рвал подол платья.

Вырываясь, казалось, что жизнь будет лучше… Но в одно мгновение ноги поддались ступору, и круглые глаза девушки опустились вниз. Будто смотря на себя иным взглядом.

Казалось, она делает что-то не так.

И последним ударом в сердце стал громкий, застывший на губах вопрос:

— Гордился бы мной, отец?..

Ладони забегали по плечам, успокаивающе впиваясь и сдавливая мягкую кожу. Спор возник в воздухе — и завладел всей её душой.

В нос бился запах полевых цветов, воздух гладил волосы, куда более влажные, чем раньше.

Хрупкая капля дрожала на щеке, горячая и немая.

Возникал вопрос, который кошмарил Шарллоту десять лет.

Вопрос, на который она так и не услышала ответ:

Каково это — видеть гордость отца на своей шкуре?..

Ткань цеплялась за дверные ручки, за острые углы резных шкафов, за хрупкие тени, крадущиеся за ней по коридору. Всё сжималось — в груди, в висках, в этом тонком месте между лопатками, где жили слёзы, так и не вылившиеся наружу. Шарллотта не бежала — она просто не шла. И комната, её покои, казались не убежищем, а клеткой, давно знакомой, слишком тихой и слишком узнаваемой.

Пальцы рванули атласную ленту, с шипением отозвался корсет, и будто изнутри треснула оболочка — шелест, надрыв, освобождение. Платье тяжело упало на пол, как отрубленное крыло. А она — прямо в перину, в складки простыней, впечатываясь телом, как будто могла исчезнуть в этих тканях, в этой мягкости, в этом тепле, которое хоть немного напоминало руки, не касавшиеся её с детства.

Воздух был густой, колкий. Он не целовал щёки — он жёг. Шарллотта лежала распластанная, глаза упирались в потолок, а мысли барахтались в теле, как рыбы в сетях. Её волосы разметались, как водоросли на дне, а дыхание, будто волны, то приближалось, то отступало.

— Почему мне тоже больно… — не то шёпотом, не то плачем.

Рука потянулась к пустоте, туда, где раньше был свет. Где могла быть чья-то ладонь. И Шарллотта не знала, кого именно она ждёт — сестру, мать, Рею, саму себя. Только знала:

завтра будет новый день. Но сейчас она просто хотела исчезнуть. Хоть на миг.

Глава 18. Запомни мое имя

Ночи мимолётно крылись новыми рассветами, и дыхание Шарллоты не переставало замирать. Вот только сегодняшняя ночь казалась темнее и неизвестнее всех других прожитых ночей за всю яркую и бездонную жизнь. Концы не сводились, и сон не ложился на мягкие грани висков. На горле встревоженно падал ком, когда серебристые цепи скованно отбивались друг о друга где-то ниже высших покоев.

Разбудив коснувшихся сном диких фей и алых светлячков, покой не приходил к принцессе. Тихим, невозмутимо тихим, невинным голосом она позволила себе узнать, кто является новым заключённым в этих холодных стенах. И такая непринуждённо скучная информация никогда не посещала головы Шарллоты, но в эту ночь стены трепетали тревожнее, чем обычно.

— Тётушка Бёрнс... А что за беглец был заточён в нашей темнице? — любопытно поинтересовалась девушка.

— Один из… из пророков. Бежал откуда-то.

Слухи ходят — он проклят, — выдохнула пожилая служанка, бросая опечаленные взгляды в сторону Шарллоты.

Сердце Шарллоты било не громче, но чаще. Оно не рвалось наружу, не бросало в дрожь — оно будто мерцало, как одинокий светлячок в туманной банке. Что-то тревожное, тонкое, как паутинка, держало её на грани, натянутой между страхом и притяжением. Комнаты, коридоры, весь мир будто дышал с ней в такт — медленно, осторожно, будто тоже знал, что в самой глубине, под камнями и звоном цепей, прячется что-то важное.

Её пальцы чуть дрожали, когда она аккуратно застегнула ворот платья. Не принцессиного — простого, лёгкого, будто под покровом ночи ей тоже хотелось быть незамеченной. Никто не остановил её. Или не посмел. Или стены сами позволили пройти.

Тихо. Даже воздух, казалось, приглушал своё шуршание. Шаг за шагом — по мраморным лестницам, потом по грубым каменным ступеням, которые становились всё холоднее. Факелы на стенах подземелий трепетали оранжевым дыханием, отражаясь в её глазах. Иногда ей казалось, будто стены улавливают её мысли. И не только стены.

С каждым поворотом коридора тьма будто сгущалась. Не страшная — глухая, полная ожидания. Она не боялась. Просто не понимала, зачем её тянет туда так... хрупко. Ласково. Неожиданно.

Она шла не за знаниями. Не за истиной. Шарллота шла за чем-то, что не умела называть. За чужим голосом во сне. За чужой болью, которая отдавала эхом в её груди.

Вот и решётка.

Тонкая, но крепкая. Пахнущая ржавчиной, вечностью, заточением. Она медленно, почти молитвенно, протянула руку — и коснулась холодного железа. Металл дрогнул под её пальцами, будто узнавая. А может, это ей показалось. Пальцы её были тонкими, почти прозрачными в этом свете, но прикосновение было твёрдым. Осознанным.

За решёткой — полумрак. Фигуры не было видно, но было ясно: он там. Он знал, что она пришла.

Шарллота не говорила. Молчание было уместнее любого вопроса. Она просто стояла, прислушиваясь — не к голосу. К дыханию. К присутствию.

И в этом молчании было больше боли, чем в самых громких пророчествах.

Её ослепили глаза.

Не ужас, не привидение, не что-то чудовищное или страшное. А глаза. Такие, каких Шарллота никогда прежде не встречала. Они сияли — не отражая свет факелов, нет — сами изнутри. Лиловый, чистый, глубокий аметист, с мягкой фиолетовой дымкой, как затонувшее в воде небо на закате. Эти глаза светились в темноте темницы, как два огня, но не жгли. Они смотрели прямо в неё — пронзительно, спокойно, сдержанно, так, будто знали всё, что она чувствует… и всё, о чём молчит.

Это были мудрые глаза. Напитанные выдержкой, пропитанные тишиной, сквозь которую проходит только тот, кто жил долго… или очень глубоко. Острый белый нос ловил блики света, к нему стекала тонкая прядь — прямая, густая, как нить снега. Волосы его были белоснежными, как само безмолвие зимы. Они спускались по щекам, по шее, теряясь в тенях, но в то же время освещая всё, будто он сам был светом.

Она не дышала.

Брови и ресницы были тоже белыми — лёгкими, невесомыми, как инея дыхание. Всё его лицо напоминало ангела, забытого где-то в снежной метели: губы — светлые, будто вырезанные из мрамора, но один угол рта чуть-чуть дрогнул. Улыбка. Почти незаметная. Лёгкая. Ухмылка? Или насмешка? Она не знала. Только сердце кольнуло тревогой.

Слов было много в её голове, но слетело лишь одно.

— Кто ты? — прошептала она.

И голос её звучал, как дрожь.

— Я видел это, — прошептал он, не отводя глаз. Его голос был будто сухой шелест трав, выжженных солнцем. — Когда сталь забудет, как звенеть. Когда вены земли выдохнут пар и раздавят города. Тогда разорвётся нить между роднёй и родством, между кровью и домом. Брат узнает брата по шраму, а не по имени.

Запах гари, пепельный и горький, будто тонкой пленкой лег в воздух, задел дыхание, и Шарллота на мгновение замерла. Пророк продолжал, не мигая:

— Колёса не будут крутиться. Сердца не будут петь. Всё, что создано руками, умрёт с мыслями. Всё, что пело — утонет. А всё, что было светом… станет тенью в лунной чаше.

Он приблизился к решётке, и даже темнота, казалось, дрогнула.

— Ты будешь идти туда, где не слышно шагов. Где тени зовут по имени. И в самый тихий час, когда лилии вянут на могиле без даты, — ты вспомнишь мою правду. Ибо ночь, что сгущается над тобой, — не последняя.

Он вдохнул, и прохладой повеяло лавровыми листьями и кровью.

— Ты, у которой имя цветёт в песне… умрёшь среди пепла, но кто-

то другой… распустится сквозь смерть.

И снова замолчал.

Глава 19. Лилии зацветут

Ночь не давала укрыться Шарлотте в забвение, а прошлый пленник заставлял путаться в пальцах и жаловаться вопросом: что вообще происходит? Почему мир так резко начал меняться и клониться к странной, неизвестной форме волшебства? Почему мгновения стали замирать в её пальцах, а шум леса стал роднее и ближе к сердцу, чем звон каблуков, который крывался в крепких стенах замка?

Он был недостижимый, высокий, и из него парил туман владычества. Как можно тише нужно было покидать эти ворота, но побеги всё быстрее приживались к Шарлотте. Она не понимала, почему держит под носом ту, которая в розыске у всего королевства. Почему за своей хрупкой спиной она несёт необычайную, ещё живую силу?

Вопросов было много, но ответов не было совсем. Ради чего Шарлотта была готова рискнуть и окунуться?

Отец был порочно занят во всех своих делах, а босые ноги уже увереннее ступали по сколотой плитке и выходили к протоптанным дорогам. Она уже не бежала — она чувствовала этот миг замирания.

Зная, что её тело направляется к рыжеволосой девушке, было не так страшно. Становилось теплее, чем когда-либо — будто кто-то нежно укутывал её в свои объятия.

Но сейчас она была не от отчаяния, которое всплывало на глазах, а от режущего любопытства, которое пульсировало в груди. В этот раз она бежала дольше обычного. Бежала и бежала, как можно скорее, пытаясь дотянуться до всей не дотронутой ею сути — и казалось, что она уже близка к разгадке на все вопросы.

Казалось, она вот-вот возьмёт в обе руки ту магию, которая светом упала именно в эти леса.

Видя в туманном свечении леса огненный силуэт и длинные кудри чуть ниже колена, ноги двигались быстрее — и лёгким, почти аристократическим движением она коснулась этой магии. Она коснулась Реи — по плечу.

Казалось, что тело пробила молния и растеклась в тысячи маленьких огоньков. Рея лишь напуганно обернулась — и в то же мгновение распустилась в бездонной улыбке. В её зелёных глазах читалось непонимание.

Слегка двинув всё ещё лежащую руку Шарлотты на веснушчатом плече, Рея хрипло спросила, всё продолжая улыбаться:

— Ты чего?..

Слова выскользнули мигом, и казалось, что даже сама Рея немного встревожилась — Шарлотта никогда не приходила в такое время. Казалось, что листья сами её приносили. Но в этот раз янтарные глаза Шарлотты светились живее и намного трепетнее, чем обычно.

— Мне казалось… я так долго бежала за чем-то… не тем… — долго подбирала слова принцесса, но всё же продолжила:

— Вот ты… почему ты беглянка? Ты ведь не имеешь магических способностей… Как?..

Мгновенно замолчала девушка, сама не понимая по какой причине. Будто бы буквы сами перестали собираться в слова. Будто она не должна была знать всё, что хотела.

Но Рея была будто не из их мира. В глаза бросались мгновения — тихие и сияющие, неописуемо дикие и незнакомые другим, — что было невозможно назвать волшебством.

— Я сама не знаю, кто я... Когда ты гонишься за этим вопросом, ища ответ, — ты понимаешь, что потерял себя, когда начал искать... — почти непринуждённо ответила эльфийка.

В глазах её мелькнула пустота момента, а холмистый нос вздёрнулся к почти фиолетовым обломкам неба.

— Но теряя какую-то часть жизни... ты обретаешь новую, — продолжила Рея уже с более таинственным взглядом. А после — её хмурые брови расслабились, и на лице снова всплыла искренняя улыбка.

Шарлотта лишь смотрела в глаза Реи, слегка затаив дыхание, заставляя сердце биться ровно. Вряд ли это было то, что хотелось услышать… но она слышала. И чувствовала каждую фразу на своей коже, будто лучи солнца согревали её.

Было непонятно, что именно для неё значит вопрос «кто я?», но он всегда сохранялся без ответа — и безнадёжно пролетал в воздухе до того самого момента, пока с губ Реи не слетели слова: «потерял себя».

И тогда вопрос медленно, но тихо, смирился с размером — и рухнул.

— Всё в порядке? — поинтересовалась рыжая, заметив, как далеко заплывает Шарлотта в своих неотвеченных заблуждениях.

На что вместо ответа она лишь получила терпкие объятия. Шарлотта, обхватив шею девушки двумя руками, мягко упала ей в плечо, скрываясь от всего света мира, ища покой и тишину.

А Рея лишь прикрыла хрупкую спину принцессы своими руками…

И тогда лес расцвёл запахом лилий, которые били в нос, а в воздухе повисло неуверенное дребезжание рухнувших сил.

И лишь в этих тихих объятиях Шарлотта не чувствовала пустоту.

Это было странное и немного колющее, но пробирающее до ног приятное ощущение, которое стихало — а потом снова возрождалось импульсом, как феникс, восставший из пепла.

Её длинная коса стала тяжёлым грузом на спине, а платье заканчивалось в один ритм с её сердцем.

Отпускать шею рыжей совсем не хотелось — казалось, что этого и не нужно было делать.

А ведь если она отпустится… то мир снова погаснет.

И на её плечи упадёт тяжёлый шёпот ожиданий.

"Мы не знакомы, но в один день моя душа зацветёт сильнее, чем цвет весны в Вернинских лесах.

Мою кожу будет греть мгновение — теплее жара солнца,

и впервые за тихие годы мук,

которые поселились в моём корсете,

я обрету покой."

Рыжая, почти красная прядь кучерявых волос падала к резной шее принцессы

и бережно успокаивала —

со

всем невольно, но мгновенно,

тихо и ласково,

как тонкие объятия.