Песнь надежды
Когда возвращаются Хранители
…Они ждут — чтобы снова прийти возрожденными,
Даже смерть не удержит в оковах своих
Тех, кто в Вечность уходит — непобежденными,
Тех, кто вечно стоит на страже живых.
(«Памяти воинов», Aleteya)
…не плачь обо мне —
Еще не закончена песня.
Сквозь пепел и снег
Фениксом —
В небе —
Воскресну.
(Из «Одного вздоха до рассвета», Aleteya)
Когда вспыхивают метеоры, Время недовольно щурится. Хронос не любит неожиданностей. Размеренное течение, плавные волны, спокойствие — что ещё нужно этим людям?.. Постоянно бегут, не успевая, выгорают так же, как эти надоедливые вспышки. А вот до смысла так и не добегают.
Впрочем, были и другие, ещё более беспокойные для Хроноса. Те, для которых Время — лишь песчинки между пальцами, они живут, смеясь и играя с ним, недосягаемые для Времени и свои для Вечности. Они бросаются в огонь того, во что верят, и возвращаются иными — и собой. Для них и не существует правил и запретов — на чистоте их веры и огне их сердца держится мир.
И они тоже чем-то напоминают метеоры — осколки древнего огня, который вспыхнул, когда Время только отсчитывало свои первые секунды и минуты. Осколки, которые видели молодое Солнце юной Системы и которые теперь летят в черной пустоте к единственной живой планете, пытаясь пробиться сквозь душную теперь атмосферу. Дотянуться до сердец тех, память которых спит, подобно их планетам.
Летят — и сгорают — и снова вспыхивают, чтобы однажды всё-таки достать до тех, которые, не помня, тоже ждут их.
…Многие тысячелетия она была на своем посту у Врат Времени. Они сменялись, как сухие листья, эпохи неслись или тянулись невыносимо долго… И только вокруг нее все оставалось неизменно.
…Когда их дом был разрушен, во всей Системе остались только она и воительницы Урана и Нептуна. Видят Небеса, с какой радостью она присоединилась бы к ушедшим младшим воительницам, но клятва — и последняя просьба Селены — держали их. Если угроза из Внешнего Космоса разрушит Систему, им всем некуда будет возвращаться.
А когда погибли Уран и Нептун, воительница Плутона осталась в одиночестве.
Все так же точны были ее атаки, а темный изумруд волос рассекал черноту Космоса и туман у Врат ярким мазком. Все так же крепко ее рука сжимала прохладный металл жезла.
И только больше горечи становилось в гранатовых глазах и сильнее сжимались губы.
…А ветер у Врат пел.
Веками он пел на одной ноте, протяжно, тягуче и, казалось, даже приносил горький пепел с той, давно минувшей войны. Ведь время не лечит боль. Тем более такую. Ветер оплакивал давно погибших. Ветер плакал и звал, кричал от боли, и эта боль прозрачной горечью застывала вокруг, что, казалось, в ней уже было невозможно сделать вдох.
Ветер рыдал и неразличимо шептал, выл на одной ноте и срывался в смерчи — и солью на губах оставалась боль из всех тысяч лет, мелькавших на Земле.
Ветер приносил запах текущих эпох, и горечи в них было больше, чем радости.
Стихии уже не пели, а были едва слышны или срывались в грохот от разрываемой кожи планеты. Воздух больше не был сладок и прозрачен, он все сильнее пах гарью и тоской, и, казалось, уже было нечем дышать. Сердце задыхалось в таком мире.
Время мчалось все быстрее, а мир терял силы.
Мир уставал быть.
И ветер у Врат отражал ее душу, не умевшую плакать — лишь исходить кипящей, сухой болью незаживающей раны. Иногда от надежды оставалась маленькая искорка, бередящая почти замерзшее сердце.
И только она помогала не сдаться.
Надежда на возвращение ее сестер. (Но, видит Небо, чего стоят ей тысячелетия одиночества и ожидания…).
Вера в Свет, который излучали глаза ее королевы.
Долг, который является ее стержнем и силой.
И любовь, которой горит ее сердце, ко всем — ушедшим и живущим.
И поэтому она ни на шаг не сойдет со своего рубежа.
…Я дождусь, Светлейшая. Я исполню твою последнюю просьбу. Чего бы мне это не стоило.
И однажды ветер запел иначе.
В его голосе зазвучали давно забытые — такие знакомые — ноты.
И тогда между ресниц Плутон на миг вскипела гранатовая искра и тут же погасла. У Врат ведь слишком сильный ветер…
Ее сердце ощущало перезвон секунд, которые исчезали, чтобы уступить место другим. По нервам вибрировали невидимые нити вероятностей и судеб, несбывшегося и сбывающегося в этот миг.
И когда последняя секунда упала в Реку Времени, создав круги в пространстве, Плутон открыла Врата.
И новая симфония взорвала белый туман.
Золотое сияние сердца, шелест дождя и страниц. Звон стали, вросший в душу. Песня полночного неба и опадающей росы. Сила единственной живой планеты в человеческом сердце — ликование и спящая буря, полет лепестков на ветру. Золотая сила в ладонях, несущих жизнь. Сердце, которое не отвернулось от предавших своего Хранителя землян. Сердце, узнавшее столько боли и предательства. Сердце, устоявшее перед Тьмой.
Сердце Короля.
Тебе суждено прийти первым, Эндимион, — и да будет светлым твой путь на Земле. Вот только этот путь тебе придется совершать без своих братьев.
Золотая искра спустилась на Землю и растворилась там.
А ветер у Врат запел иначе.
Мерный шепот моря и песня глубин. Яростно-смеющиеся порывы ветра.
Аквамариновая и янтарная искры. Всегда вместе — до и после смерти. Всегда сплетенные ладони душ и стихий. Море и Ветер. Пенные и воздушные пальцы соединяются крепче — и Внешние Воины исчезают на Земле.
Они ушли последними и вернулись первыми из Девятки Воинов.
Впрочем, как и всегда.
Плутон позволяет себе улыбнуться.
Ветер у Врат пел, вбирая в себя все новые и новые звуки.
Первая капель. Радостное весеннее солнце. Ликующая песня жизни. Огненная, золотая сила любви.
Первая гроза, несущая свежесть и прохладные капли на губах. Ветер в вышине. Неслышные струи жизни под кожей деревьев. Невидимые вихри Планеты Гроз.
Треск огня, что делает прозрачным сердце. Шуршание алых листьев — и мазки краской в раскаленном небе. Быстрое, последнее ликование. Гортанная песня пустыни и шум ливня, оживляющего пески.
Тихий перезвон родника. Печаль арфы и тумана. Ласковый дождь, перед которым плакать — не стыдно.
Вся радость непрожитой юности, мечтаний и надежд вплеталась в песню ветра. Нежность и сила. Хрупкость и закаленная сталь. Соединенные ладони душ и планет в космической пустоте.
Золотая, изумрудная, алая, синяя искры вспышками метеоров пронеслись сквозь туман и скрылись на Земле.
Воительница Плутона совершенно сухим взглядом наблюдала за вновь пришедшими душами. И ощущала — впервые за долгие, такие долгие тысячелетия — тепло. Сердце согревалось, понемногу оттаивая от ледяного панциря.
…Будьте счастливы в этой новой жизни, сестренки. Вы этого заслужили.
Ветер на миг утих, а потом зазвучал иначе. Он вбирал в себя и ранее звучавшие мелодии, и что-то новое появлялось в его дуновении. Серебряные колокольчики сменялись перезвоном звезд в летнюю полночь. Тихие поначалу звуки становились сильнее, и далекие раскаты уже не могли заглушить их.
Мелодия наполнялась беззвучной песней Света, слезами и радостью, горем и ликованием. Казалось, Незримый Свет Далеких Небес давал сил этой мелодии. Перед ней ломались замки израненного сердца, перед ней было нестыдно показать боль и старые, незаживающие раны. Мелодия Света исцеляла все и уносила случайную соль на щеках.
Ведь у Врат такой сильный ветер…
Плутон медленно склонила голову и преклонила колено. А затем улыбнулась такой несвойственной ей теплой улыбкой.
…Как же долго тебя ждали на Земле, принцесса…
Все Хранители вернулись в этот мир. И пусть пока их воспоминания заперты, а впереди много бурь, но…
Теперь все будет хорошо.
Теперь по-настоящему все будет хорошо.
Шаг до пустоты
…Честь и достоинство. Благородство до сердцевины костей. Отвага и воля. Ясный взгляд, которым смотрит летняя полночь, отражаясь в глубине озер. Холодных, как сталь древнего клинка — забытого, но не истлевшего.
Золотое сердце — и золотая сила, энергия Сердца Терры, Иллюзиона, в ладонях. Солнечная струна, вросшая в душу. Тянет, зовет, требует помнить. Зовет своего Хранителя спящая планета, трепещет золотым лепестком Кристалл в руках Гелиоса.
Он знает, что время придёт.
Он умеет ждать.
…Цветные сны бьются под сомкнутыми ресницами, ломают крылья в ослепшем сердце. Серая паутина туманит память, молоком окутывая душу.
…Все ведь просто сны, так? Пустые мечты, надежды, а ты же не веришь в них. Давно не веришь. Мечты приносят боль, надежда убивает. Ты уже сгорел дотла в той аварии, что осталось от тебя? И есть ли вообще ты? Кто ты?
Под ресницами выступает соль, плотно сжатые губы не выпускают крик.
…Ты один. Ты бесполезен. Кому ты нужен в этом мире? И кто нужен тебе?
Серая пелена накрывает мир, засасывая в себя все краски. По капле выпивая свет из души.
…Ты один…
…Золотой Кристалл тускнеет, скоро он совсем потухнет, и тогда…
Когда принцу снятся такие кошмары, Гелиос не выходит из храма. Его молитвы и память — единственная тонкая нить, за которую еще держится надежда для них всех, живых и уже ушедших. Пересохшие, покрытые солью и горечью, губы шепчут вечные, древние слова, а сердце заходится болью. Его слезы горячи, как кровь, и алые пятна на белой ткани похожи на смятые лепестки.
А черных роз вокруг становится все больше.
Он молит о тех, кто будет всегда его друзьями. Кто потерялся во тьме или мороках памяти. Он молит о всех людях, что разучились верить, надеяться и мечтать.
Он хранитель Мира Мечты, Золотого Сердца Терры, которая давно уже не Терра… Но ее сердце до сих пор живо.
Ее дети забыли о ней, но планета жива. И жив Хранитель Терры.
С почти ослепшей памятью, сгоревшим сердцем — он жив.
...Мамору все глубже погружался в пустоту, пахнущую пеплом.
…Кому ты здесь нужен? Ты один…
…Один…
«Ты мой брат! Не смей так глупо умирать!»
Голубая искра прочерчивает пустоту.
…У меня нет брата…
«Он есть у меня».
Синяя искра вспыхивает в пустоте.
…Кто ты…
«Брат… брат… брат…»
Зеленая и бирюзовая искры обжигают кожу, как разряд.
Серая паутина трещит, словно сухая бумага.
Лепесток яблони. Запах ромашки. Теплая серебряная нить касается ладони.
«Я здесь. Я с тобой».
«…Вспомни… вспомни…»
Они… кто они? Она… Имя…
Пустота шипит, не желая отпускать свою жертву.
Мамору стиснул зубы. Ну уж нет… Он так просто не сдастся.
Рывок ослепил болью где-то в груди, и вспышка золотого света пронзила пространство.
«..Вспомни!»
Зов сотряс пустоту, и та с булькающим чавканьем отступила.
…Мамору резко сел на кровати, жадно глотая свежий воздух.
Да что, в конце концов, значат эти сны?! Кто его зовет? И кто его спас сейчас?
Ответов как всегда не было.
...Над горизонтом медленно занималась заря.
А на другом конце Земли, в глубоких пещерах, на губах самозваной королевы зазмеилась улыбка.
Печать сломана. Новая битва начинается.
Соединяя руки
…Милый, прошу — моей
Не отпускай ладони.
Хлещет смертельный вихрь
Плетью стальных проклятий.
Милый, прошу — своих
Не разжимай объятий.
Цену за наш рассвет
Может ли кто измерить?
Мы пролетим сквозь смерть,
Слышишь меня — я верю.
Руку возьми мою
И обними покрепче.
Слышишь меня — люблю!
Слышишь — до скорой встречи.
(«Перед тем, как наступит рассвет», Aleteya)
…Эпохи пролетели, как сухие листья. Они так боялись этого будущего, предпочитая не думать о нем, а жить привычным и понятным сегодня. Они боялись потерять себя…
…Холодная и величественная королева, Великий Свет в ее руках — куда делась хохотушка и плакса Усаги? Веселая, никогда не унывающая, умеющая мечтать и верить, как никто способная подбодрить других?
…Король с потухшими глазами, который, казалось, оживал только с маленькой дочкой, — куда исчез спокойный и рассудительный Мамору? Независимый, невозмутимый, в чьих глазах иногда мелькала буря прежнего Эндимиона?
…Холодные и всегда занятые воины, серьёзные и забывшие, как улыбаться, — где, скажите, где мечтательные девчонки, которые строили планы, шутили и откровенничали друг с другом?
Остались только их тени.
Ледяные тени, которые когда-то имели в груди живое сердце.
Этого они хотели? Разве ради этого они прошли шесть тяжелейших битв, умирали и возвращались к жизни?..
…Но круг времен замкнулся, и будущее приняло их в свои объятия.
Так потеряли они себя… или обрели?
…Чужие миражи из старой битвы так и не стали — ими.
Их сердце оказалось сильнее этого морока.
И стены их дворца не льдисто-кристальные, выпивающие жизнь из их сердец, — они крепче алмаза, средоточие их общей силы и любви.
И не величественность, холодность и одиночество царят в пустых коридорах — тепло, радость и смех.
И четыре потерянные части их общей души — теперь навсегда с ними.
…Мудрый король, чей взгляд пылает яростной нежностью на свою королеву. Чей меч с веселым звоном встречается на тренировках с еще четырьмя мечами.
Кто бы мог подумать, что король умеет смеяться?..
…Великая и светлая королева с упоением поедает пирожные — и с отчаянной решимостью шагает в черноту очередного врага. Исцеляя, осветляя, восстанавливая разрушенное.
…Воительницы, не забывшие о своих мечтах, романтически вздыхают и шепотом сплетничают, взрываясь веселым смехом. И, конечно же, шагают во тьму рядом со своей королевой — со своей сестрой.
И кто же теперь их отпустит туда одних?..
Их король и лорды теперь раньше них полезут в любое пекло, покаянно вздыхая на справедливое возмущение возлюбленных. И ничуть не раскаиваясь.
…Да, они не потеряли себя.
Их души нашли свою недостающую часть.
И не короли и подданные они — братья и сестры с начала — и до конца времен.
Пока не погаснет Солнце и их дом не погрузится во тьму, они будут вместе на своих рубежах.
А потом зажгут новое Солнце.
Снова соединяя руки. Как и всегда.
Струны надежды
…Рей вышла из храма, машинально коснулась перил, задержавшись на веранде. Дерево нагрелось под ее ладонью — отполированное за десятки лет, оно напоминало древний шелк.
Ветер гнал по двору кучи листьев. «Вот вчера же только все убирала», — мельком подумала Рей и, вздохнув, спустилась вниз.
Уже стояла поздняя осень, и заморозки ночью оставляли заметный след на окружающей природе. Края золотых листьев были покрыты инеем — былое великолепие осени. Сухая, мертвая красота. Которую сейчас снова сгребут, чтобы сжечь.
Кто сказал, что мертвое уже не может сгореть?..
Девушка подвязала волосы, чтобы не мешали, и медленно принялась за работу. Горло щипало от стылого воздуха, но Рей, казалось, ничего не замечала, полностью погрузившись в свои мысли. Окружающий мир мелькал яркими мазками на периферии сознания.
Переспелые ягоды в иголочках инея — алое на белом.
Терракота и медь. Старая позолота и пурпур. Кармин и охра. Киноварь.
Краски обжигали роговицу, непонятно почему вызывая раздражение и беспокойство.
Рей уже несколько дней не могла сосредоточиться у священного огня, и он отражал лишь ее смятение, взлетая ввысь рыжими сполохами.
…Разве может мертвое болеть — и сгорать раз за разом?..
Резкий порыв ледяного ветра подхватил листья и закружил в воздухе.
Рей резко вдохнула — легкие обожгло — и запрокинула голову к небу.
Холодная голубизна. Чужая, далекая, неподвижная. Равнодушная. Без единого облачка. И не скажешь, что она источала жар летом, ласковым ветром касаясь кожи.
Стылая, выцветшая, ледяная — сейчас.
…Как чьи-то глаза…
Новый порыв высоко поднял и понес листья.
…Счастливый, летает, где хочет…
А как полететь ей? И есть ли ей, куда улетать?..
…Мако в десятый раз переставила горшки с цветами, протерла невидимую пыль. Остановилась, утерла лоб тыльной стороной предплечья, невидяще оглядывая пространство.
Ее уютно выстроенный мирок вдруг показался ей хрупким и готовым разбиться на тысячи осколков. Острых, режущих и так встревоженную душу. Ей вдруг стало тесно и душно, она задыхалась в замкнутом пространстве.
Девушка резко распахнула окно и уцепилась за раму, жадно глотая морозный воздух. Этой ночью она так и не смогла уснуть: просто неподвижно сидела у окна, положив голову на руки. Внизу, в городе, сверкали огни рекламы, делая небо каким-то свинцово-белесым.
И в нем совсем не было видно звезд.
А ей нужны были звезды…
Ей казалось, что в их переливчатой дрожи лучей она услышит что-то очень важное…
…Ами сидела на дополнительных занятиях, но не слышала почти ничего. Что было ей, мягко говоря, несвойственно.
Солнечный день конца осени. Ведь ничего грустного, так?
Это не низкое серое небо с бесконечным тоскливым дождем, который превращал золотую красоту в бурую грязь.
А еще она почему-то знала, что дождь бывает другим. Радостным, переливчатым, как струны арфы, и его капли прозрачные и почти сладкие…
Ами сильнее сжала ручку.
Нет, она непозволительно рассеянна. Скоро экзамены, и ей…
Острый укол вошел в сердце и руку выше локтя, заставив вздрогнуть.
Да что с ней такое происходит…
Она сложила тетради и тихо выскользнула из аудитории.
Может, хотя бы вода поможет ей успокоиться…
Ами стояла под горячими струями, зажмурив глаза. Вода была ее стихией, дарила спокойствие и ясность мыслей, а сейчас… Сейчас в ее душе царило смятение.
Брызги оседали на волосах, но Ами не замечала и этого.
Она чувствовала, что продрогла до костей, и никаким теплом снаружи ей не согреться.
Этот холод шел из глубины ее души.
…Минако шла по вечерней улице, отстраненно глядя перед собой. Погода портилась, светло-голубое небо подернулось серой дымкой.
Резкий ветер трепал ей волосы, гнал вперёд сухие листья. Опять пойдет дождь… Как же она устала от этих серых дней, а снег все никак не выпадает.
Светлая голубизна, что выморожена до звонкости. Слепящее солнце. И белый мир, сверкающий серебром… Чистая страница…
Минако вздохнула. Непонятная тоска не отпускала, теребя сердце.
Резкий порыв взметнул листья, прибив к ее ботинкам листовку. Девушка подняла ее, развернула…
Это была реклама о концерте новых кумиров молодежи. Яркие краски, симпатичная внешность.
Она ведь об этом так мечтала совсем недавно.
Стать звездой. Блистать на сцене. Дарить людям свою любовь через песни.
Почему сейчас ее мечта кажется такой пустой?
Что она может подарить, если внутри ощущается лишь пустота, заполненная серым льдом? И как лед может болеть, да так, что трудно дышать?..
Минако смахнула слезы и бросилась к автобусной остановке.
…Усаги сегодня была непривычно задумчива. Она не смеялась, не теребила Мамору посмотреть то одно, то другое. И когда молодой человек протянул ей горячий сладкий картофель, долго задумчиво держала его в руках.
Мамору мысленно напрягся. Врагов не ощущалось, до экзаменов еще далеко, с подругами Усаги поссориться не могла. Тогда бы она грустила и спрашивала его совета.
Он ласково провел кончиками пальцев по щеке девушки.
— Усако, что-то случилось?
Та вздрогнула, выныривая из своих мыслей и смущенно улыбнулась, покачала головой.
И снова уставилась на остывающее лакомство в своих ладонях. Наконец, тихо проговорила.
— Мамо-чан, тебе не кажется, что что-то происходит? Что-то неправильное. Ами стала задумчивой и рассеянной. Мина грустит о чем-то. Рей… У нее в глазах вообще какая-то обреченность появилась. Мако словно потерялась в себе. И я ничем не могу им помочь…
Мамору мягко привлек девушку к себе, гладя по волосам.
…Небо, почему сейчас?.. Они же только прошли тяжелейшую из битв. Их — за что?.. Он присматривал за ними по необходимости все эти два года. Но что он может против этой — древней — боли?
Вслух он сказал другое.
— Усако, ты им помогаешь уже тем, что ты есть.
Усаги завозилась в его объятиях, потом отстранилась, виновато улыбаясь.
— Мамо-чан, ты извини… Я должна идти. Я чувствую, что им сейчас плохо… Мне нужно быть с ними.
Мамору улыбнулся в ответ.
— Конечно. Позвони, когда вернешься домой.
— Обязательно!
Девушка помахала рукой и побежала к храму Хикава. А Мамору задумчиво облокотился на парапет, смотря на горизонт. Вокруг его губ появлялась горькая складка.
…И через несколько минут все пять воительниц, не сговариваясь, собрались на чисто выметенном дворе перед храмом.
Что-то тянуло их сюда.
Словно здесь и в маленькой, тепло освещенной комнатке они могли быть собой.
Только вместе.
Они молча стояли несколько секунд, видя во взглядах подруг ту же грусть и смятение. Усаги чувствовала их боль, и это было невыносимо.
Наконец, она заулыбалась и выпалила:
— Девочки, а я принесла горячие пирожки и пирожные. Рей, завари чай, а? У тебя такой вкусный получается… Ты недавно делала. Ягодный, помнишь?
…И промерзшая тишина разбилась на множество осколков, наконец пропуская в сердце тепло.
И одна за другой на губы воительниц легла улыбка.
…И когда за ними закрылась дверь, на двор перед храмом Хикава опустился вечер, а в пространстве неслышно зазвенели струны надежды.
Солнце и небо
Мина пела о степи, насквозь прогретой солнцем, о медовых травах, которые мерно колышет ветер, о вольных табунах диких лошадей, мчащихся быстрее стрелы. О планете, которая – навечно – ее дом, ее колыбель из солнца, меда и степей, горячая и живая, сердце, с которым бьётся в унисон ее сердце.
Над городом уже вставало солнце, и хрустальные башни королевского дворца сверкали в его лучах. Обманчиво-хрупкий хрусталь, средоточие их общей силы, застывшей в гранях. Твёрже алмаза, крепость их сплетённых рук и сердец.
Как долго они этого ждали, не смея надеяться, тянулись в непонятных снах – и забывали, не дотягиваясь.
И песня Минории, принцессы Дома Венеры, Предводительницы воинов Внутренних планет, – и добрый десяток новых титулов, холодных, официальных и ничего не значащих, потому что все они навеки останутся друзьями, кем бы не считались официально, – песня звучала в светлой комнате звуками золотого горна.
Ликующая песня для той, чье маленькое сердце бьётся в унисон с сердцем Мины. Для той, которая пока мирно спит в теплой колыбели под ее сердцем – целая Вселенная и множество других, что вмещает этот лучик света.
А потом Мина оборачивается от окна и встречается взглядом с Кунсайтом. Весеннее вечернее небо и северный полдень соединяются в глазах.
Юное, радостное, смеющееся солнце и холодный морской ветер, пахнущий вереском.
И лёд тает, плавясь в лучистом счастье, и у поцелуя вкус клевера и соли.
Кун прикасается к животу жены едва ли не благоговейно, становясь на колени, – их будущее, которое они выстрадали, выстроили на пепле прежних мечтаний, вырвали у смерти и тьмы.
И которое они никому и ничему не позволят больше отнять у них.
И он не прячет от нее влажных ресниц, а она накрывает его ладонь своей и молчит, все понимая и улыбаясь.
Их общее солнце и небо. Их дочь.
Когда уходят фениксы...
Зарисовка написана к сцене из "Одного вздоха до рассвета" автора Aleteya)
---
Когда уходят фениксы, небо Марса застывает в свинцовом безмолвии.
Воздух становится тяжелее, и, кажется, даже с трудом возможно сделать вдох.
Марс замирает в тишине.
Марс молча оплакивает своих детей, убитых другими своими сыновьями — теми, кто заблудился в мороках тьмы и лжи. Кто предал свою планету — а значит и себя.
Марс скорбит.
Лишь драконы поют свою песнь — последнюю дань памяти своим огненным собратьям. Тягучая, как мед, печальная мелодия без слов — она разрывает душу и тончайшим кинжалом вскрывает сердце.
Марс ждет.
Секунды тяжелыми каплями ложатся на гладь пространства, и, когда последний круг замирает...
...начинает звучать песнь памяти и скорби — древняя песня-молитва, дарующая покой и освобождение.
Песня Хранительницы.
...Ее пальцы перебирают серый пепел — все, что осталось от детей живого огня. И пепел перемешан с осколками обсидиана — царапает кожу — не больно. Во сто крат больнее сердцу.
Фениксов убили — марсиане.
Священных птиц, золотое пламя которых было последним напоминанием о заре мира.
Убили даже не ради перьев — ради жестокости.
Сердце разбивается на осколки и падает вниз — в серую пыль — последнее пристанище фениксов в этом мире.
Слова древнего языка опадают к земле — как деревянные бусины, — а ладони зарываются в пепел — замереть на мгновение... И пустить его по ветру.
Песня Хранительницы начинается.
Горькая и освобождающая песня, она острыми осколками врезается в душу Рейаны, выворачивая ее наружу — золотым огнем — который и есть — ее суть.
...Эта песня оплетает все живое — и всю планету — она скорбит, она плачет, она молит, она провожает — домой.
Она прощает.
...Эта песня несет надежду — и Рей растворяется в ней — в эти секунды она и есть — Марс.
Гневный, огненный, рыдающий, скорбящий — и очищающий.
Огонь очищает все, оставляя самую суть.
...И свинцовое безмолвие раскалывается — пепел взмывает ввысь — две огненные тени на миг раскидывают крылья — вспыхивают — металлическая голубизна сворачивается, как свиток...
...и исчезают за Порогом Небес.
Песня Хранительницы обрывается.
...Душа медленно вздрагивает, приходя в себя, отпуская пропущенную через себя — прожитую — боль.
Обсидиан остро впивается в кожу — не больно.
...И тогда другие руки, твердые и тёплые, очень знакомые до последней черточки, мягко разворачивают и обнимают за плечи.
Молча — утешая. Разделяя скорбь.
Рей судорожно вздыхает — и руки сжимаются крепче, унося напряжение.
Рей поднимает голову — впервые не пряча боль и уязвимость.
Потому что он — поймет.
Бирюзовые глаза... Понимающие. Сейчас они несут тепло и силу.
Ее небо, в котором она может летать.
Только в этих глазах цвета неба, приносящего дождь в пустыни Марса.
Фиолетовые глаза чуть улыбаются, молча принимая и благодаря.
Бирюзовые — улыбаются в ответ.
Феникс — и его небо, которое не было живым до встречи с крылатым огнём.
...И на Марсе вновь начинает звучать Жизнь.
Когда уходят драконы...
В зарисовке использованы строки из стихотворения "Драконы танцуют" Aleteya.
***
...Когда уходят драконы, небеса не плачут дождем.
На Марсе полдень. Жаркий, звенящий. Металлически-свинцовое небо раскалено от огненного жара.
Сердце Марса пылает.
...Драконы танцуют с ветром, драконы свиваются в кольца,
чертят багряные руны на синем камне небес...
Жар пронизывает всю планету — от огненного ядра до последней дымки атмосферы.
Воздух застыл и стал густым и тяжелым. Он забивает горло, и уже так трудно петь...
Но драконы поют.
...Драконы танцуют с ветром, играют с тенями в прятки,
плетут крылатые тени узоры на красном песке...
Они поют свою прощальную песнь. Скоро, уже совсем скоро...
...А где-то, на обломках Лунного дворца, встречает свои последние минуты кирия Марса.
...А мир позабыл про сказки, а мир осыпался пеплом,
а мир облетает в бездну, прощаясь навек с весной...
А пока драконы поют свою прощальную песнь. Они знают, что осталось совсем немного времени.
И для них — и для тех, кто начал эту войну.
...Драконы танцуют в небе, а синяя Терра гаснет,
и серый крадется морок вдоль белых лучей Луны...
И среди них золотая драконица запрокидывает голову, и разрезает крыльями густой и тяжелый воздух, и поет — и в песне этой боль.
Где-то там скоро перестанет биться сердце Хранительницы.
Сердце упрямой девчонки с лиловыми глазами, умевшей смотреть сквозь огонь. Не боявшейся ни полета на драконе, ни глубоких озер-колодцев.
Ни жадных теней, которые дотянулись даже до Планеты Живого Огня и поработили ее детей.
Уже скоро перестанет биться сердце ее лучшего птенца.
Самого важного птенца.
А еще — почти уже не бьется сердце золотоволосого мальчика со странными глазами. Такого мудрого — и такого глупого. Так и не давшего воли своему сердцу и положившегося на слепой разум.
Если бы драконы умели плакать... Но Дети Пламени не могут этого.
...Драконы сплетают память, роняют в озера-колодцы...
Уже скоро. Сейчас.
Фира не плачет.
...Драконы не знают боли, драконы не верят смерти...
Только песнь становится печальней и пронзительней, и сгущающиеся в воздухе тени разлетаются от золотого пламени.
Тьма всегда будет бояться Живого Огня — и его детей.
...Драконы древней, чем время, драконы моложе утра,
драконы прекрасно знают, что все повторится вновь...
Фира знает, что через несколько мгновений алый песок станет ей постелью на долгие эпохи — тысячелетия или секунды? — и никто больше не будет резать крыльями небо.
Совсем иное небо. Небо мертвой планеты.
...Драконы умеют ждать...
Фира знает, что однажды их сон закончится. И вновь вспыхнет Пламя Марса, рождая фениксов.
И песок отпустит всех драконов — и ясные, высокие небеса обнимут их крылья, напитывая силой и жизнью.
...Не надо терять надежды...
Однажды их общий сон закончится.
Когда пробудится пламя в сердце самой любимой дочери Марса — его Хранительницы.
...Ты просто взгляни на небо, видишь — драконы танцуют,
драконы танцуют, а значит —
это
еще
не конец.
Долг Терры
…Битва длилась уже трое суток.
Трое суток почти без отдыха и сна. Быстрые рывки в палатку — отбросить опустевшую на треть флягу с водой — и снова туда, в ад, в звон стрел, лязг мечей, крики, стоны и не-чужую боль, которая перекатывается в сердце, как собственная.
Снова туда, потому что больше некому.
На них, мальчишках со старыми глазами, мальчишках, которые узнали слишком рано войну, жестокость и боль, держалась Терра.
И они не могли отступить.
…Они только посмели подумать, что гражданская война закончилась. Многие зачинщики были выявлены, неопровержимые доказательства загнали их в угол, и они уже не скрывали ненависти к принцу.
Гнилая кровь многих из знати привела к договору с безымянным древним злом, и в разных местах Терры время от времени случались нападения юм. Они выжигали целые города, оставляя за собой реки крови и пустые, выпитые до дна тела противников. Или забирали с собой новых юм — тех, кто выбрал жизнь взамен души.
…Они тогда совершили почти невозможное. Слишком сложно было докопаться до истины, чтобы представителей древних родов — боковых ветвей правящей династии, привлечь к ответу. Джед буквально выгрызал крупицы зацепок, развивая из них цепочки доказательств. Зой правдами и неправдами со своей командой осведомителей собирал улики, плел и не менее искусно расплетал интриги. Нефрит подключал то тигриное обаяние, то связи своего не менее древнего рода, то бил без промаха, когда никто этого не ожидал. Кун разгребал завалы документов, отчетов, выписок, инспектировал министерства, доводя до нервной трясучки их глав. Спорить с главой Дома Севера и тем более лгать ему не осмеливался никто.
…И вот снова восстание. Несколько отрядов из людей старой знати и тысячи юм — против них пятерых и нескольких сотен из верных Эндимиону гвардейцев.
Вспышка чужеродной магии среди противников — и число юм увеличилось в разы.
Эндимион стиснул зубы, его самообладание летело к Хаосу, слишком много было усталости и гнева.
И бессилия. Нечего уж самому себе врать.
Он знал, что его Гвардия будет стоять до конца. Опытные воины, служившие еще его отцу, воины чуть старше его самого — он сражался рядом с ними в каждой битве, он шел вперед, и они всегда шли за ним, отдавая свое доверие, меч и жизнь.
Не отступят и сейчас.
Вот только он не собирался отдавать их этой нечисти, откуда бы она ни вылезла.
…Где-то серо-голубым огнем метался Кунсайт. Яростные вспышки стихии и хруст льда под ногами говорили о том, что самообладание Первого лорда становится таким же хрупким.
…Перед принцем пронёсся на взмыленной лошади Нефрит. Доспех держался на одном креплении, но заменить не было времени. А его лицо сейчас мало напоминало классическую маску. Он уже не сдерживал гнев и ярость, врезаясь в нестройные ряды врагов.
…Огненные всполохи вырывались все дальше от Эндимиона. И судя по резкости и силе, Зой тоже выкачивал последние резервы.
А Джеда вообще в обозримом пространстве не наблюдалось.
Сам принц черной тенью метался по полю боя, и золото вырывалось с его ладоней, выжигая тьму.
…Энд рубанул мечом очередного нападавшего и на долю секунды прикрыл глаза.
Их разделяют.
Хаос все раздери, их пытаются разделить и уничтожить поодиночке. Любой — и он, и его лорды — мог уложить превосходящее в разы число противников, но и их силы небезграничны.
Хранитель опасно прищурился. Тот, кто придумал эту тактику, явно плохо знаком с ними. Впрочем, как и с упрямством принца, добавил бы Кун.
Своих людей он не оставлял никогда.
А тех, кто ему ближе братьев…
Что ж, сами напросились.
Кун, конечно, его убьет, а потом выскажет столько всего, что только конспектируй… Если, конечно, у него будет это потом, съехидничал внутренний голос. Зато оно будет у всех остальных.
И сам он так легко умирать не намерен. Слишком много радости этим старым интриганам.
…Парировать и отбить чужой меч, отстраненно заметив ужас во взгляде напротив. Вероятно, его лицо и тем более глаза сейчас мало напоминали что-то человеческое. Острая, как южный кинжал, усмешка разорвала потрескавшиеся губы.
Тем лучше. Пора.
Опуститься на колени прямо в гуще боя, ощутив под ладонями привычное тепло и силу Земли. Золотая энергия засияла вокруг, создавая щит.
«Отступить».
И его люди, получив ментальный приказ, заученным строем шагнули назад.
Доля секунды, пока противник не опомнился.
Вспышка энергии отбросила врагов на десятки метров, а ближайших юм превратила в пыль. Теперь у него в запасе несколько секунд.
Эндимион погрузился ладонями во влажную и липкую от крови землю, прикрыл пылающие золотом глаза.
Хранитель ощущал боль и гнев планеты, которая снова теряла своих детей — или смерть, или Тьма забирали их без счета.
И ту же боль, как собственную, чувствовал Хранитель.
Какое человеческое сердце может вынести такое?..
Научившийся выживать, Эндимион никого ни о чем не спрашивал, никому не доверял, кроме своей Четверки и Гвардии, и никого не слушал, всегда поступая по-своему. И нес бремя ответственности за это тоже в одиночку.
Одно сердце на двоих с планетой — могучее и гулкое, и бившееся ему в такт в его груди — и это слабое человеческое сердце вмещало в себя всю золотую силу Терры.
Потому что только тот, кто может отдать собственную жизнь, мечты и надежды ради планеты, и способен быть Хранителем — рождаться и умирать с каждым живым существом, ликовать от радости и страдать от боли.
И сейчас Эндимион и был — Террой.
…Его губы были плотно стиснуты, но древние слова зова — молитвы — истекали из сердца, падая каплями крови в землю, и так уже пропитанную до отказа.
Кровью ее сыновей.
…Где-то от ледяного ужаса задохнулся Кунсайт, понимая, что не успевает. Нефрит метнул заряд энергии в двух юм, пригнулся от потока пламени: Зой прикончил еще трех сзади него. Нефрит столкнулся с ним взглядом. И выцветший до стального и буро-зеленый взгляды сейчас принадлежали не двум подросткам, которые любят шутить и спорить, подначивая друг друга. Их глаза разом повзрослели и казались невозможно старыми, изменяя черты.
Они не успевают к Энду…
…Не смей! Ты слышишь, не смей!!!
И трое Ши Тенно, уже не сдерживая остатки энергии, уничтожая потоки юм, рванулись к своему принцу.
К своему брату.
…Не смей!!!..
…Он звал. Чувствуя, как холодеют пальцы, как растворяются последние крупицы энергии, а под закрытыми веками плавают багровые сполохи.
Он не знал, сколько еще выдержит.
Но ладоней не отпускал.
Эти несколько секунд длились, казалось, целую вечность…
…и Терра откликнулась на зов своего Хранителя.
Земля дрогнула. Глубокие толчки заставили испуганно заржать лошадей, и всадники едва удерживали их. Среди рядов противника раздались крики ужаса — гвардейцы рванули назад, прикрываясь стеной из юм.
Эндимион взглянул на них из-под полуопущенных ресниц и усмехнулся.
Такая усмешка пугала сильнее проявлений гнева принца. Исступленная, полная ледяной ярости. Она искажала его черты, делая из вчерашнего мальчишки — Короля, конец врагов которого предрешен. Как и врагов его братьев — и Терры.
Таких Эндимион прощать не умел.
…И ладно бы, ненавидели только его. Ради власти на что только люди не готовы. Но развязывать гражданскую войну раз за разом, убивать мирных, ни в чем неповинных жителей, хуже — отдавать их на подпитку юмам! Разрушать города и грабить, грабить — как не в себя! Разряженное дворянство, в самоцветах и бриллиантах, в контрабандных мехах, на фоне нищего народа…
Что ж, попробуйте победить его, повзрослевшего на войне мальчишку, ничуть не похожего на наследника престола.
Вы, кто прикрывается мирным населением при взятии городов, кто выставляет свою гвардию и юм тысячами, а сам отсиживается при дворе, плетя интриги.
Но вам никогда не понять простую истину.
Терра не принадлежит никому. Можно убить его — последнего из династии, можно захватить трон и распоряжаться оттуда.
Но Терра не подчиняется никому.
Она сама выбирает себе Короля.
…Эндимион не отнимал рук от трясущейся земли. Нужно продержаться еще несколько мгновений…
Кровь в висках выстукивала секунды.
Еще немного…
Сейчас.
Раздался оглушительный подземный гул — и вой в полчищах юм.
И земля разверзлась.
Огромный овраг расширялся на глазах и поглощал порождения Тьмы, развеивая их на пыль вырывающейся золотой энергией.
Эндимион не открывал глаза, но видел происходящее как наяву. Он сейчас пропускал через себя боль Терры, чувствовал ее гнев и видел, что и она.
…Прошло несколько десятков долгих, как тысячелетия, секунд, прежде чем Энд осознал себя. Он резко распахнул глаза — и задохнулся, закусив до крови губы.
Овраг все расширялся, забирая последних юм вместе с телами павших в этой битве его воинов и врагов, становясь еще и братской могилой. Терра давала последний приют своим сыновьям — верным и предавшим.
И сознание внезапно обожглось пониманием: у него не хватит сил закрыть овраг. И под ударом волны окажутся его люди, они не успеют уйти.
Энд рвано выдохнул и упрямо сжал губы.
Это мы еще посмотрим.
Из сердца по венам хлынуло расплавленное золото — Хранитель вцепился ледяными ладонями в землю — стоять! Ему нельзя отключаться!
Развороченная земля содрогнулась, гул нарастал. Стена оврага неумолимо надвигалась, мелкие камешки полетели вниз уже в шаге от него.
Ну же, давай!..
Не отключаться!
И уже с холодной отстранённостью Эндимион успел поймать мысль: он сам уйти не успеет ни при каком раскладе, ему нельзя отпускать руки.
…А ведь ребята себя потом не простят…
Земля осыпалась уже в паре вздохов от него…
Давай же!!!
Золото слепило, воздух колючими глотками раздирал легкие.
Терра содрогнулась.
И с оглушительным гулом края оврага начали сходиться.
…А ведь он так и не успел прочитать книгу, которую Кун подарил до всего этого, мелькнула ну очень своевременная сейчас мысль.
Еще одна вспышка золотой энергии — он смог! — грохот, тучи песка и камней. Энд закашлялся, тщетно пытаясь сделать вдох. Земля в последний раз вздрогнула — принц дернулся, падая, — и в ту же секунду его с силой оттолкнули от смертельного края.
Краем угасающего сознания Эндимион успел заметить яростный, почти-свинцовый взгляд, когда Джедайт рывком откатился с ним от захлопнувшейся расщелины.
— Энд, ты сдурел совсем?!..
…Странно… Джед умеет кричать?..
Это была последняя мысль Энда, и он уже не увидел, как к ним подскочили остальные лорды и вспыхнул щит.
Серый взгляд Куна почти выцвел от ярости и боли. Он рухнул рядом с принцем на колени, сжимая контактные точки у того на висках, отдавая те крупицы силы, что еще мог отдать.
Неф и Зой стиснули ледяные ладони Энда. Джед обвил пальцами лоб и затылок. Они сами вдыхали все реже, легкие резало, а перед глазами плясали огоньки — но рук не отпускали.
Наконец, Кун открыл глаза.
— Достаточно.
Глухим, ничего не выражающим голосом, полностью скрывшим эмоции.
Поднялся, чуть покачнувшись, взял принца на руки и шагнул в открытый Нефритом в их лагерь портал. Остальные из Четверки остались на месте, нужно было еще разобраться с выжившими врагами и похоронить последних павших.
Когда Энд очнется, то в любом состоянии захочет узнать новости с поля боя. Вернее, с того, что от этого поля осталось…
…В палатке Кун осторожно освободил Энда от плаща и доспехов и уложил на спальник, придерживая безвольную голову.
Затем обессиленно рухнул рядом, уронив голову на скрещенные руки в изголовье. Длинный полувздох-полустон вырвался из его груди. Кажется, до этого он почти не дышал.
…Они едва не потеряли его…
Эта мысль кислотой обжигала сердце и нервы.
Счастье, что Джед успел.
Когда открылась пылающая золотым огнем расщелина, они не успели оказаться на этой стороне.
И все, что им оставалось, это наблюдать, как Энд отдает всю силу, чтобы спасти остальных.
Проклятье! Наблюдать, как их безголовый принц несется навстречу героической смерти.
Кунсайт до боли стиснул ладони. Ярость клокотала в крови, лишая привычного самообладания.
На этого героического идиота, снова поставившего свою жизнь ниже их жизней.
На себя — что не успел остановить — нашли бы другой способ! Не предусмотрел…
На представителей знати, которым все неймется. Словно на троне медом им намазано. Вот кто ненавидел власть, так это Энд. Слишком рано ему пришлось повзрослеть: сначала — чтобы выжить, потом — чтобы удержать взбесившуюся от войн планету.
…Они — все пятеро — ненавидели войну и смерть. Им не доставляло удовольствия убивать, расплетать грязные интриги, судить зарвавшихся предателей. Они тоже любили мирную жизнь — жадно, взахлёб, как родниковая вода для умирающего в пустыне.
Мирные беседы, шутки и смех. Тренировки. Ночное небо с пылью звезд и пахнущие росой и цветами луга. Книги.
Но они не имели на это права. Сейчас их миром была война. Звон мечей, вспышки энергии. Боль и ужас. Холод, ползущий по венам.
И ощущение чужой мерзкой воли, навязчивый шепот, маняще раздававшийся в ушах.
Они не имели права на отступление. На кону была Терра.
…К вечеру вернулись ребята. Запылённые, в чужой и своей крови, они молча прошли к принцу и опустились рядом. Неф поймал взгляд Куна. Тот мотнул головой и снова положил ее на руки.
Им оставалось только ждать. Время от времени они брали запястья Энда, высчитывая пульс, подпитывая энергией.
И ждали.
…Когда Энд открыл глаза, в палатке царил полумрак, усиленный магически. Снаружи доносились негромкие голоса и звон котелка.
Принц опустил ресницы, анализируя свое состояние. Так, он, кажется, всё-таки жив. И даже боли нигде не наблюдается, кроме остатков слабости и мути в голове.
Да, ему просто невероятно повезло…
Энд чуть приподнялся и огляделся.
И наткнулся на серо-голубой взгляд в дальнем углу палатки.
Синий и стальной взгляды скрестились в немом диалоге. Воздух, кажется, заискрил от чудовищного напряжения.
И они не знали пощады, эти глаза. У обоих.
Усталость, воля, гнев, ярость, боль, страх — и часы ожидания и надежды.
Непримиримость, воля, ярость, запоздавший ужас, боль — благодарность и немое извинение.
Кун первым отвел взгляд. Зажмурился. Под веками почему-то пекло, а в груди что-то душило. Сглотнул. Воздух стал морозным и колючим.
Открыл глаза.
«Прости».
Синий взгляд, не отрываясь, сканировал его.
Ярость снова обожгла нервы.
«Ты мог погибнуть!»
«Лучше было бы, если бы погибли вы?»
«Ты принц, мы воины. Это наш долг!»
Синие глаза опасно сощурились.
«А это — мой долг!»
Воздух похолодел еще на пару градусов.
— Ты решил это в одиночку.
Энд жестко улыбнулся.
— Когда я доставал из тебя арбалетную стрелу, ты не решил все за меня, прикрывая собой?
Кун резко выдохнул и отвернулся. Это был запрещенный удар, и боль прилетела обоим.
Энд стиснул зубы и зажмурился.
— Прости. Я идиот, знаю. Но на тот момент другого выхода не было. Нас разделяли и пытались убить поодиночке. Призвали новых юм. Даже если бы вы оказались рядом, ничего было бы не изменить. Мы все были выкачаны почти подчистую.
Кун открыл глаза и свистящим шепотом на грани слышимости произнёс:
— Ты не понял. У нас должен был быть другой план. Ты отдал бы всю энергию, чтобы сотворить такое. А мы не успели бы тебя даже оттолкнуть, тебя затянуло бы вниз.
Эндимион устало вздохнул.
— Кун, прекрати себя винить. Никто из нас не всесилен. Мы не можем предусмотреть всего, тем более у нас даже не имелось времени на подготовку к этой битве. Они же вылезли внезапно. И вы физически не могли бы ко мне успеть.
И добавил, озорно улыбнувшись:
— Тем более все хорошо закончилось.
Кунсайт выдохнул и покачал головой, пряча улыбку. Нервную, но все же уже настоящую.
Затем поднялся и подошёл к принцу. Глаза обоих не улыбались, и что-то в них плескалось такое… Пережитый ужас, боль и гнев опустошили и словно содрали кожу, обнажив нервы. Кун сглотнул и резко подался вперёд, стиснув плечи друга в объятии.
Энд с неменьшей силой обнял его в ответ.
…Они никогда не заговорят об этом, им не нужно обсуждать то, что для каждого из них понятно без слов и доказательств. Это минуты, когда ладони их душ сцеплены намертво — брата с братом.
До смерти и после нее.
— …Знаешь, а Джед умеет кричать, — задумчиво протянул принц через пару минут, тоже пряча улыбку. — И взгляд такой, словно прибить хочет.
— У тебя даже Хронос закричит, ты же все нервы вытреплешь, — проворчал Кун, отстранившись и суровым взглядом сканируя Энда. — Дай, я хоть проверю тебя.
— Кун, отстань, я в норме, — попытался уклониться тот.
— Сиди уж, в норме он. Как землю двигать, он герой, а лечиться ему не надо.
Прохладные пальцы сжали виски друга, посылая энергетические импульсы, восстанавливая баланс.
— Вы-то сами как?
— Мы-то как раз в норме. Ребята вон завтрак готовят. И ты его сейчас съешь без своего упрямства!
Энд улыбнулся, остро, как стилет.
— Будет исполнено, Ваша Светлость.
— …О, наше Высочество очнулся и даже Светлостью обзывается. Жить будет.
Полог отдернулся, и в проеме показался Нефрит, жизнерадостно и белозубо улыбаясь.
Энд встретился с ним взглядом — усталые синие глаза улыбка не затронула ничуть. Они задавали вопрос.
Эндимион опустил и поднял ресницы, а потом улыбнулся, ловя такую же улыбку Звездочета.
Сзади мелькнул рыжий растрепанный хвост Зоя.
— Совсем наше Высочество стыд потерял, помирать вздумал. А юм ты качественно закопал, гвардейцы так впечатлились, что сами побежали к нам в плен. Так, глядишь, и сдадут всех предателей.
Энд подозрительно закашлялся, а Кун покачал головой.
— Не мечтай впустую, Зой. Нам эти доказательства рыть долгие месяцы, прежде чем сможем их прижать.
— А и нароем, впервые что ли, — и добавил тише, вмиг из мальчишки став взрослее и серьезнее. — Главное, что мы все живы. А значит…
— …А значит, завтрак нас ждет, господа.
Джедайт остановился в проеме и оглядел всю компанию, остановившись на Энде. Тот внимательно смотрел, не отводя взгляда.
Никаких слов не было, чтобы отблагодарить за это.
Синие глаза молча говорили «спасибо».
Бирюзовые стали строже, но остались теплыми.
«За это не благодарят, мой принц. Вы тоже не раз спасали мне жизнь. Как и другим».
Затем кашлянул и вслух произнес:
— Энд, идти можешь?
— Естественно. Хватит из меня немощного делать. Сговорились прям.
— Ага, напугал нас до седых волос. Вот начну заикаться, учти!
— Да если ты начнешь заикаться, куда ж ты энергию денешь, рыжий? Кто меня доставать будет?
— Замолкни, звезданутый!
— Так, замолчите оба, — твердый голос Куна прервал спорщиков.
Северный лорд обернулся и протянул руку к Энду.
— Идем.
Тот проворчал что-то и попытался встать сам.
Его почти сразу повело, но Кун и Неф успели подхватить его под руки.
— Упрямство, куда ж без него… — ни к кому не обращаясь, проговорил Нефрит.
Принц снова что-то проворчал и с помощью друзей все же дошел до огня.
Уже встало солнце, заливая окружающее пространство прозрачным золотистым светом. Еще было свежо и тихо. И так хотелось представить, что это навсегда. Что войны, крови и разрушений больше не будет…
Хотя бы сейчас, на несколько минут дать отдохнуть вымотанной душе.
— …Значит, я почти сутки был в отключке?
— Да, и чудо, что ты так быстро очнулся…
— …Да наше Высочество все делает быстро. Вдруг тут без него что интересное произойдет? Юма недобитая вылезет… Берилл даст чистосердечное признание…
— …Зой молчать научится…
— Ну все, ты договорился!..
— Вообще-то это ты меня перебил!
Энд страдальчески вздохнул, но ответить не успел. Зой виновато подскочил.
— Голова болит, да? Слышите, милорд Нефрит, от Вас сколько шума?
— Чей бы дракон рычал…
Принц расхохотался.
— Так, брэк! Не болит у меня ничего, только перестаньте.
— Так вот, если бы наша рыжая Светлость меня не перебила, я бы договорил. В принципе, мы уже можем возвращаться. Здесь все доделано.
Неф задумчиво гонял по миске кусочки рыбы и овощей.
— Не все, — глухо ответил Энд.
— Что?
— Здесь еще не все завершено.
Ребята переглянулись. Они поняли.
Долг Хранителя.
Долг — и проклятие — пропускать через себя боль и горе планеты. И умирать с каждым из ее детей.
И отпускать их в Вечность.
Нефрит откашлялся и невозмутимо продолжил.
— Твое Высочество, ты забыл кое о чем. С днем рождения, Энд! Во всех смыслах теперь.
Зой хохотнул.
— И правда, заново родиться в свой день рождения. Да ты счастливчик, Энд!
Затем извлёк из подпространства сверток.
— Держи. Я знал, что тебе это понравится.
Тонкий кинжал из южной стали, смертоносный, хоть и похожий на опасную игрушку. Закаленная, острейшая сталь. Удобная рукоятка без каких-либо украшений, лишь простой узор насечкой.
Кун закатил глаза.
— И это принц. Глаза-то как загорелись…
— Изучай я вместо оружия искусство этикета и интриг, где бы мы сейчас были, а?
— Что правда, то правда. А это от меня, — Неф кивнул на сверток у входа в палатку. — Доспехи. Правдами и неправдами раздобыл тот древний металл, что не берет почти никакое оружие. А наши ученые сочиняли, что секрет производства утерян…
В ладони Джеда появился небольшой футляр.
— Это, конечно, не история древнего мира, но, думаю, тебе будет интересно прочитать. Свиток из табличек о восточном бестиарии с подробными зарисовками. И… держи. Тебе точно пригодится.
Солнце заиграло в гранях кристаллика.
— Запас щитов. Вдруг когда-то не будет возможности поставить свои.
— …О, вот попрут нас из дворца, откроем лавку с кристаллами Джеда.
— Эк ты примазался, наш Джед такого вредного и пронырливого в долю не возьмет.
— …Не хочу тебя расстраивать, Зойсайт, но Энд так просто трон и дворец не уступит. Так что придется тебе довольствоваться должностью Главы разведки.
Джедайт спрятал улыбку в уголках губ, глядя на искреннее возмущение Зоя: как же, двое на одного!
Эндимион искренне улыбался, глядя на свои сокровища, снова напоминая рано повзрослевшего мальчишку. Потом что-то вспомнил и расхохотался.
— Кун, представляешь? Я понял, что не успеваю или закрыть овраг, или уйти. И неожиданная мысль — я так и не прочитал твою книгу.
Ребята прыснули.
— Вот уж кому что, а? Но сегодня ты будешь спать, а не читать свои древности! Не убегут они от тебя.
— Нет уж! Мой день рождения, имею я право на личное время для интереса?..
— Тебе восстановиться надо…
— Кун, я не ребенок. И сам могу оценить свое состояние. Я, правда, в порядке.
Неф фыркнул.
— Ты в нем и не был никогда…
— И всё-таки удивительно, как такая древняя книга сохранилась на Севере… В столице-то все почти уничтожили.
— Да, Кун, тебе надо в свою библиотеку Джеда пустить. Он там даже историю зарождения Вселенной отроет…
…Шутки, смех. Дружеское тепло. Они прогоняли из сердца мертвенный холод, делая его живым. Позволяя на время забыть о долге и боли.
Позволяя просто быть и чувствовать жизнь.
— …Энд, и всё-таки. Уясни себе одну простую вещь. Ты не один. Мы — навсегда твои лорды, друзья и братья. И тебе не нужно нести эту тяжесть в одиночку. Позволь нам разделить это с тобой. Нет, подожди, не спорь. Да, у тебя свой долг Хранителя, и только ты можешь его исполнить. Но тяжесть от него ведь можно разделить на пятерых, а?
Эндимион молча склонил голову, так, что черные волосы упали на лоб, а глаза оказались в тени.
Секунды падали в тишине.
Наконец, синие глаза сверкнули из-под челки.
— Я запомню, Неф. И… спасибо.
Тот улыбнулся и тряхнул спутанной прической. Потом охнул.
— Я забыл совсем. Мои ребята передали мне на рассвете. Держи, это тебе. Неофициальное письмо с Луны. Официального контакта, как ты понимаешь, у нас еще не установлено…
Кун заглянул через плечо принца.
— От Селены? Даже так? Это замечательно же. Значит, она признает твое право на престол. Хотя это и не удивительно. Король и королева были в прекрасных отношениях с Луной.
Энд вскрыл письмо. На бумаге с монограммой Дома Белой Луны было всего несколько слов:
«Благословение Луны да прибудет с Королем Терры. Долгих лет, мудрого правления и света в сердце».
И приписка:
«Ваше Высочество, этот кулон принадлежал Вашей матери. Думаю, она хотела бы передать его Вам».
Эндимион осторожно взял в ладонь небольшой нежно-розовый камень в форме капли. Простая оправа, цепочка из светлого металла. И когда солнечные лучи заиграли в гранях подвески, камень словно засветился внутренним светом.
Ребята тихо поднялись и ушли в палатку, оставляя принца наедине с этим даром.
…Кун и Неф помнили королеву. Мудрость и понимание светились в ее синих, как и у сына, глазах. Вот только не всем нравилось, что король женился не на дочери кого-нибудь из боковых ветвей династии, а выбрал представительницу Древнего народа. Недолгим было их счастье…
И свои силы королева Калика отдала сыну, напоминая о себе в тысячах алых роз, окружающих теперь главный храм Иллюзиона.
…Через несколько минут Энд тяжело поднялся, намереваясь открыть портал к месту вчерашнего боя. И натолкнулся на четыре пары разноцветных глаз.
Ребята стояли невдалеке. Молча.
Его право — принять их помощь или отказаться.
Долг ему нести в одиночку все годы, что ему отпущены. Но тяжесть…
«Ты не один».
«Тяжесть ведь можно разделить на пятерых, а?»
Эндимион опустил глаза.
Потом решительно поднялся и посмотрел на своих лордов.
На своих братьев.
И улыбнулся.
…Курган встретил их тишиной. И не скажешь, что вчера здесь разрывалась и дрожала земля, слышались крики, вой и оглушительный грохот.
Сейчас — только тишина.
Где был овраг, теперь высился холм кургана. Серая пыль, камни — и тишина.
Хранитель прошел к подножию и опустился на колени, зарывшись пальцами в землю.
Его лорды встали чуть сзади, положив ладони ему на плечи, создавая энергетическую связь.
Древние слова песни — молитвы — взметнулись вверх, к небу. Они проникали до Сердца Земли, дарили прощение и надежду.
Они напоминали рыдающую песнь скорби и памяти — и ликующую песнь радости и освобождения.
Молитва крыльями взметнулась к небу, на миг словно расколов пространство, — и все стихло.
Энд приоткрыл глаза и тихо произнёс:
— Вот теперь здесь все завершено.
Лорды молча последовали за своим принцем.
И только когда сборы были завершены, и Террианская Гвардия стала сниматься с места, Неф задумчиво проговорил:
— Когда закончим это дело, рванем ко мне на Запад. Там сейчас все цветет… Не надышаться. И так тихо и спокойно…
***
…Вот только собрать все ниточки доказательств они смогли спустя долгие месяцы (правда, сумев вырваться на день в замок Нефрита через несколько дней после битвы).
Долгие месяцы грязных интриг, уловок, попыток продраться сквозь скрытые смыслы недомолвок и лицемерия.
— …Небо, наконец-то сегодня все…
— Сплюнь, рыжий, а то накаркаешь. И доберемся мы до отдыха только после полярной ночи у Куна.
— Господа, давайте все же настроимся на рабочий лад. Суд — это не шутки.
— Да расслабься уже, Джед. Им нечего предъявить на все наши доказательства.
— Так, заканчиваем споры и выдвигаемся.
— Как прикажете, Ваше Высочество.
Энд коротко усмехнулся.
— Не обзывайся, рыжий.
…Судом Терры именовался открытый храм. Каменная площадка внутри, простой трон с краю от нее, и круг колонн, поддерживающий кровлю. Резные окна в ней пропускали свет в центр площадки.
Здесь не король решал судьбу своих подданных.
Приговор выносила сама Терра.
…И снова здесь звучало много пустых и не очень слов.
Трое представителей старых родов и некоторые члены их семей подобрали много логичных аргументов. Они защищались весьма красноречиво. А когда поняли, что это бесполезно, перестали сдерживаться.
Гнев, оскорбления, откровенное глумление — все сметалось невозмутимой полуулыбкой принца и тех, кто неподвижными светло-серыми тенями застыл за его спиной.
Хранитель и истинный Король Терры — и его Серые Коршуны.
— …Итак, вам больше нечего сказать в свое оправдание, милорды? Так пусть Терра вынесет свой приговор.
В центре площадки вспыхнул золотистый портал. Хранитель Иллюзиона прибыл, чтобы исполнить волю планеты.
Гелиос склонился перед принцем.
— Приветствую Вас, Ваше Высочество, милорды.
Затем обернулся к застывшим в ужасе обвиняемым. Вытянул вперед сложенные лодочкой ладони.
И там появился Золотой Кристалл.
…Суд Золотого Кристалла проводился для тех, кто совершил преступление против Короля или Терры. И сила его была равна силе Серебряного, но не столь милосердна. Золотой огонь полностью сжигал зло. Человек встречался лицом к лицу с тем, что совершил.
И это было невыносимо.
Кто-то сходил с ума. Кто-то сгорал до пыли, если тьма полностью завладела им. Но если человек в последний миг признавал вину и раскаивался, то огонь не причинял ему вреда, лишь освобождал от тьмы — что было весьма болезненно, как сдирать наживую множество слоев ороговевшей кожи.
— …Да просветит ваши сердца Свет, Создавший жизнь. Проведет сквозь лабиринты Тьмы и укажет путь.
Древняя формула для обвиняемых в Суде Золотого Кристалла.
Их право — принять или отвергнуть.
…Золотой огонь вспыхнул, отражая каждому свое.
…Через несколько секунд на каменной площадке остались лишь двое человек. Они молча стояли на коленях, чуть покачиваясь и склонив голову.
Они узнали свое преступление.
И им дан шанс на верность.
— Терра вынесла свой приговор. Суд завершен, — прозвучал в тишине голос Эндимиона.
Он развернулся и вышел из храма. Четверо молча следовали за ним.
…Пятеро верных сыновей Терры. Всегда стоящих до конца и не умеющих отступать.
Готовых упасть в любую бездну, чтобы туда не рухнула их общая мать. Любимая до слез, до боли, до любой жертвы.
…Многое им еще предстоит впереди. Но одно останется неизменным на все жизни и эпохи: их дружба и соединенные ладони.
Где упадет один, туда упадут и все. А потом вытащат его, чего бы им это не стоило.
Братья не по крови, но по духу.
Король Терры — и его Ши Тенно.
Драконы заката
Небольшой южный город просыпался после ночи. Короткая и теплая, она давала начало шумному и бестолковому дню, похожему на рыночных торговцев, уже галдящих в рядах. Дел много. Разложить товар: что подороже и покрасивее — ближе к покупателям, остальное подальше, следить, чтобы никакой наглый мальчишка, вроде него самого, не утянул фрукты.
Он фыркнул, пониже натянув капюшон, из-под которого выглядывал только тонкий, веснушчатый нос.
...Поймайте сначала, господа. А когда в животе, как в пересохшем колодце, бегать научишься. Особенно когда по пятам ещё беззвучной, но смертоносной змеёй крадётся нечто худшее, чем смерть.
Рабство. Бесчестье.
"Беги, как ветер, лисенок, ни за что не попадись им. Они черный яд Юга. Как гниль, пожирающая спелые фрукты. Помни: ты смелее и быстрее них. Ты ничего не боишься. Беги же!"
Ноги страшно гудели, но мальчишка заскользил между людьми дальше. Рыночные ряды были полезны. Можно не только разжиться съестным, но и узнать информацию. Например, где в последний раз пропадало больше людей.
Разноликая толпа неслась мимо, скрывая, но не поглощая его, и, наконец, осталась позади.
Информации сегодня на грош, а мерзости на пару горстей. Спешащие серые слуги, громкие женщины с корзинами, полными снеди, нахальные торговцы с грязными шутками и руганью. Они все звучали как ржавый тромбон на деревенском празднике. Душно, режуще, громко.
Площадь за рынком ему нравилась больше. В этот ранний час она звучала голосами невидимых птиц, звоном браслетов с колокольчиками, тихим напевом лютни.
Черноглазая, черноволосая уличная танцовщица отбивала замысловатый ритм по стертым булыжникам. Волосы растрепались, глаза блестели тысячезвездной ночью. Если рынок был безликой толпой, то эта девушка была иной. Гибкой, грациозной, свободной. Низковатый, но звучный голос переливчато соединялся с лютней ее спутника. Оба расцелованные солнцем и ветром, они были детьми своей страны, но они были и другими, настоящими.
Здесь прохожих пока не было, и они пели для себя, просто выплескивая песню и музыку, которые звучали в сердце.
Закончив петь, девушка заметила замершего в тени дерева мальчишку, который не сводил с них глаз. Грязный, похожий на затаившегося зверька, он, казалось, постоянно был готов нападать или защищаться. В тени капюшона блестели любопытные зелёные глаза. Цепкий и хитрый взгляд. Она много повидала людей, но этот пацаненок совсем непрост.
Девушка переглянулась со своим спутником, встретив его понимающую улыбку.
— Держи путь левее большого тракта. Те, кто тебе угрожает, в другой стороне.
Мальчишка ощутимо напрягся. Не привык быть на виду и таким понятным. Далеко пойдет, выживет, это точно.
— Не бойся. Мы не забираем свободу, мы о ней поем. А если представляется возможность — дарим. Левее дороги будет меньше растительности, потом вообще начнется пустыня. И ни один раб туда не побежит. Пустыня жестока, слабых убивает. Но ты силен, сможешь добраться до оазиса — держись юго-востока. Там ты точно будешь в безопасности.
Упрямый взгляд из-под капюшона.
— Почему я должен вам верить?..
Переливчатый, как недавно звучавшая песня, смех.
— Ну хотя бы потому, что ты слышал наши песни. А если мы поем о любви и свободе, зачем нам такого внимательного слушателя обманывать.
Мальчишка недоверчиво фыркнул. И тут впервые заговорил мужчина.
— Правильно не доверяешь людям. Но ты идёшь с рынка, значит, что-то успел узнать. Ведь так? Мы видели сегодня ночью несколько пойманных детей. Семеро торговцев не увидели рассвет. Поэтому держи путь на юго-восток.
Мальчишка понимающе кивнул: так вот, кто неизвестный герой — нет, два героя, девушка точно не проста! — который спасает многих людей от рабства. Власти объявили их преступниками, ловили уже многих, но без толку. Торговцы людьми все так же оказывались убиты, а на земле рядом была вырезана буква на древнем южном наречии, похожая на летящую птицу.
Девушка вдруг оглянулась, быстро подошла к нему — он ощутил запах ночной акации — и сунула небольшую сумку.
— Бери. У нас ещё есть, а тебе пригодится. И убегай отсюда.
Мальчишка помедлил.
— Вас тоже ищут.
Тот же смех.
— Мы умеем быть незаметными. Прощай.
...Растительность слева от дороги и правда становилась все более скудной. Нужно где-то укрыться на ночь, вдруг торговцы изменят свои привычки. Вот только где...
Из-под ног вдруг выскользнул лисенок. Повел носом — из сумки пахло съестным, — посмотрел на ее хозяина.
— Не дам. И не смотри. Пока не найдем ночлег, никакого ужина.
Лисенок вильнул хвостом и сделал шаг в сторону, снова оглянулся на мальчишку.
— Ты знаешь, куда идти? Тогда пошли...
Шагов через двадцать показался пологий спуск. Лисенок нырнул в него и исчез.
— Эй, ты куда?
Мальчишка огляделся. Вокруг по-прежнему было безлюдно, сгущались сумерки. Ну, что ж... Выбора у него все равно нет. Укрепил ремень сумки, присел над склоном и начал спускаться. В густой, порыжевшей на солнце траве оказалась весьма большая нора. И что главное — полностью пустая, если не считать его хвостатого приятеля, который предвкушающе облизывался.
Мальчишка развязал сумку, вытащил одну из лепёшек и фляжку с водой.
— Держи. — Вгрызся во вторую половину, не переставая прислушиваться к происходящему на поверхности. Чуткий, почти звериный, слух не раз выручал, но сейчас было слышно только вездесущих цикад, птиц и шорохи мелких животных.
Как же хотелось спать... Рассудив, что с пустыней лучше встречаться на свежую голову, он свернулся серо-рыжим клубком, вздрогнул от пушистой морды у ладони.
— Спи давай. Я, конечно, ничего не боюсь, но по ночам высовываться опасно.
...Грязный, смрадный подвал. Хищные каменные щупальца, будто оплетающие своего пленника. Оглушающая тишина, грязные ухмылки приближающихся торговцев живым товаром.
Не вырваться. Больше не сбежать... Нет... Нет!!!
Готовый вырваться крик забил горло, когда он подскочил. Лисенок под боком недовольно фыркнул.
Сон. Опять. Побегаешь по этому паршивому муравейнику, не такая ещё дичь приснится...
А привычный уже слух уловил звуки борьбы. И совсем рядом с ним.
Выбираться и бежать?.. Прятаться?..
Он напрягся, как струна, готовый подорваться в любой момент. Не чувствуя гудящих ног, он медленно начал взбираться вверх, натянув на спутанную рыжину капюшон.
Было ещё совсем раннее утро, край неба слегка окрасился фиолетовым, и в первую секунду он не разглядел, а потом...
Везде была кровь. Его вчерашние знакомые и те, от которых он бегал уже много дней.
Серая одежда торговцев, "серая смерть", "серая паутина", "серые щупальца", как называли их люди, мелькала повсюду. И среди них вихрем проносились две фигуры в белом. Белая ткань закрывала лица и волосы, костюм полностью скрывал тело.
Людей крали в рабы специально обученные воины. Тихо, быстро, незаметно. Но уличные музыканты были быстрее и бесшумнее. Двумя светлыми тенями они двигались в грязном пятне среди травы, иногда казалось, будто они летают по воздуху. Теперь было ясно видно, что они принадлежат к народу великой пустыни и великой реки. Их острые, тонкие кинжалы впивались в плоть и несли смерть.
Мальчишка однажды видел светлые тени, промелькнувшие в небе. Его мать упоминала, что это драконы, живущие на ее родине, где раньше всего восходит солнце. Может, будь они людьми, они были бы такими...
...Первая мысль оказалась панической. Как его выследили?! Куда теперь бежать?
Вторая окатила холодом, убирая эмоции. Их задержат. Надо уходить в пустыню.
А потом он совершил чуть не ставшую роковой ошибку. Оступился на спуске.
— Вот и ты, паршивец!
Он успел броситься в сторону за сотую долю секунды, как мимо, почти касаясь плеча, просвистел дротик. Он видел их раньше. И видел, как забирают усыпленных людей. Как тюки с грязным бельем.
А в следующую секунду раздался хрип: тонкое лезвие мужчины-музыканта достигло горла нападавшего.
— Беги! Сейчас тут ещё десяток набежит, они за тебя столько золота получат, если поймают...
...Следующие минуты, часы, дни он почти не помнил. Только опаляющее дыхание пустыни, раскалённый песок, раскалённое небо словно испытывали его. Друг?.. Враг?.. Убить? Пощадить?
Песок в одежде, горькая соль на губах. Потом, кажется, он падал и уже просто полз. Вперёд, только не оглядываться, не бояться, не чувствовать ничего. Боль, дикая жажда: он экономил фляжку до последнего, пил понемногу. Неслышные укусы лисёнка, который увязался за ним и тянул за рукав, когда он лежал ничком, не в силах пошевелиться. И он делал новый рывок...
Он потерял счёт раскаленным дням и ледяным ночам, но вдруг пустыня отступила. Крошечный островок оазиса встретил его шумом родника среди камней. Он долго лежал почти в забытьи, а холодная пыль оседала на пылающей коже.
Наконец, он, не открывая глаз, растянул потрескавшиеся губы в хищной ухмылке. Он победил. И работорговцев, и пустыню. Победил! Ему нужно ещё много дней, чтобы выбраться отсюда, но сейчас он победил.
А потом он отпаивал бесчувственного и отощавшего лисёнка, сам долго и жадно пил ледяную воду, захлёбывался и снова пил.
...Он лежал и бездумно смотрел в небо. Свинцовое, без единого облачка в высоте. И только на горизонте, далеко, там, где восходит солнце, было длинное облако. Прозрачно-огненное, с розовыми отсветами. Как далёкие драконы из старых легенд, в которые он уже почти забыл, как верить. Какие легенды, когда постоянно нужно убегать, скрываться, изворачиваться... Но что-то его тянуло и держало, не давало забыть.
...Его всегда будет тянуть к драконам, фениксам и живому огню, тому, который пока ещё спит. Он не забудет и будет искать его, а однажды найдет в себе самом.
Ещё много неисхоженных троп лежит перед ним, изворотливым, не умевшим бояться и отступать мальчишкой.
Впереди у него много событий и встреч, битв и ошибок, поражений и побед.
Огонь в ладонях. Верные друзья. Любовь.
А пока он просто лежит и смотрит на закатные облака, не думая о трудном завтра.
Будущий Четвертый лорд Терры, один из четверки Ши Тенно, Лорд огня Зойсайт.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге