Песнь барда Тигля

Глава 1

Барда звали Тигль. Его голос был чистым и звонким, как сигнал медного горна.

Люди замерли в полумраке харчевни, слушая песню. Пламя свечей, изгибаясь в такт музыке лютни из светлого клёна, озаряло их грубые лица. Тигль пел:

Движется времени круговорот,

У мифа свои законы.

Мы верим, мы знаем — герой придёт,

Чтобы убить дракона.

Ивейн Аресид внимал песне с нарастающим трепетом. Даже отодвинул в сторону миску копчёного мяса, так его зацепили нехитрые строфы.

Странствующий рыцарь Ивейн возвратился в родную Мизарию неспроста. Им двигало чувство возможного подвига. В том году по обжитым краям разлетелась молва, что ужасный дракон захватил эту землю, и терзает её, упиваясь людскими страданиями. С чудовищем никто не сумел совладать, и отважный Ивейн понял: Творец дал ему шанс покрыть себя немеркнущей славой. Судьба родины волновала его. Как и собственное величие. Победить очевидное зло, свирепого дракона — героическое деяние, а Ивейн Аресид знал, что рождён героем.

Люди слушали барда. Они жили в страхе перед чудовищем, и конечно же, песня о том, что дракона можно убить, согревала их души. Но никто из них не был способен сразиться со злом.

Никто, кроме Ивейна. Ему нужно убить дракона.

Но сперва надлежит понять силу чудовища. Отыскать его слабые стороны. Аресид был не только храбр, но и не по годам умудрён, и поэтому прибыл в Мизарию тихо, без лишней помпезности, с одним верным оруженосцем Фимоном.

Подвиги не терпят суеты.

Рыцарь был могуч и хорош собой: рослый, крепко сложенный, с гривой волос цвета летнего мёда и пронзительными серыми глазами на мужественном, будто высеченном из благородного камня лице. Горделивая осанка подчёркивала его независимый и самоуверенный нрав. Широкие плечи натягивали фамильную кольчугу двойного плетения, будто шёлковую рубаху. Крепкие руки умели держать меч, копьё или щит так, что никакая враждебная сила не могла бы их выбить. Мощный торс рыцаря был подобен колонне из мышц, стоящей непоколебимо, какая бы тяжесть её не давила. Неутомимые ноги поддерживали его, как контрфорсы поддерживают высокие стены храмов. Латный доспех матово блестел в темноте.

Он был тем человеком, что сами себе выбирают судьбу. Воином. Героем.

В песне пелось о нём.

Когда Тигль допел, Ивейн Аресид с верным Фимоном закончили трапезу и отправились на постоялый двор. Нужно выспаться. Говорили, дракон нападал на деревни примерно раз в месяц. Он не появлялся уже двадцать пять дней. Значит, скоро вернётся.

Рыцарь Ивейн жаждал встретиться с ним лицом к лицу.

Увидеть и победить.

* * *

Дракон выбрал деревню Вороний Погост.

Он пришёл в предрассветной тиши, в самый тёмный и ледяной час. Налетел, свистя чёрными крыльями, клокоча пламенем, скрытым в утробе. Окружил поселение стеной огня, в котором сгорели или задохнулись все деревенские и их скот. Опустился на землю и приступил к трапезе среди догорающих хижин.

Ивейн Аресид и его верный оруженосец проснулись от звона колоколов. Не мешкая, оседлали боевых меринов и помчались во весь опор через призрачный мрак городских улиц. Тут и там по обочинам в свете факелов появлялись заспанные мизарийцы. Некоторые казались напуганными. Другие — растерянными. Облик третьих выражал абсолютную покорность судьбе.

Подвесной мост загудел под копытами.

Город кончился. Впереди, на холме, где ранее был Вороний Погост, клубилась мгла, густая, как дёготь. Из неё вырывались отдельные языки пламени, лишь подчёркивая вязкую темноту.

Зов сигнальных рожков донёсся с холма. Полыхнуло.

Они точно не первые, кто сегодня искал дракона. Вниз с холма неслась, фыркая и крутя головой, лошадь в горящей кавалерийской попоне. Через миг она споткнулась и покатилась по склону, разбрасывая искры. И пропала из поля зрения.

Аресид и Фимон миновали подъём. Вороний Погост оказался пред ними как на ладони. Разъезженные дороги, засеянные поля и огромная клякса чёрного дыма меж полуразрушенных зданий в полумиле отсюда.

Вот оно, зло.

А потом до них вновь долетели гнусавые голоса рожков. В поле засверкало начищенное железо. Там разворачивался кавалерийский отряд — уйма всадников в ярких доспехах, расшитых сюрко и плащах, в разноцветных плюмажах, с гербовыми щитами и стягами.

Ивейн сразу узнал, кто это. Он не очень-то уважал рыцарей Братства Свободы, полагая их изнеженными и извращёнными чужестранцами, слугами иноземных господ. Понимал, что за свободу они несут Мизарии. Но сейчас Аресид даже радовался, что рыцари на его стороне. Ведь, похоже, дракон действительно сильный.

Он ещё и не ведал, насколько.

Едва первые всадники Братства Свободы приблизились к тёмному облаку, им навстречу багряным цветком раскрылось бурное пламя. Людские и лошадиные крики слились в жуткий хор. Отряд рассыпался. Одни бросились в стороны, другие рванули к дракону порознь, подняв щиты, держа копья наизготовку.

Что-то тускло блеснуло во мгле. Будто исполинская плеть хлестнула наотмашь, разрубив и коня, и всадника. А потом и второго. И ещё троих сразу. Клочья ткани и плоти, плюмаж и детали доспехов посыпались в стороны.

В третий раз зазвучали рожки — нестройно и невпопад. Братство Свободы изо всех сил пришпорило боевых скакунов и отчаянным порывом ворвалось в клубящуюся темноту. Крики, звон, лошадиное ржание разнеслись окрест. Потом стихли.

Из тьмы не вернулся никто.

Аресид с верным оруженосцем остановили коней на дороге. Светало. Подул ветер, и внезапно в дыму проступили очертания дракона. Он ворочался в клубах гари, пожирая тела рыцарей с тихим скрежетом и утробным рычанием. Ивейн вглядывался, пытаясь осмыслить облик чудовища, но глаза его словно всё время обманывали.

На руинах Вороньего Погоста ему виделось что-то огромное, страшное. То трёхглавый ящер с рдеющими углями вместо чешуй; то суставчатое, лоснящееся насекомое; то громадный ком извивающихся щупалец; то охваченный пламенем скелет исполинской птицы.

Он хотел спросить Фимона, что видно тому, но едва повернулся к оруженосцу, ветер резко усилился. Будто шквал налетел. Мерин рыцаря громко заржал.

Обернувшись, Ивейн увидел: окутанный тёмной тучей дракон поднимается над землёй. Он взлетал, размахивая чёрными крыльями. Пламя клокотало в утробе. Чудовище взмыло в небо и, заложив крутой вираж, стремительно унеслось в направлении юго-востока.

Багряное солнце вышло из-за холмов, и окрестности точно залило кровью.

На дороге, в полях показались люди. Крестьяне из соседних деревень, горожане, стражники — все пришли поглазеть на пепелище. На склоне холма неподвижно застыл коренастый жрец Культа в рогатом войлочном колпаке. Зеваки переговаривались. Аресид ждал от простолюдинов паники, криков, массовой экзальтации, но, похоже, никто не испытывал ужаса. На лицах читалась лишь сдержанная тревога, любопытство да тихая радость, что сегодня убили не их.

Странствующий рыцарь обвёл взглядом место побоища. Гибель Братства Свободы смутила его. Да, никто из них, очевидно, не был столь же силён, мудр и ловок, как он. Но теперь и Ивейн сомневался, что сумеет убить дракона. Тот был слишком могуч. Слишком страшен. Непостижим.

Рыцарь столкнулся со злом, и лица у зла не было.

Чтобы одолеть такое чудовище, мало отваги. Нужно думать. Работать. Аресид был умён и отнюдь не искал славной смерти. Он искал славной жизни.

Подвиги требуют вдумчивого планирования.

Рыцарь с оруженосцем развернули меринов и поехали в город, сохраняя молчание.

* * *

Ивейн Аресид был мрачен, а Фимон пребывал в растерянности.

Уже неделю они расспрашивали людей, пытаясь найти слабое место дракона. И пока не смогли отыскать ничего, кроме смутных намёков. В легендах и сказках всегда появляется некий мудрец, что раскроет секрет победы над злом. Но им этот мудрец почему-то не встретился.

Как же законы мифа?

Они спрашивали цеховиков и чиновников, стражников и культистов, но никто им не мог подсказать, что же делать. И тем более никто не хотел ничего делать самостоятельно. Некоторые прямо ссылались на песнь барда: там же сказано, что герой придёт и убьёт дракона, а как именно, это уже не нашего ума дело.

Ивейн разослал письма знакомым воителям и охотникам на чудовищ, но почтовым гонцам верить сложно: ждать ответа порою приходится вечность. После гибели чужестранцев из Братства Свободы желающих биться с драконом заметно убавилось.

В какой-то момент рыцарь пугающе чётко понял, что в родимой Мизарии не очень переживают из-за чудовища. Никто не рвал на себе одежд и не посыпал пеплом голову. Да, теперь каждый месяц мучительно погибала случайная деревня их соотечественников, но ведь люди всегда погибали так или иначе? В этом не было ничего необычного. Мизарийки исправно рожали новых мизарийцев.

Жизнь продолжалась.

Аресид, тем не менее, не желал мириться с происходящим. Дракон оказался настоящим чудовищем; что ж, тем величественнее станет победа над ним! Но как её осуществить?

Денно и нощно он упражнялся с мечом и щитом, поражал ростовые фигуры копьём на скаку, стрелял в цели из лука, карабкался по верёвкам и бегал на мили окрест. Всё не то.

Это не помогало против дракона.

Одновременно Аресид перебирал в голове подвиги именитых предшественников. Он помнил многое. Его завораживали правдивые истории. В них была сила.

Так, почти двести лет назад могучий Будвар Молельный победил Гамалейскую Пиявку тем, что дал ей сожрать себя, а потом распорол изнутри. После славной победы он, впрочем, скончался от страшных ожогов — уж больно едким оказалось нутро бестии, но прославился на века.

Тристан Грустный, защищая Трансгаллию от Летучих Обезьян, сделал иначе. Понимая, что в лобовой схватке бесчисленных врагов не одолеть, он хитростью увёл их в соседнее княжество Осс, известное тысячелетней историей, каковая на этом закончилась. И с триумфом вернулся домой, чтоб жить долго и счастливо.

А известный своим кротким нравом Робар Справедливый умертвил Каракарского Свиногрифона вот таким остроумным способом: натравил на него полсотни холопов с цепами и вилами. А на следующий день, когда обезумевшее от крови чудовище ещё терзало их изувеченные тела, тихонько зашёл в тыл и нанёс смертоносный удар прямо в незащищённое бронёй место.

Эти умные и отважные люди вписали себя в мировую историю. Ивейн Аресид страстно желал того же, но не понимал, как добиться величия при текущем раскладе.

Чтобы справиться с сильным противником, он с Фимоном тренировал ловкость. Чтобы одолеть ловкого, становился сильнее. Множество врагов? Ничего. Нужно лишь быть смелее, а храбрости ему не занимать. Он повергнул во прах уже многих.

Но теперь всё казалось гораздо сложнее.

В одну из тревожных ночей, ворочаясь на попоне боевого мерина, он вдруг вспомнил в деталях пейзаж Вороньего Погоста. Длинные тени. Догорающие руины. Пятно тьмы в небе юго-востока. Суетливых людей на окрестных полях.

И стоящего на холме коренастого жреца Культа.

* * *

— На всё воля Творца, — степенно ответил им плотный немолодой мужчина в рогатом войлочном колпаке и расшитой бисером сутане. В его бесцветных глазах священной росою светилось что-то, напоминавшее мудрость.

— Разве вас не смущает, что гибнут невинные люди? — удивился Фимон. Что поделать, он был слишком молод и очень наивен. Жрец Культа лишь покачал головой:

— Невинных в Мизарии нет. Уж поверьте мне, я разбираюсь. Разве что новорожденные... впрочем, они тоже хороши — орут, гадят, все красные... и кто знает, о чём они думают?

Они беседовали на высоком, поросшем козлиной колючкой холме. Внизу, как помарка писца, темнел бывший Вороний Погост. Жители соседних деревень и бродяги копошились на пепелище, выискивая кости, резной камень и металлические предметы. То и дело меж ними начинались свары, но до драки не доходило — простолюдинам недоставало воинского духа.

— Нам, конечно, приходится нелегко, — признал жрец. — Но кому и когда жилось просто? Дракон — кара для нечестивых. Воплощение гнева Творца: неотвратимый, безжалостный. Да, конечно, его облик страшен. И он жрёт всех подряд... но, возможно, он послан, чтоб нас испытать.

— Да, я тоже так думаю, — низким голосом проговорил Ивейн Аресид. — Он — возможность для подвига. Но ведь подвиг бывает совместным... почему мизарийский народ не восстанет против чудовища? Нужно действовать сообща!

— А зачем восставать? — жрец взглянул ему прямо в глаза. — Мне всё чаще является мысль, что дракон не проклятье, а дар. Люди сделались набожнее. Когда смерть так близка, они ищут опоры и утешения в Культе. И всем хорошо. Я ведь пастырь, а каждому пастырю нужно спокойное стадо. Ну зачем нам восстания?

— Но ведь их... истребляют! — не сдержался оруженосец.

Мужчина в сутане умиротворяюще потряс резным посохом с ритуальными бубенцами.

— Угроза дракона сильно преувеличена трепачами и паникёрами. От чумы в прошлый год умерло в восемь раз больше народу; от бескормицы — в десять! В грабежах и междоусобицах погибало почти столько же, а с прилётом дракона они прекратились: все боятся привлечь его внимание. Он приносит нам больше добра, чем вы думаете. Вы ведь видели нападение?

Он мотнул головой в сторону выжженного пятна.

— Обратили внимание, насколько силён и огромен дракон? Это ведь показатель здоровья народа! На худой пище он так бы не раздобрел. Быть беде, заведись у нас тощее, жалкое чудище... все соседи смеялись бы! А сейчас они нас уважают, боятся... завидуют.

Фимон, проведя большую часть жизни за пределами Мизарии, хотел возразить, но Ивейн погрозил ему пальцем. И спросил жреца:

— Я давно не видал родные края, и мне кажется, люди немного подавлены... раньше были какие-то ярмарки, праздники, а теперь все как будто притихли.

— После того, как дракон уничтожил две сельские свадьбы и карнавальное шествие, праздники прекратились. Никто не желает накликать беду. И, опять же, зачем что-то праздновать? Когда завтра тебя и всех близких может сожрать безжалостное чудовище, каждый день и так сладок и радостен!

— Что-то мы не встречали по пути сюда шибко радующихся, — усомнился оруженосец.

— Люди радуются в душе, — отозвался жрец Культа. — А снаружи они носят маску смирения. Но я знаю, что каждый раз, как дракон пожирает соседскую деревушку, уцелевшие довольны и счастливы, что пока их черёд не пришёл.

— Да, немного им нужно для счастья, — желчно высказал Аресид.

— Но их можно понять. У нас не было короля, одни вольные города... беспорядок, разврат. Людям скучно без твёрдой руки. Государству необходим государь! А дракон... вы же видели. За ним сила! Ни один из известных нам королей, даже самый жестокий, не сумел бы исполнить такое.

Он опять кивнул войлочным колпаком на руины Вороньего Погоста.

— А враги, что спокон веков спали и видели, как захватить наши земли, все отступились! Ведь зачем им страна, где лютует дракон? С ним Мизария в безопасности.

Рыцарь и оруженосец молчали.

Над поросшим козлиной колючкой холмом жалобно завывал ветер.

В небесах ползли облака.

— Иногда он приходит ко мне, — негромко проговорил жрец. — В странных снах, что длятся целую вечность. И мы с ним говорим. Не словами, а мыслями.

Ивейн слушал внимательно.

— Так я и узнаю, на какую деревню он нападёт.

— Но людей... не предупреждаете? — голос Фимона дрогнул.

— Разумеется, нет. Ведь тогда дракон перестанет со мной разговаривать.

Ветер коротко взвыл и умолк.

— Страшные вещи вы говорите, — молвил рыцарь Ивейн.

— А я их не боюсь, — ответил, надвинув колпак на глаза, жрец Культа. — Это данность. Дракон сложился исторически. Ведь на всё воля Творца — вы, надеюсь, этого не отрицаете?

Они не отрицали.

* * *

За окном лился дождь. Мерзопакостный, долгий.

Промозглый.

Храбрый рыцарь Ивейн Аресид несколько дней ломал голову, что ещё предпринять. Убегать, поджав хвост, не хотелось. Ему нравилось быть частью силы, и теперь он пытался понять, где она.

В постоялый двор прибыл почтовый гонец, он принёс пару писем. Знакомые воины слали слова поддержки, но никто не явился на помощь. Слухи о мощи Мизарийского Зверя достигли уже самых дальних земель.

— Что за судьбу я выбрал... — бормотал Аресид. — Где подвиг?

Наконец, после долгих бессонных ночей он уснул. Провалился в небытие, словно в прорубь.

Оруженосец проснулся от его крика в ночи. Никогда он не видел господина таким: Ивейн казался смертельно напуганным. Бледный, мокрый, вцепился руками в попону и трясся, но не просыпался, сколько Фимон его не тормошил. Только что-то шептал.

Разговаривал.

Он проснулся уже ближе к вечеру. Фимон беспокойно оглядывал его, но Ивейн выглядел совершенно здоровым и выспавшимся. Он прошёл сквозь кошмар и вернулся в мир яви живым.

И чертовски голодным.

Они вышли в харчевню перекусить. Сидя в тёмном углу, уплетая копчёное мясо, Аресид улыбался. Но потом его взор стал серьёзным. Серые глаза на мужественном, будто высеченном из камня лице обрели стальной блеск.

— Фимон, выслушай. Я всё понял. Мы с тобою искали, как победить дракона, не догадываясь, что он непобедим. Глупо даже пытаться его одолеть.

— Так уедем отсюда. Кони готовы.

— С какой стати мне уезжать? Это мой родной край. Пусть другие сбегают, а я думаю здесь и остаться... ещё столько всего нужно сделать! Ты меня недопонял. Раз дракона нельзя победить, его нужно принять.

Оруженосец вздрогнул.

— Принять? То есть... смириться с ним?! Неужели нельзя выбрать меньшее зло?

— Так ведь это оно и есть! — громыхнул Ивейн. — Да и что значит «выбрать»? Свобода выбора иллюзорна, как любая другая свобода. Не мы выбираем его. Дракон выбрал нас!

Во взгляде Фимона читалось сомнение.

— Посмотри, что творится кругом! Мир вступает в эпоху теней. Хаоса. Бездуховности. Всюду мрак! В Трансгаллии — малокровие, конокрадство и сухой закон. В Гамалее кашельный мор. В предгорной Шмальдовии половая распущенность, Каракар впал в безденежное безумие, а вольное княжество Сцент окончательно покорилось племенам диких скотоложцев. В этом смысле дракон — лучшее, что могло с нами произойти!

— Но ведь это... неправда...

— Правда в силе, Фимон. Где сила, там и правда, — твёрдо высказал Аресид.

— Но ведь рыцари... ваш учитель, Горфлагон Стойкий, в письме завещал вам сражаться со злом...

— Он уже слишком стар, чтобы что-либо понимать! Горфлагон пересказывает чужие идеи. Он давно не был здесь и не знает, где зло. Он льёт воду на мельницу наших врагов, понимаешь? Он... не нужен дракону.

Улыбка рыцаря потускнела. Фимон повернул голову.

В центр зала харчевни усталой походкой вышел бард Тигль.

Он нёс лютню из светлого клёна. Кто-то из слушателей поставил для него стул. Певец сел поудобней и начал подтягивать струны, проверяя звук пальцами.

Сразу вспомнилась песня.

— Да, теперь-то мне ясно, что делать, — горячо зашептал Аресид. — Ты, Фимон, не поверишь, как хороша эта ясность... Ты же знаешь — разговор у меня короткий, а меч длинный. Я заставлю подлого барда заткнуться. Ведь он сеет здесь смуту и разобщение. Сам подумай, сколько ещё слепых дурачков поверят его сладким трелям и положат головы в идиотской борьбе за всё хорошее против всего плохого?

Лицо оруженосца застыло.

Рыцарь вынул из ножен кинжал милосердия.

— Это должен быть символический жест. Чтоб все поняли, за кем правда. Пусть поёт свою песенку... зайду сзади, как Робар Справедливый. Отправляйся в конюшню, Фимон. Нам, возможно придётся уехать отсюда. Ненадолго. Здесь ещё не все поняли, что происходит...

Фимон молча повернулся и вышел.

Ивейн спрятал кинжал в рукаве, встал из-за стола и заулыбался.

Гордо и самоуверенно.