Первая часть

Глава 1 "Первое знакомство"

Холод.

Он просочился в кости раньше, чем сознание соизволило вернуться. Туман лежал на траве — густой, почти твёрдый на вид, как вата, которую мама прикладывала к ссадинам в детстве. Только эта вата была ледяной и пахла прелой листвой, сырой землёй и чем-то ещё — острым, металлическим, похожим на вкус монетки во рту.

Кровь.

Трава после ночного дождя обжигала холодом даже сквозь одежду. Футболка прилипла к телу намертво, и каждое дуновение ветра заставляло ткань елозить по коже — мокрую, противную, чужую. В зарослях что-то зашуршало. Ветка хрустнула под чьей-то лапой. Близко. Слишком близко.

Но страха не было. На страх не осталось сил. Тело, разбитое и искромсанное, просто отказывалось реагировать. Даже боль отступила на второй план, превратилась в фоновый гул — тупой, всепроникающий, как шум далёкой трассы. И сквозь этот гул пробивалось только одно: осознание того, что в кустах, прямо напротив, сидит он.

Зверь.

Чёрный волк. Не из тех, что водятся в лесах Британской Колумбии, не из учебников биологии, не с картинок в интернете. Этот был другим. Лапы — массивные, бугрящиеся мышцами под лоснящейся шкурой, с крючковатыми когтями, которые сейчас медленно, почти лениво впивались в мокрую землю. Кровь стекала с них каплями — тяжёлыми, тёмными, ещё не застывшими. Морда — широкая, с пастью, из которой сочилась слюна, и стоячими ушами, чьи кончики загибались внутрь, как у тех лошадей с восточных картинок — марварских, что ли.Тело мощнее, чем у обычных волков, больше напоминая тело немецкой овчарки. Оскал. Не агрессивный. Хуже. Игривый.

И глаза. Кроваво-красные, светящиеся изнутри, они смотрели прямо в душу и, кажется, находили там что-то забавное.

Сознание погасло прежде, чем волк успел шевельнуться. Или он не шевелился вовсе.

Свет вернулся серым.

Небо проглядывало сквозь веки — блёклое, затянутое облаками, которые ветер гнал куда-то на восток. Иногда между ними открывался кусочек голубизны — яркой, почти невозможной после такой ночи. Тело не слушалось. Веки — две свинцовые пластины, которые приходилось поднимать по миллиметру. Прошло, наверное, полчаса, прежде чем удалось их разлепить и удержать открытыми.

Облака плыли быстро. Вчера вечером — когда всё это ещё не случилось — небо было точно таким же. Серым, рваным, с просветами голубого. Как будто мир не заметил, что за ночь что-то пошло не так.

Попытка сесть далась удивительно легко.

Ни боли. Ни ломоты. Ни саднящих ран, которые должны были напоминать о себе каждым движением. Тело, ещё пару часов назад разорванное и окровавленное, теперь работало как новое. Даже холод больше не чувствовался, хотя трава всё ещё была мокрой, а одежда — хоть выжимай.

«Очень странно. Может, приснилось?»

Взгляд опустился вниз — и замер.

Окровавленная футболка. Прилипшая к животу, к рёбрам, с тёмным пятном, растёкшимся от бока. Расцарапанные руки, исполосованные ноги. Рваная рана под рёбрами — но края её уже стянулись, затянулись розовой плёнкой, будто прошла неделя, а не одна ночь. Порванные шорты. И один кроссовок. Левый. Правый, судя по всему, остался где-то в зарослях.

Дядя Маркус, тот ещё следопыт, нашёл бы его за пять минут. Но дяди Маркуса здесь не было.

«Стоп. Тот монстр. Он всё ещё здесь?»

Взгляд заметался по поляне. Кусты. Деревья. Можжевельник, огибающий лужайку плотным кольцом. Трава — высокая, примятая в том месте, где тело пролежало всю ночь. И никого. Только птицы орут в ветвях — значит, хищника рядом нет. Дядя всегда говорил: «Слушай птиц, Лу. Если замолчали — беги не оглядываясь. Если поют — выдыхай».

Птицы пели. Можно было выдохнуть. Но вопрос остался: как, чёрт возьми, получилось убежать? Зверь сидел в паре метров — огромный, чёрный, с когтей которого капала кровь. Неужели просто отпустил?

Подъём на ноги вышел почти без усилий. Мышцы работали ровно, без дрожи, без слабости — и это пугало не меньше, чем рана, затянувшаяся за ночь.

Лужайка, где всё случилось, оказалась небольшой. Высокая трава до колен, мокрая, с каплями дождя на стеблях. Можжевельник по краям. В центре — примятое пятно, форма тела, и лужа крови, разбавленная водой. Уже не алая — бледно-розовая, будто акварель, которую забыли развести. Глядя на неё, внутренности скрутило ледяным узлом. Не от холода. От того, что всплыло в памяти: ночь, боль, когти, оскал.

«Я должен был умереть. Ран слишком много. Крови слишком много. Как я выжил?»

Ответа не было. Думать об этом не хотелось. Хотелось двигаться — и как можно быстрее.

Лес вокруг жил своей жизнью. Белки гонялись друг за другом по веткам, отбирая какие-то ягоды, и их возня сыпалась сверху мелким мусором. Под замшелым камнем затаилась ласка — вытянулась в струну, прижала уши, выцеливая кого-то в траве. Сова бесшумно пронеслась над головой, сжимая в когтях добычу. Утренний завтрак. Чей-то. Не мой.

Где-то вдалеке проревел олень. Громко, с вызовом — так орёт самец, когда гоняется за самкой и плевать хотел на всё остальное.

«Глупый. Рядом бродит тварь размером с медведя, а ты орёшь на весь лес. Не чуешь, что ли?»

В ту же секунду тишину разорвал волчий вой. Громкий, раскатистый, он ударил по ушам так, что заболела голова. Зубы свело. Сердце бухнуло куда-то в горло — и понеслось.

Бежать. Бежать, не разбирая дороги, не оглядываясь, не думая.

Лес превратился в размытую полосу. Ветки хлестали по лицу, стволы проносились в сантиметрах от плеч. Один раз прилетело по скуле — мокрая еловая лапа, тяжёлая, как пощёчина. Другой раз колено задело поваленный ствол, и боль прострелила ногу — но тело даже не замедлилось. Оно неслось вперёд, ломая кусты, перепрыгивая корни, уворачиваясь от низких веток. Босая стопа кололась о камни и сучья, но это было ничто. Мелочь. Ерунда.

И только пробежав метров триста, мозг наконец догнал тело.

Боли не было.

Старые раны — те, что от когтей, — не ныли. Кровь больше не текла. Усталость не накатывала. Лёгкие работали ровно, дыхание не сбивалось, мышцы не горели. Так не бывает.

Но останавливаться было нельзя.

Впереди открылась знакомая поляна. Ручей. Тот самый, где дядя Маркус учил ловить форель — ещё до всего, до смерти, до этого безумия. Течение журчало по камням, чистое и ледяное, и звук этот был лучшим, что доводилось слышать за последние сутки.

Волк не пошёл следом. Или пошёл, но отстал. Птицы снова запели — значит, можно выдохнуть.

Колени подогнулись, и тело само опустилось к воде. Ледяные брызги ударили в лицо, смывая грязь, пот, остатки сна. Свежая вода пахла горным мхом и талым снегом. Пара глотков — и мысли немного прояснились.

Двадцать минут ходьбы до города. Если бежать — десять. Ручей был знакомым ориентиром, старой привязкой к карте местности, которую дядя вдолбил в голову вместе с правилом про мох и муравейники. Мох — с севера. Муравейники — с юга. Не заблудишься.

Взгляд зацепился за кусты волчьей ягоды. На них сидели бабочки — ярко-жёлтые, с чёрными пятнышками, и крылья их медленно раскрывались и закрывались, будто бабочки дышали в такт друг другу. Когда-то это место было любимым.

«Ну ты нашёл время для воспоминаний, Хамсфорт».

Перепрыгнув ручей, тело снова сорвалось на бег. Лес мелькал мимо — зелёный, мокрый, пахнущий хвоей и грибами. Мозг работал быстрее ног, просчитывая каждый шум, каждую тень. Шорох слева — обойти. Треск справа — пригнуться. Ветка на уровне лица — нырок вперёд, и шипы проходят в сантиметре от щеки. Несколько раз плечо задевало стволы — жёсткая кора оставляла новые царапины поверх старых. Один раз нога зацепилась за корень, и тело чуть не ушло лицом в грязь.

Все эти свежие порезы и синяки смотрелись почти комично на фоне того, что оставил зверь. А старые раны тем временем затягивались прямо на глазах. Это было неправильно. Это пугало.

Впереди блеснул асфальт. Солнечный свет отражался от мокрой дороги, и этот блеск был лучшим, что довелось увидеть за этот бесконечный день. Трасса.

Тело с разбега вылетело на проезжую часть и замерло. Машин не было. Тишина — только ветер гуляет по равнине да птицы продолжают орать где-то позади. И это к лучшему. Окровавленный пацан в одном кроссовке, выпрыгивающий из леса на дорогу, — именно то зрелище, которое поднимает панику в маленьких городках. А паника была ни к чему. Внимание — тем более. Оно и так всегда было лишним.

Слева темнел лес — тот самый, из которого только что вырвался. Справа раскинулась равнина, усыпанная мелкими цветами — алыми, жёлтыми, фиолетовыми. Запах стоял одуряющий: сладкий, почти приторный, он обволакивал, успокаивал, манил лечь прямо в эту траву, закрыть глаза и плыть по течению собственных мыслей. О будущем. О бытие. О чём угодно, кроме того, что осталось в лесу.

Но надо было идти.

Ноги вдруг налились свинцом. Руки — тоже. Тело, которое только что неслось сквозь чащу без единой мысли об усталости, теперь отказывалось подчиняться. Дрожь пошла откуда-то изнутри — мелкая, противная, нарастающая с каждой секундой. Мышцы сводило. Перед глазами поплыло.

Сзади раздался треск.

Внутри всё сжалось в ледяной ком. Воздух застрял в горле. Тело напряглось до предела — натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. Шум в ушах. Стук сердца где-то в висках.

«Не может быть. Я почти выбрался».

Секунда. Вторая. Вечность.

Сознание покачнулось и ухнуло в темноту.

Глава 2 "Больничный свет"

Светало. Вернее, мне так казалось.

Белый потолок плыл перед глазами — размытый, неестественно яркий, будто кто-то включил все лампы разом и забыл выключить. Запах ударил в нос раньше, чем получилось разлепить веки до конца: спирт, хлорка, что-то ещё — медицинское, стерильное, мёртвое. Так пахнет только в одном месте.

Больница.

Я знал этот запах. Мама приносила его с собой после смен — он въедался в её халат, в волосы, в кожу рук, сколько бы она их ни мыла. Только теперь запах был повсюду, густой и тяжёлый, как ватное одеяло, и он не имел ничего общего с тем, как пахла мама.

Попытка пошевелиться вышла так себе. Тело напоминало мешок с камнями: лежит, дышит, но двигаться отказывается. Не от боли — боли не было, — а от пустоты. Такой глубокой, будто из меня выкачали весь воздух и забыли закачать обратно. Левая рука не слушалась совсем, правая — чуть лучше, но пальцы были ватными. Где-то сбоку пикал монитор. Ритмично, монотонно — пик-пик-пик. Сердцебиение. Значит, живой.

Глаза удалось открыть на четвёртую или пятую попытку.

Палата оказалась одноместной — уже странно. В Форт-Нельсоне не было частных клиник с люксовыми палатами, только городская больница на пару этажей. Значит, либо дело дрянь, либо свободных коек не хватало, и меня сунули куда придётся. Стены — бледно-зелёные, краска старая, местами облупившаяся. Окно справа задёрнуто светлыми жалюзи, сквозь которые пробивался серый дневной свет. На подоконнике — засохший кактус в пластиковом горшке. Кто-то забыл полить.

И у кровати — двое.

Мама сидела слева, на жёстком больничном стуле с потёртой обивкой. Спина прямая, плечи напряжены, руки сцеплены в замок на коленях — так сильно, что побелели костяшки. Глаза красные. Не просто покрасневшие, а воспалённые, с лопнувшими сосудами — так выглядят люди, которые не спали всю ночь и ещё половину дня. Под глазами — тёмные круги, которые она обычно маскирует тональником перед сменой. Сейчас — ничего. Даже ресницы не накрашены.

Увидев, что я открыл глаза, она всхлипнула. Не зарыдала — мама никогда не рыдает, — а именно всхлипнула, коротко и сухо, как от удара. Потом подалась вперёд и схватила меня за руку.

— Луи. Луи, милый, ты меня слышишь?

Голос дрожал. Так дрожит натянутая струна перед тем, как лопнуть. Я хотел ответить, но из горла вырвалось что-то среднее между хрипом и кашлем. Во рту было сухо, как в пустыне.

Отец стоял у окна.

Не сидел. Стоял. Спиной ко мне — но я видел его лицо в отражении оконного стекла. Серое. Каменное. Челюсть сжата так, что желваки ходили под кожей. Руки скрещены на груди — его обычная поза, но сейчас она выглядела не уверенной, а защитной, будто он держал себя, чтобы не развалиться. Форма была всё та же — полицейская рубашка, — но мятая, с пятном от кофе на рукаве. Отец никогда не ходил в мятой форме. Значит, не переодевался со вчерашнего дня.

— Луи. — Он повернулся только тогда, когда мама всхлипнула. Голос был ниже обычного, с той особой хрипотцой, которая появлялась у него только в самые паршивые моменты. — Ты нас напугал.

Не «мы волновались». Не «слава богу, ты жив». «Ты нас напугал». Это был максимум того, что отец мог сказать о своих чувствах. Но я знал: если бы я умер, он бы не заплакал на похоронах. Он бы стоял с каменным лицом, а потом, через месяц, мама нашла бы его в гараже — сидящим на полу, с ящиком, который он никогда не открывает при мне.

Я попытался сесть. Мама тут же подложила подушку под спину — быстро, привычно, как она делала это сотни раз с пациентами. Её руки чуть дрожали. Сил не было вообще — каждое движение давалось с трудом, будто мышцы забыли, как работать.

— Что болит? — спросила она, и её медсестринский тон на секунду перекрыл материнский страх. — Где у тебя раны? Врачи сказали…

Она осеклась. Переглянулась с отцом. На этот раз пауза была длиннее.

— У тебя нет ран, — сказала мама, и её голос прозвучал так, будто она сама не верила в эти слова. — Вообще. Ни царапины.

Я моргнул.

— Но…

— Тебя нашли в крови, — продолжила она, и пальцы её сжались на моей руке чуть крепче. — Дальнобойщик сказал, что ты был весь красный. Он думал, ты истекаешь кровью. Но когда скорая приехала… — Она замолчала, подбирая слова. — Врачи не нашли ничего. Ни порезов, ни укусов. Ничего.

Отец у окна издал короткий звук — не то вздох, не то хмыканье. Он не обернулся, но плечи его стали ещё напряжённее.

— Они хотели оставить тебя на обследование, — добавила мама, — но лечить было нечего. Врач сказал, что ты истощён. Сильное переутомление, обезвоживание. Как будто пробежал марафон. Но…

Она снова не договорила. Да и не надо было. Я и так понял: всё это неправильно. Кровь на одежде была, а ран — нет. И ни один врач не мог объяснить, как такое бывает.

— Что случилось в лесу, Луи?

Голос отца прозвучал глухо — он всё ещё стоял спиной, глядя в окно на больничную парковку, где ветер гонял прошлогодние листья.

Я сглотнул. Во рту по-прежнему было сухо, и слова выходили с трудом.

— Медведь.

Отец медленно повернулся. Его зелёные глаза — мои глаза, только на двадцать пять лет старше — впились в меня с той самой цепкостью, которой он славился на службе. Взгляд, который заставляет подозреваемых сознаваться.

— Медведь, — повторил он без интонации.

— Ну да. Гризли. Большой. Я гулял, а он вышел из кустов. Я побежал, упал, поранился. А потом…

Я осёкся. Что «потом»? Что я мог сказать? Что раны затянулись за ночь? Что волк с красными глазами сидел в кустах и ждал, пока я очнусь? Что я сам не понимаю, какого чёрта произошло?

— Потом я отключился, — закончил я.

Мама и отец переглянулись. На этот раз взгляд был долгим — целый безмолвный разговор, из которого я не понял ни слова. Потом мама выдохнула — слишком резко, слишком громко — и засуетилась, поправляя одеяло.

— Ладно, ладно, это неважно, — зачастила она, и её голос снова стал медсестринским: быстрым, деловитым, не терпящим возражений. — Главное — ты жив. Всё остальное неважно. Сейчас тебе надо отдыхать.

— Я в порядке, — сказал я. Это была неправда, но мне нужно было её успокоить. Хотя бы попытаться. — Когда меня выпишут?

Мама замешкалась. Отец ответил за неё:

— Сегодня.

— Что?

— Врачам нечего лечить, Луи. — Он наконец отошёл от окна и встал в ногах кровати — высокий, широкоплечий, заполняющий собой полкомнаты. — Ты чист. Ни ран, ни инфекций, ничего. Единственное — упадок сил. Они говорят, что с таким истощением ты должен пролежать неделю, но лежать можно и дома.

В этом был весь отец — докладывать о состоянии сына как о происшествии на участке. Я почти улыбнулся. Почти.

— Твою одежду выбросили, — добавила мама, и её передёрнуло. — Она была вся в крови. Пришлось разрезать, чтобы снять. Но кроссовки целы. Оба.

Я не стал спрашивать, откуда взялся второй. Наверное, дальнобойщик нашёл. Или полиция. Или кто-то ещё.

В коридоре, за стеклянной дверью палаты, мелькнула тень.

Райан.

Он сидел на пластиковом стуле у стены, сгорбившись и засунув руки в карманы толстовки. Волосы — ещё более взлохмаченные, чем обычно, будто он не прикасался к расчёске со дня моего исчезновения. На коленях лежала какая-то книга, но он в неё не смотрел. Он смотрел на дверь моей палаты. Ждал.

Наши взгляды встретились через стекло. Он не помахал. Не улыбнулся. Просто поднял брови — коротко, вопросительно: «Ну ты как?» Я чуть качнул головой — сам не зная, что это значит. «Нормально». «Живой». «Потом поговорим».

Он понял. Кивнул и откинулся на спинку стула.

Райан Тобинс. Единственный человек в этой больнице, который не задавал вопросов. Просто сидел и ждал.

Выписка прошла быстро. Слишком быстро.

Мама заполнила какие-то бумаги — её ручка летала по строчкам с той скоростью, которая бывает только у людей, желающих поскорее убраться из больницы. Отец расписался в журнале, перебросился парой фраз с медсестрой на посту — та смотрела на него с тем особым выражением, какое бывает у людей, знающих друг друга по работе. Потом меня вывели в коридор.

Собственные ноги держали, но шли неуверенно. Не от боли — от слабости. Каждый шаг давался с усилием, будто к щиколоткам привязали по мешку с песком. Стены плыли. Свет резал глаза.

В коридоре Райан поднялся со стула. Книга соскользнула с колен и шлёпнулась на пол, но он даже не заметил. Он смотрел на меня — быстро, цепко, сканируя лицо в поисках ответов. Потом открыл рот, чтобы что-то сказать, но мама опередила:

— Райан, милый, ты можешь прийти завтра. Сейчас Луи нужно домой.

Она улыбалась — вежливо, мягко, той самой улыбкой, которой она встречала родственников пациентов. Но я слышал в её голосе сталь. Никаких гостей. Никаких вопросов. Мы уходим — и прямо сейчас.

Райан снова кивнул. Посмотрел на меня. Я на него. И на этом всё. Никаких «чувак, что за хрень случилась?», никаких «ты меня до чёртиков напугал». Просто кивок — и он пошёл к выходу, засунув руки ещё глубже в карманы. Толстовка висела на нём мешком. Спина была напряжена. Я смотрел ему вслед и чувствовал себя идиотом. Надо было что-то сказать. Но слов не было. Они застряли где-то внутри, придавленные усталостью и этим странным, липким ощущением, что всё вокруг — ненастоящее. Что я всё ещё сплю в лесу и вижу какой-то дурацкий сон.

Мама взяла меня под локоть. Отец пошёл вперёд, открывая двери — сначала внутренние, потом наружные. Уличный воздух ударил в лицо: влажный, прохладный, пахнущий бензином и мокрым асфальтом. Небо было серым, низким, затянутым облаками. Где-то вдалеке гремел гром.

Машина встретила знакомым запахом. Старый «Форд», отцовский — тот самый, на котором меня возили в школу, к врачу, на футбол, который я бросил после смерти дяди. Запах кофе, оружейного масла и старой кожи — запах отца. Я сел на заднее сиденье, привалился к окну и закрыл глаза.

Мотор заурчал, и машина тронулась с парковки — мягко, почти бесшумно. Отец всегда вёл плавно. Не как полицейский — как водитель, который возит что-то хрупкое. Мама сидела впереди, пристёгнутая, но развёрнутая ко мне вполоборота, будто боялась, что я исчезну, стоит ей отвернуться.

Я смотрел в окно.

Форт-Нельсон проплывал мимо — тихий, приземистый, зажатый между бескрайним лесом и шоссе, уходящим в никуда. Городок был из тех, что не попадают на открытки. Здесь не было туристов, не было красивых фасадов и мощёных площадей. Зато были двухэтажные дома с облупившейся краской, заправка «Петро-Канада» на углу, продуктовый «Сейфвей» с потрёпанной вывеской и вечно пустая парковка у «Тим Хортонс», где по утрам собирались одни и те же лица — в основном дальнобойщики и пара пенсионеров, которым просто некуда было идти.

Мы проехали мимо школы. Моей школы. Здание песочного цвета с плоской крышей и выцветшим флагом на фасаде смотрелось сейчас как-то особенно чужим. На футбольном поле за школой гоняли мяч — кажется, младшие классы. Мелькнула фигура в красной толстовке, похожая на Дилана, но я не был уверен. Парковка пустовала. Занятия ещё шли, и окна горели ровным электрическим светом. Где-то там, на втором этаже, в кабинете литературы, миссис Грант, наверное, рассказывала про Шекспира и поглядывала на мою пустую парту.

— Луи?

Мамин голос выдернул меня из размышлений.

— А?

— Ты как? Не тошнит?

— Нет.– пальцы сжали край футболки.

— Точно?

— Точно.

Она помолчала, покрутила на пальце обручальное кольцо — привычка, которую я знал с детства. Волнуется.

— Райан пришёл, — сказала она, будто я сам не видел. — Хороший мальчик. Сидел там, наверное, с самого утра. Медсестра сказала, он приехал на первом автобусе.

Я ничего не ответил. Просто смотрел в окно.

— Ты бы позвонил ему вечером, — продолжила мама. Голос был бодрым, слишком бодрым для человека, который не спал всю ночь. — Или завтра. У тебя теперь больничный на неделю, так что будет время. Может, пригласишь его? Я испеку шарлотку. Или брауни. Как ты больше любишь? Брауни, да?

— Ага.

— И клюквенный пирог. Ты же любишь клюквенный. У меня где-то был рецепт твоей бабушки, надо только найти. И горячий шоколад сделаю. С маршмэллоу.

Она говорила и говорила — про выпечку, про то, что в холодильнике закончилось молоко, про то, что шериф Маккаллан, отцовский начальник, обещал заехать вечером проведать меня. Всё что угодно, лишь бы не молчать.

Отец не произнёс ни слова. Только пальцы его сжимались на руле — ритмично, как пульс.

Я смотрел на проплывающие дома. Магазинчик «Нортерн» с индейскими сувенирами в витрине — ловцы снов, резные фигурки медведей, флакончики с кленовым сиропом. Две старухи в бесформенных куртках болтали у входа, и одна держала на поводке здоровенного хаски. Пёс лениво зевнул, провожая взглядом нашу машину. Дальше — парикмахерская с выцветшей вывеской, где мама стриглась раз в три месяца. За ней — пустырь, заросший одуванчиками, и покосившийся щит с надписью «Добро пожаловать в Форт-Нельсон». Надпись почти стёрлась.

Мы свернули на Мейпл-стрит. Моя улица. Здесь всё было знакомо до последней трещины в асфальте. Дом миссис Грейвз с её дурацкими гномами в саду — она коллекционировала садовые фигурки и расставляла их по газону, как маленькую армию. Почтовый ящик, разрисованный детьми на Хэллоуин. Старый дуб на углу, под который мы с Райаном однажды закопали капсулу времени. Кажется, мы положили туда монетку, комикс и записку с желаниями. Я уже не помнил, что загадал.

— Пап?

Отец чуть повернул голову, но глаз от дороги не отвёл.

— Мм?

— Почему меня выписали так быстро?

Пауза. Короткая, но заметная.

— Тебе нечего было лечить, — сказал он ровно. — Врачи не нашли ран.

— А кровь?

— Одежда была в крови, — вмешалась мама, слишком быстро, слишком громко. — Но под ней — ничего. Наверное, ты просто… Может, это была кровь животного? Медведя? Ты же сказал, что убегал. Может, медведь поранился о что-то, а ты упал в ту же лужу?

Она сама не верила в то, что говорила. Я слышал это по её голосу — по той самой ноте, которая появлялась, когда она врала пациенту, что укол совсем не больно.

Я перевёл взгляд на заднюю панель машины. Под стеклом лежала старая стик для лакросса — моя первая. Отец купил её, когда мне было семь, и я на месяц заболел этой игрой. Алюминиевый стержень, потёртая рукоятка, сетка, местами порванная и замотанная изолентой. Я не играл уже года три, наверное. Но клюшка всё ещё лежала там — за стеклом, как музейный экспонат. Отец никогда её не выбрасывал.

— Можно мне брауни с орехами? — спросил я, потому что надо было что-то сказать.

Мама обернулась, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то, похожее на облегчение.

— Конечно. С орехами. И горячий шоколад. Я сегодня же сделаю.

Отец ничего не сказал. Но уголок его губ чуть дёрнулся — не улыбка, но почти.

Машина свернула на подъездную дорожку. Дом встретил нас затемнёнными окнами и тишиной, какая бывает только в середине дня, когда все соседи на работе, а дети в школе. Газон перед крыльцом зарос — отец не косил его уже недели две. На ступеньках лежал свёрнутый рекламный буклет, мокрый от дождя.

Я вышел из машины. Ноги всё ещё были ватными, но стоять получалось. Ветер пах хвоей и сырой землёй — тот самый запах, который я помнил из леса. Только теперь он не пугал. Почти.

Мама взяла меня под локоть. Отец заглушил мотор, но из машины не вышел. Я обернулся и увидел его через стекло — он сидел, положив руки на руль, и смотрел прямо перед собой. Ждал. Что-то было в этом ожидании — что-то тяжёлое, невысказанное.

— Пойдём, — сказала мама и потянула меня к крыльцу. — Тебе надо поесть и поспать. Завтра всё будет лучше.

Я не был уверен, что завтра будет лучше. Но спорить не стал. Просто позволил увести себя в дом, где пахло корицей, старыми обоями и тишиной, в которой прятались ответы на вопросы, которые я ещё не успел задать.

Дом встретил запахом корицы и старых обоев.

Мама толкнула входную дверь, и та подалась с тихим скрипом — петли давно просили смазки, но ни у кого не доходили руки. Прихожая была тесной, заваленной обувью: отцовские ботинки на толстой подошве, мамины кроссовки для смен, стоптанные кеды, которые Райан забыл месяц назад и так и не забрал. С вешалки свисала старая кожаная куртка — не отцовская. Дядина. Маркус оставил её здесь в последний свой визит, сказал: «Пусть повисит, не таскать же туда-сюда». С тех пор она висела на одном месте, и никто не трогал её. Мама не предлагала убрать. Отец не предлагал отдать.

Запах кожи, пропитавший куртку, уже почти выветрился. Но если поднести рукав близко к лицу — всё ещё можно было уловить остатки: сосновая смола, табак, что-то звериное. Запах леса. Запах дяди.

Мама разулась и потянулась к моей куртке. Помогла снять — хотя я не просил. От её движений веяло той особой больничной деловитостью, за которой она прятала страх.

— Есть хочешь? Или сначала ванну? Я наберу. Горячую. Тебе надо согреться.

— Ванну.

— Хорошо. Тогда поднимайся, я сейчас.

Она метнулась на кухню — по пути поправила половик, сбившийся у порога, машинально провела рукой по стене, будто проверяя, всё ли на месте. Я пошёл к лестнице.

Гостиная осталась справа — старая, уютная, с диваном, на котором мы втроём смотрели хоккей по субботам, и камином, который отец топил только по праздникам. На каминной полке — фотографии. Я, семилетний, с первым стиком для лакросса. Мама в выпускном платье — смешная причёска, широкая улыбка. Отец в форме, пожимает руку шерифу Маккаллану. И одна фотография, чуть в стороне: дядя Маркус держит за жабры огромную форель. Не улыбается — щурится от солнца, и видно, что он только что смеялся.

Лестница скрипнула под ногами. Ступеньки были старые, деревянные, с вытертыми серединами — поколения Хамсфортов ходили по ним вверх и вниз. Моя комната — вторая дверь слева. Я толкнул её и вошёл.

Воздух был спёртым. Окно не открывали со вчерашнего утра, а может, и дольше. Пахло бумагой, старым деревом и чем-то ещё — тем особым запахом, который появляется в комнате, когда в ней долго никого нет. Но это был мой запах. Мой беспорядок, мои вещи, моё пространство.

Окно — широкое, с деревянной рамой и глубоким подоконником, на котором лежали подушка и старый клетчатый плед. Место, где проводились долгие вечера: устроиться спиной к стене, ноги вытянуть, смотреть, как за окном падает снег или дождь, и ни о чём не думать. Сейчас за стеклом было серо. Облака сгущались, и первые капли уже забарабанили по карнизу.

Над рабочим столом, в деревянной рамке ручной работы, висела шкура первого зайца. Рамку делал дядя — сам, вручную, из кедра, пропитанного чем-то таким, что моль до сих пор обходила её стороной. Заяц был подстрелен из ружья три года назад. Первый трофей. Маркус тогда сказал: «Чистый выстрел, Лу. Ни одной лишней дырки. Шкура — что надо. Будет из тебя охотник». И в тот же вечер взялся мастерить рамку.

Рядом со шкурой, прямо над ноутбуком, висела карта леса. Нарисованная от руки, на плотной бумаге, с пометками карандашом и чёрной тушью. Тропы, ручьи, овраги, места, где водятся олени, и поляны, на которых лучше всего собирать грибы. Мы рисовали её с Маркусом два года. Он говорил: «Лес — это книга, Лу. Надо только уметь читать». Карта была нашей книгой. Незаконченной.

На столе — ноутбук, старый, с наклейкой «Кэнакс» на крышке. Пара тетрадей с конспектами, которые я не открывал уже неделю. Кружка с засохшим чаем на дне. И нож.

Охотничий нож Маркуса стоял на деревянной подставке у края стола — узкое лезвие, рукоять из оленьего рога, чуть стёртая у основания. Второй нож. Тот, первый, с которым дядя ходил в лес, так и не нашли после его смерти. Помню, отец тогда сказал: «Наверное, выпал, когда он… когда это случилось». И замолчал. Нож, оставшийся у меня, был не таким старым — Маркус подарил его на тринадцатилетие, сказал: «Это тебе. Первый свой я сам заработал, а этот — пусть будет от меня. Вдруг пригодится». Я никогда не брал его в лес. Боялся потерять.

Взгляд упал на зеркало в углу. Высокое, в старой деревянной раме, оно стояло у двери с тех пор, как я себя помнил. Я подошёл — и замер.

Из отражения смотрел бледный, осунувшийся парень с зеленоватыми кругами под глазами. Светлые волосы, мокрые от больничного душа, прилипли ко лбу. Веснушки на носу почти исчезли на фоне общей бледности. Губы сухие. На шее — никаких следов. Ткань футболки, чистой, принесённой отцом, обтягивала плечи, но под ней, я знал, не было ни царапины. Ни шрама. Ничего.

В зеркале отражалась и мама. Она стояла в дверях ванной, набирала воду, но то и дело оборачивалась, проверяя, здесь ли я. Джулия Хамсфорт — невысокая, хрупкая, с тёмно-русыми волосами, собранными в небрежный пучок. Прядь выбилась у виска и прилипла к щеке. На ней был простой свитер, чуть великоватый, и джинсы, и она выглядела такой уставшей, что хотелось сказать что-то ободряющее. Но слов не было.

— Вода почти готова, — сказала она. — Я положила полотенце на батарею. И чистые вещи на кровати. Треники и та твоя футболка, серая. Мягкая. Ты любишь.

— Спасибо.

Она кивнула и вышла, а я стянул с себя одежду и залез в ванну. Горячая вода обожгла кожу — приятно, до мурашек. Пар поднимался к потолку, заволакивая зеркало и окно. Я откинулся назад и закрыл глаза.

Шрамов не было.

Провёл ладонью по боку — там, где должны были остаться следы от когтей. Ничего. Гладкая кожа, будто ничего и не случилось. Провёл по ногам — те царапины, которые я получил, пока бежал через лес, тоже исчезли. Ни синяков, ни ссадин.

В голове крутилось одно и то же: волк это был или медведь? Я видел волка. Чёрного, с красными глазами, огромного, как грузовик. Но волки такими не бывают. Медведи — бывают. Может, я просто перепутал? Может, в темноте, в панике, в тумане, мозг дорисовал то, чего не было?

Но если это был медведь — почему он меня не съел? Почему ждал? Почему его не учуял олень? И почему, чёрт возьми, родители ведут себя так, будто знают что-то, чего не договаривают?

Я нырнул с головой. Горячая вода сомкнулась над ушами, и мир стал глухим, ватным, далёким. Хотелось остаться так навсегда.

Но вода остывала, а ответы не появлялись.

Вылез из ванны, обтёрся полотенцем, натянул треники и серую футболку. Тапки нашлись у кровати — старые, разношенные, с вытертой подошвой. Волосы были мокрыми, и капли падали на плечи, но возиться с феном не хотелось.

Рухнул на кровать спиной, раскинув руки.

Кровать была широкая, двуспальная — помню её с тех дней,когда был еще маленьким. Перина прогнулась под весом, принимая тело в мягкий кокон. Потолок был белый, с едва заметной трещиной в углу. Я знал эту трещину. Знал каждую неровность, каждое пятнышко от старой краски. Когда-то давно, после смерти дяди, я лежал вот так же и смотрел в потолок часами. Ни о чём не думая. Просто смотрел.

С кухни доносился звон посуды и мамины шаги — быстрые, энергичные. Готовит. Брауни с орехами. Как обещала.

Тишина в комнате была не полной. Дождь за окном усилился, и капли теперь барабанили по подоконнику настойчиво, ритмично, как метроном. Я слушал этот ритм и чувствовал, как напряжение медленно отступает. Не уходит. Просто прячется глубже.

— А ведь его тоже порвал медведь.

Слова вырвались сами — тихо, едва слышно, в потолок. Я не планировал говорить это вслух. Просто подумал. Но тишина была слишком гулкой, и слова повисли в воздухе,дойдя и до первых этажей...на кухню,к маме.

Шаги на кухне замерли. На секунду. Потом возобновились — быстрее, чем раньше.По прихожей,лестнице,коридору к моей комнате.

— Луи? — Мамин голос дрогнул. — Ты что-то сказал?

— Нет. Ничего. Просто… мысли вслух.

Пауза.

— Я слышала, как ты сказал про медведя.

— Забудь. Это неважно.

Она не забыла. Я знал, что не забыла. Но она не стала допытываться — и это было хуже. Лучше бы спросила.

Рука сама потянулась к тумбочке. Телефон лежал там же, где я оставил его вчера перед уходом в лес. Экран зажёгся, показав лавину уведомлений. Пропущенные звонки: мама — восемь, отец — пять, Райан — одиннадцать. Сообщения — десятки. Я открыл чат с Райаном.

17:42

Райан: Ты куда пропал?

18:10

Райан: Лу?

18:34

Райан: Твоя мама звонила моей. Ты где???

19:05

Райан: Бро, уже темнеет. Ответь.

19:28

Райан: Я знаю что ты в лесу. Тебя видели у ручья.

20:15

Райан: Луи пожалуйста ответь

20:51

Райан: Твой отец поднял поисковую группу.

21:30

Райан: Я не могу сидеть дома и ждать. Я иду искать.

22:17

Райан: У меня телефон садится. Если ты это читаешь — просто будь жив.

23:44

Райан: Нашли тело. Не твоё. Я чуть с ума не сошёл пока не узнал.

00:02

Райан: Твой отец сказал что ты в больнице. Я приеду утром.

06:48

Райан: Я в больнице. Сижу в коридоре. Меня не пускают. Ты дыши — ладно?

Я читал сообщения одно за другим. Палец завис над экраном. Ответить? Что тут можно ответить? «Прости, что заставил волноваться»? «Со мной всё в порядке»? «Я видел волка размером с лошадь и не знаю, было это на самом деле или мне показалось»?

Ничего из этого не подходило. Слов не было. Вообще.

Экран погас. Я отложил телефон на тумбочку и снова уставился в потолок.

С кухни тянуло шоколадом. Мама уже поставила тесто в духовку — я слышал, как хлопнула дверца. Дождь барабанил по крыше, и капли стекали по оконному стеклу, рисуя извилистые дорожки. За окном было серо, мокро и тихо. Настоящая канадская осень в середине июня.

Я лежал, смотрел, как дождь размывает очертания деревьев за окном, и думал о ноже. О том, первом, который Маркус потерял в лесу. И о том, втором, который стоял на подставке у ноутбука. Рукоять из оленьего рога, чуть стёртая. Он всё ещё был острым. Дядя учил: «Нож должен быть острым всегда. Тупой нож — не нож, а железка. Опасная для хозяина, бесполезная для дела».

Перевернулся на бок. Мокрые волосы оставили пятно на подушке. Телефон снова зажёгся — ещё одно сообщение от Райана. Всего два слова.

Сейчас

Райан: Ты дома?

Посмотрел на экран. Потом на нож. Потом на шкуру зайца над столом. Потом снова на экран.

Набрал четыре буквы: «Дома».

Ответил. Потому что Райан заслуживал хотя бы это.

Отложил телефон, закрыл глаза и стал слушать дождь. Где-то внизу мама гремела посудой, и запах шоколада становился всё гуще, всё слаще. Брауни с орехами. Как я люблю.

Два часа пролетели незаметно. Не сон — но и не бодрствование. Дрёма, вязкая и глубокая, как трясина, затягивала в себя, стоило только закрыть глаза, а потом отпускала обратно к звукам дождя и запаху шоколада с кухни. Время шло к концу обеда, хотя за окном этого было не понять: серое небо висело низко, и свет почти не менялся с самого утра. Дождь то усиливался, то переходил в морось, и капли барабанили по подоконнику в каком-то своём, одному им ведомом ритме, который то ускорялся, то затихал почти до шёпота.

Шум мотора пробился сквозь эту дрёму не сразу — сначала он был просто частью фона, как далёкий гул трассы или громыхание мусоровоза на соседней улице. Но звук нарастал, становился ближе, и вот уже шины зашуршали по мокрому гравию подъездной дорожки, а двигатель затих прямо перед домом. Хлопнула дверца. Шаги — тяжёлые, уверенные, не мамины и не отцовские — простучали по ступенькам крыльца.

Сон слетел мгновенно. Тело само приняло вертикальное положение, хотя мышцы всё ещё слушались не до конца, а голова была ватной, будто её набили опилками вместо мозгов. Дверь в комнату оставалась открытой — мама не закрыла её, когда уходила, — и звуки с первого этажа долетали отчётливо, хоть и приглушённо. Входная дверь открылась. Отец произнёс что-то низким, рокочущим голосом — слов было не разобрать, но интонация читалась безошибочно: приветствие, сдержанное и официальное. Ему ответили — тоже мужской голос, но другой, выше и суше, с той особой размеренностью, какая бывает у людей, привыкших задавать вопросы по долгу службы.

Шериф Маккаллан.

Мама включилась в разговор третьей — её голос звучал тише, быстрее, и в нём слышалась та самая натянутая вежливость, с какой она разговаривала с врачами, когда они не могли поставить диагноз. Трое взрослых переговаривались в прихожей, стараясь понижать голоса, но старый дом с деревянными перекрытиями и пустыми коридорами разносил звук, как резонатор. Отдельные слова пробивались наверх даже сквозь шум дождя: «…состояние…», «…не уверен, что сейчас…», «…понимаю, Грег, но я должен…».

Потом шаги переместились в гостиную, и голоса стали глуше, утонули в коврах и мягкой мебели. На несколько минут воцарилась тишина, нарушаемая только дождём и приглушённым бубнежом за стеной, — а затем на лестнице раздались лёгкие, торопливые шаги. Мамины. Она поднималась быстро, но не бежала, и в самом ритме её шагов чувствовалась нерешительность — так ходят люди, которые надеются, что тревожить никого не придётся, но знают, что придётся.

Когда она вошла в комнату, я уже сидел на кровати.

— Ой, — выдохнула она и замерла в дверях. — Ты не спишь.

Это был не вопрос. Скорее констатация факта, произнесённая с ноткой вины, будто моё бодрствование было её личным провалом. Руки она машинально вытерла о штаны — хотя они были сухими, — и поправила выбившуюся прядь за ухо.

— Шериф Маккаллан приехал, — сказала она, и её голос прозвучал так, будто она сама не до конца была уверена, что вроде хочет это сообщать. — Он хочет поговорить с тобой. О том, что случилось в лесу. Но… Луи, если ты не хочешь, если тебе тяжело, он может приехать позже. Или завтра. Я скажу ему, что ты ещё не в форме, и он уедет.

Она говорила это и уже знала, что я откажусь. Знала — и всё равно давала возможность спрятаться, потому что она была мамой, а мамы всегда дают такую возможность, даже когда она бессмысленна.

— Нет, всё нормально, — ответил я, и голос прозвучал почти ровно. — Я спущусь.

Мама кивнула и вышла в коридор, но далеко не ушла — я слышал, как она стоит у лестницы и ждёт, переминаясь с ноги на ногу.

Тело слушалось уже лучше. Не идеально, но лучше. Силы возвращались медленно, словно вода, просачивающаяся сквозь трещину в плотине, — капля за каплей, шаг за шагом. Ноги держали. Руки не дрожали. Ступеньки лестницы скрипнули под тапками — раз, другой, третий, — и вот уже первый этаж встретил запахом кофе из гостиной и влажного плаща, повешенного у входа.

В гостиной горел торшер — мягкий жёлтый свет разгонял серость пасмурного дня, но не до конца. Окна были расшторены, и с улицы в комнату лился холодный, бледный свет, от которого все цвета казались приглушёнными, почти размытыми. Дождь за стеклом рисовал водяные дорожки, и тени от капель скользили по стенам, как живые. Камин не топили, и в комнате было немного зябко.

Отец сидел на диване с краю, подавшись вперёд и уперев локти в колени. Он успел переодеться — мятая полицейская рубашка сменилась простой серой футболкой, которая обтягивала широкие плечи и сильные руки. На левом предплечье, там, где рукав задирался, виднелся край старого шрама, похожего на три параллельные линии. От него пахло кофе и всё тем же оружейным маслом, хотя оружия на нём не было — дома он принципиально не носил его. Лицо Грега Хамсфорта было суровым даже в покое: квадратный подбородок, высокие скулы, тонкая линия губ, которые сейчас были сжаты в нитку. Зелёные глаза — мои глаза, только на двадцать пять лет старше и с сеткой морщин вокруг — смотрели на шерифа с тем выражением, которое я знал с детства: «Ты мой друг, но сейчас ты на моей территории, и я за всем слежу».

Шериф Маккаллан сидел в старом кожаном кресле у камина — том самом, в котором дядя Маркус обычно сидел, когда приходил в гости. Это кресло всегда считалось «дядиным», и видеть в нём другого человека было странно, почти неприятно. Маккаллан был крупным мужчиной за шестьдесят, с седым ёжиком волос, обветренным лицом и густыми бровями, которые двигались независимо друг от друга, когда он говорил. Форма сидела на нём как влитая — тёмно-коричневая, с шерифской звездой на груди, — и от него пахло мокрой шерстью, табаком и тем особым запахом власти, который не купишь в магазине. Он держал в руках кружку с кофе, которую мама, видимо, успела ему предложить, но к кофе не притронулся.

— Луи. — Он кивнул мне, когда я вошёл, и его голос прозвучал тепло, почти по-отечески. — Рад видеть тебя дома. Напугал ты нас всех.

Я кивнул в ответ и сел на диван рядом с мамой. Она тут же положила руку мне на колено — не сжала, просто положила, как якорь. Отец чуть подвинулся, освобождая место, хотя места и так было достаточно.

Маккаллан отпил кофе, поставил кружку на столик и сложил руки на коленях. Движения его были медленными, обстоятельными — так двигаются люди, которые никуда не спешат, потому что знают: время работает на них.

— Я знаю, что ты устал, сынок, — начал он. — И я бы не стал тебя тревожить в первый же день после больницы. Но есть пара вопросов, которые лучше прояснить сейчас, пока воспоминания ещё свежие. Ты как, в порядке? Можешь говорить?

— Могу.

— Хорошо. Тогда расскажи мне, что ты делал в лесу вечером семнадцатого июня. Просто своими словами. Никакой спешки.

Я набрал воздуха и начал говорить. Рассказал, как пошёл гулять — просто так, без особой цели, потому что погода была ничего, а дома сидеть надоело. Рассказал, как забрёл дальше обычного, потому что заметил старый олений след и решил проверить, куда он ведёт. Как начало темнеть, и туман пополз из низин, затягивая тропу, и как знакомый лес вдруг стал чужим и незнакомым. А потом — шум в кустах. Тяжёлое дыхание. Треск веток.

— Медведь, — сказал я, когда пауза затянулась. — Гризли. Огромный.

Маккаллан кивнул и слегка наклонил голову, не перебивая.

— Я побежал. Упал. Поранился о камни. А потом… не помню. Темнота. И утро.

— Ты не помнишь, как добрался до трассы?

— Нет.

— А как провёл ночь?

— Нет.

— Ты сказал, что поранился. Но врачи не нашли ран.

— Знаю. — Я помолчал, подбирая слова. — Может, это была не моя кровь. Может, я упал в лужу. Там было темно. Очень темно. Я почти ничего не видел. Мог удариться головой — я бежал и падал несколько раз.

Маккаллан снова кивнул, но теперь в его глазах появилось что-то новое — не подозрение, а скорее профессиональный интерес. Так смотрят на пазл, в котором одна деталька упорно не желает вставать на место, но ты ещё не понимаешь, какая именно.

— Луи, — сказал он и чуть подался вперёд, — ты знаешь, что мы нашли в том районе ещё кое-что? Недалеко от того места, где тебя подобрал дальнобойщик.

Сердце пропустило удар.

— Что?

— Тело. Молодой мужчина. Лет тридцать — тридцать пять. Без документов. Его нашли сегодня утром, примерно в трёх километрах от трассы. Медведь.

В комнате стало тихо. Дождь за окном на секунду затих, будто тоже прислушивался.

— Он был… — Маккаллан замолчал, подбирая формулировку, но отец не дал ему договорить.

— Это лишнее, — отрезал Грег, и его голос прозвучал как захлопнувшаяся дверь. — Луи не нужно этого слышать.

Шериф поднял ладонь — жест, означающий «я понял, не дави». Потом посмотрел на меня и сказал мягче:

— Ты в порядке, сынок. Это всё, что я хотел знать. Если что-то вспомнишь — скажи отцу. А пока отдыхай. Ты заслужил.

Мама тут же поднялась, давая понять, что разговор окончен, и я, честно говоря, был ей благодарен. Поднялся на ноги, кивнул шерифу и пошёл к лестнице, чувствуя, как дрожь — та самая, из леса, — снова начинает пробираться под кожу.

На полпути вверх вспомнил про брауни. Хотел спросить у мамы, когда будет готово, — глупый вопрос, но именно такие вопросы держат голову на плечах, когда всё остальное рассыпается. Развернулся и сделал шаг обратно.

И замер на верхней ступеньке.

В гостиной снова заговорили. Тихо — настолько тихо, что нормальный человек с первого этажа ничего бы не расслышал. Но здесь, наверху, у перил, звук поднимался по лестничному пролёту, как по трубе, и каждое слово долетало отчётливо, будто его произносили прямо над ухом.

— …тот же медведь, что и Маркуса, — говорил Маккаллан, и его голос звучал теперь иначе: без теплоты, без отеческих интонаций, сухо и по-деловому. — Разрывы те же. Характер удара тот же. Я не эксперт, Грег, но я видел оба тела. Это один зверь.

— Луи не ранен, — возразила мама, и её голос дрогнул.

— Знаю. И это странно. Но тот мужчина, которого нашли сегодня… — Шериф помолчал. — Его убил другой медведь. Или, по крайней мере, вёл он себя иначе. Тело обглодано. Челюсти другие, разрывы другие, всё другое. А главное — этот медведь ел. Тот, что убил Маркуса, — не ел.

Тишина. Густая, вязкая.

— Ты хочешь сказать… — начал отец, но Маккаллан перебил:

— Я хочу сказать, что это странно, Грег. Ты сам знаешь, что странно. Медведи не убивают ради удовольствия. Медведи не отпускают жертву, которая лежит без сознания. А если один и тот же зверь убивает человека, калечит другого и при этом не ест — это не нормально. И то, что Луи выжил без единой царапины, — тоже не нормально. Я просто хочу, чтобы ты был осторожен. Ты и твоя семья.

— Мы всегда осторожны, — отозвался отец, и в его голосе прозвучало что-то, чего я никогда раньше не слышал. Страх. Загнанный глубоко, спрятанный за годами службы и молчания, но всё равно узнаваемый.

Ноги приросли к полу. В ушах стучало, и этот стук перекрывал даже шум дождя, который снова усилился за окном и теперь хлестал по стёклам с новой силой. Тот же медведь, что убил Маркуса. Другой медведь, который ел. Два зверя в одном лесу в одно и то же время. И ни один из них не тронул меня.

В голове всплыл образ: чёрная шерсть, красные глаза, оскал, похожий на ухмылку. Волк. Это был волк. Я видел его так же ясно, как сейчас видел стену перед собой. Но волки не оставляют таких следов, как медведи. Волки не бывают размером с лошадь. Волки не ждут всю ночь, пока жертва очнётся.

Или бывают?

Дрожь пробралась от затылка до пяток. Рука сама потянулась к перилам — схватилась за дерево, потому что ноги вдруг стали ватными, как тогда, на трассе. Нужно было вернуться в комнату. Лечь. Закрыть глаза. Подумать. Но думать не хотелось. Хотелось, чтобы всё это оказалось сном — долгим, дурацким, нелогичным сном, от которого просыпаешься в холодном поту, но через пять минут уже смеёшься над собой.

Только это был не сон.

В гостиной заскрипело кресло — Маккаллан поднялся. За ним — отец. Мама что-то тихо сказала, и шериф ответил ей так же тихо, но слов было уже не разобрать — голоса сместились в прихожую, и звук стал глуше, утонул в шорохе плащей и стуке входной двери. Я стоял на верхней ступеньке, вцепившись в перила, и смотрел перед собой невидящим взглядом.

Дождь барабанил по крыше. В духовке допекался брауни. Всё было как обычно. И ничего не было как обычно.

Глава 3

Ноги сами донесли до кровати, и тело рухнуло на мягкое одеяло. Сознание погасло почти мгновенно, но вместо спасительной темноты пришла другая реальность.

Вязкая, тягучая муть затянула разум, а из глубины подсознания прорезался голос. Женский. Блеклый, странно теплый, но в нем слышалась какая-то надрывная нота. Она говорила с мужчиной — тихо, неразборчиво, словно сквозь плотную стену. Вокруг сгущались очертания леса: размытые силуэты черных елей, укутанных в клубы тяжелого, почти осязаемого тумана. Туман стелился по высокой траве, цеплялся за кустарники, скрывая границы мира. Под босыми ступнями чавкала холодная, сырая земля, отдавая ледяной влагой в кости.

Постепенно звуки стали четче, обрели плоть. Женский голос сорвался на злобный, утробный рык, в котором кипели угроза и лютая ненависть.

— ТЫ УБИЛ ЕГО! ТЫ СДЕЛАЛ ВСЁ, ЧТОБЫ Я СТРАДАЛА!

Ей отвечал мужчина. Его голос казался знакомым и далеким одновременно, искаженным, словно доносился со дна глубокого водоема. Он пытался говорить мягко, успокаивающе, но женщина не слушала. Тело налилось свинцом, стало неподъемным. А затем из клубов сна, прямо из тумана, навстречу метнулись два раскаленных, кроваво-красных глаза. Раздался рык такой силы, что захотелось сжаться в комок, вжаться в землю, подчиниться, вымолить прощение — хотя вины за собой не чувствовалось вовсе.

— Раз ты лишил меня моего счастья, я лишь тебя твоей души, — прошипела тьма.

Резкое, стремительное движение сквозь туман — зверь прыгнул.

Рывок сознания выбросил из сна. Тело рефлекторно село на кровати, сминая одеяло. Грудная клетка ходила ходуном, воздух вырывался из легких рваными, сбивчивыми толчками. Сердце колотилось где-то в горле, отдавая глухими ударами даже в кончиках пальцев. Холодный пот катился со лба, оставляя на коже неприятную влагу.

— Кошмар. Это всего лишь кошмар, — хрипло сорвалось с пересохших губ.

Во рту было сухо, как в пустыне. Взгляд заметался по знакомой комнате в поисках спасения от пересохшего горла. Память услужливо подсказала про стакан с водой, который мама всегда оставляла на прикроватной тумбочке. Пальцы потянулись к стеклу, сжали его, предательски мелко подрагивая. Вода выпилась залпом, до самого дна, после чего стакан опустился на деревянную поверхность с глухим, звонким стуком.

Взгляд метнулся к окну. Шторы из плотной, выцветшей ткани едва пропускали свет. Сквозь узкую щель между ними виднелся кусочек неба, и этого было достаточно, чтобы понять — снова тучи. Тяжелые, серые, они затянули все небо, обещая очередной день без солнца.

Одежда, в которой довелось спать — вчерашние домашние треники и серая футболка, — изрядно помялась. Откинув одеяло, босые ноги опустились на холодный деревянный пол. Старые половицы тихо скрипнули, принимая вес. Дорога до ванной заняла пару шагов. В зеркале отразился помятый подросток с бледным лицом и прилипшими ко лбу русыми волосами. Ледяная вода из-под крана обожгла лицо, смывая остатки сна и пота. Зубная щетка, паста, быстрое полотенце — привычные утренние ритуалы немного привели мысли в порядок, возвращая в реальность.

Коридор второго этажа встретил тишиной и приглушенным светом из лестничного проема. Ноги понесли вниз, мимо старой деревянной вешалки в прихожей, где висела куртка дяди Маркуса, мимо гостиной с камином. Каждая ступенька отзывалась знакомым скрипом. На первом этаже витал густой, сытный запах — мама колдовала на кухне с самого утра.

Она стояла у столешницы, в простом свитере и домашних штанах. Темно-русые волосы были небрежно скручены в пучок на затылке и перехвачены резинкой, пара прядей выбилась, обрамляя уставшее лицо. Услышав скрип половиц и шлепанье босых стоп, Джулия обернулась. В ее карих глазах, окруженных глубокими тенями, плескалась тревога.

— Милый, ты проснулся? Время только восьмой час. Поспал бы еще немного, — проворковала она, и в голосе отчетливо прорезались нотки беспокойства.

— Всё нормально. Выспался, больше не смогу заснуть, — буркнул в ответ, усаживаясь за обеденный стол.

Взгляд упал на пустой стул отца. На столешнице, помимо маминых салатников, стояла тарелка с ровными ломтями свежего хлеба.

— Твой отец уехал на вызов. Скоро должен вернуться, — мама вернулась к нарезке огурцов для салата. Нож ритмично постукивал по деревянной доске, но движения рук были слегка дергаными. Она явно пыталась скрыть дрожь. — Я не стала вчера тебя будить. Брауни поешь сегодня. И не забудь позвонить Райану, он переживает.

Закончив с овощами, она смахнула их в глубокую плошку и замерла, опершись ладонями о край столешницы. Я перевел взгляд на нее. Бледное лицо, синяки под глазами, которые со вчерашнего дня ничуть не поблекли.

— Луи, тебе нужно увидеться с Райаном. Отец сказал, что отвезет вас прогуляться.

— Что? — голос прозвучал резче, чем хотелось бы, поэтому пришлось тут же напустить на себя скучающий, меланхоличный вид. — В смысле, отец будет возить нас по городу? А как же работа?

Мама сняла полотенце с крючка, вытирая насухо руки. Голос ее ощутимо задрожал.

— Луи... дело в том, что...

Договорить она не успела. С улицы донесся хруст гравия под колесами и звук заглушенного мотора.

— Надо же, твой отец вернулся вовремя, прямо к завтраку. Ну, садись. Кушай, — слишком быстро затараторила она, разворачиваясь к плите.

На столе оказалось на удивление много еды. Яичница с беконом, нарезанные овощи, какие-то свежие булочки. Видимо, паранойя и желание занять руки хоть каким-то делом, чтобы не сойти с ума от неизвестности, дали материнской кулинарии новый виток.

— Спасибо, — коротко бросил я, стараясь скрыть подступающую нервозность от их постоянных переглядываний и недомолвок.

Входная дверь хлопнула, впуская в дом сквозняк и запах сырости. На кухню вошел отец. Грег снял мокрую от дождя куртку, бросил ее на спинку свободного стула и прошел к раковине — вымыть руки. Его квадратный подбородок был жестко очерчен, а тонкая линия губ сжата в нитку. Зеленые глаза, точь-в-точь как у меня, смотрели угрюмо и устало. Лицо казалось высеченным из камня, не выражая никаких эмоций, кроме мрачной сосредоточенности.

Завтракали в почти полной тишине. Грег ел молча, методично и без аппетита, запивая еду крепким черным кофе. Мама изредка вставляла в повисшую тишину короткие фразы, пытаясь сгладить углы. Спрашивала про школьные задания, которые нужно нагнать за время больничного. Вспоминала, что на выходных, кажется, обещали привезти свежие продукты в местный IGA, хотя цены снова кусаются. Говорила о том, что миссис Грейвз опять расставила своих дурацких садовых гномов прямо у дороги, и теперь они пугают проезжающих водителей в такую серую погоду. Монологи текли ровно, но не находили отклика ни в ком из нас.

Отец молчал, глядя в свою тарелку. Я тоже не рвался поддерживать беседу, отрезая кусок за куском.

Когда с едой было покончено, Грег отодвинул тарелку, взял со стула свою куртку и посмотрел прямо на меня. Взгляд был тяжелым, не терпящим возражений, а голос прозвучал монолитно и строго, как приказ на плацу.

— Позвони Райану. Если он через полчаса будет готов, я отвезу вас прогуляться.

Голос отца прозвучал как приговор, от которого кусок завтрака застрял в горле. Личный таксист? Грег Хамсфорт, человек-монолит, откладывает работу, чтобы покатать двух подростков по сонному городку? В это верилось с трудом. Но учитывая, какой бардак творился в жизни за последние двое суток, в этой абсурдной логике был смысл. Возражать или искать отговорки — пустая трата сил. Райан в такую рань вряд ли выполз из своей берлоги, так что если трубку не возьмет, можно будет просто развести руками перед отцом.

Дорога до спальни заняла пару секунд. Быстрый шаг мимо гостиной, вверх по ступеням. В комнате царил тяжелый, серый полумрак. Плотные шторы были сдвинуты, оставляя лишь узкую щель, сквозь которую сочился тусклый утренний свет, делая пространство еще более мрачным, чем оно было на самом деле.

Пальцы с шумом отодвинули крючки по карнизу, раздвигая ткань в стороны. Взгляду открылся второй этаж и унылый пейзаж за стеклом. Серое небо, серые крыши, серая местность. И ни одного яркого пятна. В этом плане повезло больше, чем родителям — их окна выходили прямо на газон соседей, где окопалась жуткая армия пестрых садовых гномов миссис Грейвз. Даже туман не мог скрыть это буйство красок. Лес на горизонте выглядел сонным, мрачным... грустным? Бред. Просто деревья.

Ящик прикроватной тумбочки с тихим стуком выехал наружу. Пальцы нащупали зарядку, и штекер с щелчком вошел в разъем телефона. Экран зажегся, высвечивая иконку батареи и лавину уведомлений. Райан. Судя по времени последнего сообщения, отправленного двадцать минут назад, друг явно не страдал бессонницей.

Райан: «Ты как, чувак? Ответь хоть что-нибудь, кроме "дома". Твоя мама звонила моей вчера вечером. Они долго болтали, и, судя по всему, твоя мама хочет, чтобы мы сегодня увиделись».

Что? Мама звонила родителям Райана, чтобы организовать эту дурацкую прогулку? Да что, черт возьми, здесь происходит?

Пальцы сжали пластиковый корпус телефона с такой силой, что побелели костяшки. В голове завертелся рой отравленных мыслей. Все эти два дня. Это что, какой-то заговор? Отношение как к заключенному в блоке особого режима или психически нестабильному. Они знают про волка? Или это просто паранойя на почве гиперопеки?

Снизу донесся голос матери, зовущий к выходу. Ответ сорвался с губ резко, грубо, с накопленной за ночь злобой:

— Что?!

Внизу повисла пауза, а затем прозвучало, что отец уже ждет в машине.

— Хорошо!

Большой палец злобно разблокировал экран, набирая ответ.

Луи: «Через 20 минут заедем за тобой! Отец сказал,чтобы ты собирался».

Ответ пришел мгновенно, будто Райан сидел и гипнотизировал экран в ожидании.

Райан: «Окей. Готовь свою речь, потому что я точно не отстану, пока не услышу, какого черта происходило эти два дня».

Глаза снова и снова пробегали по этим строчкам. Речь... А ведь и правда, что можно сказать? Соврать — значит поставить дружбу на кон из-за собственного страха. Но правда звучит как бред сумасшедшего. Кто поверит в огромного волка, который в холке казался двухметровой тварью с красными глазами? Это звучит хуже любой лжи.

Зажмурившись, я потряс головой, прогоняя рой мыслей. Резко встал с кровати, пытаясь переключиться хоть на что-то, кроме этого бесконечного анализа. Но приятных мыслей за последние двое суток не появилось. В голову снова лезли недомолвки. Отец слишком закрылся в себе. Мама слишком нервная. Такого не было даже в день смерти дяди Маркуса.Что-то определенно не так.

Шкаф встретил меня запахом старого дерева и пыли. Пальцы без разбора выхватили черные спортивные штаны и толстовку. Переодевание заняло секунды, домашняя одежда полетела на пол, даже не задержавшись в руках. Мысли продолжали крутиться в голове, как белка в колесе, не давая покоя.

«Волк! Я же знаю, что это был волк! Сколько можно твердить себе это!»

Даже не заметил, как ноги привели к старому зеркалу в деревянной раме. Кулак с размаху полетел в сторону отражения, но замер в сантиметре от стекла. Зрачки в отражении полыхнули ярким, неестественным зеленым бликом. Как у дикого кота, застигнутого в темноте.

Испуг прошиб холодным током. Споткнувшись о брошенные на полу треники, тело с глухим стуком рухнуло на деревянные доски. Копчик обожгла резкая боль, заставив отползти от зеркала задом наперед. Но в стекле больше не было злого лица с хищным блеском. Оттуда смотрел лишь сильно напуганный подросток. Рот приоткрыт, дыхание тяжелое и рваное, как у рыбы, выброшенной на лед. Руки мелко дрожали, а секундная вспышка ярости схлынула, оставляя после себя только липкую, выматывающую слабость.

В коридоре послышались быстрые шаги. Мама. Пришлось тут же подняться, на ходу поправляя одежду и пытаясь сдержать предательскую дрожь в конечностях. Скомканная домашняя одежда полетела на кровать ровно за секунду до того, как дверь распахнулась.

Взгляд Джулии метался по комнате, пока не наткнулся на меня. В ее глазах плескался самый настоящий, почти животный страх. Она подлетела, хватая за руки, сканируя взглядом лицо и тело.

— Что случилось?! — вскрикнула она, и в голосе звенела паника.

Попытавшись мягко отстраниться, я напустил на себя вид абсолютно ленивой и безразличной ко всему амебы.

— Все нормально. Просто споткнулся о свои вещи. Ничего серьезного.

Она не сразу поверила. Прохладные ладони легли на лицо, заставляя посмотреть прямо. Она вглядывалась в глаза. Искала что-то. Это было так странно и неправильно, что по спине поползли мурашки.

— Ма, что такое?

Она прикусила губу, но тут же натянула на лицо мягкую, деланную улыбку. Голос все еще подрагивал.

— Ничего, все нормально. Ты уже оделся? Не забудь свой телефон. Отец отвезет вас, куда скажете. Ну все, тебе пора идти.

— Телефон еще разряжен. Только поставил на зарядку.

Она перевела взгляд на тумбочку, потом снова на меня. Выдохнула, и тон стал чуть более мягким.

— Хорошо. Как немного подзарядится, сразу спускайся. Не жди полной зарядки. С вами все равно будет Грег.

— Ладно.

Пожав плечами и окончательно отстранившись от маминых рук, я развернулся к тумбочке. Провод с тихим щелчком покинул разъем, а телефон отправился в карман спортивок с жалкими двадцатью девятью процентами заряда. Не густо, но хоть что-то. Лучше, чем сидеть здесь и ждать, как она сказала. Если остаться в этой комнате еще на минуту, мысли окончательно сожрут остатки здравого смысла

Из дома пришлось уходить под мерный, суетливый гул маминых наставлений. Куртка натягивалась на ходу, кроссовки налезали на босые ноги с трудом, но возиться не хотелось. Сердце все еще колотилось где-то в горле после случая с зеркалом, а пальцы предательски подрагивали, выдавая панику. Оставалось только надеяться, что тот злобный оскал и зеленая вспышка в глазах — лишь разыгравшееся воображение и последствия хронического недосыпа.

Кроссовки вступили на улицу, и даже сквозь щебень подошвы ощутили влажную, сырую землю. Погода не баловала. Отец уже ждал в машине. Через стекло было видно, как он нервно жестикулирует, разговаривая с кем-то по телефону. Тело отреагировало само — нервным, судорожным сглатыванием от одного вида его каменного, напряженного лица.

Грег заметил меня почти сразу. Это было несложно, учитывая, как громко мама крикнула с порога, желая удачи.

Стоило подойти к машине, как отец резко оборвал разговор. Дверь открылась, и тело погрузилось в полностью тихий салон, пропитанный запахом оружейного масла, кофе и отца. Телефон неудобно лег в карман, когда ноги вытянулись вниз, на коврики, но ворочаться и поправлять ничего не хотелось. Дверь захлопнулась с приятным, глухим звуком отцовской машины. Этот звук отдался в далекой памяти кусочками тепла, воспоминаниями о поездках в школу, но тут же перекрылся образами оборотня, кошмара и хоррора в зеркале.Стоп... оборотня?а может ли быть?

Дыхание сбилось. Рука застыла на дверной ручке, а взгляд устремился в лобовое стекло. Тупо, пусто, но полный скрытого страха.

— Луи!?

Голос отца отозвался резким ударом под рёбрами. Хриплый, властный, он выдернул из ужаса пережитого, из ощущения близкой волчьей пасти перед лицом.

— Луи!? Ты в норме?

Повторил отец, окончательно вытряхивая из оцепенения.

— Д-да. В норме, — голос предательски дрогнул, сорвавшись на хрип. — Просто... вспомнил, что забыл вытащить зарядку с розетки.

Неправда. И какой же это бред.

— Слушай, отец. Райан сказал, что мама звонила его родителям? — выдавил я, пряча руки в карманы, чтобы скрыть озноб. Получалось плохо.

Спина откинулась на спинку переднего пассажирского сиденья. Брови насупивлись, напуская на себя обычный хмурый вид.

Отец молчал. Непривычно долго, тяжело. Голова сама повернулась в его сторону, когда он не ответил через пару секунд. Двигатель завелся с мягким рокотом, но ответа все еще не было. Вплоть до момента, пока машина не выехала с подъездной дорожки на проезжую часть.

— Сын, ты должен уяснить лишь одно, — начал отец. В салоне щелкнула зажигалка. Он прикурил прямо в машине и опустил окно. Грег никогда так не делал. — Ты наш единственный сын. Маркус мертв. Мы остались втроем. Наше поведение — это поведение родителей. Мы сами разберемся с тем, что произошло.

Горькая усмешка тронула губы. Голос слегка взял высокие, горькие ноты, а взгляд перевелся с каменного лица отца на собственные колени.

— Разберётесь... с медведем?

Ответа не ждалось. Капюшон толстовки полетел на голову, отрезая половину обзора. Взгляд устремился в боковое окно, безжизненно скользя по проплывающему мимо сонному городку.

Прошло уже больше суток, а единственное, на что хватало сил — это спать. Вчерашний день пролетел в каком-то мутном мареве. Вот меня привезли, а вот уже снова утро. Хотя какая разница... в чем вообще смысл?

— Если надо будет, разберемся и с медведем, — наконец отрезал Грег, ставя жирную точку в разговоре.

Форт-Нельсон плыл за окном так же вяло, как и мысли в голове. Тупо, жалко, никчемно. В памяти всплывали обрывки прошлого. Школа. Первая игра в футбол, а позже и в лакросс. Первое знакомство с Райаном в столовой, когда неловкий толчок локтем отправил стакан с колой прямо на его клетчатую рубашку. Знакомство с Диланом и его командой. Первые поездки с Маркусом на охоту, запах хвои и ружейной смазки. Уроки биологии на свежем воздухе, когда вместо конспектов в тетради зарисовывались следы животных. Дальнейший спорт. И... смерть Маркуса. Затворничество. Глухая оборона родителей и их неуклюжие попытки вернуть меня в чувства. Одиночные прогулки по лесам. Крики отца на эту тему и ссоры с мамой на кухне. Прогуливание уроков из-за плохого самочувствия и абсолютного нежелания что-либо делать. Побег в лес после очередной стычки. И снова, и снова возвращение к роковому дню 17 июня.

Мозг, словно изголодавшийся по любой работе, кроме самобичевания, с готовностью зацепился за эту мысль. За мифы. Райан обожал мифологию. До того, как мир сузился до размеров темной спальни, мы часто зависали в школьной библиотеке или на заднем дворе, листая старые, потрепанные энциклопедии и споря до хрипоты о том, чей пантеон круче.

В памяти всплыли пожелтевшие страницы с гравюрами. Оборотни. Вервольфы. Люди, срывающиеся с цепи в полнолуние. Классика — существа на двух ногах, покрытые жесткой шерстью, с вытянутыми мордами и горящими глазами, которые воют на луну и боятся серебра. Или же скандинавские берсерки — воины в медвежьих шкурах, теряющие рассудок в бою. Даже история про Ликаона, превращенного богами в волка за дерзость. Все это было знакомым, логичным, укладывающимся в рамки привычных страшилок.

Но то, что вылезло из тумана , не вписывалось ни в одну из этих стройных схем. Тварь не вставала на задние лапы, чтобы порвать жертву. Она бежала на четырех. Огромных, бугрящихся мышцами лапах, больше похожих на медвежьи, с крючковатыми когтями, вспахивающими влажную землю. Волчья морда с искаженным оскалом, но телосложение... телосложение немецкой овчарки, раздутое до невероятных, чудовищных пропорций. Два метра в холке. Тварь, которая весила не меньше полутонны.

Где в легендах встречалось такое? В памяти всплыли обрывки чего-то более древнего. Вариации северных народов. На-галью, оборотни-шаманы, способные менять облик. Или китсане — существа, что не просто перекидываются в зверей, а живут в их шкурах, подчиняясь звериным инстинктам. Но и они не были гигантами.

Внутренний голос — тот самый, что всегда искал логику — брезгливо поморщился. Это бред. Травма. Адреналин. В темноте мозг дорисовал размеры, испугался собственной тени. Медведь. Просто большой гризли, вставший на дыбы, а потом рухнувший на четыре лапы. Медведь, который решил поиграть с добычей, а потом передумал.

Но другая часть сознания, та, что до сих пор ощущала на коже обжигающее прикосновение утреннего холода и помнила взгляд этих красных глаз, отчаянно сопротивлялась. Те глаза были не медвежьими. В них не было тупой звериной ярости. В них был разум. Жестокий, жадный, насмешливый. Волк смотрел так, словно знал наперед каждое движение. Словно получал извращенное удовольствие от самого процесса.

В памяти снова всплыл этот бег. Тяжелые, но пугающе плавные шаги за спиной. Хруст ломаемых сучьев, звук, который заставлял легкие гореть от недостатка воздуха. Ощущение, что это не погоня, а игра в кошки-мышки. Тварь не торопилась догнать, она гнала свою жертву, наслаждаясь запахом ужаса. А потом — удар когтистой лапы. Хлесткий, небрежный, опрокидывающий в мокрую траву. И этот выдох. Довольный, утробный рык, в котором сквозило облегчение от того, что добыча наконец-то в крови.

Мысли путались, вязли в паутине страха и неверия. Возможно ли, что в лесах Форт-Нельсона, в этой глухой тайге, водится нечто, чему нет места в учебниках биологии? Тварь, которая не просто убивает ради еды, а играет. Запугивает. Терзает.

Фантазия услужливо подкинула картинку из старой книги: вот волк стоит на поляне, а вокруг него закручивается вихрь из тумана и теней. Но морок тут же рассыпался, столкнувшись с суровой реальностью канадского севера. Здесь не было места магии, только дикая природа и жестокие законы выживания.

Но разве не сама эта природа породила тех же гризли? Разве не она скрывает в своих дебрях то, что человеку лучше не знать?

Лоб уткнулся в холодное стекло. По виску пробежала капля холодного пота. Монолог с самим собой зашел в тупик. Одна половина требовала отбросить глупости и смириться с версией о бешеном медведе. Вторая — тихо, но настойчиво шептала, что в ту ночь в лесу произошло нечто, не имеющее отношения к обычным хищникам. В ту ночь там был оборотень. Настоящий. И, возможно, он никуда не ушел.

В зеркале заднего вида мелькнул напряженный взгляд отца, следящего за дорогой. Машина плавно затормозила, шурша шинами по гравию. Тяжелый вздох вырвался из груди, разгоняя морок. Время снова ускользнуло из-под контроля. За окном уже маячил дом Райана.