Перстенек

Глава 1

– Бросьте, девушки, венки в воду, – приговаривали сбившиеся толпой деревенские парни, во все глаза разглядывая славниц, разодевшихся, кто во что горазд, – а того, кто вам венок ваш вернет, - поцеловать будет надобно.

Подружки пересмеивались-переглядывались, мяли в руках веночки, лентами переплетенные. Да какими лентами! Одна другой краше, такие только в праздничные дни носить, а гляди-ка, не пожалели, даже в косы – и то скромней вплели. И еще друг на друга зыркают, у кого лента приметней. А парни-то с венков глаз не сводили, запоминали, чтоб уж точно не перепутать. Половина-то с милыми уже загодя сговорилась, а вторая половина зазноб уже у реки приглядела. Ну а что? Сперва поцелуй, а там дальше, глядишь, и свадьба будет. Дело молодое – оно быстрое, оглянуться не успеешь, а уже умчат девку с родительского двора.

– А ты, Любаша, чего без венка-то? – всполошилась Нюрка, дьяконова дочка.

Углядела, что руки у меня пустые. Ничего я не заготовила, да и не хотела. Пусть и смотрел на меня Алёшка, воеводин сын, глаз оторвать не мог, а не по сердцу он мне. Принесет венок мой назад – все одно плату отдавать надобно, и пусть хорош он да статен, а в губы целовать не хотела. Пусть другую сыщет.

– Любаша, не дело это! Праздник! Надобно и тебе венок по воде пустить! – загомонили подружки, со всех сторон меня теребя. – Или не хочешь суженого найти?

Я-то суженого нашла... да потеряла. А другого искать уж и не желала, как бы ни гневался батюшка, ни вздыхала матушка. Уж лучше в девках до гроба ходить, чем идти за постылого, да до гроба в подушку плакать. Пусть я и сейчас все ноченьки слезами умывалась.

А подружки все не унимались, наперебой цветы подсовывали. «Плети, Любаша, плети!» И не отстанут ведь, оглашенные, пока не соглашусь.

А Алёшка все глядел пристально, не отворачивался, как есть придет с моим венком, да еще, подикось, раньше всех прочих. Кажись, заради того он и в омут с головой кинется.

В омут...

– А не буду я венка пускать! И не упрашивайте! – рассмеялась я весело. – Брошу в речку мой злат перстенек! Кто мне его воротит – того и поцелую!

С пальца заветное колечко стянула – да в реку и запустила. Сверкнул перстенек золотой искоркой и в воду речную упал. Только по сердцу ножом резануло. Пусть теперь достает воеводин сын, коли дури хватит.

А сама про себя приговаривала: «Ты забери, река, мой перстенечек, отнеси в самый глубокий омут! Не давай его в руки ни живому, ни мертвому, а пусть возьмет мой злат перстень тот, кем он дарен».

– Ох и удумала, – всплеснула руками Милка, на меня уставилась. – Батюшка тебе за перстенек-то дома всыплет.

– А если и всыплет – так тому и быть, поделом, – махнула рукой я, о том нисколько не беспокоясь. – Да только мой поцелуй так легко не выторговать. Кому люба - тот пусть постарается и вернет перстень мой. Хоть со дна речного, хоть со дна морского – а пусть достанет.

Увидят дома, что нет моего заветного кольца на пальце безымянном – так только успокоятся. Не знали ведь, кем дарено, однако ж, все одно будто чуяли что, выспрашивали, выведывали. Я же на вопросы отмалчивалась, ни слова не говорила. Кто мне злато кольцо на руку надевал, да в губы целовал, тот уж за мной не явится.

А молодцы все смеялись, перешучивались, над Алёшкой незадачливым подтрунивали:

– Будто не знаем, кому Люба люба. Близко яблочко наливное, а не укусишь. Не достать тебе, Алёшка, с речного дна Любашиного перстенька, разве что русалок помочь упросишь.

Понурился Алёшка, пригорюнился, прочь пошел, не оглядываясь. Уж понял, не мил он мне, не по сердцу, оттого и бросила перстень в воду.

Про мой норов в слободе уж давно толк шел. Мол, горда без меры, потому и замуж не иду, хоть и сватались ко мне каждую седмицу. И бела, и румяна, и коса русая ниже пояса, и стан тонкий как осинка... Родители мои тоже не голь перекатная, чай, из купеческого рода. А все ни на одного парня ласково не глянула. Вот и говорили, мол, подавай мне царевича, не иначе. Матушка с батюшкой бранились, только все же не неволили, а мне и вовсе едино, что под венец – что с высокого моста, да в глубокую воду.

Долго с подружками по берегу гуляли, песни пели и хороводы водили. Всем до одной венки назад принесли, а девки веселые только тому и рады – каждому добытчику положенную плату отдали да готовы были еще доплатить. А воеводин сын только на реку смотрел, брови соболиные хмурил.

Обвела я Алешку вокруг пальца. Вода, что взяла, то уже и не отдаст.

До самого вечера гулянье шло. Солнышко красное село – так по лесу бродили, через костры прыгали да папротников цвет искали. Все зверье смехом, подикось, распугали, а вот цветка волшебного так никому в руки и не дался. Только леший по чащобе поводил неуемных. Но об этом и не горевали: счастье, оно и без чародейства придет, ежели хорошо искать.

А как луна из-за тучи вышла и светом все посеребрила – так вдруг разом все огни погасли, и такая жуть напала, что сердце в груди зашлось да в пятки упало. Слышим, будто бредет кто от реки по густой траве, ноги приволакивает.

Подруженьки как завизжали да россыпью в лес прыснули. Парни, кто поробей, за ними припустили не оглядываясь. Остались на поляне у потухшего кострища только я, Алёшка, да двое его побратимов из дружины. Дрожат молодцы, как осиновы листы, а все ж таки прочь не бегут.

– Принес я твой злат перстенек, – из темноты непроглядной донеслось.

Меня будто холодом могильным обдало. На глаза слезы навернулись, коленки меленько затряслись. И хотела бы закричать, но будто кто голос перемкнул.

– Целуй, красна девица.

Тут луна на гостя незваного светом плеснула. Глянула я на лицо его бледное, ахнула да без чувств на землю и свалилась.

Очнулась только на зореньке в своей горнице на постели, а рядом Алёшка сидит и все приговаривает ласково:

– Не бойся, Любушка, не отдам я тебя русалочью отродью, не коснется он тебя, душа моя. Научила меня бабка-знахарка, как отвадить утопленника, чтоб тот не воротился. Все сделаю, сам погибель найду, а тебя уберегу.

Тут я как зарыдала в три ручья. Алёшка-дурак все успокаивал, думал, от страха слезы лью. А я-то знаю, ведь как сказал, так и сделает – прогонит утопленника. Он от моего крыльца и всех окрестных парней отвадил, отвадит и этого...

А перед глазами все стоит парень молодой... с волос светлых вода капает, на плечи жемчугом падает... очи ясные смотрят ласково...

Порыдала, погоревала – да успокоилась. Слезами моему горю не помочь, сколько ни лей.

– Как же ты, Алёшка, утопленнику дорогу ко мне закажешь? – спрашиваю.

Рассмеялся воеводин сын радостно и ответил мне:

– Куплю я в городе гребень частый, да русалкам речным подарю. Они у меня гребень возьмут да перстенек у утопленника заберут, тебе назад и воротят.

Вот, стало быть, как...

Призадумалась я накрепко, ничего Алёшке не ответила. Покачала я головой да встала. Пора в избе хозяйничать. Не дело мне день разлеживаться, себя жалеть. Я горницу убирала, да на стол собирала, а воеводин сын, тот все петухом вокруг выхаживал. Рад-радешенек, постылый, что теперь сможет меня уберечь. Думал, поди, после такого-то точно привечать начну, больше гнать не стану, а то и вовсе под венец с ним пойду, со спасителем своим.

Только нежеланный за порог – я бегом на реку. Взяла свой гребень любимый серебряный, батюшкой из стольного града привезенный да к воде спустилась.

– Русалка-русалка, возьми серебряный гребень, расчеши косы свои шелковые, да не забирай у утопленника моего злат перстенька. А дурня-Алёшки гребень сломайте!

Высунулась из воды рука белая, тонкая, цапнула гребень с моей ладони, да пропала. Страшно, мне, мочи нет, а сделанного не воротишь.

Пришел вечером Алёшка в нашу избу гоголем, все похвалялся, как хитро он придумал меня от напасти избавить. Матушка улыбалась ласково, его все потчевала, лучший кусок подносила, разве что зятем не величала. А я молчала и только за окошко глядела, насмотреться не могла.

– Не бойся, голубушка, убережет тебя добрый молодец от беды, – батюшка твердил, а сам мне в глаза заглядывал.

У меня только губы дрожали мелко. И жуть брала, и дождаться я не могла. А ежели и не явится боле? Вдруг соврал воеводин сын и другую управу нашел, вот только мне не поведал? Ну а как все ж таки придет... Что ж со мной тогда будет?

Правду люди говорят, дуры девки. Сперва наворотят, а опосля того каются.

Как вышла луна из-за туч – так в дверь постучали. Сорвалась я с лавки, хотела уж на крыльцо броситься, да батюшка не пустил, руку обхватил как обручем железным, не вырваться. Алёшка пошел дверь открывать, а как гостя увидел – так ахнул со страху.

Стоит за порогом давешний утопленник. С рубахи новой, вышитой, вода на крыльцо крутое капает, а на ладони раскрытой лежит мой заветный перстень, посверкивает. Да только не на колечко я смотрела, а на ворот алыми нитками расшитый. Матушка как узор-то разглядела – так в слезы. И говорить ничего не потребовалось. Я лучше всех в околотке вышивала, все по-хитрому, по-особому.

– Принес я, красная девица, твой перстенек. Отдай плату, – утопленник сказал. Да так тоскливо, будто мука ему тут стоять.

А я уж не знала, чего хотела боле – прочь от него бежать, али на грудь кинуться.

– Пришел, – только и смогла вымолвить. А у самой ноги от страха отнимаются.

– Как не прийти? – вздыхает он горько. – Звала ведь...

– Звала...

Как не звать... Два года ночи не было, когда б не вспомнила... Сама хотела в реку кинуться, да будто прознали что домашние, в избе заперли, ни на секундочку одну не оставляли, пуще зеницы ока берегли. А ведь думалось, никто не ведал, к кому я вечерами за околицу бегаю, по кому вздыхаю.

Заступил гостю моему Алёшка дорогу, саблю острую из ножен выхватил.

– Уйди, русалочье отродье, Любаша мне сужена! – молвил. – Не дам я тебе ее сгубить!

А милый мой только улыбнулся губами бледными – на щеках приметные ямочки расцвели.

– Сосватана, стало быть?

Откуда силы только взялись – из рук отцовых вырвалась, да к дверям кинулась. И страх-то весь пропал. Он это, не наваждение дурное, ни с кем не спутать. Живой ли, мертвый ли – все едино!

– Не сосватана! Никто мне не люб, окромя тебя! Тошно мне, сердце мое! Ни днем покоя, ни ночью! И свет белый не мил! Что за тобой в омут, что тут жить – все едино!

Тут воеводин сын как кинется на гостя званого-нежданного. Да только пролетел сквозь утопленника Алёшка как через воду речную.

– Что ж творишь, Любуша? – покачал головой желанный мой. – Ни мне, ни себе покоя не даешь... Зачем перстенек в реку кинула? Не для того ли, чтоб меня позвать?

Призадумалась я крепко. Ведь хотела же вроде посмеяться над Алёшкой, путь к крыльцу моему заказать, даже не думала о друге сердечном, а ведь, правда, не живого гнала, а мертвого назад приманивала.

– Для того! – воскликнула я и в глаза милому смело посмотрела.

И тут матушка вперед бросилась, меня от утопленника оттолкнула, собой заслонила.

– Уйди, богом прошу, не губи мою кровинушку! Не забирай с собой в речную воду! Она еще света белого не видела!

А он и сам не рад. По глазам вижу. И хотел бы уйти, да перстень на ладони жжет.

– Целуй меня, Любушка, – взмолился, – возьми назад свой перстенек и боле не разбрасывайся.

Отступился, стало быть.

Подошла я – куда только и страх подевался? – и поцеловала его в губы холодные. Пахло от милого моего речной тиной и проточной водой.

Надел он мне на руку перстень, развернулся и прочь ушел, ничего боле не прося. А я стояла, вслед смотрела и в три ручья рыдала. Болело по нему сердечко, да и он меня не забыл...

Седмицу ходила я мрачней тучи, украдкой слезы смахивала, а подруженьки все следом увязывались, ни на миг одну не оставляли. Прошла еще седмица – начала на посиделки ходить как прежде. Тут-то меня и стали одну отпускать, да только к реке если собиралась, все равно кто-то следом шел.

Не спорила. Хотят – пусть их.

Алёшка вокруг так и вился, все подарки дарил, о свадьбе заговаривал. Я гостинцы брала и от венчания не отказывалась, воеводин сын даже дом начала новый ставить, чтоб было куда молодую жену вести.

А как праздновали конец сенокоса – там уж я с моста в воду и прыгнула.

– Русалка-русалка, возьми у меня частый гребень, да забери у утопленника Настасьин злат перстенек!

Вынырнула я и на дурня влюбленного посмотрела. Конопатый, вихрастый, косая сажень в плечах, навозом разит на сто верст окрест. Ох и свезло ж той Настасье, поди, отворотясь не насмотрится на счастье такое.

Молодец на меня во все глаза уставился, да так испужался, что и слова вымолвить не мог. Только рот открывал, как карась на берегу, а гребень держал, будто это крест нательный.

– Ты гостинец-то отдай, пропащая душа, – промолвила я недовольно и ладонь протянула.

Сунул горе-спаситель мне гребешок в руку и отшатнулся скоренько, оступился, чуть с головой не окунулся в воду речную.

– Ох и поскупился... Ну уж ладно, будет твоей Настасье ее перстень. Да передай, чтоб больше не разбрасывалась!

Сказала – и под воду ушла, мужа искать. Пусть Кольке-бестолочи, что к девкам земным шастать повадился, шею намылит. Как-никак царь русалочий, вот пусть порядок и блюдет.

А на моей руке поблескивал перстень обручальный.