Перец в шоколаде

Пропуск

Здание корпорации подавляло, а дверь служебного входа выглядела монументальнее, чем парадный подъезд роскошной гостиницы, возле которой в нерешительности топтался Антон. Вздохнув, он ещё раз взглянул на стерегущих дверь охранников — даже в обычных костюмах, без камуфляжа и дубинок, они вызывали внутреннюю дрожь и желание развернуться и уйти.

А куда идти-то? Другой работы в городе нет. Да и не в городе — тоже, кроме чудом выживающих независимых ферм. Да и какая работа может быть вне Корпорации? Есть пожизненный контракт — ты человек. Нет — так, мошка. И дети твои такими будут, и внуки — ни тебе школы, ни больницы, а про пенсию и говорить нечего.

Антону ещё повезло — на его восьмой день рождения к тихо загибающейся отцовской ферме прибился Михалыч. Бодрый ещё старик, вышибленный за какую-то провинность из Корпорации накануне пенсии — месяца не хватило до обязательных шестидесяти лет стажа.

За кров и еду он был готов на любую работу, и вкалывал на совесть. А в свободное время, которого было не так уж много, вбивал в Антона арифметику с правописанием. Иногда — палкой. А уж когда прибавились прочие обязательные для работников Корпорации предметы, палка вообще не отдыхала. Протянул Михалыч почти десяток лет и много ещё чему Антона научил, помимо школьной премудрости. Так что, покидая ферму, он был уверен, что к борьбе за своё место под корпоративным солнцем готов целиком и полностью.

И пока всё шло вроде бы нормально. Обязательные тесты, и окружные, и столичные, были сданы успешно, хотя экзаменаторы к деревенскому «дикарю» безбожно придирались. Прошение о работе в головном офисе Корпорации было благосклонно принято и почти сразу одобрено — Михалыч утверждал, что привечают они безродных и упорных, в надежде на вечную благодарность и преданность.

Вспомнив Михалыча и его наставления, Антон успокоился, расправил плечи и решительно двинулся через улицу. Охранники встретили его вполне дружелюбно, и впустили внутрь даже без обыска, открыв дверь пластиковыми карточками, которые по очереди приложили к замку.

Внутри Антона принял явный безопасник, и повёл через коридоры, лифты и лесенки, перегороженные дверьми разной степени бронированности и решётками разной степени шипастости. После показавшихся бесконечными блужданий с чуть ли не ежеминутным прикладываем карточки к бесчисленным замкам, в ничем не перегороженном стандартном офисном коридоре безопасник передал его с рук на руки стервозного вида блондинке, которая и довела до отдела кадров.

Добродушный моложавый кадровик поздравил удачливого кандидата с прохождением всех проверок и вручил увесистый договор:

— У вас час, чтобы ознакомиться. Советую читать очень внимательно, особенно про штрафные санкции.

Антон заскучал на десятой странице, пролистнул до штрафов: как и ожидалось, от десяти до ста процентов от зарплаты, всё в рамках закона. Ну, читай-не читай, всё равно ведь не изменить. Покосившись на камеру наблюдения, он пробежался ещё по паре разделов, хмыкнул, обнаружив, что испытательный срок — год и один день и, скрывая торжествующую улыбку, подписал.

Кадровик спрятал документ в стол, пообещал, что антонов экземпляр будет ждать его на рабочем месте, и поставил на стол странный агрегат:

— Приложите ладони к экрану.

Экран засветился, сияние поползло по ладоням и пропало. Кадровик довольно хрюкнул, и вытащил из аппарата пластиковую карточку:

— Это ваше удостоверение. Оно же — ключ. Открывает все двери корпорации, куда вам разрешён доступ. Пока, как стажёру, не очень многие. Да, и в туалет — тоже открывает. Не потеряйте. Санкции за утерю — по договору. Поздравляю с началом испытательного срока. Для начала — в отделе писем, а там — по результатам.

Стажёров набрался целый зал. Работа оказалась простой, если не сказать — примитивной: раскидывать по папкам бесконечный поток писем, записок и циркуляров. Хотя, видимо, не такой уж и примитивной: уже к началу четвёртого дня зал заметно опустел, а работы, соответственно, прибавилось.

Антон заподозрил, что продержаться год будет не просто — вон сколько народа вылетело, явно где-то ошиблись, да и не мудрено это при таком безумном темпе. Не зря, ох, не зря умные стажёры оплачивают свои койки в корпоративном общежитии посуточно — а то подписался сразу на годовую аренду, как предлагают при заселении, и, привет, через неделю вылетел и попал: изволь весь год оплатить и из общаги выметаться, не положено там посторонним жить. Нет денег? Не страшно, у Корпорации шахт много, быстро найдут, где должок отрабатывать.

Ну, что делать, придётся прорываться, другого шанса не будет. Хоть чучелом, хоть тушкой, но в Корпорации он своё место выгрызет. Антон, уже привычно, проверил в кармане пропуск и погрузился в работу.

С каждым днём работы становилось всё больше, но Антон пока справлялся. А вот пропуск он потерял через неделю. И явно где-то в здании — иначе не смог бы утром войти! Антон прекрасно помнил, что утром пристроил на край стола, специально на видное место положил, чтобы в бумагах не затерялся! Перерыл всё, включая мусорную корзину, не нашёл. Он обежал всех коллег — естественно, никто ничего не видел, уныло посидел перед всё увеличивающейся кучей бумаг, пару раз стукнулся головой об стену и отправился с повинной в кадры. Дорога оказалась унизительной — пришлось вызывать охранника, чтобы не только провёл через запертые двери, но и вообще из кабинета выпустил.

Кадровик, как показалось даже не удивился, видимо, Антон — не первый такой. Да и мудрено это чёртову карточку не потерять — в два раза меньше обычной кредитки, и толщиной — как папиросная бумага.

С унылым лицом Антон поинтересовался, сколько он не досчитается денег из первой зарплаты, не получил ответа и по команде приложил ладони к знакомому агрегату. Сияние экрана поползло вверх, обволокло тело молочно-белым коконом. Вспыхнуло — и исчезло вместе с Антоном.

Кадровик вытащил из аппарата карточку, достал из сейфа коробку с замками, придирчиво выбрал один, засунул карточку в практически невидимый слот и с удовлетворением посмотрел на загоревшийся зелёный индикатор.

Он снял трубку внутреннего телефона и льстиво заговорил:

— Лялечка, ты ведь замочек просила вне очереди, на кладовку с чаем-кофе-печеньем? Вот я для тебя и расстарался. Завтра же поставят. Нет, готовых до следующего месяца не будет, только на замену остались. Но я для тебя новый активировал. Как? Да просто, стажёра подселил. Всё по договору, за потерянный пропуск год дверным духом отработает. Ну, как, я тебя подвезу сегодня домой?

Выслушав ответ, он, расплываясь в улыбке, радостно пообещал:

— Да не волнуйся, скоро тебя обязательно повысят, и вообще забудешь про эти кладовки. Да и желающих попасть в стажёры у нас — как грязи, на все двери на сто лет хватит. Ну, я буду ждать в машине, не задерживайся.

Согнав с лица улыбку, кадровик погрузился в работу. До конца дня нужно решить вопрос с заявкой от хозяйственников на замок с повышенным уровнем бдительности для нового зала заседаний. Тут стажёром не обойтись, придётся кого-нибудь из стариков подселять. Ну, кто тут у нас самый злобный из тех, кто пропуска на столе оставляет?

***

Антон очнулся в сером тумане. Вокруг мелькали непонятные тени, а бодрый голос радостно вещал:

— Нарушение контракта... Пункт... Наказание в соответствии с пунктом... Год в должности дверного духа... Прослушайте должностную инструкцию...

Антон закричал. Вопил и рыдал он долго и со вкусом. Жалко, что побиться о стены не удалось ввиду их отсутствия. Решив, что уровень отчаяния он показал достаточный, Антон огляделся: так, кладовочка с припасами. Чай-кофе, и бутылочка вот коньячная за банку с печеньем задвинута, явно недешёвая. А ещё интересная кушеточка в углу. Это он удачно попал — мог ведь и в двери к мужскому сортиру очутиться. Вот и посмотрим, кто тут коньячок попивает и как кушеточку использует. Не самый плохой вариант провести испытательный срок. Спасибо Михалычу, подсказал.

***

За скромной дверью с табличкой «Архив» старик в нарукавниках, шаркая, отнёс очередную папку на стеллаж и вернулся к столу. Оглядев коллег, копошащихся в бумагах, он тяжело вздохнул: ох, недолго осталось архиву жить — давно ведь всё оцифровали, всего пару-тройку стеллажей с документами из позапрошлого века осталось обработать. А до пенсии — меньше года. Сократят отдел, и пойдёт он, сирый и убогий, по деревенским дорогам милостыню просить.

Думал, что дотянет, но сегодня ясно понял, что не получится. Не хотелось прибегать с последнему средству, а придётся: если ещё потянуть, могут и эту лазейку в контракте закрыть. С теми блатными болванами, которые в кадрах сидят, этого бояться не стоило, а вот, говорят, нового старшего юриста взяли, и он как раз за контракты и взялся... Нет, нельзя откладывать.

Тяжело вздохнув, старик достал из кармана пропуск, пристроил его на уголке стола стола, на видном месте, и шаркая чуть бодрее, ушёл за дальний стеллаж. Интересно, сколько ждать придётся, пока пропуск приберут? Ничего, он подождёт — впереди ещё целый год отдыха. Хорошо бы, конечно, чтобы не в замке мужского сортира, но и там отсидеться можно.

***

В Лялечкином предбаннике кадровик не задержался — сразу потребовал выдать ему положенные кофе и печенье. Лялечка приложила к замку кладовки свой пропуск, Антон с небольшой задержкой открыл дверь. Кадровик протиснулся за девушкой, по дороге обидно щёлкнув пальцем по замку. Антон даже не стал пытаться прищемить хама дверью — зачем, если для него сейчас явно персональное порно-шоу устроят. Нет, такая стажировка — точно лучше, чем в отделе писем.

Предназначение

С детства он знал, что рождён для великой цели. И ждал, не расслабляясь ни на секунду — только бы не пропустить тот поворот, ту встречу, для которых он и появился на этот свет.

Знаки судьбы попадались на каждом шагу, и он всё время боялся ошибиться, повернуть не туда, помочь не тому, ответить не так — и колесо судеб мира повернётся не в ту сторону. Или вообще остановится.

Иногда возникала еретическая мысль — а как он узнает, что совершил именно то, что предназначено? Будет какой-то знак? Знамение? И как тогда жить дальше, если пропадёт смысл существования? А если знака не будет — он никогда не узнает, что цель достигнута и можно расслабиться и просто жить, не думая над каждым шагом и жестом.

Последний год стал для него адом. Он делал ошибки на работе, расстался с девушкой, разругался с соседкой по лестничной клетке. Потом взял в себя в руки и попытался жить как все. Иногда это даже получалось.

Но это утро было особенным. Знака никакого не было, тем не менее он сразу понял, что его день настал. Позавтракал спокойно, не боясь опоздать и наслаждаясь предвкушением. На лестнице сделал комплимент соседке. Соседка расцвела и заулыбалась. У подъезда подобрал и выбросил в урну шкурку от банана, придержав одной рукой дверь мамаше с еле ковыляющим ребёнком.

На выходе со двора облезлая дворняга трепала кого-то маленького и серого. Котёнок? А вот и проблема — на чью сторону встать. Дворняга хочет есть, а маленький-серый хочет жить. Наверное, жизнь важнее.

Пнул тощий зад со свалявшейся шерстью, шавка выпустила жертву, а он, довольный началом главного дня своей жизни, спокойно пошёл к автобусной остановке, по дороге подобрав с асфальта и переправив на газон заблудившегося дождевого червя.

Спасённая от неминуемой смерти беременная крыса нырнула в ближайший подвал и забилась под груду тряпья в дальнем углу. Укрытие нашлось как раз вовремя — роды уже начинались. Привычно и деловито она произвела на свет — вернее, во тьму подвала — двенадцать крысят.

Видимо, собака помяла крысу сильно, потому что живыми родились только пятеро. Волею случая, или слепой судьбы, или неизвестных сил, именно выжившие были разумны. В полном смысле этого слова, именно в том, который вкладывают в него люди. И ещё в том, о котором люди ещё не догадывались.

Предназначенное свершилось. Он не успел увидеть надвигающуюся темноту, не успел ощутить сосущую пустоту, вытесняющую разум — вылетевший на остановку автобус с отказавшими тормозами убил его мгновенно и безболезненно.

Первые в своём роду, первые на планете, но далеко не последние, будущие основатели цивилизации уютно устроились под тёплым материнским брюшком и ненадолго уснули — как и было предназначено, этот мир ждал их и медлить не стоило.

Сценарий

Юрчик был лучшим рекламщиком всех времён и народов. Ну, России — уж точно. В этом был уверен и он сам, и его нынешняя девушка, и старый приятель Лёха. Про маму и говорить нечего.

Главное, о чём он сожалел — это что опоздал родиться, и все самые крутые слоганы придумали до него. А ведь он легко бы смог стать автором блестящего и непревзойдённого «Вам пора и нам пора с вентиляторным заводом заключать договора»!

Печалило и то, что заказов в последнее время не было. Вообще, от слова «совсем». Юрчик избегался по старым и потенциальным клиентами, и постоянно не высыпался, рассылая по ночам свои блестящие креативные предложения. Единственный результат — от суеты и постоянного безденежья он похудел до полупрозрачного состояния. Да ещё девушка бросила. Правда, быстро нашлась новая — такая же вечно голодная самодеятельная актрисулька.

Если бы не верный Лёха, иногда подкармливающий на своей автомойке голодающую парочку бутербродами с домашним салом, вообще бы не выжили — на рекламных мероприятиях, куда Юрчика изредка приглашали по старой памяти, столы стали накрывать скудно.

В знак благодарности и чтобы не растерять профессиональные навыки, Юрчик организовал для друга потрясающую рекламную кампанию, не просто бесплатно, а где-то даже за свой счёт. Целую неделю его новая девушка, в легкомысленном прикиде, раздавала у метро напечатанные на его собственном принтере листовки. Слегка бледноватые, потому что краска заканчивалась и картридж приходилось постоянно трясти, но текст-то какой: «Автомойка „Мойдодыр“ трёт и моет не до дыр». Шедевр!

Количество клиентов у Лёхи выросло взрывообразно, правда, этому способствовала и внезапно наступившая осень. Лёха отблагодарил по-царски: познакомил его с постоянным клиентом, каким-то знаменитым диетологом, рассекающем на навороченном Мерсе, с водителем, и тот предложил Юрчику написать сценарий для пятиминутной телевизионной рекламы его конторы.

Пять минут! На телевидении! Понятно, что клиент просил создать вариант поэкономичнее, и что заплатить обещал всего десятку. Да он и бесплатно бы работал — просто за возможность выйти на совсем, совсем другой уровень.

Обложившись выданными рекламными буклетами, Юрчик погрузился в тему. Так, личный диетолог на связи двадцать четыре часа в сутки, персональные диеты с оперативной корректировкой, психологическая поддержка, бла-бла-бла... Ну, с такой стоимостью они, и правда, могут себе любую рекламу позволить.

Юрчик решительно напечатал: «Сценарий». На этом вдохновение ушло. Вернулось оно внезапно, когда девушка бесшумно подошла сзади и робко спросила:

— А аванс тебе не дали? Очень в клуб хочется, а то совсем одичали...

Воскликнув: — О! Клуб! — Юрчик бешено застучал по клавишам. К полуночи творение ушло к заказчику.

***

Это было гениально, эпохально и неповторимо:

СЦЕНАРИЙ

Кадр 1

Вечер. Улица. Огни рекламы. К тротуару перед ночным клубом подлетает крутой лимузин. За ним — джип охраны. (Модели машин — по принципу product placement или пусть кто из своих бесплатно даст. И с клубом так же, если позволят снять бесплатно — показать название).

Кадр 2

Подскочивший амбал открывает заднюю дверь лимузина. Появляется лакированный ботинок, за ним толстая нога. Поддерживаемый под локоть, выбирается круто упакованный молодой толстяк (одежда, часы и пр. — product placement). В сопровождении трёх охранников идёт к дверям клуба.

Кадр 3

У дверей к толстяку подбегает мужик с типичной внешностью безопасника. Наклоняется к уху:

— Шеф, есть информация, что вас попытаются отравить.

Толстяк снисходительно кивает, рукой отстраняет безопасника, входит. Вид со спины. Ну очень толстый.

Кадр 4

Клуб. Тревожная музыка. Толстяк идёт по проходу, к нему подлетает блондинка с силиконовыми губами в обтягивающем платье и с двумя бокалами (у меня есть на примете начинающая актриса, готова сниматься за совсем недорого, или даже бесплатно). В одной руке — шампанское, в другой — драй мартини с оливкой:

— Милый, а я тебя жду.

Протягивает бокал с мартини. Толстяк берёт, пьёт. Выковыривает оливку, съедает. Внезапно бледнеет и вытирает пот со лба. Крупным планом — лицо безопасника. Толстяк опирается одной рукой о стол, другой судорожно ищет телефон, выхватывает, набирает короткий номер (крупно по центру экрана). На врезке слева — толстяк, справа — солидного вида чел в белом халате перед компом.

Толстяк: — Док, всё пропало, я сорвался.

Док: — Не волнуйтесь, сейчас мы всё исправим. Что случилось? — Долбит по клаве, на мониторе — таблицы и графики.

Толстяк: — Док, (кричит) я съел эту долбаную оливку из мартини!

Док: — Секунду (по экрану бегут таблицы и графики). Не переживайте, всё можно исправить. Так, теперь вам придётся отказаться от пятого мартини. И в любом случае увеличить продолжительность секса на 1,7 минуты. Удачи. Если что — звоните, я всегда на связи.

Кадр 5

Толстяк и блондинка. Рука толстяка крупным планом на заднице блондинки. Слегка сжимает, подталкивает её вперёд:

— Киса, тащи еще мартини.

Блондинка удаляется, виляя задом. Толстяк ей вслед:

— И не забудь: смешать, но не взбалтывать.

Кадр 6

Наплыв камеры с ракурса, при котором толстяк кажется худее и выше. Или пару подушек из костюма убрать.

Музыка — два варианта: или Джеймс Бонд (хотя могут прижать), или «если где-то человек попал в беду ... мы всё время на посту» (наверное, можно договориться).

Крупно: контактные данные диетологов. Со слоганом «Лишним граммам — ни грамма шанса».

Бонус — Кадр 7. В хронометраж уже не влезет.

Док вытирает пот с лица, наливает и выпивает рюмку дорогого коньяка. Занюхивает бутербродом с чёрной икрой. Звонок телефона. Делает бодрое лицо, тянет руку к аппарату, на запястье отчетливо видны часы Patek Philippe (разумеется, можно попробовать снять деньги с Филиппов и Патеков, но шансов практически нет). Музыка «мы всё время на посту».

***

Юрчик начал звонить клиенту на второй день, и каждый раз секретарша предлагала ему перезвонить завтра. Через неделю он не выдержал, на всякий случай распечатал сценарий и отправился к заказчику сам.

Офис оказался роскошным, а секретарша — предсказуемо стервозной. Даже не спросив Юрчикову фамилию, она сквозь зубы процедила:

— Ещё один сценарист? Да сколько же вас, как тараканы лезете. Отказались мы от телерекламы, понятно? По ней одни нищеброды звонят. А дали её в Men’s Health и в GQ, по развороту. Мусорная корзина — за дверью.

Резко поменяв тон, она развернулась к тихо сидящему на угловом диване жирному и мужику и пропела:

— Ещё буквально несколько минут, и шеф лично займётся вашим ВИП-контрактом.

Жиртрест посмотрел на часы и лениво спросил у Юрчика:

— Что там за сценарий? Дай сюда.

Юрчик швырнул жалкий помятый листочек на журнальный столики пошёл к двери, но был остановлен повелительным:

— Стоять!

Жирный хам прочитал за несколько секунд, побарабанил пальцами по пряжке ремня на необъятном животе — Юрчик машинально перевёл движение в сценарные строки: «Пряжка ремня ICON-Dsquared2 крупным планом» и загрустил — простенький такой ремешок, повседневный, всего-то под двадцатник. Изучил он в свой время этот рынок, только всё равно с заказом пролетел.

От печальных мыслей его отвлёк энергичный голос:

— Ты, конечно, идиот. Ну, от сценаристов ума и не требуется. Да и сценарий твой — шит, дрек и шайсе. Но в принципе — могёшь. И идея — богатая, идею я покупаю.

Вытащив гигантский айфон — неужели XS Max? — благодетель безапелляционно сообщил мгновенно ответившему собеседнику:

— Так, с темой я решил. Следующий сериал у нас — «Диетолог». Юмор, детектив и бабцы. Начинай переговоры с Бондарчуком на главную роль и подгребай из базы всех жирных. Да, помнишь, у нас на корпоративе группа «Дюймовочки» зажигала? Вот их тоже припашешь.

Вытерев со лба пот, он продолжил:

— Сейчас к тебе пацанёнок прибежит, который автор идеи. Дай ему пару девчонок посообразительней, чтобы в первом приближении пилот к послезавтра был.

А Юрчику была адресована фраза, которую он надеялся услышать с первого дня своей карьеры:

— Это ты удачно зашёл, а то у нас сценарный кризис образовался. Так что считай, что на сектор «Приз» попал, а вот что вытащишь, бибику или рулон сортирной бумаги — послезавтра узнаешь. Задачу понял? Ну, и что стоишь? Бегом!

***

Юрчик вытащил то, что нужно. Он прочно вошёл, и даже на первых ролях, в группу сценаристов, которая клепала «Диетолога» уже второй сезон. Правда, только ленивый не прошёлся по интеллектуальному уровню и сериала, и его создателей — и что? Рейтинги-то зашкаливали!

Сам он заматерел, от сидячей работы и вкусной еды заметно поправился, и очертаниями фигуры начал напоминать уменьшенную копию так удачно встреченного, и чуть-чуть, на пару сантиметров похудевшего продюсера.

От советов мамы и очередной девушки подумать о диете Юрий Андреевич со смехом отбивался. И каждый раз, разжёвывая оливку из очередного сухого мартини, он ностальгически улыбался и довольно жмурился, как сытый и счастливый кот.

Удача пятого сорта

Лялька была неудачницей. С детства. Точнее — с рождения. В роддоме её сначала уронили, потом простудили. А пока лечили от простуды — заразили золотистым стафилококком.

Правда, нужно отметить, что все собранные в начале жизненного пути неприятности закончились относительно благополучно. Уронили её через десять минут после рождения не на кафельный пол, а на удачно соскочившую с тормоза и оперативно подъехавшую в нужное место каталку. Именно грудничковая простуда, как уверяла лучшая подруга Ирка, навсегда сделал Лялькин голос чуть хрипловатым и невероятно сексуальным. А единственным следом от жутких на вид стафилококковых болячек осталось небольшое коричневое пятнышко на попе. В форме бабочки, чем Лялька тайно гордилась.

Схема дальнейшей жизни от сформировавшейся в её начале ничем не отличалась. Лялька падала из коляски, с детского стульчика, со своей и родительской кроватей, с качелей, с бортика песочницы, с трёх- и двухколёсных велосипедов. И ни одной травмы. Всегда спасало что-то, чего на этом месте быть по определению не могло. В возрасте пяти лет она, вдохновлённая походом с мамой в цирк (там её всего лишь обслюнявил хоботом слон в зверинце, за что смотритель, напуганный мамиными воплями, выдал им огромный пакет бананов, ананас и две морковки) решила пройтись по перекладине железного заборчика, огораживающего газон. Естественно, упала — на гигантскую подушку, проветривавшуюся на чьём-то балконе, и свалившуюся в нужный момент и в нужное место.

Мамаша, правда, порядок событий поменяла, и стрясла с соседки небольшую, но приятную компенсацию за моральную травму у ребёнка, сбитого безнадзорной подушкой.

Бабушка, заявив, что, мол, неча без толку плюхаться, пристроила Ляльку на фигурное катание — из тех соображений, что падать она и так будет, а тут хоть с пользой и под надзором.

Но попадать на катке с пользой неудачнице практически не удалось — то свалится со скамейки в раздевалке, то шнурки порвутся перед выходом на лёд, то конёк отвалится, то платьишко по швам разъедется. В результате её не сшиб безбашенный фигурист из старшей группы, заваливший всю цепочку малявок; на неё не рухнула плитка с потолка и не обвалился фанерный бортик.

Именно от тренерши она впервые и услышала про свою сомнительного качества удачу.

— Понимаете, — объясняла бабушке Елена Пална, — лучше вам девочку из нашего травмоопасного спорта убрать. Спорт, разумеется, это способности и труд. Вроде бы какие-то задатки у девочки есть. Но и без удачи здесь делать нечего. А она у Лялечки, знаете, какая-то пятисортная. И, по-моему, это заразно — у нас с её приходом столько несчастных случаев, сколько с момента основания школы не было. Вы её в плаванье, что ли, отдайте, там хоть падать некуда.

Оказалось, что в бассейне можно прекрасно падать с бортика. Что Лялька тут же и проделала. Три раза за первое занятие. За это её взяли на прыжки в воду, чем она с успехом и занималась до окончания школы, даже какие-то места завоёвывала, в начале второй десятки. Видимо, добровольные полёты с высоты богиню Удачи с Лялькиным существованием слегка примирили, и просто так падать она стала намного реже. Так, пару раз в месяц.

Зато активизировались прочие неприятности. Счёт тетрадям с домашним заданием, пожёванными собакой, акварельным рисункам, отредактированным кошачьими лапами, оторвавшимся ручкам портфеля и уроненным в лужу сменкам она потеряла уже ко второму классу. От каких бед избавили её эти жертвы, Лялька в большинстве случаев так и не узнавала: ничего неприятного не случилось — и ладно. А ведь можно было не разминуться с бешеной собакой или неуправляемым грузовиком, не проскользнуть мимо своевременно повернувшегося спиной завуча, не..., не..., не...

По молодости лет Лялька об этих тонкостях не задумывалась. Но вот позже, в институте, после бесконечных повторов последовательности "неудача-удача", которые она наконец-то начала осознавать, у Ляльки стали появляться странные мысли.

Последней каплей стал экзамен, на который она опоздала из-за разбитой по дороге коленки. Билет к этому времени оставался только один — единственный, вопросы которого она знала идеально. Слегка ошеломлённая неожиданным «отл.», Лялька затащила к себе так и оставшуюся лучшей подругой Ирку — праздновать.

Пара бокалов мартини, да ещё под пиццу, почему-то резко обострили их мыслительные способности, и после долгих споров, сравнения воспоминаний и ещё одного мартини, была выработана довольно стройная концепция.

Нужно сказать, что, с точки зрения удачи, Ирка была полной лялькиной противоположностью. С ней не случалось ничего. Совсем. Она не падала, не теряла, не встречала тех, кого не хотела встретить, её не окатывала грязной водой из лужи проходящая машина, не..., не..., не...

Жизнь у неё была, спокойная, размеренная, без происшествий. Поэтому подруги решили принять иркину удачу за эталон, первый сорт. А лялькину — за последний, пятый. И даже, хихикая, разработали шкалу, приняв за единицу то самое обливание из лужи.

Первый сорт — ты просто проходишь мимо лужи на мостовой, и всё. Даже не думаешь о том, прошла машины до тебя или пронесётся после.

Второй сорт. Водитель аккуратно притормозил. Или ты его вовремя заметила и притормозила сама.

Третий сорт. Заметила несущуюся машину поздно, отскочила. Слегка забрызгало ноги.

Четвёртый сорт. Тут понятно: вся лужа — на тебе.

Пятый сорт. Лялькин. Лужа — на тебе. А ты от неожиданности шарахнулась и что-нибудь повредила — локоть, коленку, юбку, каблук — нужное подчеркнуть.

Еще немного мартини, и концепция была дополнена шкалой вознаграждения, начиная с третьего сорта. Анализ приятностей, последовавших после неприятностей, дал закономерный результат: чем больше был ущерб, тем значимее будет награда.

Ирка оторвала кусочек от последнего ломтя пиццы, задумчиво пожевала и резюмировала:

— И что? Да ничего! Просто всё приходит в норму, плюс на минус. Мелкой неприятностью платишь за избавление от большей. И даже не всегда знаешь, от какой. Или маленький бонус получаешь. Чтобы упавшее настроение до нормы поднять. В итоге — то же самое, что у меня, только с гимором. Плюс на минус.

Лялька вдохновилась:

— Подожди, но ведь иногда награда намного круче, чем был ущерб. Ну, что такое слегка поцарапанная коленка по сравнению с пятёркой по бухучёту! А если вдруг...

Ирка засмеялась:

— Ну, давай ещё парочку сортов удачи введём. Например, шестой — лужа плюс перелом ноги. Компенсация — выигрыш в лотерею.

Лялька радостно подхватила:

— И седьмой, последний. Разбиваешь голову, умираешь на месте, и переносишься в сказочный мир. Принцессой. А вокруг — принцы, принцы...

— Тьфу на тебя. Лучше под ноги смотри, и по сторонам — глядишь, свою удачу хоть до четвёртого сорта натренируешь. А если постараешься — так и до третьего. Может, тогда и принц какой завалящий найдётся. До моего, первого, — и она гордо взбила свои рыжие кудри, — тебе, естественно не дотянуть.

Лялька грустно согласилась:

— Да уж. Стать «девочкой, с которой ничего не случалось», мне точно не грозит.

Мартини мыл допит, крошки от пиццы подобраны и Ирка отправилась домой, в соседний подъезд. А Лялька, уже засыпая, всё пыталась сообразить, что лучше: чтобы вообще ничего не случалось, или чтобы удачи и неудачи чередовались.

Проснулась она бодрая и готовая к приключениям. Позавтракав без малейших происшествий, она решила, что должна быть ещё удача сорта «Люкс». Или «Экстра». Это когда с тобой случается только хорошее: находишь деньги и драгоценности, встречаешь того, о ком мечтала, все автобусы тебя дожидаются, и погода для тебя всегда хорошая. И всё это — бесплатно. Даром.

Грустно вздохнув, Лялька занялась симуляцией уборки. Ставя по полку учебник бухучёта, она вдруг повеселела и твёрдо заявила:

— А вот и ни фига! Не бывает даром.

Героически взявшись за давно откладывавшееся мытьё плиты, она продолжала рассуждать:

— Ведь по всем правилам оно как? Сначала расходы, а потом доходы. А если вроде бы как бесплатно — значит, это просто кредит. И заплатишь потом, с процентами. А у Ирки... Бедная Ирка, никакой, значит у неё не первый сорт, а просто бесплатный минимум. Но подруге она о своих выводах не скажет, зачем расстраивать?

***

Остаток сессии и Лялька, и Ирка сдали на твёрдые заслуженные четвёрки. Разновидности удачи они больше не обсуждали — не до того было, готовились. Да и не случалось с Лялькой ничего особенного, — она даже немного нервничать начала, ощущения — как перед грозой.

На следующей день после окончания сессии вся группа вдруг решила отправиться на водохранилище. Собраться договорились в десять, около метро. А с Иркой они традиционно встречались во дворе, точно посередине между двумя подъездами.

Предчувствие надвигающихся неприятностей заставило Ляльку быть особенно осторожной: двигалась она медленно и плавно, внимательно смотрела по сторонам, и даже в лифт побоялась заходить, спускалась пешком, благоразумно держась за перила.

В итоге до места встречи она добралась без потерь. Было жарко и душновато — ночью прошёл сильный дождь. Лялька покосилась на оставшуюся на разбитом асфальте проезда лужу и улыбнулась — в тихом дворике испытывать удачу явно не придётся.

Ирка что-то задерживаться, и Лялька решила перейти на детскую площадку — любила она на качелях покачаться, когда никто не видит. Примериваясь, как бы половчее перейти лужу, она краем глаза уловила какое-то движение, повернулась и шарахнулась от медленно двигающегося по проезду гигантского внедорожника. Одновременно сделала шаг назад, на тротуар, но споткнулась о бордюр и, уже падая спиной вперёд, затылком на бетонную тумбу, успела подумать:

— Седьмой сорт.

***

Вопреки Лялькиным ожиданиям, очнулась она не в эльфийском лесу или в замке, а в обычной больничной палате. Правда, огромной и неправдоподобно роскошной. Затылок болел, правая нога была привязана к какой-то жуткой конструкции и тоже болела.

Лялька попыталась пошевелиться; — тут же заверещал звонок и в палату ворвался радостный врач — розовощёкий и улыбающийся, прямо как на рекламе медицинской клиники:

— Пришли в себя? Замечательно! Ну, считайте, что второй раз родились — коса ваша удар смягчила, только кожу немного содрали. И гематомочка небольшая — но это ерунда, да и сотрясения мозга практически нет. Нет-нет, не трогайте, там повязка. И коса цела, ваш жених запретил её трогать. А нога...

Послушно опустив руку, Лялька слабым голосом спросила:

— Жених?

— Да здесь он, за дверью, как привёз вас, так весь день не уходил.

Дверь с грохотом распахнулась, и в палату ворвался просто-таки киношный красавец. Он бухнулся на колени возле лялькиной кровати. схватил её за руку и посмотрел на девушку неправдоподобно синими глазами.

Лялька успела подумать:

— Седьмой сорт. Принц, — и опять потеряла сознание.

***

Свадьба Ляльки и самого молодого предпринимателя из российского списка Форбс прошла с подобающим блеском и медийным шумом.

Зарёванная Ирка проводила молодых в Париж, откуда они собирались лететь на Сейшелы. На свадьбе она сидела на почётном месте, но была задумчива, не обращала внимания на блистательных соседей и время от времени шевелила пальцами, как будто что-то считала.

А буквально со следующего дня у неё появилась странная привычка: после каждого дождя подолгу задерживаться на краю тротуара рядом с самой большой лужей и ждать, пока мимо не проедет машина. Если было время — провожала полным надежды взглядом три или четыре.

Но все водители оказывались омерзительно воспитанными — осторожно сбавляли скорость и проезжали мимо Ирки медленно и печально. Так, что ни одна капелька не падала на выставленную на бордюр ногу.

Ирка тяжело вздыхала и отправлялась дальше, к метро. По дороге она хоть на секунду, а притормаживала у всех попадающихся по дороге луж, и кривя губы, бормотала:

— Первый сорт...

И дольше века длится день

И дольше века длится день...

Б. Пастернак

Старейшины совещались целый цикл, но так ничего и не решили. Да и как решать, если нет никаких мыслей о том, что происходит. Зато есть страх — привычный мир рушится на глазах.

Саар-тэн поудобнее устроился на лежанке, взглянул на неравномерно мигающий за аркой свет, и тяжело вздохнул. С этой проблемой народ льда столкнулся впервые. Да, были тяжёлые периоды: внезапная жара, спекающая фирн дорог в мокрые бугры, безумные метели, закрывающие путеводный свет на долгие циклы... Со всем справились. Меняли пути миграции, укрывались в пещерах. Но всегда знали, что путеводный свет — вечен, и его циклы тоже вечны. Свет-тьма, свет-тьма.

Свет за аркой мигал неправильно и страшно. Новому циклу было пора начаться уже давно, света должно было становиться больше, но всё наоборот: время тьмы стало совсем долгими, а проблески небесного огня — почти незаметными. А если огонь совсем угаснет?

В проёме арки возникли две фигуры, робко затормозили на пороге. Так, внук с приятелем пожаловали. Дождались приглашения и стремительно приблизились. Слишком стремительно — что с них взять, молодняк. Перебивая друг друга, обрушили на Саар-тэна шквал мыслей и эмоций.

Вот и ещё одна проблема — торопливость молодых. Чем моложе, тем быстрее двигаются. И говорят всё быстрее — иногда и понять сложно. Просили их замедлиться — не могут. Придётся напрячься — в прошлом у этой парочки разумные мысли проскальзывали.

Теорию они разработали интересную. Якобы частота мигания Небесного Свода зависит от места, до которого дошёл народ. Последние циклы они идут в одну сторону, уходя от жары. И чем дальше продвигаются, тем длиннее становится время тьмы. А вот если промчаться назад, на десять-двадцать стоянок, и посмотреть — там всё по-прежнему или тоже изменилось?

Промчаться? Интересное понятие. С другой стороны — как ещё назвать эти дёрганые движения? Саар-тэн степенно последовал за внуком и остановился у входа. Фирн привычно мерцал, детвора скатывалась с дальнего холма, оставляя в ледяной крошке светящиеся следы. Взрослые начали медленно собираться вокруг вождя, ожидая новостей.

— Слушайте все! Вы знаете, как мы обеспокоены тем, что происходит с Небесным Сводом. Некоторые даже боятся, что он вообще погаснет. А если мы не сможем получать свет, жизнь закончится. Сейчас мой внук Саен-ши и его друг отправятся назад, так далеко, как смогут, и проверят, как мерцает Свод на старых стоянках. Если там всё нормально, придётся возвращаться.

— Но мы ушли, потому что там невозможно жить! Свет обжигает, фирн превратился в непроходимое месиво, домашние сснассы болеют и погибают...

Саар-тэн мягко пристыдил недовольного:

— Мы ведь пока никуда не собираемся. Вот вернутся наши исследователи, принесут информацию, тогда соберёмся и всё обсудим.

Саен-ши оглянулся на друга, и рванул вниз. Две фигуры, скользя по льду странными, рваными движениями, мгновенно исчезли за пеленой лёгкой метели.

— Спешат так, будто хотят обогнать свет небесный, уместить в одно мерцание то, на что уходит целый цикл, — с тревогой подумал старик, — ладно, повзрослеют ещё. А если нет?

***

Путешественников не было почти сорок циклов. Вернулись, когда и ждать их уже перестали. Оба — в шрамах, исхудавшие, смертельно уставшие, но ещё более стремительные. Отказались докладывать совету старейшин и потребовали собрать общий сход.

Саен-ши взобрался на огромный осколок льда, вытянулся во всю длину и, озаряемый тусклым мерцанием, обратился к соплеменникам:

— Мы достигли границы нашего мира. Свод там мерцает правильно: долгий свет, такая же долгая тьма. Только вот две последние стоянки, до которых мы дошли — уже за гранью, где нет ни льда, ни снега. Только камень, как в пещерах. Наш мир уменьшился. И нам придётся или уходить во тьму — или учиться жить в новом мире.

Толпа заволновалась. Послышались выкрики, что всё это ерунда, что общая длина каждой вспышки свет-тьма не изменились, значит, скоро обязательно начнётся новый цикл и всё опять станет хорошо, что детям нужно было нормально учиться, и тогда остальным не пришлось бы слушать этот бред.

Саен-ши попытался объяснить — он говорил всё неразборчивее, мысли врывались в сознание слушателей бурлящим потоком, вызывая боль. Старики попытались отдалиться, но не успели.

Их оттеснили молодые и дети. Окружили скалу и с вниманием стали слушать, при этом, как показалось Саар-тэну, прекрасно понимая оратора. Затем Саен-ши соскользнул со скалы и, во главе последователей, рванулся в сторону границы мира. Новая вспышка — и уже никого нет, лишь широкие колеи в фирне продолжают светиться в мгновения тьмы.

Вокруг опустевшей скалы остались в ошеломлении лежать взрослые и старики. Вытянутые, похожие на гигантских ледяных гусениц, полупрозрачные фигуры замерли. Просвечивающие через полупрозрачный лёд тел голубоватые кристаллы передавали сигналы недоумения, ужаса и начинающейся паники.

А над снегами, равнинами, предгорьями и горами, над всем бескрайним отступающим ледником всё так же равнодушно и размеренно восходило и заходило солнце: день-ночь, день-ночь...

Дом на берегу

Давным давно, когда трава была зеленее, а солнце — ярче и теплее, написала я это подражание Грину. Перечитываю со смешанными чувствами: изумление — неужели это я написала, смущение — наивная романтичностьконечно, не порок..., ностальгия — каким же простым и трогательным казался мир. Как молоды мы были...

В старом доме с поющими ступеньками, что стоит на берегу теплого насмешливого моря, живут двое: женщина с волосами цвета старого мёда и большой лохматый пес.

Ласковый сиренево-жёлтый вечер. О чем-то тихо болтают между собой волны, в окно стучит дождик, мелкий и нахальный. Брызги залетают в комнату и солёными слезинками падают на лицо и руки задумавшейся женщины.

Когда Геля приехала в Риан, небо было прозрачным и далеким, в жарком мареве кружилась голова. Геля медленно шла по улице, с трудом выдирая каблучки из размякшего асфальта и проклиная всё: погоду, опоздавший поезд и больше всего себя.

Сколько она не была здесь? Год, полтора? Июль, август... нет, не может быть... как раз два года... а что, если? Ну, разумеется, эта мысль и заставила её... Как же это получилось? Правильно, вечером она получила телеграмму от мужа — старая фамильная тяжба надолго задержала его в Сонгаре и он звал Гелю к себе. Поезд должен был пройти через Риан ночью, но, задержавшись из-за каких-то дорожных неполадок, опоздал, и Геля, выглянув утром в окно купе, обнаружила себя в прошлом.

Полмили по асфальту центральной улицы и булыжнику окраин, потом босиком по тёплой пыльной проселочной дороге.

Старый дом. Почти к самому крыльцу подбегают волны. А если...? Нет, нет, этого не может быть. Здесь давно живут другие, она знает, она почти уверена, она только обойдет вокруг дома и всё, только обойдёт — ведь ничего от этого не изменится.

Геля медленно прошла мимо больших окон, страшась и страстно желая заглянуть в одно из них. Вдруг — это подействовало как удар грома в тишине горного ущелья, как всплеск огненной молнии на черно-звездной мозаике неба — серебряная стрелка самолётика над дверью террасы и большой лохматый пёс, бросившийся к ней с радостным захлёбывающимся лаем, перешедшим в восторженный визг.

Геля приласкала пса, подставлявшего лобастую голову и мягкое, толстое ухо, достала из сумочки ключ, надежно прятавшийся в разошедшемся шве подкладки, поднялась по тихо мурлыкнувшим ступеням. Бесшумно открыла дверь и со вздохом узнавания прошла террасу с одиноким старым креслом, заглянула в комнату.

Грубо сколоченный стол, кресло-качалка, покрытое вытертой шкурой неизвестного зверя, концертный рояль у раскрытого окна, острый запах полыни от висящего на стене пучка. Геля вошла и ей почудилось: она никогда не уходила из этой комнаты. Ноты — «Песня Сольвейг», открытая книга на столе — Геля положила её два года назад, на кресле — синим пятном оброненный ею платок, на крышке рояля — листок бумаги — там Геля оставила своё прощальное письмо: «Прощай, я ухожу... только тебя одного... твоё Небо, твои полеты.. устала ждать... не суди строго... постарайся забыть — это легче, чем простить... остается твоё Небо...».

Ей мучительно захотелось еще раз взглянуть на эти строки — почему ничего не изменилось? Или он не возвращался сюда? Геля взяла записку — но что это? Слова написанные и подсказываемые ей услужливой памятью не совпали. Вскрикнув, она подбежала к окну, солнечный луч указкой забегал по строчкам.

«Гелли, я знаю, ты приедешь сегодня, навсегда, да? Не сердись, моя маленькая, такое небо сегодня, яркое и близкое — только круг над морем и новая фигура... Песню Сольвейг, как раньше, как всегда... Подожди немного, я скоро вернусь».

Геля подошла к роялю, робко коснулась клавиш... оборвала мелодию, бесцельно подошла к окну, резко обернулась — за спиной, ударив по напряженным нервам, упала крышка рояля. Больно ударившись плечом о косяк, распоров руку о выступающую шляпку гвоздя, выбежала на крыльцо — серебряная стрела с черными перьями дыма стремительно неслась к морю. Набежавшая волна шепнула родным голосом: «Я дождался. Прости меня, Гелли».

Серебряная стрела стала кроваво-чёрной звездой, погасла в море. Эхом удара долетело еще раз: «Гелли, я...». Зайдя по грудь в воду, тоскливо выл лохматый большой пес.

***

В старом доме с поющими ступеньками, что стоит на берегу теплого насмешливого моря, живут двое: женщина с волосами цвета старого мёда и большой лохматый пес. Они часто гуляют по берегу, перешучиваясь со смеющимися волнами. Женщина собирает серо-голубые ракушки и выкладывает из них на мокром песке стремительную стрелу самолета. Ночью прилив смывает ракушки, а утром женщина опять раскладывает их. Море, насмешливо улыбаясь, гладит её босые ноги; пес с лаем гоняется за дразнящими его чайками.

Каждый год в первый день сентября на берегу звучит григовская песнь-ожидание. Короткая мелодия ступенек. Женщина выходит на берег притихшего моря, садится на тёплый камень у самого прибоя и слушает, слушает, слушает... В тихом шорохе волн для неё одной звучит мягкий мужской голос: «Ты здесь, Гелли? Я дождался, я с тобой, мы всегда будем вместе».

Меню на послезавтра

Я люблю мясо. Любое. Не имеет значения, мычало оно при жизни, блеяло или хрюкало. Или издавало другие, неизвестные мне звуки. Кто слышал как до попадания на тарелку звучала оленятина, медвежатина, ондатрятина, крокодилятина, змеятина и иже с ними? Ну, змеи шипят. Или они не мясо? Не суть, всё равно вкусно.

Люблю я его в любом виде. Уродская фраза, правда? Ну, так я сейчас не рекламный текст пишу. Там уж слово к словечку, буковка к буковке. Так, о чём я? Да, о готовке. Мясо люблю любое — жареное, пареное, тушёное, вяленое, сушёное, сырое...

Вот чего никогда не ел — так эту кошатину, как меня в Китае не соблазняли «Битвой тигра с драконом». Увидел я того тигра, из кошки сляпанного, и сразу вспомнил как меня наш кот Базиль, ну, тогда ещё только мой, в поездку провожал. Вроде бы как просто прохаживался по коридору, обтираясь то о мои ноги, то о чемодан, но, скотина, с явным намёком косился на мои любимые итальянские мокасины. И времени от времени лапой их трогал, эдак, со значением...

Птички — тоже ничего, хотя мясо — лучше. В перепёлках всяких есть нечего, утки вечно жёсткие, от гусятины печень обижается и обещает уйти навсегда. Страусятина — никакая. А вот куриные голяшки и бёдрышки, на гриле пожаренные — это нечто! Особенно — если в хорошей компании и под хорошее винцо.

На курятине я и погорел. Ну, как погорел? Просто на том курячьем пикнике Алиску встретил. И кончилась моя холостая жизнь. Запал, практически с первого взгляда, да так плотно, что сам удивился.

Представь себе: все сидят за длинным дощатым столом в саду, под едва распускающимися яблонями, и жрут курятину. Руки и щеки в жире, на мордах лица — экстаз. Поднимаю глаза — а напротив сидит эдакое неземное создание, белокурое и умытое, и грызёт стебель сельдерея. И тоже жмурится от удовольствия.

Так и жевали напротив друг друга. Потом она ещё морковку и огурчик вытащила, толстой соломкой порезанные, и тоже хрумкать начала. И при этом так носом смешно шевелила, прямо кролик. Или суслик.

В итоге мы с ней переглянулись пару раз, винишком чокнулись, допили и гулять пошли в соседний лесок. Красотища там была, прям рекламная! Солнце светит и даже греет, птичка какая-то несъедобная чирикает, под ногами жёлуди проросшие хрустят. Лепота!

За локоток красавицу поддерживаю, а временами — и за талию. Пою соловьём, и даже её слушаю. И тут выясняет страшное: девица-то не просто так огурцы хомячила — не ест она мясо! Вообще! Совсем!

Мне чуть дурно не стало, спрашиваю:

— Что, вегетарианка?

— Нет, — и улыбается.

Ну, думаю, попал. Если вообще веганка — получу сейчас по полной, и за курицу, и за мясо, и за всё прочее, колбасное. А она, как будто мысли услышала, опять улыбается и меня успокаивает:

— И не веганка. И вообще без всяких там... Просто человек, который не ест мясо. Ну, тех, у кого были родители. А что уж остальные делают — это их дело.

Немного успокоился и даже повеселел: проповедь отменяется. Девушка, похоже, мирная. И её абсолютно не волнует, что едят соседи, окружающие и прочие мимопроходящие. А сама, значит — ни-ни. Интересненько. Вот и тема появилась для дальнейшей беседы. Вроде бы как заинтересованно спрашиваю:

— Какие же у курицы родители? Она — из яйца.

— А ты когда-нибудь наседку с цыплятами видел? Как она над ними квохчет?

Понятно. Всякое няшное и мимишное любим. Продолжаю выяснять:

— А с рыбой как? Рыбы, они, вроде бы, над мальками не квохчут?

— Ем. Почти всю.

Облегчённо вздыхаю. Но уточняю:

— А не почти — это кто?

Она краснеет, но отвечает:

— Треска.

Тут уж я изумляюсь:

— И чем это треска от других рыб отличается?

Алиска краснеет ещё больше и сознаётся:

— Я в детстве, лет в шесть, «Приключения маленький трески» прочитала... Там Тронд, ну, это малёк тресковый, путешествует, и такой, прямо человеческий... Ну, и стала истерики закатывать: мол, не буду Тронда есть... Так до сих пор и осталось. А с мясом — это уже потом осознала, что неправильно это — живых есть, у которых чувства.

Естественно, спрашиваю:

— А чего же ты тогда на шашлыки приехала?

А она отвечает эдак удивлённо:

— А ты, что, за курятиной подгорелой за полсотни километров потащился? Дома её поесть не мог или в ресторане? Вот. И я тоже — воздухом подышать и пообщаться.

— А тебя не...

— А меня не. Это дело вашей совести, что вы живое существо жизни лишили. И даже не задумались, что оно при этом чувствует.

Тут уж я возмутился:

— Ну, куриные эмоции меня не волнуют. Может их и нет никаких. И никого мы не лишали. Просто купили и съели.

Алиса фыркнула:

— Ага. Труп. Приятного аппетита.

Ну, я в долгу не остался:

— А тебе огуречика не жалко? Зелёненький, в пупырышках, на солнышке грелся, мечтал вырасти большим-огромным, и семена свои по окрестностям раскидать, чтобы много-много потомков выросло...

Вот так и стали мы вместе жить и дальше беседовать. Мерзавец Базиль Алису сразу принял, в отличие от всех моих предыдущих девиц, которые больше, чем на месяц, не задерживались. И даже огурцы жрать приучился. Причём с демонстративным удовольствием. Ну, понятно, Алиса с Базилио — известная парочка, не удивительно, что спелись. Но я-то практически в меньшинстве остался. Котяра вечером тыкву с оливками хомячит, Алиса — баклажанчики. А мне приходится самому себе бифштекс жарить. Если, конечно, всему семейству что-то рыбное от Алисиных щедрот и трудов не обламывалось.

Естественно, Базиля втихаря колбаской-ветчинкой подкармливал. Надо сказать, что колбасу он жрал как не в себя. И я с ним заодно. Хотя надо признать: баклажаны тушёные со всяким разным, если на гарнир — очень даже ничего, да и огурчик пополам разрезанный, да сольцой присыпанный...

Уютно жили. У меня в моём рекламном агентстве дела резко в гору пошли. Только один контракт сорвался — Алиска знакомых веганов подогнала, уж не знаю, чего хотели: зашли, увидели как сисадмин бутерброд с ветчиной жрёт — и чуть в конвульсиях не забились. Ушли, уроды, к конкурентам. Ну, и фиг с ними.

Алиска в своём издательстве редакторствовала и заодно переводами с венгерского подрабатывала, очень даже неплохо. Безумный язык, от такого сам веганом станешь. Хотя вот у них самих гуляш-то отменный!

А тут прихожу домой, а милая моя на диванчике сидит, вся из себя бледно-зелёная и вообще в ступоре. Только слёзы по щекам текут. Так, что аж маечка на груди вся мокрая. Зрелище, конечно, соблазнительное, но жену-то жалко. Ну, обнял, приголубил, начал выяснять, что, мол, за трагедия. А она только сопит. Потом наконец-то разрыдалась, изгваздала мне рубашку, просморкалась и сообщила:

— Миклош Папп из Сегедского университета доказал, что растения чувствуют.

— Бред какой-то.

Алиса всхлипнула и, шмыгая носом, изложила мне суть открытия, по поводу которого несколько часов все венгерские сети аж пылают, и выплеск пошёл уже в англоязычный сегмент. Растения, оказываются, чувствуют, ощущают и информацией обмениваются. Типа — сеть у них, считай, всемирная. И тот же огурец, в отличие от дохлой курицы, будучи сорванным, от той сети не отключается, а продолжает транслировать все свои ощущения: и когда его шинкуют, и когда трут на тёрке, или просто откусывают. А уж про засолку и говорить нечего. В общем, кошмар на огурцовой улице.

Пока я эту хренотень переваривал, Алиса ещё немного порыдала, а потом взвыла во весь голос:

— Я убийца! Мы с тобой убийцы! Детоубийцы!

Я обалдел:

— Ну ты — ладно, а я тут каким боком? Я ведь — только так, с тобой за компанию. И какие дети? Корнишоны, что ли?

— А помнишь, мы по лесу гуляли, когда познакомились? И жёлуди под ногами... Это они ведь плакали...

А у меня одна мысль: хорошо, что я с этим веганским контрактом не засветился. Щас как пойдёт волна...

К сожалению, оказался прав. Волна пошла конкретная. Папп получил аж две Нобелевки: по биологии и мира. ООН приняла резолюции. Госдума и прочие парламенты и, там, шейхи — законы. Вегетарианцев и веганов приравняли к самым страшным террористам. А всё потому, что Сеть это зелёная всех напугала. Какой год пытаются с ней контакт установить — и всё никак. Единственный полученный ответ — «мы вас услышали». Потому все и боятся — а вдруг огурцы-берёзы между собой договорятся и какую-нибудь пакость устроят? Ядовитыми там для людей станут. Или выделять что-нибудь эндакое начнут, вместо кислорода...

Что есть можно, а что нельзя — до сих пор определяют. То один список выходит, то другой. Травку вот точно можно, она — как волосы, постриг, и снова выросла. Так что салатик — ням-ням. Грибы можно, они тоже как волосы, там грибница рулит. А вот то, что с семенами, или там клубни, и вообще деревья... Поэтому зверушек травоядных помиловали, а вот которые ветки обкусывают или деревья грызут — беспощадно. Некоторые, не будем их называть, первыми на шапки пошли.

Вот к мебели пластмассовой привыкать трудно было. Ну, старая, деревянная, да из ДСП тоже, ещё жива — у тех, кто не перепродал за бешеные деньги. Мы вот старый бабкин комод с дачи за такую сумму загнали, что до сих пор не верится.

Так, на работу уже опаздываю, пора процесс заговаривания зубов заканчивать. Лишнего, наверное, наговорил, Алиска то и дело косилась. Да ладно, Тимка большой уже, соображает. Быстро раздаю указания:

— Всё, Тимка, заканчивай котлету мучить. Дальше тебе всё в детском саду доскажут. Я ведь не вообще, а только про нас с мамой. Да, и почему все огурцы отпустили на волю, а арбузы — нет, тоже расскажут. Да, вечером пойдём сдавать семечки от яблок. Алис, всё, я ушёл, на ужин оленинки принесу, вчера большой отстрел прошёл, мне клиент обещал хороший шмат подкинуть. Какой клиент? Крутой, из мэрии. Ну, помнишь, я тебе рассказывал, который плакаты заказал «Спаси жизнь на Земле, поймай вегана». Там дизайн ещё подработать нужно.

Алиска хмыкнула и начала убирать со стола, на ходу дожёвывая последний кусочек отбивной. По пути погладила по голове Тимку и босой ногой ухитрилась почесать пузо Базиля, даже не оторвавшегося от куриной ноги, которую с упоением терзал. Старый-то он старый, а аппетит — как у молодого тигра. Хотя он и тыкву с не меньшим упоением жрёт. Тыкву-то — её можно, семена только не забывай сдавать...

Удачно это я про тыкву вспомнил. Жалобно на Алиску посмотрел и поклянчил:

— А салатик тыквенный с яблочком на ужин сделаешь?

Алиска сначала опять хмыкнула, потом фыркнула, а потом ехидно поинтересовалась:

— Плакатик-то, как, из бобра переделали?

Оглянулся на ребёнка, явно прислушивается, поросёнок. Зря Алиска так — слово «бобёр» давно стало не очень приличным, ну, не то, чтобы совсем, а так, на уровне «чёрта», в расхожем ругательстве «бобёр тебя погрызи». Изобразил на лице осуждение, но уточнил:

— А это существо здесь причём?

Алиса засмеялась:

— Плагиаторы козлячьи. Точно ведь старый мем переделали — «Спаси дерево, убей бобра». Иди уже, травоядное, сделаю я тебе салатик.

Слегка покраснев, дал символический подзатыльник хихикающему в останки котлеты Тимке и отправился к выходу, грустно размышляя, что от мяса Алискин характер сильно испортился, трепетность куда-то пропала, слова вон такие, да ещё при ребёнке... Или это не от мяса, а она всегда такая была, только скрывала?

Уже открыв дверь, вдруг вспомнил, что о важном с женой так и не поговорил. Затормозил, обернулся и доложил:

— Слушай, помнишь, ты советовала... Ну вот, мы новое направление уже зарегистрировали и завтра торжественно открываем — консалтинг по спискам съедобного-несъедобного. Меню там на завтра-послезавтра-неделю с рецептами, с обновлениями, все дела... Может, пойдёшь руководителем? Лучше тебя точно никто списки не знает. Да и не соблюдает. Ну, как?

Алиса ответила сухо:

— А раньше не судьба была предложить? Пока бизнес-план разрабатывали? Опоздал, милый. Мне вчера в федеральном Комитете по вег-надзору предложили место. Начальника отдела. Правда, периодически придётся публично каяться за прошлые заблуждения. Думаю, вообще отчасти за них и взяли. И за то, что во всяких тусовках не засветилась. Такая вот рядовая образцово-показательная, перевоспитанная и осознавшая. Но оно того стоит. Так что обращайтесь.

— Ничего себе! А что сразу не сказала?

— Так твоей историей заслушалась. Смешные мы были. И глупые. Хорошо хоть вовремя опомнились. Лучше поздно... Хотя пораньше — было бы лучше. Ну, ничего, теперь всё правильно будет...

Я пригляделся: Алискины глаза сверкали лёгким фанатичным блеском, какого даже во времена её вегетарианства не замечал.

Вовремя поговорили. Теперь я точно ей не скажу, что знакомый вег-дилер обещал мне огурчик достать — не поймёт. Сам сожру, в один рот. В сортире. Главное, не забыть потом дезодорантом хвойным побрызгать, чтобы аромат перебить. Ах, какой-же аромат!

Непроизвольно сглотнул, воровато оглянулся на жену и твёрдо решил, что обязательно Базилю огрызочек принесу. Он-то точно и оценит, и не осудит.

Последний маяк

«Плывут пароходы — привет Смотрителю! Пролетают дирижабли — привет Смотрителю! Пробегают паровозы — привет Смотрителю! А пройдут гвардейцы — салют Смотрителю!»

Тарас с усмешкой закрыл потрёпанную детскую книжку и, не вставая с кресла, поставил на полку за спиной. Да, было время — и приветы, и салюты, и почести, и выступления в школах. А уж как девицы на шею вешались!

Он помассировал колено, с кряхтением встал и подошел к окну. За стеклянной стеной голубоватое солнце только спускалось к горизонту, бросая на свинцовые волны серебристый отблеск. Времени до начала сеанса оставалось ещё достаточно, и Тарас поднялся по шаткой лесенке наверх, на маленькую открытую площадку.

Как и положено, проверил прожектор — хотя и бессмысленное занятие: предки строили на совесть, на ещё живых-то технология что не построить! Вот лампочек специальных осталось меньше двух десятков — ну, на его-то век хватит. Как бы вообще это не последняя смена была — не с его ногами на стометровую башню по лестницам забираться. Раньше-то лифт до самого верха поднимался, а последние годы — только до первой площадки. Обещал, правда, Совет новый парогенератор поставить, но кто ж этим обещаниям верит...

Он близоруко уставился на чёрные точки в небе — неужто альбатросы пожаловали? Да нет, великоваты. Точки стремительно приближались, увеличиваясь в размерах. И уже через минуту стало понятно, что это не альбатросы, а три параплана. Вот они закружились над Маяком, и первый пошёл на посадку. Тарас хмыкнул и привычным жестом схватил висящий на перилах арбалет.

Нападающего это не смутило — арбалет у него тоже был, но Тарас оказался быстрее. Даже не провожая взглядом падающего в воду противника, он перезарядил арбалет и выцелил второго. Болт вошёл аккуратно, куда надо, и кварцевые акулки получили ещё немного корма.

Перезарядиться ещё раз он не успел — третий вошёл в резкое пике, отбросил мешающие крылья и обрушился на Тараса. Тот извернулся и изо всех сил воткнул в живот нападавшему так и зажатый в кулаке болт. Парень охнул, прижал руку к животу и прошипел:

— Всё равно мы вас достанем. Это наш мир...

Тарас не стал дослушивать знакомый до последнего слова монолог и перевалил почти не сопротивляющееся тело за край площадки, только в последний момент заметив непривычно толстый и широкий пояс на парне. Успел он явно в последний момент — взрыв грохнул ещё в воздухе.

Тяжело дыша, Тарас привалился к кожуху прожектора, немного постоял, бездумно глядя на море, и заторопился вниз — солнце уже почти село. Устроившись в кресле, он нажал большую красную кнопку и где-то внизу, неслышно для Смотрителя, заработал двигатель. Приятель Ерофей, наверняка, пнул помощника Митяя, и тот начал потихоньку подкидывать уголь в топку.

А наверху открылись створки прожектора и тонкий луч начал посылать в небо вереницу точек и тире. Вздохнув, Тарас покрутил ручку телефона и приготовился докладывать Совету об очередном покушении.

Линия уныло попискивала, и Тарас загрустил — и что эти изоляционистам неймётся? Понятно ведь, что Маяк остался просто символом, памятью о том, откуда они все пришли. Какой смысл второй век подряд передавать призыв о помощи? Да ещё световыми сигналами? Кто из увидит? Земля? Не смешно. Вот и начальство отвечать не спешит, понятно, что Совету наплевать. Только эти никак не успокоятся — мол, вдруг сигнал поймают, да и пришлют новых поселенцев на всё готовенькое. И будем мы с арбалетами и паровиками против импульсных ружей и глайдеров.

Тарас вздохнул ещё тяжелее и повесил трубку — сами пусть интересуются, что тут взрывается. Последний ведь Маяк остался, из почти полусотни — в обоих полушариях ведь стояли, во всех часовых поясах, чтобы передавать бесконечный сигнал: «Колония Тарусса просит помощи. Всем, кто видит...» А теперь только он, последний Смотритель последнего Маяка — какие террористы взорвали, какие от землетрясений и цунами развалились, а в предпоследний просто уголь перестали поставлять.

До конца смены — ещё две недели, а потом то же самое будет растолковывать ему и друг Ерофей, разгорячившись после второй рюмки сливянки:

— Вот ты, Смотритель Маяка, скажи мне — а зачем нам Земля? Нам помощь нужна? Нет. И есть ли она вообще, эта Земля — когда наши предки улетали, там уже совсем плохо было.

Тарас уныло подумал, что, и правда, особой помощи Таруссе не нужно — хоть и не богато живут, но зажиточно, что есть — то есть. И для новых колонистов земель лишних нет, если не тесниться. Вот бы узнать, что там, на прародине, происходит. Может, и правда, им помощь нужна? Таруссе-то помогали, когда колония только обустраивалась. И на Маяках не прожекторы самодельные стояли, а передатчики хитрые. А потом связь пропала... Да как поможешь? На дирижабле не долетишь, морзянкой не спросишь.

Последив чуть ли не час за яркими вспышками, уходяхими в бездонное чёрное небо, Тарас решился. Сверяясь со словарём, он написал ряд точек и тире, перепроверил, отключил автоматическую передачу и начал, сначала — неуверенно, а потом всё быстрее, передавать:

— Тарусса Земле. Тарусса Земле. Готовы принять...

Раз "Эрмитаж", два "Эрмитаж"...

Начала писать для конкурса «Случайный рассказ», но в процессе поняла, что в сеттинг не вписываюсь. И в объём — тоже. А сеттинг был замечательный: историческая проза, героиня — эльфийка с круглыми ушами, а происходит всё в Эрмитаже. Который музей.

***

Майда скучала. Нет, передышка ей явно была нужна, и долгая — считай, больше сотни лет без нормального отдыха. Да и расставание с Эдом было тяжёлым. Глупо это было — перебирать братьев, одного за другим, в надежде вернуть волшебное ощущение «эпохи Камелота», в которую её увлёк Джон. Зря он решил с ней расстаться. Поэтому она и не плакала после Далласа.

Бобби, такой обаятельный и влюблённый, сначала показался даже лучше, чем его старший брат. Только потом стало понятно, что это всего лишь адаптированное издание, без блеска, без глубины. Майда уже собиралась уйти, но не успела. Хотя всё равно было обидно — неужели призрачное президентство оказалось дороже, чем она? Ну, и остался и без неё, и без Белого дома, и вообще...

А Эд был просто никакой. Ну, красавчик, ну влюблён до умопомрачения, ну, готов карьерой пожертвовать... Тоска смертная.

Так что поменяла она в очередной раз и имя, и внешность, и просто исчезла. Место для отдыха она выбрала правильное — что может быть спокойнее унылого провинциального городишки в Пенсильвании? И личину выбрала подходящую — кто может быть менее интересен местным обывателям, чем не очень молодая, умеренно состоятельная вдова? И вот, и двух лет не прошло — заскучала. А раньше ведь и по десять отшельничала.

Дом в этом тоже не виноват — его она тоже правильно выбрала. Маленький, уютный, с ухоженным палисадником и крошечным садиком. И целыми днями просто сидела то на утреннем солнце, то, в полуденный зной, в тени заднего крыльца, на лёгком ветерке, попивала розовое калифорнийское вино и любовалась на расцветающую сливу. И не думала ни о чём, ни о дворцовых интригах — да и где они, эти дворцы — ни о давно не растущей коллекции бриллиантов, ни о королях, президентах, бунтовщиках, главарях мафии и иже с ними.

А осенью перебиралась на террасу. Варила егг-ног, к которому пристрастилась ещё с шотландских времён, щедро сдабривала его бренди, и устраивалась в кресле-качалке, замотавшись в плед. Лениво следила за проплывающими облаками — вот рыба превратилась в дракона, дракон — в гигантское оскаленное лицо, которое разбухло, растянулось и стало похоже на волшебный замок.

По привычке хотела назвать домик Эрмитажем, но поленилась заказывать доску с надписью — это ведь в соседний городок тащиться пришлось бы. А сейчас опять появилась такая мысль. Да и прокатиться было бы неплохо — нет, явно заскучала, раз уж на подвиги потянуло.

Майда поставила стакан на круглый столик и задумалась: сколько же Эрмитажей она окрестила за свою долгую жизнь! Первый был давно, хотя и не очень — и тысячи лет не прошло. Ах, Шотландия! Она так и осталась в памяти как первая любовь — первое место в мире, в котором она почувствовала себя не просто своей, а прекрасной и желанной.

Скромный охотничий домик в Линдсдейле, на самой границе с Англией, стал её первым убежищем, первым Эрмитажем. То, что отшельников в нём было двое — она и Рэндольф де Сули — сути не меняло. Потом был король Давид, потом Лондон, потом... Потом много чего было, и вернулась она в Эрмитаж лет через триста. Или четыреста? К графу Дугласу Адамсу, привлечённая его прозвищем «Отчаянный». Мятеж — естественно, успешный — против короля Джеймса стал прекрасным развлечением. А что они с Дугласом вытворяли в Эрмитаже после того, как наконец-то отловили царственного идиота, до сих пор приятно вспомнить.

В вот последняя попытка укрыться от мира с любимым человеком провалилась. Джеймс Ботвелл, пожалуй, был лучшим из её мужчин. Решительный, жестокий — и без ума влюблённый. А прикасаясь к её ушкам — крошечным, круглым, розовым — он просто впадал в экстаз. Забавно: именно уродство, из-за которого ей пришлось покинуть эльфийские леса, больше всего привлекало человеческих мужчин. Естественно, когда остроухие родственнички собрались уйти в другой мир, она не колебалась: выбор между презрением там и поклонением здесь был достаточно очевиден.

А вот Джеймсу не стоило скрывать он неё роман с Марией Стюарт. Да и вообще смотреть по сторонам. Она как раз выхаживала нового владельца замка, да, уже совсем настоящего замка, после тяжёлой раны, когда туда вломилась бесноватая королева. Грязная, взлохмаченная, воняющая лошадиным и собственным потом. Ну, патлы-то она ей повыдирала, но очарование места исчезло. Так что Майда спокойно уехала в Лондон, предоставив любовников их собственной судьбе. Слегка подправить которую было очень, очень легко.

И на казни Марии она присутствовала с огромным удовольствием, хотя сам Джеймс давно забылся. Восседала Майда на почётных местах, надеясь, что что эта негодяйка её узнает. Даже не негодяйка, а идиотка. Это надо же было вырядиться на собственную казнь в коричневое бархатное платье, всё в мехах и кружевах, и со шлейфом. На собственную казнь, со шлейфом! И ещё в алые перчатки. С коричневым платьем. Да лишь за это казнить можно!

Хотя — нет, это был не последний раз, когда она видела тот, самый первый Эрмитаж. Последний был совсем недавно, года три тому назад. Ну, полюбовалась на развалины, раздражилась от толп туристов, не давших спокойно помедитировать и вспомнить прекрасное прошлое. И что их сюда тянет — ведь даже не музей, так, строчка в путеводителе.

Но всё равно, он остался самым любимым — из тех сотен, в которых она отдыхала от суетного мира, и которые называла привычным именем. Многие даже не запомнились. Что осталось в памяти? Да всего два-три. Крошечный домик недалеко от Лиона, который крестоносец Анри де Стеримберг получил для отшельничества. Рядом с часовней, на высоком холме, посреди виноградников. Славно они с ним поотшельничали целые полгода. И вино с тех виноградников до сих пор называется «Эрмитаж». Неплохое вино, нужно будет как-нибудь купить.

Запомнился Эрмитаж, который она уговорила построить русского царя Петра. Петергоф и так был очарователен, а уж сказочный особнячок, смахивающий на маленький замок, в котором под её руководством устроили массу чудес... Чего стоил лишь стол, который через отверстие в полу поднимался полностью сервированным на второй этаж. Туда, где они с Петром изволили кушать и забавляться. Да, царь был уже не молод, но забавник ещё тот!

И это место боевой славы она навещала — никакой радости. Музей как музей. Мебель, картины, посуда, тот самый стол. И опять толпы туристов — ни уму, ни сердцу.

А потом создали, совсем без её участия, тот, самый знаменитый Эрмитаж. Это надо же было додуматься — назвать этим тихим именем подобного монстра! Бесконечные залы, бесчисленные полотна и скульптуры... Даже мумий запихнули! Нет, пока был небольшой зал — ещё так-сяк. А потом у императрицы Екатерины началась гигантомания, в чём её с пеной на губах поддерживали многочисленный любовники. Естественно — сколько же там можно к шаловливым ручонкам прибрать. Правда, красавец Гришенька и её, Майду не обидел: лучшие экземпляры в её коллекцию как раз из эрмитажной Алмазной комнаты и попали. Да, Орлов был хорош! Мелковат, конечно, по сравнению со своими предшественниками, но хорош! Или это был Потёмкин, тоже Гришенька? Хотя — какая разница, оба были хороши!

Майда отнесла стакан на кухню, надела шляпку, вышла в палисадник и задумалась — куда бы сходить, чтобы хоть немного развлечься. Но идти никуда не пришлось — развлечение пришло само. Глава городского совета поклонился из-за низенькой ограды и смущённо попросил разрешения зайти. Мол, опрашивает население по важнейшему вопросы городской жизни.

Преисполнившись любопытства, Майда согласилась, даже в дом пригласила и чай подала. Исподтишка поглядывая на её ушки и краснея, достопочтенный Грегори Пембертон — надо же, ещё один Гришенька — изложил проблему, требующую решения:

— Понимаете, миз Майда, наш город, Хикори, вырос. И название теперь — как-то не очень. Совет принял решение его переименовать. Вот заходим ко всем, спрашиваем, что лучше — Хикори Маунтин или Хикори Хиллз. А вы как думаете?

Майда развеселилась:

— Не вижу особой разницы. И так — Хикори, и — эдак. Если менять — так уж совсем новое придумывать.

— И какое же, например?

Потерев ушко, Майда ласково улыбнулась, совсем смутив очередного потенциального поклонника:

— Даже и не знаю. Город у нас тихий. Люди сюда за спокойствием приезжают, как в убежище. От тех безобразий, что вокруг происходят. Может быть, так и назвать — Убежище? Эрмитаж? Вам нравится? — и она опять потеребила ушко.

Достопочтенный Пембертон совсем размяк и радостно согласился:

— Великолепная идея! Я немедленно соберу Совет. Может быть, вы согласитесь выступить, так сказать, развить ваше предложение? А потом мы могли бы поужинать...

Одиннадцатого декабря — до чего же долго эти провинциалы принимают решения! — паршивый городишко Хикори стал Эрмитажем, оставшись таким же паршивым. Правда, больше шестисот тупых горожан проголосовали против, хотя на результат это никак не повлияло. Майда пообещала себе с ними разобраться и сразу после Рождества отбыла в Вашингтон, оставив безутешного главу Совета так и не осчастливленным. Отдых закончился, и закончился очень и очень приятно. И одним Эрмитажем стало больше.

***

Вспомнила Майда про унылый городишко только через десять лет, услышав о страшном торнадо. Больше половины зданий было разрушено, погибшие исчислялись десятками, пострадавшие — сотнями. Развлекалась она в то время совсем другими делами и с совсем другими мужчинами, отдыхать пока не собиралась, да и не любила возвращаться в старые Эрмитажи — ну, кроме шотландского — поэтому новость её не особенно взволновала. Но на всякий случай проверила — всё правильно, пострадали только голосовавшие против её названия.

Она даже не удивилась — всем известно, что жернова судьбы мелют медленно, но неотвратимо. В муку, в пыль, в ничто. Так что, рано или поздно, все, кто осмелился встать на её пути...

И Майда с удовольствием, громко, во весь голос, впервые за столетия, прокричала своё изначальное имя — Маидреэль. Наконец-то признавая и принимая его. И себя. Маидреэль, Чарующая Дочь Смерти. Той самой, которую эльфы боязливо называли называли Круглоухой. Той самой, которая вела по жизни и хранила свою названную дочь...

Маидреэль закашлялась — горло саднило о крика. Отдышалась, отбросила газету и решительно вышла из особняка. У калитки ласково провела рукой по тёплому дереву скромной таблички, скользнув пальцем по затейливой вязи такого знакомого названия, и заторопилась к машине — этот мир явно её заждался.

Биржа труда

Старый мерин, обычно полусонный, внезапно дёрнулся и цапнул подручного Матвейку за плечо. Тот заорал и выпустил повод. Мерин заржал, развернулся, и последнее, что Прохор увидел в этой жизни, было летящее прямо в лоб копыто с только что самолично поставленной подковой.

В себя он пришёл почти сразу, но не в кузне, а в каком-то белёсом мареве, заполненном непонятно на чём держащимися столами. Столы располагались безо всякого порядка, а за ними сидели явно чиновники, и каждому тянулась небольшая очередь. Если бы не отсутствие стен, то точь-в точь волостная управа, где Прохору не посчастливилось побывать в прошлом году, за перекалённые подковы ответ держать.

Он было собрался пристроиться за дебелой молодкой — чтобы чего плохого не подумали, привлекла его не баба, а весьма располагающего вида застольный старец, который внимал стоящему навытяжку просителю ласково и участливо. Прямо как волостной старшина Епифаньев. Прохор машинально почесал задницу, которая уже давно не болела, но ту порку запомнила навсегда, и решительно сдвинулся, к соседнему столу.

И удачно — там и очередь уже рассосалась. Прохор поклонился почтительно, правда, не в ноги, а малым поклоном — больно уж заседатель выглядел несерьёзно: эндакий городской ферт, да ещё и одет клоуном.

Ферт мельком взглянул на Прохора, покопался в бумажках, потом вытащил чёрную досточку, поводил по ней пальцами, та звякнула колокольцами и засветилась. Прохор перекрестился, и отошёл на шаг, но тут же послушно вернулся на место — ферт поднял глаза и сурово вопросил:

— Прохор? Коваль?

Прохор пригладил бороду и степенно подтвердил:

— Так. Мы, значит, Малышенки, с деревни...

Служивый договорить не дал:

— Ты, мужик, меня не грузи. Личность опознана, и достаточно. Ну-с, что там за тобой числится?

Повозив пальцами по мерцающей дощечке, он присвистнул:

— Ничего себе! Водку пьянствовал, по субботам работал, намаз не совершал, свинину жрал, жену близкого возжелал — да не одну, и не по разу, и ещё пунктов сто. Про подковы перекалёные можно даже не говорить, это уже мелочь. Так что адские муки тебе причитаются почти вечные. И это есть хорошо, потому что из ада такой план спустили по работягам...

Прохор испугался до икоты: ад — это страшно, батюшка в деталях растолковал, что там грешников ждёт. А потом опомнился: что-то уж слишком много странного этот хлыщ насчитал. Приосанившись, он упёр правую руку в бок, потом смутился, руку опустил, но начал воинственно:

— А что это вы, вашество, за грехи мне приписали? Кто это может православному запретить свининкой баловаться? И водочкой тож, конешно, если в меру. Не в пост, само собой. Что по субботам работаем — так то вообще всю седмицу без продыху, если страда. А про вашу это намазь я вообще слыхом не слыхивал. Так что, вашблагородь, вы лишее-то уберите. А за подковы меня уже наказали, да, и с Малашкой только раз было, и вообще она вдова...

Прохор говорил всё тише и тише, к концу практически шептал, а ферт, сначала слушавший с вниманием, зарылся в бумажки и ими зашуршал. Потом постучал по дощечке и объявил:

— У нас, мужик, тут прошла реорганизация, в целях оптимизации распределения потока свежепреставившихся и улучшения качества обслуживания без дискриминации по каким-либо параметрам. И распределения на посмертные работы в соответствии с компетенциями и деяниями. Понятно? Система иногда глючит, все компретенции в один файл подгружает, вот лишние деяния и насчитываются.

После первых же слов Прохор выпал из реальности, но концу очнулся и ухватился за последнюю фразу:

— И какие-такие мне деяния зачли? Что-то пока ничего...

— Как какие? Пьянство, возжелал жену — и не ври, не одну вдову, у нас всё учтено...

— Так это же грехи!

— Это по-старому — грехи. А по-современному — деяния. Со знаком плюс или минус. У тебя все минусовые. Плюсов — кот наплакал. Которого ты из пожара спас. Не бери в голову, всё равно не поймёшь.

Ферт сделал официальное лицо и огласил приговор:

— По совокупности деяний, в соответствии со статьями один-прим, четыре и шесть-прим Универсального Загробного кодекса, Прохор, коваль, приговаривается к ста одному году принудительных работ в аду. Работа по специальности, общежитие, трёхразовое питание, спецодежда и инструменты обеспечиваются работодателем.

Прохор почесал затылок:

— Это что же, просто ковать, и всё, никаких там сковородок раскалённых? Какой же это ад тогда?

Ферт рассмеялся, уже почти по-дружески:

— Ад — это специалиста нормального под заявку найти. А тут ты так удачно. Так что будешь эти сковородки-котлы паять, или что там ещё с ними делают. И коней адских подковывать. Глядишь, и бригадиром поставят. Ладно, вон уже очередь собралась. Давай подписывай здесь... Что, неграмотный? Тогда просто крест ставишь. И ещё здесь — что информирован о возможности рабочих командировок.

Прохор уже поставил второй крест, но затормозил:

— А куда командировать-то будут?

— Где кузнец надёжный понадобится, туда и пошлют, в основном — к смежникам: в Валгаллу там, в геенну огненную, в рай, в Хельмхейм... Специалисты нынче везде в цене. Ну, заодно и мы, кадровики.

Траверс

Всю долгую зиму Поль мечтал поплавать нагишом. Всё равно где — в море, озере, реке... Да хоть в деревенском пожарном пруду! Главное, чтобы кроме него — никого и ничего, только он, вода и небо.

К началу апреля он почувствовал, что задыхается, покрывается плесенью и мхом. Ещё чуть-чуть — и они срастутся, закостенеют, превратятся в панцирь. И ползать ему таким до конца дней, потому что никакая вода это уже не растворит. Разве что океанская... Поль ностальгически вспомнил пятилетней давности ночное купание с борта яхты, на траверсе маяка острова Сан-Мигель. Хватило ему тогда на два года, а если бы не визгливые девки, которых друг Марик взял в то последнее плаванье своей «Цирцеи», и три бы продержался.

Поль вздохнул: жаль, жаль Марика — сам-то он потом остался в Понта-Дельгада, чтобы всласть поваляться по пляжам островов, а яхта исчезла уже в следующем переходе, посреди дня, в полный штиль. С концами, как и не было её — ни сигналов, ни обломков, ничего. Поль подумал, что исчезнувшей возможности поплавать в океане жалко даже больше, чем Марика. Стыдно, но факт. Нет, он слетал ещё раз на Азоры, нанял катер, в одиночку уплыл подальше, чтобы берегов не было видно, нырнул... Не то. Пропало ощущение бесконечности, очищения и просветления. Или это без Марика так? Поль усмехнулся: не зря в узких кругах была у приятеля кличка Бог. Многое — но немногим — в его присутствии удавалось. А сам вот...

Поль встряхнулся и тоскливо посмотрел в окно — мерзкая погода, вон, даже кучки грязного снега под кустами видны. Так что к майским вряд ли вода прогреется, а он уже привык открывать сезон на нудистском пляже в Серебряном Бору. Толка от этого было чуть — мелко, вода мутная и пованивающая, толстые тётки с отвисшими сиськами, пузатые мужики с зеркальное болезнью — это когда собственное хозяйство только в зеркало можно увидеть — и провинциальные матильды с губами уточкой, призывно на жирдяев взирающие... В такой толпе — никакого облегчения, так, иллюзия, самоуспокоение.

Но сейчас Поль был готов даже на это — уж больно тяжёлый выдался год. Да, летал он в декабре в Тай, а в феврале — в Доминикану, но почему-то не помогло, настроение, что ли, было не то? А какое оно могло быть, если перед Новым Годом папаша, старый козёл, женился? На такой вот, тощей силиконовой малолетке... И эта мерзавка тут же начала подгаживать везде, где могла. Нет, понятно, за место под солнцем боролась, конкурента от кормушки оттирала. А уж когда она глаз на пасынка положила, стало совсем уж тошно.

Поль таких синтетических не выносил, нравились тёлки в теле, натуральные, да и нарываться не хотелось — папаша был параноиком, и службу безопасности такую же сколотил, похоже, даже в сортирах камеры стояли.

В итоге всё-таки пришлось эти мощи качественно и вдумчиво оттрахать — хотя кто там кого, тоже вопрос. Но лучше не стало, а только хуже — стерва вошла во вкус и потребовала регулярного повторения, с угрозой донести муженьку, что Поль её принудил и вообще изнасиловал. Наверняка ведь и записи нужные подобрала. И куда теперь деваться? И если не удастся всё это смыть, вернуться к тихой, нормальной жизни...

И май, и начало лета выдались в Москве гнилыми, даже солнце почти не появлялось, какое там купание — к воде не подойти, топкая грязь у берега, пронизывающий ветер. Поль метнулся на выходные в Турцию, но пляжное лежбище пьяных котиков оказалось ничем не лучше Серебряного Бора. Да и вода казалась неправильной, а кожа после заплыва — отвратительно липкой.

Нормально слиться со стихией удалось только к концу июня, но получилось даже удачно, как раз накануне дня коловорота. Самолёт до Симферополя, арендная машина, горный серпантин — на море Поль старался пока даже не смотреть — ночь в отвратной, пропахшей алкоголем, жрачкой и апельсиново-горными освежителями воздуха пафосной гостинице, опять машина, и уже через полтора часа он в своём заветном месте, у обрывистого берега.

По крутому склону он буквально скатился, обдираясь о камни и торчащие корни, и наконец-то очутился на пляже своей секретной бухточки. Её не было видно ни сверху, из-за нависающей скалы, ни с моря — на выходе торчал скалистый островок. Поль начал торопливо раздеваться, хотя подмывало броситься в воду прямо так, содрать опостылевшие тряпки там, и чёрт с ними! Но разум победил — голым-мокрым обратно ехать будет неуютно. Как оказалось — зря. Промедлил — и, пожалуйста, на пляже внезапно возникла девица. В модном в этом сезоне хитонистом платье, белом с золотом, с небрежно закрученной на затылке соломенной косой, она спокойно шла по скользким камням, не спотыкаясь и не оступаясь. И, к сожалению, направлялась прямо к Полю. Подошла, уставилась неожиданно ореховыми глазами и нагло спросила:

— Ты кто?

Немного помолчав, удерживаясь от просящегося на язык ответа про коня в верхней одежде, Поль, выпутавшись из штанины джинсов, сухо ответил:

— Поль.

Девка ухмыльнулась и гадко протянула:

— Поооль! — Приняв издевательски серьёзный вид, она начала рассуждать: — Явно — не француз. Значит, сокращение от чего-то сермяжного и посконного. Неужели Павлуша?

Поль помотал головой, а та продолжила издеваться:

— Павлин? Пахом? О, Полиэвкт? Так, что у нас там... Пол, пол... — Она удивлённо моргнула: — Неужели Аполлон? А что, подходит, хотя и забавно. Но не очень похоже, на Аполлона-то.

Поль, так и стоя перед девкой в трусах с сердечками, неожиданно для себя сознался:

— Ипполит.

— Что? Это откуда такое?

— Оттуда. Откуда и Шурики из Александров. А у меня полное совпадение.

Девица закатила глаза, потрясла головой, о чего из косы ей на щёку упал крутой локон и, распрямляясь, пополз вниз по шее, по груди... Фыркнув, она проследила за взглядом Поля, опустившимся к вырезу, и насмешливо уточнила:

— Да я не об этом. Кто тебе имя такое выбрал? Поль злобно пнул подвернувшийся под босую ногу камешек, немного пошипел от боли в большом пальце, и злобно ответил:

— Папаша, чтоб ему.

Склонив голову к плечу голову, девица поинтересовалась:

— А кто у нас папаша?

— Кто-кто... Царь, герой и почти бог. По крайне мере, он себя таким считает.

Девица сменила наклон головы с правого плеча на левое и даже как-то удивилась:

— А что же ты его не поменял, как в разум вошёл? Сам знаешь, как вы лодку назовёте...

Поль удивился намного сильнее:

— А что, так можно было?

— А почему же нельзя? Всё можно, если правильно. Вот тебе какое имя нравится?

Поль пожал плечами:

— Не знаю. Наверное, Дон.

Пожевав губами, девица начала перебирать варианты:

— До, да, де... Дар — нет, не наше это. Денис — тоже явное не то. Донат? Возможно. — Хихикнув, она предложила: — Донателло? А что, было бы забавно. Ладно, пусть будет что получится. Да хоть Дональд. Устроит?

Поль, уныло рассматривавший покрасневший палец, отзывающийся уколами боли на малейшее перемещение по горячим камням, рассеянно кивнул, поднял глаза на девицу и увидел только удаляющуюся спину, тающую в солнечном сиянии. Облегчённо вздохнув, он выкинул из головы придурочную, попытавшуюся испоганить бессмысленным блекотанием его владения, и рванул, спотыкаясь на камнях, к воде. Тени от двух валунов, охранявших подход к ней, почему-то пересекались под прямым углом. Отметив краем сознания эту несуразность, Поль запрыгал на одной ноге, содрал наконец-то трусы и отбросил их на камни. Трусы упали на гранитный валун с металлическим лязгом и закачались, позвякивая, но Поль этого уже не слышал. Он погрузился в стихию, слился с ней и начал растворяться, представляя себя волной, камешком, дельфином, кальмаром... гигантской устрицей, за тысячелетия отфильтровавшей тонны воды и века истории, мелкими и крупными останками непрестанно падающие к ней в мерцающую черноту.

Вынырнув из глубины, он перевернулся на спину и уставился в бездонное небо. На мгновение над ним промелькнула чайка с почти прозрачными на полуденном солнце маховыми перьями, светящимися розовым и золотым. Глазами чайки он выглядел странно и слегка чужеродно. Полюбовавшись на далёкий-далёкий пустой горизонт, он отпустил глупую птицу — нет, небо, конечно, хорошо, но не его.

Тёплая вода нежила и ласкала, пыталась усыпить и окончательно растворить. Дон довольно отфыркался: поплавал, сил набрал, и хватит, дела не ждут. На ноги он не вставал до самого берега, начал подниматься, только когда брюхо стало царапать дно, оставляя глубокую борозду в песке. Выбравшись на пологий берег, Дон неуклюже отряхнулся и двинулся вперёд, к поросшей жёсткой травой дюне, неуклюже переступая широкими перепончатыми лапами.

У самого подъёма он спохватился и вернулся к берегу, второй раз пройдя по пересекающимся под прямым углом теням двух мощных сосен. Подхватив бронзовый щит, забытый на небольшом гранитном валуне, и воткнутый рядом меч, он в третий — или в четвёртый? — раз за день прошёл через перекрестье теней и направился к цели. Лук со стрелами и баклажку с водой он предусмотрительно оставил у подножия дюны, в тени, мимо точно не пройдёшь. И теперь, обновлённый, он успеет добраться вовремя, пока солнце ещё не дошло до зенита.

Путь до дюны Эфа был тяжёлым. Песчаные холмы возникали перед ним один за другим, один круче другого. Иногда приходилось пускать в ход передние лапы, передвигаясь на четвереньках, и скатываться вниз на панцире, беспомощно болтая ногами в воздухе. На гребне последней перед целью дюны Дон заколебался — подветренный склон был с практически отрицательным уклоном, тут не скатываться, а только кубарем катиться. Появилась еретическая мысль спуститься по своим следам обратно и обойти, но тут же исчезла: нельзя. Траверс — миссия жестокая, возвращений не прощает, только вперёд, только прямо. Да и времени почти не осталось.

Дон осел на задние лапы и заколебался. Песок за спиной зашуршал. Дон резко развернулся и ударил клювом. Незадачливая ящерка была рассечена пополам и с удовольствием проглочена. Отплевавшись от песка, Дон решился. Он прижал животу оружие, скрутился в клубок — не очень плотный, чтобы лук не сломать — зажмурился и покатился вниз.

Приземление было жёстким, к тому же меч больно ударил по и так ноющей непонятно от чего нижней лапе. Немного полежав, Дон поднялся, посмотрел на солнце и торопливо зашагал наверх, к совсем близкой вершине. А там будет просто: пустить в зенит правильную стрелу, и всё. Немного поколебавшись между синим и красным оперением, он хлопнул себя по лбу: надо же, азы забыл, наверное, от усталости. Аккуратно открыв потайное отделение в колчане, Дон вытащил стрелы с разноцветными перьями. Задумался, осторожно погладим когтем сначала белое, потом чёрное опахало, и решился — выбрал заветную стрелу с тремя знаковыми перьями: белым, чёрным и золотым.

Стрела ушла в небо, вспыхнула, рассыпалась искрами, в основном — золотыми. Дон довольно кивнул, улыбнулся, щёлкнул клювом и вонзил меч между пластинами брюшного панциря. Глубоко вздохнул и опустился на песок, не отрывая взгляда от небесной бездны. И бездна приняла его.

***

Поль вынырнул из тепловатой, пованивающей тиной воды, и довольно фыркнул: день удался. На пляже — почти никого, что естественно: утро понедельника — идеальное время для Серебряного Бора. Можно и на работу заглянуть, хотя делать там особенно нечего, в пятницу все завалы разгрёб.

Отец раньше обеда в директорском кабинете не появится, да и будет расслабленным после выходных. Он вообще, как с матерью помирился, заметно помягчел. Хотя и постарел, что есть, то есть. Ну, за всё нужно платить.

Вытираясь, Поль огляделся: всё та же понедельничная публика. Жилистые престарелые мужики, таки же жилистые мужиковатые седые тётки с волосатыми ногами. Не лезут, не мешают, даже не раздражают — а что раздражаться, старичью ведь тоже свои радости положены. Неторопливо одевшись, он собрал вещи и пошёл к парковке, осторожно обходя сомнительно пересекающиеся тени от деревьев — с детства как взбрело ему что-то в голову, так и стал от теней шарахаться. Понятно, что глупое суеверие, по прямой нужно ходить, на траверсы не сворачивая, но ничего с собой поделать не мог.

Возле машины его остановил радостный вопль:

— Павел Эдуардович, постойте, подождите!

Поль обернулся — перебирая тонкими ножками, к нему бежала секретарша Стеллочка. Это надо же было так эту бледную немощь обозвать, совсем у родителей с мозгами плохо. Наверное, думали, что, мол, назовут, а она как засияет. Хотя у всех молодых родителей крыша едет: вон, отец недавно признался, что хотел его Ипполитом наречь. Хорошо, боги спасли, вернее, бабка-покойница. Павел, сказала она, и точка. А если будет затёк выпендриваться, вообще Велесом внука запишет. Отец даже дёргаться не стал — корпорация-то тогда бабкина была.

Поль дождался запыхавшуюся секретаршу, милостиво согласился подвезти — не всякий может похвастаться автомобильным пропуском в СерБор — и почти всю дорогу бездумно кивал на её щебетание о пляже, жарком лете, пользе для здоровья... Потом не выдержал, злобно зыркнул на вопрос о том, каждый ли день он здесь плавает. Дурочка заткнулась, но продолжила взволнованно дышать, шевеля бюстом.

Поль покосился на богатое содержание выреза и смягчился: ничего так, вроде бы даже натуральное. Вот будет готова его яхта, полетит он в Голландию её принимать, можно будет дурёху с собой прихватить. И — в океан. Да, а ведь для яхты ещё название придумать нужно, известно ведь, как вы лодку назовёте... Может, «Цирцея»?

Кислый вкус свободы

Под крышей гулко чпокнуло, и тьма в зимовье рассеялась. Вместе со светом, как и всегда, пришло тепло. Восьмой тут же проснулся и поёжился: это были самые неприятные моменты зимовки. И просыпаться он не любил от «чпока», сотрясающего зимовье и отдающегося во всём теле, и свет ненавидел, а уж совершенно ненужное сейчас тепло...

С другой стороны, если уж по-правде, то трясло не очень сильно и совсем недолго, да и свет с теплом до него почти не доходили до его укромного места в нижнем ярусе зимовья. Да и тела братьев, беспробудно спящих на верхних ярусах, надёжно оберегали от неприятных ощущений. Восьмой непроизвольно прижался к стене и задумался: интересно, почему никто, кроме него, не просыпается так часто. Может быть, из-за возраста? Как-никак, он здесь старший.

Братья всё время меняются: многие исчезают, а вместо них приходят новые. Сонные и скучные, молча наваливаются сверху и замирают, как неживые. И пахнет от них плохо, чем-то кислым. Да ещё от некоторых, когда они прикасаются с коже, становится совсем плохо: сначала жжёт, а потом чешется.

А иногда после «чпока» тьма не рассеивается, и сверху опускаются горячие, обжигающие щупальца, обвивают братьев и утаскивают куда-то в наружу, в свет и тепло. Потом «шмяк», и благословенная темнота. Когда забирают одного, когда — многих. Как-то раз Восьмой вообще остался в зимовье один. Вот это было жутко! Хорошо, что недолго — несколько чпоков и шмяков, и вот они, новые братья. С одним из них даже удалось пообщаться.

Только вот он ничего интересного или нового не сообщил, просто бездумно повторил то, что дома без остановки твердила Мать, и пока они были малышами, и пока росли и взрослели. И слова эти Восьмой знал наизусть: мы живём по воле богов. И в благодарность за нашу жизнь должны запасать для них ману. Как можно больше, и лучше всего — сладкую. А уж боги сами решать, что с этой маной делать. Счастье, если им понравится, и они вдохнут-впитают. Беда и позор, если попробуют и с гневом выплюнут. А могут и произвести в Матери. Но мало кому так везёт, только самым сильным и красивым.

Новичок быстро заснул, а Восьмой загрустил. Ему Мать не раз напоминала, что у него, последыша, шансов стать матерью нет. У Первого — может быть, хотя не наверняка. Вот закончится зимовка, тогда станет понятно, хотя никому из сыновей надеяться особо нечего. Нужно взрослеть и начинать запасать ману, чтобы исполнить свой долг перед богами.

Восьмой немного удивился, когда попал в это зимовье. Мать-то рассказывала о совсем другом, огромном, откуда никто не пропадал, все спали вместе, в вечной темноте и приятной прохладе. А он осознал себя уже здесь, в крошечной норе с постоянными вспышками света и тёплом воздухе, оседающим на коже кислыми каплями. Ну, только боги знают, какую судьбу назначит детям своим.

Восьмому почему-то не хотелось расставаться с накопленной маной, пусть даже она и нужна богам. Похоже, что последняя вспышка света что-то изменила в нём — у тепла был сладкий вкус, и Восьмому почудилось, что в нём проснулся кто-то другой, живой, требовательный и настойчивый. Сначала сложно было понять, что он требует, но Восьмой отдался сладкому потоку, погрузился в него, и даже не вздрогнул, когда кожа разошлась из неё высунулся кончик щупальца. И ещё, и ещё, и ещё...

***

Вера вытащила из холодильника контейнер с остатками картошки и вытряхнула его в раковину. Мало осталось, меньше десятка. И последняя картофелина, прилипшая к пластмассовой стенке — фу!

Вера отдёрнула пальцы и сморщилась:

— Какая гадость! Ты только посмотри на эти щупальца!

Кирилл мельком взглянул и ответил, не отрываясь от монитора:

— Почему гадость? Просто картошка проросла. — Он хмыкнул: — Наверное, весну почуяла.

— Интересно, каком органом она это сделала. Зимой-то не прорастала. И, посмотри, у других картофелин глазки только чуть-чуть проклюнулись, а у этой вон какие.

— Так она у тебя в холодильнике, я думаю, чуть не с осени валяется. Ты когда в последний раз овощной ящик мыла? Вот и завалялась.

Вера возмутилась:

— Намекаешь, что я плохая хозяйка?

Кирилл неохотно оторвался от экрана, встал, обнял Веру и подул ей в затылок:

— Ты лучшая в мире хозяйка. И лучшая в мире жена.

Вера хихикнула и повернулась к мужу:

— И много у тебя было жён, чтобы сравнивать? Ладно, сколько бы ни было, я — лучшая, так и запишем. — Она брезгливо пошевелила пальцем тонкие белёсые корешки и задумчиво пробормотала: — Интересно, откуда они в холодильнике узнают, что весна наступила? И лук, зараза, пророс. Так с этой-то что делать? Выбросить? О, знаю! Я где-то слышала, что в проросшей картошке крахмала больше, чем в нормальной. Вот крахмал из неё и сделаю, я как раз в кулинарном блоге рецепт видела. А потом на нём, натуральном, а не химическом, кисель сварю.

Кирилл вернулся к компьютеру, застучал по клавишам и рассеянно прокомментировал:

— Угу. Коврик из старых футболок мы по рецепту из блога уже вязали, сало солили и даже хип-хоп танцевать учились. Коленка разбитая, как, больше не болит?

Вера возмущённо фыркнула, а Кирилл продолжил:

— Вот теперь производством крахмала займёмся. — Он вгляделся в экран и засмеялся: — Вот, я посмотрел, из этого усохшего недомерка получишь ты грамма три крахмала, может, даже все четыре. Ох, и попьём кисельку!

Вера начала что-то говорить, но Кирилл её остановил:

— Даже не думай всю картошку на очередную авантюру изводить! В магазин я не потащусь, мне отчёт добить нужно, а жареную картошку ты мне уже третий день обещаешь. Так что оборви корешки, почисти — всё на пару ломтиков больше получится. И, вообще, что-то там дети притихли, не добру это. Лиза! Антон! Вы там не придушили друг друга?

За стеной кухни послышалась возня, потом — оживлённая перебранка, что-то упало с деревянным стуком, хлопнула дверь и в кухню развязанной походкой вошли раскрасневшиеся и растрёпанные близнецы. Антошка с порога громко заявил:

— А мы что? Мы ничего, — и покосился на сестру, которая вроде бы собралась заплакать, даже надула губа, но передумала и подтвердила: — Совсем ничего. Мы просто в Ктулху играли. То есть, начали играть, почти. То есть договаривались, кто Ктулху будет.

Кирилл закатил глаза, а Вера швырнула на стол ножик и грозно спросила:

— Это теперь называется «договариваться»? Антон, посмотри, у тебя нос расцарапан. — Повернувшись в Кириллу, она продолжила ещё воинственнее: — Какой ещё Ктулху? Ты зачем детям эту мерзость читаешь? Если они в шесть лет про монстров слушают, то что дальше будет?

Кирилл притянул к себе сына, осмотрел травмы, легонько щёлкнул по пострадавшему носу и посоветовал:

— Вы лучше посмотрите, какой у нас монстр в холодильнике вырос. Со щупальцами! — Повернувшись к жене, он начал оправдываться: — Это они сами. Ты ведь настаивала, что они к четырём должны читать, вот и читают теперь всё, что спрятать не успели. Антон, положи несчастный овощ!

Антон, не обращая внимания ни на отца, ни на схватившуюся за полотенце мать, гонялся по кухне за сестрой, размахивая картофелиной, зажатой в вытянутой вперёд руке и завывал: — Ктууулхууу!

Корни развевались в воздухе и, кажется, жили собственной жизнью. Лиза металась между холодильником и плитой и оглушительно визжала. Один росток оторвался и упал на пол. Вера, пытавшаяся поймать сына, поскользнулась на нём и еле удержалась на ногах, ухватившись на плечо мужа. Кирилл покраснел и рявкнул:

— Всем стоять!

Антон замер, даже присев от испуга. Лиза тут же воспользовалась случаем и выхватила у него картофелину, обломав ещё один корень. Осторожно погладив сморщенную кожуру, она вдруг запричитала:

— Бедненький! Ему ведь больно! Никакой это не Ктулху, а Мистер Потейто! Он вырасти хочет, а ты его... Вы его... Те, которые без корешков, хотят, чтобы их пожарили, а этот корешки выпустил, значит, на свободу хочет. И пить просит. Мама, давай его посадим, он вырастет и будет у нас как цветок.

Антон снисходительно посмотрел на сестру:

— Глупая! Он не цветок, его не в горшке, а на поле выращивают, и потом картошку выкапывают. Пап, а давай его на даче посадим, а осенью Мистер Потейто нам много-много картошки родит. И она вся будет, — он покосился на мать и старательно выговорил: — ор-га-ническая.

Кирилл засмеялся:

— Абсолютно органическая! Только, если родит, то, наверное, не мистер.... ой, Вер, ну что ты щиплешься!

Вера отобрала у дочери картофелину, скептически осмотрела её со всех сторон, взглянула на решительное лицо дочери и обречённо вздохнула:

— Ну, давай посадим. — Осторожно, чтобы не обломить оставшиеся корешки, она положила картофелину на стол скомандовала: — Кир и Лиза, тащите с балкона самый большой горшок. И земля там в пакете была. Тошка, не кривись, через неделю на дачу поедем, там где-нибудь и высадим. А то в горшке — какая свобода... — Она покосилась на подоконник, уставленный горшками с геранью, на грустный папоротник, с некоторым удивлением покачала головой и строго добавила: — И если вы мне здесь земли натрясёте...

Не обращая внимания на удалившуюся в сторону балкона оживлённую дискуссию о том, где сажать счастливицу, на цветочной клумбе или на укропной грядке, она ещё раз покачала головой и наконец-то начала чистить картошку.

***

Когда зимовье вдруг куда-то вознеслось, Восьмой испугался и постарался поплотнее обвить себя корнями. Он догадывался, что начал превращаться в Мать, вот так, сам по себе, без разрешения богов, которые теперь наверняка его накажут. И опасения сбылись: его грубо бросили вниз, обломав один корень. Но там хоть была влага, мерзкая, маслянистая, вспухающая пузырями, которые немилосердно обжигали корни, но — влага, которой последнее время так не хватало.

Потом его трясли, кидали, обрывая всё новые и новые корни. Он понял, что боги разгневались, смирился и отключился. А пришёл в себя дома. Мягкая, тёплая земля, много-много влаги, темно, уютно и спокойно. Боги простили? Но как же тесно! Молодая Мать попыталась расправить корни и тут же наткнулась на непреодолимые, горькие на ощупь стены. И вокруг всё было каким-то безвкусным, почти мёртвым. Что это? Наказание?

К счастью, наказание оказалось недолгим. Её дом качали, трясли и двигали. Влаги почти не осталось, подступило отчаяние, но вдруг всё изменилось. Она оказалась там, где всегда и мечтала: тёплая, влажная земля без конца и края. Правда, не сладкая, а невыносимо кислая. Но это пройдёт, вот прольётся божественная влага, просочится к корням, и она сможет выполнить свой долг, дать жизнь многочисленным сыновьям. А, может быть, и новой матери.

Она расправила корни, выпустила зелёный росток и замерла, прислушиваясь к ощущениям. Показалось, будто что-то острое вонзилось в бок и начало ввинчиваться, разрывая тело. Сверху просочилась влага. Росток робко потянулся к ней и отпрянул, затрепетав обожжённым листом. Дом затрясся и начал разваливаться. Мать задрожала, и попыталась успокоить себя: всё будет хорошо, всё будет хорошо, я — Мать, я — на свободе.

***

Вера выскочила на крыльцо и с шваброй на перевес бросилась сгонять соседского пса, который забрался на самую верхушку клумбы, явно успел туда нагадить и теперь с упоением разгребал землю задними лапами.

Пёс смылся в дыру в заборе и оттуда издевательски гавкнул. Прибежавший на помощь Антошка обследовал забор, и хозяйственно прокомментировал:

— Надо, чтобы папа здесь починил, а то этот хулиган нашего Мистера Потейто затопчет. Нужно его полить и огородить, чтобы всякие там...

Он вернулся к клумбе, осторожно разровнял землю, и начал брызгать из лейки, приговаривая:

— Расти большой-пребольшой, зелёный-презелёный, и чтобы картошки на тебе выросло много-премного.

***

Кислота и горечь потихоньку отступили, утекли куда-то далеко вниз. Мать почувствовала наплывающую волну любви и заботы, и поняла, что боги тоже делятся с её народом маной. Она успокоилась, пошевелила корнями — удобно. Даже рана в боку почти перестала болеть, хотя временами неприятно покалывала, как будто там что-то шевелилось. Но это — мелочи. Главное — не забыть, что она узнала от своей матери и пережила сама. Её сыновья должны выйти в этот мир не просто сильными, но способными и понять волю богов, и исполнить её. Она напряглась и выбросила ещё один росток.