Переполох в Сен - Клу

Пролог

Волчий вой раздался совсем рядом. То справа, то слева Айка слышала шелест опавших листьев под их лапами и, собирая остатки сил, бежала глубже и глубже в чащу. Обречённо. Не разбирая дороги. Не глядя по сторонам. Кровь, стекавшая по иссечённому ветками лицу, смешивалась со слезами и затекала в раскрытый в отчаянном, беззвучном вопле рот.

Она давно уже потеряла и вязанку хвороста, и платок, и один башмак, чтобы легче дышалось, расстегнула пуговицы, стягивавшие тугой воротник блузы. Деревянный, вырезанный ещё дедом, нательный крестик высоко подскакивал и опускался при каждом шаге. В какой-то момент Айка просто вложила его в рот и крепко сжала зубами, заставляя себя молчать, не показывая зверям своего страха. Хотя они и так прекрасно его чувствовали — маслянисто-острый, едкий запах пота окутывал девушку, и она внезапно осознала, что, если звери не растерзают её тело полностью, то именно такой она и будет обнаружена егерями — растрёпанная, изрезанная ветками, грязная и вонючая.

А тем временем вой окружил девушку с трех сторон, отрезая пути отступления, гоня только вперёд. Айке в какой-то момент показалось, что она слышит сдавленное хихиканье. Но это было абсолютно невозможно! Только если… От этой мысли девушку окатило морозом, а затем бросило в жар — она вспомнила, как шептались братья о том, что в лесу появились оборотни. Она тогда лишь рассмеялась — какие оборотни на освещённой земле, да ещё и под святым покровительством Хлодоальда?

Но сейчас, когда её так ловко и, главное, расчётливо загоняли всё дальше и дальше от деревни, душу сжала когтистая, липкая лапа истинного страха. Ведь даже младенцы знали, что нет ничего ужаснее, чем попасть в лапы оборотню — всё, что угодно, но только не это: животное просто убьёт, эти же исчадия дьявола ещё и измучают.

Айка попыталась понять, в какой части леса находится, — уж лучше сброситься с обрыва в Сену, чем обречь себя на подобное. Поговаривали, что иногда оборотни, забавы ради и в угоду нечистому, превращали несчастных, попавшихся им в лапы, в себе подобных, отвращая праведные души от света Творца. Словно поняв её намерение, один из преследователей, видимо, уже вдоволь наигравшийся, бросился под ноги, сбивая и вминая под тяжёлое тело.

Последнее, что услышала обмирающая девушка, был злобный хохот и невесть откуда взявшийся тонкий и нежный женский голос: — Кажется, ваши забавы вышли за пределы уложения о поведении Лезэне.

Глава 1 Нарушать правила это же весело?

«Нет никакой славы орлу в победе над голубем»

(Джованни Бокаччо, «Декамерон»)

Эвелин, семнадцатое июня 1429 года, Сен — Клу

Кровь. Если бы меня спросили, — что тебя больше всего на свете раздражает? — я бы не колеблясь ответила — кровь и необходимость от неё избавляться! И не важно — своя или чужая, она одинаково пятнала и портила одежду.

Каждый раз после стычек с Тёмными вставал этот вопрос — выбросить вещи или же попытаться привести их в порядок, да ещё и так, чтобы никто ничего не заметил и не заподозрил. В самом деле, ну как ты объяснишь камеристке, почему платье демуазель покрыто бурыми пятнами, словно она провела день на бойне? Хорошо мужчинам — они всегда могут отговориться дуэлью. А что делать мне?

Именно такие, совершенно не радостные и не победные, мысли бродили в голове, пока я с печалью рассматривала подол безнадёжно испорченного платья. Нужно было что-то делать, причём быстро, пока моё присутствие не раскрылось. Я переживала не из-за оборотней — наверняка они уже пришли в себя в своей норе, однако вернуться за реваншем не рискнут. Эти трое — щенки, не достигшие и пятого уровня силы, упавшие от самых простых универсальных заклинаний, — годились лишь на то, чтобы терроризировать местных крестьян. Кто-то посильнее был им не по зубам. Но вот спасённая девушка скоро проснётся и начнёт задавать неудобные вопросы, а мне очень не хотелось чистить ей память — признаться, я не очень хорошо умела это делать и могла полностью лишить её оной.

Предмет беспокойства в это время безмятежно посапывала под кустом дикой малины и даже не представляла, от чего именно я её спасла, да и незачем ей было это знать. Мы не раскрываемся перед людьми — самое главное правило, которое заучивает новообращённый лезэне. По всему выходило, что нужно звать на помощь Учителя, но я ему клятвенно обещала и носа не сунуть за пределы города до рассмотрения моего дела Инквизицией, и вот на тебе — захотелось прогуляться к ручью. Кто же знал, что оборотни именно сегодня решат выгулять свой молодняк и спустят щенков на эту так некстати подвернувшуюся юницу.

— Я думаю, его проще будет сжечь и купить новое, чем пытаться отчистить, — прозвучал рядом мелодичный, звонкий, как горный хрусталь, голос именно в тот момент, когда я с остервенением тёрла подол платком.

Медленно, стараясь не показывать волнения, я обернулась — шагах в десяти от меня стояла хрупкая, миниатюрная, похожая на мраморную фигурку девушка, такая же неуместная в этом лесу, как и я.

Её одежда, нечеловечески светлые волосы, собранные и уложенные по последней придворной моде, бирюзовые украшения, подобранные в цвет глаз, грация, сквозившая в каждом движении, — буквально кричали: «Я не принадлежу к миру смертных».

Стало быть, она такая же, как я, как те кровожадные мизерабли, решившие не просто расправиться с жертвой, утоляя древний голод, а охотиться, загоняя её, как какую-нибудь косулю или зайца — она Лезэне, Старейшая, существо магическое и бессмертное. И если она не напала на меня сходу, а решила вступить в диалог, то это значило, что мы с ней обе были посвящены Свету и не являлись врагами.

— Меня зовут Амелика, но ты можешь называть меня Ами, как делают те, с кем я дружу, — она подошла ближе и слегка повернулась, словно давая рассмотреть себя получше. — Я суккуб, и я не с Тьмой, а ты?

— Эвелин, — я протянула ей руку, поднимаясь, — но ты можешь звать меня как тебе заблагорассудится, я абсолютно безразлична к этому. Ты давно здесь живёшь? Я не видела тебя раньше.

— Мы приехали вчера вечером, — она пожала плечиками и перевела взгляд в сторону развалин монастыря цистерцианцев. — Мой наставник встревожен. Он говорит, что это место скоро станет знаковым. Что-то должно произойти, и он не хочет оставаться в стороне от столь важных дел, а я не понимаю, зачем он потащил сюда и меня.

— Что же может тут, у нас, в глуши, произойти? — я посмотрела на крестьянку, начавшую просыпаться, и, потянувшись мысленно, соединила наши сознания, усиливая наложенное на неё заклинание сна, хотя уже чувствовала, что собственные силы на исходе и нужна подпитка. — Думается, что самое главное сейчас происходит возле Пате, а у нас лишь англичане, бургундцы, мародёры и оборотни — старые знакомые враги.

— Оборотни? — Амелика насторожилась и перевела на меня взгляд. — Это уже интересно. Я чувствую их вонь, но мне показалось, что, кроме этих троих, которых ты так ловко обезвредила, в округе больше нет Тёмных. Кстати, откуда ты знаешь универсальную магию? Ты волшебница? Мне показалось, что ты, как и я, — суккуб. Неужели я перестала видеть Старейших?

После этой тирады она замолчала, пристально вглядываясь в меня, и между бровей у неё залегла крохотная складочка.

— Не переживай, — я улыбнулась как можно приветливее, — твоё чутьё тебя не подвело. Я в самом деле суккуб, и я со Светом, так что тут всё как есть. Просто меня обучает маг, и он вкладывает в меня те знания, которыми владеет сам, поскольку понятия не имеет, что делать с моей истинной сущностью, — добавила я, приглушая голос, словно Учитель мог расслышать эти непочтительные слова на расстоянии.

— Как интересно, — глаза у неё округлились, как у совёнка. — Знаешь, ты первая суккуб, которую я вижу так близко и которая не пытается на меня напасть. Среди наших почти нет тех, кто решил выбрать Свет.

— Интересно, почему? — я в самом деле удивилась — подобные мысли никогда не приходили мне в голову, возможно, потому, что я не только не видела до неё других суккубов, я и с остальными-то лезэне практически не общалась до сих пор.

— Тьма свободнее, не так давит правилами, — Амелика посмотрела на мои руки и порывисто выдохнула. — Ты ранена? У меня есть зелье, всегда ношу на всякий случай. Дать? — и она торопливо потянулась к поясу.

Я с недоумением осмотрела себя — в самом деле, руки, как и подол, были в пятнах. Но кровь была не моей — заклинание тройного рассечения оставляло после себя вот такие «подарки», за что и не было моим любимым. Но действовать иначе я не могла — будь эти щенки опытнее, они задавили бы массой, а то и позвали на помощь наставника, так что времени на раздумья не имелось, и я выбрала выход кровавый, но результативный.

— Это не моя, — буркнула я и, удостоверившись, что крестьянка всё ещё крепко спит, направилась к ручью. — А откуда у тебя зелье?

— Не моё дело поучать тебя, но суккубы не пачкаются в крови врагов, — слегка насмешливо прощебетала Амелика, следуя за мной и ловко уходя от ответа. — Это портит вещи, настроение и аппетит. Кажется, мне стоит дать тебе несколько уроков — ты в самом деле ничего не знаешь о своей природе, а я-то подумала, что лукавишь. Хорошо, что ты сообразила усыпить эту девчонку, но плохо то, что ничего не взяла у неё, чтобы восполнить потраченную магию. Сколько тебе?

Меня покоробила бестактность вопроса — не принято было в среде тех лезэне, в которых вращался мой Учитель и куда периодически выводил меня, спрашивать о возрасте Старейшего. Да и тот покровительственный тон, который внезапно взяла эта блондинка, показался мне в высшей степени неучтивым.

— Ты не ответила, откуда у тебя лечебное зелье. Это слишком дорого, чтобы так просто носить его с собой на всякий случай и раздавать всем встречным лезэне, — не глядя на неё, я быстро ополоснула руки в ещё по-весеннему прохладной быстрой воде и, плюнув на приличия, вытерла их подолом безнадёжно испорченного платья.

Ответить она не успела — мы услышали вой вдалеке, и, судя по всему, звук шёл со стороны развалин.

Амелика, внезапно побледнев как полотно, схватила меня за руку — пальцы у неё были горячими, как угольки из печки, и сухими.

— Забираем девчонку и быстро уходим. Кажется, щенки позвали подмогу, и с ними нам не справиться ни за что.

Подобрав юбки, она резво, как козочка, поскакала по камням в сторону кустов дикой малины, я же с раздражением подумала о том, что она, помимо всего, ещё и взялась мною командовать, словно тот факт, что ей была известна магия суккубов, ставил её выше меня.

Но то, что я увидела, когда подбежала к ним, заставило меня застыть на месте, задохнувшись от возмущения — Амелика разбудила девушку и сейчас пила её энергию, нимало не смущаясь моим присутствием.

— Что ты делаешь? Ты с ума сошла? — прошипела я, хватая её за плечи и оттаскивая от уже почти что бесчувственного тела. — Нельзя забирать всю силу у смертных!

— Нам она сейчас нужнее, — так же прошипела мне в лицо Амелика, и её глаза потемнели. — На что ты годишься? Раскидать трёх новообращённых волков, измазавшись в крови по самые уши, и не иметь возможности нормально зачистить этой девчонке память? Да ты даже не пыталась! Как такое вообще возможно? На что ты надеялась? Что она проснётся и скажет тебе: «Ой, здравствуйте, спасибо, что спасли от оборотней, а теперь я пойду домой и никому ничего не расскажу?»

Вой был всё ближе, а мы стояли друг напротив друга и шипели, как две кошки, не поделившие мышь. Не знаю, чем бы всё это закончилось — скорее всего, пришлось бы звать на помощь Учителя, тем самым выдав, что я решилась нарушить правила, — но воздух возле Амелики вдруг завибрировал и пошёл рябью, как вода от брошенного камешка.

Из распахнувшегося портала вышел мужчина лет сорока, похожий на венецианского дожа, при шпаге и чрезвычайно раздражённый.

Я заметила, как он взглянул на Амелику — между ними явно произошёл мысленный диалог, и я догадалась, что это и есть её наставник, и он, вне всяких сомнений, — инкуб.

— Уходите обе, — процедил он, смерив меня цепким взглядом и приподняв холёную бровь, — и никому не рассказывайте, что сейчас произошло.

— Что будет с девушкой? — я удивила сама себя этим проявлением абсолютно лишнего ослиного упрямства в то время, как Амелика ушла порталом, даже не взглянув на нас, как нашкодившая кошка.

— Я служу Свету, неразумное дитя, но клянусь своей честью — ещё один вопрос, сорвавшийся с этих губ, и я не отвечаю за свои действия!

Он произнёс это всё так же тихо, но с нажимом, а его глаза полыхнули готовыми сорваться молниями, и я, бросив последний взгляд на несчастную крестьянку, так некстати оказавшуюся не там, где нужно, собрав последние силы, открыла портал.

Чтобы не попасть никому на глаза, я представила свою комнату в зажиточном, но не роскошном доме, который Учитель снимал у еврея-ростовщика, стараясь казаться обычным человеком, не привлекая к нам излишнего внимания ни со стороны знати, ни со стороны обычных горожан.

В этот раз мне повезло, и я не вывалилась посреди улицы, как уже бывало, а оказалась точно у себя, умудрившись приземлиться прямо на кровать, не побеспокоив прислугу излишним шумом.

Не теряя времени, я принялась разоблачаться, пытаясь как можно быстрее спрятать улики, могущие выдать меня с головой, — испорченное платье и туфли, вымазанные в крови и иле. Эта и без того совсем не простая задача усугублялась ещё и спешкой, так что я совершенно запуталась в лентах и крючках, когда услышала внизу спокойный и властный голос Учителя, справлявшегося у прислуги, дома ли демуазель и не покидала ли она его сегодня.

Демуазель же, а именно я, в это время поняла, что другого выхода нет, и, схватив нож, принялась вспарывать шнуровку, отчаявшись её развязать. Пальцы дрожали, дыхание сбивалось, нож всё норовил выскользнуть, а на лестнице уже слышались тяжёлые шаги.

Больше всего на свете я боялась не его гнева, не его недовольства, нет. Я боялась даже не разочаровать его — огорчить. Во всём мире не было никого ближе для меня, чем он, мой Учитель, ставший за годы, проведённые рядом, практически отцом, если бы такой гипотетически мог у меня быть.

— Дитя, ты одета? Позволишь мне войти? — голос за дверью был спокойным, ровным, и я слегка успокоилась — если бы ему было известно о моей самодеятельности, он не стал бы так церемониться, вломился бы в комнату и устроил разнос, как это бывало, когда я путала заклинания и слишком рисковала собой.

— Да, заходи, — крикнула я, постаравшись, чтобы в голосе не было слышно отчаяния, и юркнула под одеяло. Пусть лучше думает, что я сошла с ума и до вечера валяюсь в кровати, чем догадается о том, где на самом деле меня носило.

Он вошёл в комнату и сразу заполнил её всю — его сила и авторитет были столь огромны, что могли бы подавлять, если бы не глаза — мудрые, всепонимающие и прощающие. Да, он мог ругать, мог сердиться, но я знала, что именно стоит за этим — забота и глубокая любовь ко мне, такой слабой и неразумной. Я помнила нашу первую встречу — если бы не он, скорее всего, меня не существовало бы. Я была бы уничтожена, стёрта теми самыми монахами, так жестоко расправившимися с той, кого я считала матерью, пусть и не по крови — по духу.

— Ты решила провести весь день в кровати? — его брови иронично поднялись, и он сел в кресло, стоявшее возле эркера, предварительно отдёрнув портьеру и впуская в спальню свет. Преломляющийся в крошечных цветных стёклышках мозаики луч пробежал по его лицу, стирая показную суровость и обнажая всю его глубокую человечность и искренность.

— Я хотела выйти в сад, но зачиталась и не заметила, что время уже к вечеру, — пропела я, судорожно шаря взглядом по ларю, стоявшему вплотную к кровати. На счастье, там лежал раскрытый том Боккаччо с вышитой закладкой, небрежно брошенный ещё вчера вечером, когда я начала читать историю Гризельды и возмутившись её покорности, отбросила книгу, не вернув обратно в кабинет.

— Я рад, что ты проявляешь благоразумие, — он внимательно рассматривал меня, и в его глазах пробегали искорки — то ли отблески мозаики, то ли тщательно сдерживаемого веселья. — В окрестностях становится небезопасно, и я не хочу, чтобы ты усугубила своё и так не слишком весёлое положение. Ты помнишь, что скоро слушание по твоему делу?

Помнила ли я? Да если бы я даже захотела забыть — не получилось бы, слишком чудовищным был мой поступок, чтобы просто так взять и забыть.

Глава 2 Куда приводят мечты

«Благословен день, месяц, лето, час.

И миг, когда мой взор те очи встретил!»

(Франческо Петрарка, «Канцоньере»)

Андрэ Арман Ангерран де Бовэ, семнадцатое июня 1429 года, окресности Сен — Клу

Если бы кто-нибудь сказал Андрэ, что поездка в заштатный городишко в пригороде Парижа полностью изменит его судьбу и подарит навеки разбитое сердце, он бы рассмеялся такому сумасшедшему прямо в лицо и посоветовал пить меньше молодого бургундского.

Этот блестящий рыцарь, чистейшая грёза всех юных и незамужних девиц на выданье с Севера Франции, а также томная, тайная страсть замужних матрон, даже не мыслил сковать себя узами брака. Не сейчас. Нет, ещё не время. Да и не было той, кому он захотел бы посвятить себя дольше, чем на одну ночь.

Лошадка мирно ступала по вытоптанной тропинке, лениво помахивая гривой — мухи в эту пору года ещё не кусались злобно, но уже доставляли беспокойство как лошади, так и седоку.

Одетый в дорожную бригандину и тяжёлый бархатный плащ с вызывающими лилиями, Андрэ беспощадно потел под одеждой, умоляя все силы, известные ему, даровать ливень или хотя бы небольшой дождь. Но небо было безжалостно к внутренним стенаниям благородного господина — прозрачное, лазоревое, без единого облачка, словно насмехалось над его мучениями.

Экюйе, устав чесаться и откашливаться, тихо посапывал, покачиваясь в седле; его мул ступал так же спокойно и плавно, и ничто, казалось, не могло потревожить покой и дрёму этого дня.

Ничего, кроме собственных мыслей, которые вот уже несколько дней тревожили Андрэ и не давали ему спать спокойно.

Он намеренно выбрал этот окольный, известный только местным крестьянам путь — подальше от большой дороги и шаек мародёров, которые шатались по окрестностям Парижа вперемешку с вечно полупьяными и нищими бургундцами, становившимися от этого ещё злее, чем августовские мухи.

Весь успех миссии зависел от того, как долго ему удастся сохранить инкогнито, в идеале — просочиться в город так, чтобы никто не заподозрил в нём кого-то большего, чем просто странствующий рыцарь.

Конечно, и его кричащий плащ, и надменный, высокомерный вид тоже необходимы были для поддержания легенды — он просто отпрыск древнего рода, приехавший прикоснуться к почитаемой местными святыне, а стало быть, и вести себя нужно было подобающе. Нагло. Вызывающе. Даже развязно. Так, чтобы у тех, кто умеет видеть, и сомнения не возникло о том, кто именно перед ними.

Вот поэтому они с Гийо и ползли, как две гусеницы, по этой тропинке, не вступая в схватки или лишние разговоры.

Заприметив на горизонте лес, молодой мужчина едва не застонал от облегчения — под зелёными кронами можно будет найти хоть немного прохлады, а если повезёт, то и ручей. Спускаться к Сене было опасно — прибрежье кишело несчастными, полуголодными рыбаками, и их лодки сновали туда-сюда, не давая даже малейшей возможности уединиться.

— Просыпайся, лежебока, — крикнул он насмешливо, оборачиваясь к оруженосцу. — Едем в лес, там немного отдохнём и пообедаем. Надеюсь, ты под шумок не схарчил весь хлеб с сыром, а то у меня со вчерашнего дня ни единой крохи во рту не было. Плохо ты за господином своим следишь, ох как плохо. Видит Создатель — продам тебя в первом же замке первому же барону!

— Да как же так, мессир, да ужель я мог этак? — притворно ужаснулся мальчик и с напускной обидой потянулся к переметной суме притороченной к луке седла.

— Ладно, ладно, верю, — рассмеялся Андрэ и махнув рукой, приказывая экюйе следовать за собой, чуть пришпорил лошадку, стремясь как можно скорее попасть в спасительную прохладу пышных крон.

Он любил леса — ему нравилось всё: свежий, чуть пьянящий аромат травы и молодых побегов; возможность спрятаться так, что не найдёт ни один противник; особенная тишина, прерываемая лишь естественными звуками — шуршанием листвы, журчанием ручья, птичьими пересвистами. Но самым главным, тем, что стояло над всем этим, было другое — только там он по-настоящему чувствовал силу. Только там мог восполнить её, не причиняя никому вреда. В этом и заключалась главная особенность, отличавшая зверомагов, выбравших служение Свету, от их Тёмных собратьев.

Найти ручей оказалось совершенно простой задачей — он почувствовал воду как только они углубились в чащу, но было кое-что еще, что уловил мгновенно обострившийся нюх. Оборотни. Стая не меньше пяти особей, причем вожак превосходил Андрэ в силе. Это меняло все планы — раз они уже здесь, то стало быть им известно о тайне, скрытой в Булонском лесу, а это значит что и остальные не останутся в стороне и скоро эта, и так исстрадавшаяся земля, получит угрозу похуже чем бургундцы и мародеры.

— Оставайся с лошадьми и как следует оботри Нинэль — я её совсем замучил сегодня, — и собери обед, а я пока пройдусь к воде, посмотрю, не найдётся ли тут чего приятнее, чем чёрствый хлеб и засохший сыр. Например, заяц или, на худой конец, утка, — Андрэ видел, как недовольно поджал губы мальчишка, но брать его с собой не хотел. Не нужно ему было видеть, как именно господин собрался охотиться.

Очень хотелось как можно скорее стянуть уже эти противно влажные, пропахшие потом и дорожной пылью тряпки и наконец обернуться. Ощутить под лапами мягкость земли, её сырой, прохладный, сладковатый аромат. Зверь в его душе нетерпеливо заворочался, и Андрэ привычным усилием воли подавил его — ещё не время, нужно потерпеть, иначе Гийо увидит. А рыцарь не желал этого — мальчик был сиротой, и неизвестно, как могла сложиться его судьба, если бы они не встретились.

Неспешно спустившись к воде, Андрэ отбросил плащ, отстегнул перевязь и устало повёл плечами, с наслаждением вдыхая свежий воздух, перемешанный с ароматом цветов и сыростью ручья. В привычные запахи струйкой вплетался ещё один, пока ему незнакомый, но рыцарь решил пока что не обращать на него внимания — вода манила, перемигиваясь сотней солнечных зайцев, да и зверь молчал, не выказывая беспокойства.

Сложив ладони лодочкой, он ополоснул лицо, смывая дорожную пыль, и только после этого с наслаждением начал пить ледяную воду, от которой мгновенно заломило зубы.

Кажется, пора — в кустах на противоположном бережке что-то шебуршилось, и, принюхавшись, Андрэ довольно хмыкнул — парочка упитанных зайцев, как раз то, что нужно двум изголодавшимся в дороге мужчинам. Он привычно потянулся, закрывая глаза и понемногу выпуская зверя — об одежде он не беспокоился, она сама соскользнёт без каких-либо потерь. Тем более что для охоты на зайцев он выбрал облик лиса — молодого и юркого, как молния.

Но надеждам на сытный обед не дано было исполниться — сначала раздался шорох платья, мгновенно спугнувший живность, а затем послышались и голоса — такие же переливчатые и свежие, как вода в ручье, и на бережок выпорхнула девушка, прелестная, как весна.

У Андрэ перехватило горло, и он лёг на землю, прижавшись брюхом, стараясь ничем не выдать своего присутствия и радуясь тому, что сейчас, в облике лиса, он точно не напугает эту лесную фею.

Потому что это небесное видение никак не могла быть смертной девушкой — слишком высокая, слишком рыжеволосая, такая же гибкая и юркая, как лиса. Она составила бы ему прекрасную пару, если бы была, как и он, зверомагом.

Но нет — он потянул носом и, насторожившись, вгляделся пристальнее. Конечно, в зверином облике он не мог чётко считывать ауры, но тем не менее яснее ясного увидел, что она тоже — лезэне, но принадлежит к тем, к кому молодой рыцарь относился с настороженностью — она, без всяких сомнений, была суккубом, вот только какую сторону она выбрала, было неясно. Ауры этих существ никогда не стояли на месте, переливаясь подчас всеми цветами радуги, и случалось, что инкуб с аурой цвета весеннего неба в стычке оказывался служителем Тьмы, а бывало и наоборот.

Всмотревшись пристальнее, он заметил, что руки и подол платья этой прелестницы покрывают бурые пятна, и подавил в себе желание немедленно вскочить, предлагая свою помощь — во-первых, она была абсолютно спокойна, а на её губах играла лёгкая улыбка, во-вторых, и это главное, — инкогнито, которое следовало держать как можно дольше.

Он. Не знал. На чьей она стороне.

Повторив это про себя, как молитву, несколько раз, он лишь ещё сильнее вжался в землю, следя за её движениями и жадно принюхиваясь — вот чей запах он почуял. Она пахла ягодами малины, влажной пашней, созревшей пшеницей и луговыми травами, слегка поникшими в полуденный зной. Невольно облизнувшись, он помотал головой, как если бы был в своём привычном человеческом облике, отгоняя нахлынувшие мысли.

Девушка принялась мыть руки, и по воде потянулись, пятная её, маслянисто-розовые полосы. Запах — резкий, металлический, острый — перекрыл остальные. Вне всякого сомнения, это была не её кровь — оборотни, она была покрыта кровью оборотней. Но что, чёрт побери, тут произошло, и почему он ничего не почуял раньше?!

Он вновь не решился подойти — кровь ещё не доказательство, она могла просто находиться рядом с союзником и поэтому перепачкаться.

Пока все эти мысли проносились в его голове, на сцену выпорхнуло новое действующее лицо — тоже девушка и тоже, как ни странно, суккуб.

— Не многовато ли суккубов для этого небольшого лесочка? — выдохнул Андрэ и насторожил уши.

Вторая ему не понравилась сразу — вертлявая, жеманная, какая-то неестественная. Она так походила на тех девиц, которых ему упорно сватали, что он почувствовал, как свело скулы от тщательно сдерживаемой зевоты.

Девушки перебросились парой фраз, причём он заметил, как рыженькую раздражает её собеседница, и невольно улыбнулся — значит, она тоже почувствовала в ней фальшь.

Он готов был лежать тут вечность, наблюдая за ними, но его отвлёк звук, гораздо противнее их молодых голосов — вой, приближающийся, угрожающий и высокомерный вой вышедших на облаву оборотней.

Андрэ мгновенно вскочил на лапы — миссия миссией, но он не имел права не прийти на помощь, тем более девушкам, даже если они лезэне.

Девицы, тоже уже услышавшие оборотней, спорхнули, как пёстрые бабочки, и скрылись в зарослях дикой малины, Андрэ же, решив до конца отыгрывать свою роль странствующего рыцаря, принял наконец свой облик и бросился к одежде, умоляя все силы Света помочь ему.

Вознося благодарность небесам за то, что решил не надевать сегодня латы, он оделся за считанные минуты — сказывалась двухсотлетняя выучка, но, когда наконец, крадучись и теряясь в тени деревьев, с обнажённым мечом подобрался к поляне, его взору предстало весьма интересное зрелище.

Девушки, которых он принял за подруг, шипели друг на друга, как рассерженные кошки, потом пахнуло озоном, и явился ещё один лезэне — и снова инкуб! Андрэ показалось, что земля качнулась под его ногами — что за чертовщина происходит?! Его уверили, что лес пуст и никого из Старейших ещё не может быть, и скрываться нужно будет лишь в самом городке, если придётся остаться на ночёвку.

Ладно оборотни — эти выбравшие Тьму собратья, сбитые с истинного пути обещаниями свободы, но инкуб, да ещё и такой силы, что спокойно пользуется порталами?

Андрэ вжался спиной в ствол дерева, горько сожалея о том, что не остался лисом — если сейчас выпустить зверя на волю, это вызовет всплеск магических возмущений эфира, и его почувствуют, а он до сих пор не знал, на чьей стороне эта троица.

Не теряя времени, девушки ушли порталами, чем снова несказанно удивили озадаченного рыцаря — он относился к магии как скупец, складывая её по крупицам и боясь потратить лишнее, поэтому порталам предпочитал лошадь, эти же трое, видимо, никогда не испытывали магического голода. С другой стороны, это было логично, оборвал он сам себя — что могли противопоставить стае оборотней эти две эфемерные красавицы, каждая из которых едва вошла в пору четвёртого уровня силы, насколько он мог рассудить, глядя на величину их скромных портальчиков.

И вовремя! Буквально сразу на поляну выскочили три волка, глядя на которых сомнений быть не могло — это не звери! Вздыбленная, серебристо-серая шерсть, слишком чистая и ухоженная, клочья пены на оскаленных пастях еще до атаки, упитанные, сильные тела с перекатывающимися мышцами, а главное — глаза. Не звериные. Человечьи. Если так можно сказать о тех, кто выбрал путь служения Тьме и от того вынужденный каждый день есть свежую плоть несчастных смертных.

Дальнейшее Андрэ запомнил слабо, потому что всё произошло слишком быстро — не меняя положения тела, казалось, даже не шевеля пальцами, Инкуб, лишь бросив взгляд в сторону вожака, обездвижил его, а затем провернул тот самый фокус, которым славился их род и от одного упоминания о котором у молодого мужчины начинали ломить все кости, а голова взрывалась болью — из глазниц Инкуба вырвались ветвистые молнии, оплетая волчьи фигуры, сминая их, как дитя мнёт хлебную корку, раздирая на части и отбрасывая от себя на расстояние. Не давая им прийти в себя, лезэне что-то выкрикнул и едва заметно качнул ладонью, спуская с неё облако серебристых искр, которое, накрыв оборотней, оставило на поляне лишь выжженные силуэты. Сами же нападающие наверняка сейчас приходили в себя в логове, опустошённые и бешено регенерирующие.

Андрэ судорожно вздохнул — раньше ему не приходилось видеть подобного заклинания, и он был вынужден признать — оно оказалось на редкость действенным и, как бы это сказать, — чистым. Все схватки, в которых доводилось участвовать молодому рыцарю, отличались кровавостью и дурновкусием, этот же Старейший действовал элегантно и рассеянно, как бы нехотя, но наверняка.

Пользуясь тем, что над поляной стоял сейчас настоящий вихрь магических возмущений и его всплеск не будет заметен на общем фоне, Андрэ обернулся сойкой и вспорхнул на ветку, оглядываясь.

С высоты сразу стало заметно то, что до сих пор ускользало от его взгляда, и он отругал себя за то, что не сделал этого раньше — он видел, как в руинах монастыря снуют какие-то размытые, серые, старающиеся быть незаметными тени. Крутилась парочка волков, почему-то не принимающих людскую личину, и Андрэ понял, что они готовятся к чему-то. То ли вновь нападать, то ли идти в разведку.

Переведя встревоженный взгляд туда, где он оставил Гийо и лошадей, он с облегчением заметил, что с ними всё в полном порядке — судя по тому, как сладко и спокойно посапывал мальчик, он ничего не слышал.

Тем временем Инкуб, оглядевшись и удовлетворённо кивнув головой своим мыслям, ушёл, снова поразив Андрэ тем, как играючи и легко он открыл портал, словно не потратил сейчас изрядно сил.

И только после того, как сцену покинули все действующие лица, он наконец заметил тяжёлый, пристальный, цепкий взгляд, казалось, пронизывающий его насквозь — напротив него, точно так же прячась в тени деревьев, стоял довольно долговязый белобрысый франт, лет примерно двадцати пяти, и с ехидной усмешкой рассматривал его, нимало не смутившись тем, что его раскрыли.

Едва коснувшись правой стороны груди кончиками пальцев, он слегка склонил голову в приветствии, чем сразу же выдал себя не как француза, бургундца или англичанина, и ушёл, оставив Андрэ в полном недоумении — каким чёртом в Булонский лес занесло немца?

Дождавшись, когда поляна полностью обезлюдеет, он, спорхнув с ветки, принялся одеваться, чувствуя, что два обращения подряд изрядно поистрепали его силы, и испытывая желание прикорнуть рядом с экюйе, но его мечтам не дано было исполниться. Словно в насмешку над ним, сегодняшний день решил подкинуть молодому рыцарю ещё одно испытание — под кустом дикой малины, никем не замеченная, сидела юная крестьянка в оборванном платье, с зарёванным лицом и смотрела на всё происходящее широко распахнутыми, в безмолвном ужасе, глазами.

Глава 3 Беспокойные сойки

«Не думаю, почтенные дамы, чтобы существовало нечто,

хотя бы трудное и опасное, чего не осмелился

бы сделать человек, пламенно влюбленный .»

(Джованни Бокаччо, «Декамерон»)

Эвелин, семнадцатое июня 1429 года, Сен — Клу

Голод. Немыслимый, невыносимый, изматывающий, лишающий рассудка, расчеловечивающий голод накрывал меня с головой.

Голод, от которого хотелось выть и кататься по полу, зажимая руками рот, алкая того единственного, чем можно было заглушить, утолить этот голод. Ничто в целом мире не было способно на это: ни тягучая, янтарная мальвазия, впитавшая в себя солнце такого далёкого Кипра, ни пряная оленина с орехами, которую подавали сегодня к ужину, ни нежнейший сыр и сочный инжир. Нет. Мне нужен был человек. Желательно мужчина. Желательно молодой и пылкий.

И самое главное — такой был, совсем рядом. Смеялся, наклоняясь интимно, обжигая мои ледяные щёки своим дыханием разгорячённым вином, и молодостью, и моей близостью. Сводя с ума.

По вечерам Учитель всегда устраивал приёмы, но сегодняшний выбивался из череды предыдущих. На нём подавали не просто изысканные кушанья, но и Рене Анжуйского со свитой, заскочившего проездом из Парижа в Реймс, дабы поохотиться и слегка развеяться.

О нет, нет, разумеется, к сожалению, подавали не в качестве главного блюда, скорее как приправу, долженствующую сделать этот вечер воистину куртуазным.

Пока все наслаждались яствами, вознося хвалу изобретательности повара, и щедрости принимающего их хозяина, я буквально умирала, запивая вязкую слюну вином, не замечая, что уже притягиваю ненужные, насмешливые и подозрительные взгляды со стороны молодых аристократов из свиты герцога.

Мне не нужно было их внимание — мне нужна была их жизненная сила, дабы восполнить то, что жило в глубине естества и делало таких как я особенными. Теми, кого называют Лезэне, или Старейшими.

Улыбка, казалось, приросла к губам, отчего уже начинало сводить щёки, а смех звучал чуть громче, чем следовало — я не могла ничего с собой поделать и держалась из последних сил. Если бы Учитель понял, как велик мой голод, он догадался бы обо всём, что происходило днём, и как я, наплевав на его предостережение, сбежала из дома в лес.

Как назло, мой обожаемый наставник затеялся играть в шахматы, видимо желая продемонстрировать этим молодым дворянам, как разумны бывают девицы, и тем самым повысить мои ставки на рынке невест. О да, он ещё не оставил чудаковатую мысль выдать меня замуж, тем самым хоть ненадолго привязав нас к одному месту.

Будто в насмешку, он буквально смаковал каждый ход, словно искусный палач растягивая агонию, не замечая её или делая вид, что не замечает моей неестественной бледности и вместе с тем — горячности.

Нельзя быть столь неосмотрительной: я слишком много потратила во время сумасбродной выходки — два портала почти подряд, затем схватка с оборотнями и сон, наложенный на несчастную девушку, которой не повезло оказаться там, где не нужно. Сейчас я горько сожалела, что не догадалась сама слегка надпить эту юную крестьянку, да ещё и посмела отчитывать Амелику, которая как раз-таки всё сделала правильно — девчонка, в силу возраста, не заметила бы потери, а я сейчас не сидела бы словно на раскалённых прутьях, едва сдерживаясь, чтобы не наброситься на свою же собственную камеристку или, ещё хуже, — гостя.

Когда я в третий раз пропустила ход, Учитель с разочарованным смешком и явно наигранной предупредительностью заметил, что, видимо, солнце Греции слишком разгорячило голову демуазель и прогулка в саду поможет развеяться. Заметив моё разочарование, кто-то из свиты удовлетворённо произнёс, что он никогда и не верил в чудо — как может дева состязаться с мужчиной в шахматах? От этого к жажде примешалась ещё и обида — я могла обыграть этого щеголя во всём, а главное — я могла его выпить так, что ему ничем не помогла бы ни военная выучка, ни сила, ни ловкость.

Заметив, что я совсем поникла, герцог резковато осадил зарвавшегося франта и предложил мне себя в качестве сопровождающего, и я почти согласилась. Почти. Это было бы так естественно и не вызвало бы никаких подозрений — кавалер сопровождает даму в сад, подышать воздухом, прийти в себя от духоты свечей, благовоний и тесного платья. Ну подумаешь, что потом он вернулся бы бледноватым, а дама, наоборот, — разрумянившейся.

Однако, я заметила взгляд, брошенный на меня Учителем. Взгляд, в котором ясно читалось одно слово — Инквизиция, и, наскоро извинившись, я, кивнув камеристке, вышла из зала, стараясь держать голову высоко, а спину прямо.

Выдержки хватило лишь на то, чтобы дойти до комнаты не потеряв лица и наказав Мари никого не пускать ко мне, я ничком упала на кровать зажимая рот обеими руками и глуша стоны.

Эту боль, уже совершенно физическую, я не пожелала бы прочувствовать никому. Внутренности начало жечь огнем, и я потянулась к ларю — каждый вечер Мари ставила графин с водой, потому что в такие душные ночи, после вина и тяжелой пищи, меня мучила жажда. Но мои подрагивающие пальцы, шарящие по гладкой поверхности, наткнулись на то, чего совершенно точно не могло быть в спальне, — крохотный, не больше ореха, шарик, прохладный и буквально исходящий тем, что я привыкла ощущать как жизненную силу.

Не веря себе, я приподнялась на локте и рассмотрела неожиданную находку — это был флакон с жидкой энергией. Учитель делал такие на продажу, но никогда не давал мне — в этом не было надобности. До сегодняшнего вечера.

Опустошить его было делом одной секунды, и я снова откинулась на подушки, впитывая живую силу и ощущая, как разжимается кулак, крепко сжимавший внутренности.

Разумеется, содержимого этого флакончика было слишком мало, чтобы полностью удовлетворить меня, но, по крайней мере, я вновь могла спокойно мыслить и находиться в обществе, не испытывая желания наброситься на всех смертных, находящихся в круге моего взора.

Вечер был в самом разгаре, и от меня ждали, что я вновь присоединюсь к обществу, более того — если мое отсутствие затянется, с них станется пойти на поиски, и даже Учитель, при всей его мощи, не рискнет препятствовать. Стало быть, следовало приводить себя в порядок и спускаться, делая вид, что я в самом деле лишь слегка переборщила с мальвазией.

Поправить растрепавшиеся волосы, подтянуть шнуровку, протереть руки, виски и шею тканью, смоченной в розовой воде, нанести пару капель масла ириса на платок и рукава у запястьев, закрепить на поясе помандер с амброй — всё это не заняло много времени.

Пока руки совершали привычные движения, мысли витали далеко за пределами спальни, возвращаясь к той самой ночи, когда я поняла, что достаточно сильна и опытна для отмщения, и совершила то, за что совсем скоро меня будут судить, и неясно пока, какое именно решение вынесут те, кто был поставлен Старейшими над собой.

Но поступить иначе я не могла, это значило бы, что я предала память той, кого считала матерью, забыла ее и обстоятельства ее гибели.

На мгновение показалось, что в комнате стоит запах той самой гари, и я поспешила распахнуть ставни, впуская в спальню свежий воздух и звуки из сада — сонный пересвист дроздов, устраивающихся на ночь, шорох листьев, журчание воды в чаше фонтанчика. Это немного успокоило, привело в чувство и вернуло обратно из того страшного дня в Тоскане в привычную действительность.

До боли сжав в руке помандер, словно загоняя память под кожу, я перевела дыхание и прислушалась к себе — голод отступил окончательно, слабость ушла, и можно было вновь разыгрывать беззаботное веселье юной демуазель, опьяненной столь блестящим обществом и слишком сладким вином. Тем более что в саду уже раздались звуки лютни, и сильные, высокие голоса, распадаясь и сплетаясь, затянули самую популярную сейчас балладу Дюфаи.

Я улыбнулась и принялась тихо подпевать, постукивая носком туфельки себе в такт:

Смертельно бледен мой лик,

Причиной тому — любовь.

Груз на плечах велик,

Так тяжела любовь.

Мне изможденный лик

Скрыть ли в морских волнах?

В прекрасной дамы глазах

Вижу, что знает она:

Ни здесь, ни в иных мирах

Без любви мне жизнь не нужна.

Из этого зыбкого очарования меня буквально вырвал резкий, мерзкий на фоне окружающей гармонии, крик сойки. Она сидела на ветке напротив меня и буквально прожигала взглядом, что показалось мне столь удивительным, что я протянула руку, словно ожидая, что странная птица спорхнёт ко мне.

Но нет — увидев, что привлекла моё внимание, она ещё раз издала свой скрипучий крик и растворилась в темноте, словно хотела о чём-то предупредить и добилась этого.

Встревоженная и растерянная, я уже спускалась вниз, дабы присоединиться к обществу, когда услышала приглушенные голоса и, удивленная сверх меры, стараясь производить наименьший шум, приблизилась к двери, за которой кто-то спорил, сдерживая себя, но от этого не менее яростно.

Первый голос принадлежал, несомненно, Учителю — я узнала бы его из тысячи шепотов, его оппонентом, как ни странно, выступал наш высокий гость — его светлость, герцог Барский, и это так меня заинтриговало, что я, наплевав на всякие приличия, прислонилась ухом к двери, стараясь не упустить ничего.

— Меня уверили, что Вы на нашей стороне, магистр, но я вижу, что Вас вовсе не беспокоит судьба Франции? — голос Рене вибрировал от сдерживаемой ярости, и я сделала вывод, что спорят они давно и, скорее всего, это беседа далеко не первая.

— Меня бесконечно беспокоит судьба Вашей страны, мой принц, и я уверяю вас, что лилии гораздо милее моему сердцу, чем розы. Но Ваши просьбы ставят меня в затруднительное положение. Уверяю Вас — я не имею ни малейшего отношения к алхимии и уж тем более не владею тайной Философского камня, — даже на расстоянии я слышала тщательно скрываемую снисходительную усмешку в словах того, кого герцог почтительно величал магистром, а я привыкла звать учителем и которому, разумеется, были известны все тайны, касающиеся того, что люди по наивности считали всего лишь алхимией.

— Ваша тайна останется со мной, уверяю Вас. Нам крайне нужна ваша помощь. Мы изыскиваем резервы где только можем, но силы все равно не равны. Чудо. Нам нужно чудо, и лишь на это все наши надежды и упования, — я физически ощущала, как притворно якобы поник герцог, ловко переходя из роли требователя в просители.

— Я уже неоднократно говорил Вам, мой принц, и повторю еще раз — все средства, коими я располагаю, я могу предоставить на благое дело восторжествования справедливости, но я не понимаю, о каком чуде идет речь и что могу для Вас сделать, — теперь уже Учитель сменил роль, заговорив раздраженно, слегка растягивая слова на южный манер.

— Вам известно о тайне Меровингов? — голос графа стал настолько тихим, что я перестала дышать, чтобы расслышать сказанное, а еще от осознания прикосновения к какой-то тайне у меня начался зуд в кончиках пальцев, словно я взяла в руки новую книгу.

— Я слышал, слышал, мой принц, но, знаете, что-то подсказывает мне, что обсудить это нам стоит завтра — слишком много тут сейчас людей, возможно, кто-то окажется излишне любопытен, — судя по его тону и тому, как он выделил последнюю фразу, я поняла — пора уходить, как можно быстрее, и, подобрав подол, поспешила в сад, изнывая от любопытства.

Вечер пошел своим чередом — неспешные разговоры, баллады, музыка, что еще нужно молодым, беспечным аристократам, избавленным от необходимости размышлять о завтрашнем дне? Немного флирта, чуть-чуть опасности и тайна, внезапно нависшая над нами. Я словно кожей ощущала разлитое в воздухе предчувствие надвигающейся угрозы и не могла пока что понять, откуда она исходит.

К нам присоединились Учитель и герцог, оживив немного утомившееся общество, и наконец-то началось то, чего я жаждала больше всего — танцы. Лучшее, из того, что могли придумать смертные, как никогда кстати помогло бы мне спокойно, не нарушая никаких уложений, восполнить потраченные силы и даже отложить немного.

Скользя в бассе, рука об руку с молодым, пылким герцогом, я пила его, аккуратно и церемонно, как и полагается демуазель моего круга. Мне даже не пришлось его очаровывать, использовать свою магию, чтобы усилить ту привязанность, которую он испытывал ко мне с самого начала вечера — он уже был в моей власти, и я лишь слегка потянула за серебристую ниточку его восхищения, незаметную никому, кроме таких, как я, смакуя, как лакомка смакует каждый глоточек гипокраса.

Учитель, разумеется, понимал, что я делаю, но не вмешивался — я была в своем праве и не нарушала уложения. Смертный даже не заметил, что лишился чего-то, а легкую слабость и приятную истому списал на мальвазею — именно это десертное, сладкое вино подали к ужину не просто так, не только ради роскоши и напускного чванства. Оно пьянило и очаровывало с первого глотка, так же как и моя магия. Кружило голову и уводило в страну грез и желаний, не оставляя горького послевкусия.

Я долго не могла уснуть — день, вечер, часть ночи, переполненные событиями, дали такой всплеск эмоций, что сейчас они бурлили в моей крови, превращая ее в крошечные водовороты, которые, переплетаясь с энергией молодого герцога, звали на встречу приключениям, буквально умоляли начать нарушать правила и, забыв обо всем, бежать навстречу опасностям.

Слишком взбудораженная, я принималась измерять торопливыми шагами спальню, ерошила волосы, перебирала украшения и снова падала на кровать, утопая в подушках и шелках. Я знала, что что-то должно произойти, и совсем не удивилась, заметив, что больше не одна — она стояла в окне, тонкая и грациозная, едва заметная на фоне усеянного звездами неба, одетая в струящиеся серебристые одежды, с волосами, подобными лунному свету.

Ни слова не было произнесено между нами, но, когда она протянула руку, я пошла к ней так, как, наверное, до меня шли все смертные, с которыми она имела дело.

Она заговорила лишь, когда мы вышли в сад и отошли на приличное расстояние — не думаю, что она сделала это нечаянно, мне казалось сейчас, что за каждым ее движением, за каждым вздохом стоит расчет, и не могла сказать, что мне это не нравилось. Она манила меня тайнами и опытом, и я потянулась к ней, как бутон тянется к солнцу.

— Я вижу, ты совсем ничего не понимаешь в нашей магии, не так ли? — я снова, как в первый раз, вздрогнула от этого мелодичного голоса. — То, чему тебя научил твой наставник, конечно, хорошо и неожиданно, и ни один враг не подумает об этом, нападая на тебя, но… Разве тебе самой не хотелось бы разобраться в себе? Понять, что ты можешь гораздо больше, чем сейчас?

Это было искушение, я это понимала, но не поддаться ему я не могла — пришло время мне взрослеть, изучать себя, постигать то, что не мог дать мне мой Учитель в силу того, что совершенно не разбирался в моей природе, хоть и был одним из сильнейших магов нашего поколения.

— Хорошо, — я вложила руку в ее узкую, прохладную ладонь, и она слегка сжала пальцы, словно подбадривая меня. — Я давно хочу понять, кто я на самом деле. Та, кого я считала матерью, не успела рассказать мне всего, лишь основы, и сейчас я понимаю, как много мне еще предстоит узнать.

В свете луны я видела, что губы Амелики красиво изогнулись в довольной улыбке, но, если бы смотрела ей в глаза, то заметила бы, что они были столько же холодны, как и ее пальцы.

— Знаешь, — прошелестела она едва слышно, — это очень кстати, что в окрестностях полно оборотней, нам будет на ком тренироваться. А еще мне кажется, что мы подружимся. Я так мечтала о такой подруге, как ты, — такой же, как я, выбравшей служение свету, а не тьме.

Мы стояли, держась за руки, и я возносила мысленную благодарность силам света за нашу встречу, не замечая, как во тьме деревьев прячется некто, чье лицо было скрыто плащом, а над нами, на ветке, сидела нахохлившаяся сойка, коей полагалось крепко спать в это время.

Глава 4 Память крови

"Обжорство, леность мысли, праздный пух

Погубят в людях доброе начало:

На свете добродетелей не стало,

И голосу природы смертный глух.»

(Франческо Петрарка, «Канцоньере»)

Андрэ Арман Ангерран де Бовэ, семнадцатое июня 1429 года, окрестности Сен-Клу

Единственно правильное, что мог сделать Андрэ в этой ситуации, — постараться успокоить девушку, у которой от всего пережитого уже начиналась истерика, а в ее бессвязных причитаниях слово «волки» смешалось со словом «бесы» и «проклятие».

Он встал перед ней на одно колено и, взяв её ладонь в правую руку, левой приподнял голову за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. Ошарашенная подобным поведением благородного господина, Айка на минуту перестала плакать, и, воспользовавшись этой передышкой, Андрэ представил, как из его рук исходит тёплая волна, проникая в её кожу и раскрывая разум смертной.

Действуя аккуратно, стараясь не навредить, он наложил на девушку заклинание забвения, стирая всё, что она видела до встречи с оборотнями, и не размыкал связи до тех пор, пока она не успокоилась настолько, что её губ коснулась неловкая, осторожная улыбка.

— Господин, Вы спасли мне жизнь, чем я могу отблагодарить Вас за оказанную милость? Наш дом скромен, но отец и матушка с радостью разделят с Вами то, чем благословил нас Господь, — чуть запинаясь произнесла она, когда окончательно успокоилась и все произошедшее понемногу отодвинулось на второй план.

Первым порывом Андрэ было отказаться — он рыцарь, а не презренный наемник, чтобы требовать плату за свою помощь. Но, поразмыслив чуть дольше, понял — это воистину чудо, что ему теперь не нужно искать пристанище, раскрывая себя раньше времени. Поселившись на отшибе, он сможет беспрепятственно прочесывать лес в поисках того, что поможет правителю воцариться на престоле и наконец-то восстановить справедливость, попранную несколько десятилетий назад.

— Я с радостью приму твое предложение, — Андрэ подал девушке руку, помогая подняться, отчего та залилась румянцем по самые брови. — Но как мне к тебе обращаться?

— Меня зовут Аликс, Аликс Мартен, к Вашим услугам, мессир. — Она сделала неловкий поклон и торопливо добавила: — Но Вы можете звать меня Айка, так кличут меня родные.

— Хорошо, Аликс, для меня честь разделить гостеприимство твоей семьи. Если пожелаешь, можешь обращаться ко мне просто — Андрэ. Но я не один, со мной экюйе — Гийо. Он добрый малый, расторопный и смышленый, и я ручаюсь — не доставит твоим родителям лишних хлопот.

Айка так торопливо закивала, что напомнила Андрэ курочку, клюющую зерно, и он улыбнулся — давно ему не было так хорошо и легко рядом с человеком. Привыкший за годы войны видеть опасность в каждом прохожем, в каждом взгляде и слове, он сейчас отдыхал душой, шагая рядом с этой милой девушкой, впитавшей в себя ароматы трав, луговых цветов и парного молока.

Присутствие Тёмных не ощущалось, но Андрэ не обольщался — просто они поняли, что противник им пока не по клыкам и, скорее всего, решили больше не лезть нахрапом, в надежде задавить массой. Ему были хорошо известны их повадки — почуяв кого-то сильнее себя, они меняли тактику: отступали, залегали на дно, копили силы, влезали в долги, нанимая мощных бойцов, заключали временные союзы, но во что бы то ни стало стремились взять реванш, показать, что Тьма сильнее Света. Так что это лишь дело времени, когда они появятся снова, и нужно было как можно быстрее уводить смертных.

Всю дорогу из леса Айка трещала без умолку, видимо пытаясь скрыть и страх перед повторным нападением волков, и неловкость от нахождения в компании двух незнакомых мужчин. Зато Андрэ узнал, что семья у нее по здешней мерке зажиточная — каменный дом с пристройками, своя земля и главное — пятеро здоровых детей, причем всего одна девочка, редкая удача для крестьянского дома. И, несмотря на то, что старший брат в прошлом году встал под знамена Дофина, они обходились своими силами, не нанимая никого со стороны.

Гийо, наоборот, странно притих. Смущённый и одновременно гордый за своего хозяина, он сосредоточенно вышагивал рядом, но Андрэ чувствовал, как в душе мальчика зреет обида на него.

Однако все эти мелочи можно было решить после — молодой рыцарь ощущал, как его затылок пронзает чей-то взгляд: внимательный, настороженный, изучающий, не злой, но от этого не менее тяжелый. И лишь когда лес остался позади, все трое перевели дух и смогли наконец расправить плечи.

По обе стороны от дороги возделанные поля уже вовсю колосились — наливались силой под щедрым июньским солнцем овес и пшеница, а между ними голубели полоски цветущего льна. Андрэ насторожился — после выжженных посевов, уничтоженных хуторов и разорённых войной деревень эта картина бесконечной пасторали казалась ему нереальной, вынырнувшей из другой эпохи, словно кусочек мира, случайно уцелевший среди всеобщего безумия.

— Как так получилось, что вашей общине удалось сохранить посевное зерно? — начал он осторожно, боясь спугнуть доверчивую девушку.

— Господь милостив к нам, — пожала она плечами и взглянула на него застенчиво. — Матушка говорит, что здешние места хранит благословение Хлодоальда, последнего истинного правителя. — Она вдруг ойкнула и прикрыла рукой рот, словно её мог кто-то подслушать, чем вызвала искреннее недоумение со стороны Гийо.

— Что ты имеешь в виду? — Андрэ старался говорить как можно равнодушнее, сделав вид, что любуется открывавшейся перед ним деревней, хотя зверь в душе уже сделал стойку, и каждый нерв вибрировал в нетерпении — неужели это Оно?

— Я не знаю, господин Андрэ, правда. — Она смотрела на него глазами испуганной птицы, в которых уже стояли слёзы. — Я слышала с детства о том, что невзгоды оберегают наш край, ставший прибежищем последнему Златовласому. Вам бы поговорить с матушкой, да мы уже почти и пришли, — и она, отвернувшись, утёрла глаза порванным рукавом.

Решив больше не донимать расспросами девушку, Андрэ запрыгнул в седло и кивнул экюйе, чтобы тот помог Айке забраться на мула — тайна начинала жечь его изнутри, и он больше не желал терять время на разглядывание местных красот.

Остальной путь до дома родителей Айки провели в молчании — девушка переживала, что наговорила лишнего, Андрэ пытался связаться с Наставником, а Гийо сходил с ума от близости девичьего тела и пытался отвлечься мыслями о том, как бы ему убедить господина, что он уже достаточно взрослый и вполне годится не только на роль слуги, но и помощника в бою.

После чудом сохранившихся, возделанных полей молодой рыцарь совершенно не удивился, заметив, куда поворачивает мула оруженосец, — просторный двор, огороженный подновлённым по весне плетнём, рыжая корова, лениво жующая жвачку у колодца, россыпь пёстрых несушек и парочка важных гусей возле крепкого, сложенного не за страх, а за совесть хозяйского дома, покрытого свежей дранкой. Буквально каждый камешек кричал о том, что ему здесь не место. Только не здесь — в самом сердце разорённой, истекающей кровью, изголодавшейся, разоряемой бесконечными поборами страны.

— Что же в самом деле хранит вас, неужели нам наконец повезло и именно здесь скрыта тайна? — Андрэ невольно улыбнулся, проезжая мимо зеленеющих лоз, и пригнул голову в приветственном поклоне, въезжая во двор.

Поначалу, заметив в каком состоянии пребывает его дочь, отец Айки схватился было за вилы. Но вглядевшись внимательнее, остыл и выслушав сбивчивый рассказ дочери, не сводя с гостей цепкого и настороженного взгляда, пригласил в дом.

— Я смотрю урожай в этом году будет отменный, — начал Андрэ осторожно, когда весь лед между ними был наконец сломан, а хозяйка уже в третий раз спускалась в погреб чтобы принести прошлогоднего сидра.

— Да уж, слава Господу, не жалуемся, — степенно ответил хозяин, бросив взгляд на распятие на стене, — как все, так и мы.

— Я видел много деревень, пока добирался сюда, в иных местах дела обстоят куда хуже чем у вас, — молодой рыцарь отложил ложку и внимательно взглянул на притихшую Айку, — война разорила куда более крепкие хозяйства и голод накрывает целые общины, а конца не видно.

— Ну стало быть так Господу угодно, — снова перекрестился хозяин и утупился в пол, — наше дело маленькое — не греши и работай с зари и до темна, тогда и от Господа будет благословение и земля наградит. А Вы, мессир, будет ли мне позволено спросить, к нам за какой такой надобностью пожаловали — я вижу Вы человек Дофина, а в наших краях уже давно лилии не в чести, — хозяин посмотрел таки на Андрэ и усмехнулся.

Айка сидела, обмирая от ужаса, и Андрэ не мог понять причины её страха — на самом деле в том, что она ему сказала по пути к дому, не было ничего тайного. Всем издавна было известно, что именно эти места выбрал для пострига и уединения последний из рода Меровингов, как и то, какие мифы окружали этот род.

— Что же ты, хозяин, в такие неспокойные времена дочку-то одну в лес отправляешь? — ответил на вопрос вопросом Андрэ, с удовольствием заметив, как стушевался расхрабрившийся крестьянин. — Нехорошо может получиться.

— Так разве она спрашивает? — с обидой в голосе вступила в разговор матушка, подвигая гостю тарелку с жареной курицей и кивнув головой младшему сыну, чтобы принёс ещё сыра и яблок. — Взрослая сильно стала, свободу почуяла. Сколько ей ни говорили — не ходи в лес одна, мало ли что там водится, так нет, заладила одно: на святой земле мне ничего не сделается. И вот тебе — волки напали! Хорошо хоть не солдаты! — добавила она, перекрестивщись.

— Ну вот поэтому я и тут, — Андрэ с наслаждением потянулся. — Странные у вас волки завелись, вот что. Людоеды, по-простому. Пока тут бои шли, привыкли к человечине и не отвыкнуть теперь. Так что решил я завернуть к вам по пути в Пате, посмотреть своими глазами правдивы ли слухи.

Он встал, и Гийо тут же с готовностью подхватился, не переставая при этом бросать косые взгляды в ту сторону стола, где мышью притаилась Айка.

— Спасибо за обед, хозяева, а сейчас я бы хотел отдохнуть с дороги, шутка ли — два дня без передыху скакали.

К огромному удовольствию Андрэ, им выделили не комнату в общем доме, а целый чердак в амбаре, который ранее, скорее всего, занимал старший сын хозяев.

Топчан, прикрытый тюфяком с соломой, шерстяное одеяло, стол, стул, пучки трав, свешивавшихся с балок, — что ещё нужно для отдыха простому странствующему рыцарю, привыкшему спать в лучшем случае под деревом, а то и в седле?

Андрэ был рад, что всё сложилось именно так, и что оборотни, сами того не желая, сослужили ему прекрасную службу. А уж если подтвердится его догадка насчёт «избранности» этого места то выходило, что они сами и дали ему подсказку где именно искать.

— Мальчик мой, как ты? Уже добрался? — голос прозвучал в голове не вовремя, когда Андрэ, стащив наконец влажные и пропахшие потом вещи, с наслаждением растянулся на тюфяке в одном исподнем, отправив Гийо за водой для умывания.

В этом голосе было всё — и материнская забота, и тревога, и доминирование старшего над младшим. И снова, как и в первый раз, его окутал запах — аромат сандала и розового масла, которым его вторая мать пропитывала свои иссиня-чёрные, как беззвёздная ночь, волосы.

— Да, я доехал, и, кажется, всё так, как мы и думали — тут в окрестностях кишат оборотни и ещё несколько лезэне, — он встал, словно она могла видеть его даже через мыслеречь, хотя не исключал и этого. Он не знал пределов её силы, только то, что однажды, спасая молодого и безрассудного дворянчика, она кинулась одна против стаи и выжила, дав тем самым ему шанс на спасение, а потом, как оказалось, и на жизнь вечную.

— Оборотни? — в её голосе почувствовалась сталь, словно к горлу поднесли обнажённый клинок. — Это хорошо, значит, мы на верном пути. Найди того, кто называет себя магистр Энки — он узнает твою кровь и поможет. Ты можешь ему довериться — он слишком стар для интриг и слишком умён, чтобы не принимать в них участие. Сейчас мне кажется, что он неспроста выбрал это место, когда решил увезти свою мятежную ученицу подальше от всех. Не теряй времени — на стороне Англии уже не только низшие, я слышала, что это противостояние заинтересовало кое-кого из высшей когорты тех, кто принял Тьму. Не геройствуй, будь осторожен — нет чести погибнуть, так и не выполнив миссию. Хоть Инквизиция и наложила запрет на Истинное убийство, мало кто его исполняет. Мне будет жаль потерять ещё и тебя.

Она ушла из его головы, но он всё ещё ощущал её присутствие — солёным бризом на губах и криками муэдзинов с башен минаретов. Она говорила с ним словно из его памяти, и тот день, навсегда изменивший жизнь, вновь вернулся, как возвращался тысячи раз до этого дня и как тысячи раз вернётся после.

Если бы он мог знать тогда, две сотни лет назад, чем обернётся его сумасбродство, пошёл бы он другим путём? Андрэ снова задал себе этот вопрос — и опять твёрдо ответил: нет.

Он закрыл глаза, возвращаясь мысленно туда, в прошлое, так и не оставившее его. Перед глазами замелькали перекошенные, обезображенные ненавистью и жаждой наживы лица тех, с кем он распивал вино и пиво на привалах и кого привык считать образцами рыцарства. Теперь же они растаскивали имущество горожан — таких же христиан, как и сами, и их ноги, по колено вымазанные в крови, скользили по шёлку и парче.

Он стоял, ошарашенный, ошеломленный, покрытый своей и чужой кровью, сжимая в опущенной руке клинок, перед мальчишкой — обычным парнем, чуть младше чем он сам и понимал — даже если тот сейчас бросится, он не сможет прервать его жизнь.

Дальнейшее воспринималось сейчас, спустя десятилетия, как оживший кошмар. Тогда же он подумал, что чаша терпения Господа переполнилась их грехами и Он разверз врата ада — мальчишка, хнычущий, размазывающий по пыльным щекам слезы, смешанные с хлопьями гари от горящей Александрийской библиотеки, вдруг начал меняться — локти и колени выворачивались из суставов, худое, невесомое тело наливалось мощью и стремительно обрастало серой, даже на вид жёсткой шерстью. Рот заполнился клыками, и пасть оскалилась, обнажив алый язык в хлопьях пены. Перед ошарашенным рыцарем стоял волк, и ему на подмогу из-за угла выходили всё новые…

Молясь в полный голос и призывая Пресвятую Деву, Андрэ перехватил меч, уже понимая — сейчас придется умирать, и не в славной битве с врагами всего христианского мира, а с порождениями нечистого, не в силах противопоставить им ничего, кроме храбрости.

Он не знал, как она его услышала и нашла, и его ли она искала — грациозный, крупный леопард с шерстью цвета старинного серебра и глазами, светящимися янтарем, возник рядом бесшумно и неотвратимо, словно сама смерть, именно в тот момент, когда жизни ему, уже сбитому с ног, оставалось на пару вздохов.

Волки зашипели, огрызаясь, и, оставив в покое уже неопасную, как им казалось, добычу, переключились на неё. Схватка была яркой и стремительной — вой, визг, клочья шерсти и кровь, снова кровь, словно её мало было пролито за эти дни.

Шатаясь, он встал на ноги, перехватывая меч обеими изорванными в клочья руками, помогая нежданному помощнику, нанося удары, которые не столько причиняли урон, сколько отвлекали противника.

Когда волки, огрызаясь и отгавкиваясь, покинули поле схватки, он, ещё не веря в то, что уцелел, опустился на колени перед зверем, который начал меняться, окутываясь серебристым светом, и Андрэ на мгновение показалось, что он видит ангела.

Но нет, ангелом она, конечно, не была ни до, ни после. Она вообще не была никем, кроме себя самой — опасная, желчная, ехидная. Она спасла ему жизнь и даже больше — рассмотрела в нём, в его душе, пламя магии, делавшей его не похожим на остальных. Делавшей его тем, кем он стал, — зверомагом, как и она сама, бессмертным лезэне.

— Господин, что с Вами? — голос Гийо вернул Андрэ обратно, и он перевёл дух — взмокший, словно переплывший реку, опустошённый и растерянный. Давно он не погружался в прошлое так глубоко.

Глава 5 Опасные удовольствия

«Женщины от стыда и страха затаивают

любовный пламень в нежной груди своей,

а кто через это прошел и на себе испытал,

те могут подтвердить, что огонь внутренний

сильнее наружного.»

(Джованни Бокаччо, «Декамерон»)

Эвелин, восемнадцатое июня 1429 года, Сен — Клу

Он сидел возле каменной чаши фонтанчика так, чтобы я никак не могла с ним разминуться возвращаясь к себе в комнату: как всегда спокойный, умиротворённый, с неизменной полуулыбкой на усталом лице.

— Присядь, ребёнок, побудь со мной, ночь сегодня особенно хороша, — он небрежно шевельнул кистью, указывая на противоположную лавку, и скрестил руки на набалдашнике трости, явно приготовившись к обстоятельному разговору.

Я знала, о чём он будет говорить: разумеется, вылазка в лес не могла остаться незамеченной, и то, что он всё же дал мне время отдохнуть и полностью восстановиться, делало ему честь.

Однако, против моих ожиданий, заговорил он о другом.

— Со мной связались из Рима, ребёнок, слушание твоего дела переносится на неопределённый срок, — сказал он со вздохом и добавил после паузы, убедившись, что я хорошо его расслышала: — Сожалею.

Он и в самом деле сожалел — для меня это решение значило полудомашний арест на долгое время, потому что в случае нашей Инквизиции «неопределённый срок» мог означать несколько веков.

— Они жестоки, — только и смогла вымолвить я, чувствуя, как изнутри разливается горечь. — Скажи мне, чем таким они заняты, что не могут уделить мне пару часов, вынося вердикт по тому делу, которое разжевали уже вдоль и поперёк?

— Вокруг нас закручивается узел политических и дипломатических интриг, и, к сожалению, в них оказались втянуты и лезэне. Инквизиция же, как тебе известно, стоит на страже наших общих интересов, не разделяя их на те, которые угодны Свету или Тьме, — Учитель вздохнул, проведя рукой по глазам, словно очень уставший человек.

— Я в самом деле до конца не понимаю, зачем они вообще нужны, — во мне внезапно заговорило упрямство. — Они вообще за кого? За нас или за смертных?

— Дитя, я ведь уже объяснял, и не раз, — он встал и принялся выхаживать передо мной, словно ритор в академии. — Когда появились первые лезэне — те, в ком пробудился магический дар, — они разделились на тех, кто выбрал служение Свету и поклялся не причинять непоправимого вреда смертным, и тех, кто решил идти путём Тьмы. Тёмные лезэне в своей жестокости и жажде власти и подчинения опустились до того, что почти вдвое сократили число живущих. Светлые же, глядя на это, принялись оберегать малых, понимая, что без них не будет и нас, и тогда пролилась первая кровь бессмертных. Много веков длилась война, в которой мы отправляли друг друга в посмертие, изобретая всё более убийственную магию, обходя преграду, воздвигнутую тем, кто породил всех нас, и, когда число смертей перевалило за сотню, старейшины с обеих сторон сели за стол переговоров. И решили они создать тех из числа своих же, кто будет стоять над всеми, соблюдая баланс и не давая ни одной из сторон одержать полную власть. Так что, дитя, они не за нас и не за смертных, они вообще ни за кого. Они за баланс и упорядоченность, против хаоса и нарушения закона, принятого всеми лезэне единогласно.

— Но при чём тут я? — мне хотелось закричать от обиды, но я лишь стиснула зубы, глядя на то, как медленно поднимается солнце. — Я не убила тех смертных, я лишь наказала их за их же преступление, это была месть, но я сделала бы это снова!

— Скажи мне, дитя, кому от твоей выходки была польза? — он говорил мягко, словно с нерадивым ребёнком, и я больше всего не любила этот его тон. — Быть может, ты вернула Еву? Или наш мир стал безопаснее от того, что ты выжгла мозг двум старейшинам ордена Святого Доминика? Или, может, от того, что ты натворила, нам ещё полвека пришлось заметать следы, а многие новообращённые лезэне взошли на эшафоты, как и твоя Наставница?

У меня на глазах выступили слёзы обиды и упрямства — он знал, что бьёт в самое болезненное место, и я ничего не могла ему ответить, кроме одного: я не могла не отомстить за смерть Евы, раз уж мне самой повезло тогда выжить.

— Ты знаешь, что это я должна была стоять на том эшафоте, — прошептала я, крепко сжимая кулаки так, что ногти пропороли тонкую кожу на ладонях. — Я никогда не прощу себе этого, и я очень хочу, чтобы вердиктом Инквизиции меня отправили туда, где я наконец смогу с нею встретиться и вымолить прощение!

— Полно, дитя, хватит корить и убивать себя, словно ты и в самом деле виновна в смерти Евы, — он сел со мной рядом и, обняв за плечи, мягко привлёк к себе. — Она сделала то, что должна была — она защищала слабейшего, тебя, и это был её осознанный выбор. И я уверен — она никогда не держала и не держит на тебя зла за это.

От него успокаивающе пахло чернилами и ладаном, такими знакомыми мне запахами, и я закрыла глаза, позволяя излиться тщательно сдерживаемым слезам, облегчая душу.

— Скажи, я могу как-то увидеться с ней? Я просто задам один вопрос — не жалеет ли она о том, что сделала? Была ли я достойна её жертвы? — я прошептала это, и тут же моих ног коснулся тёплый ветерок, словно отвечая на вопросы.

— Возможно, когда ты станешь сильнее, ты и сможешь увидеть её там, куда она ушла, но для этого тебе нужно учиться, долго и усердно, — он, поцеловав меня в затылок, встал, глядя на поднимающееся солнце. — И как раз своей учёбой ты и докажешь, что её жертва была не напрасна. Так что утри глаза и возвращайся к себе — новый день на пороге, а ты ещё не спала, хоть и полна энергии. Кстати, как тебе наш вчерашний гость? Может, мне стоит пригласить его к нам ещё раз?

Я слегка скривилась от того, как быстро он сменил тему, но тем не менее подхватила его тон, понимая и принимая его правоту.

— Он вкусный, — я поднялась и приняла предложенную мне руку, — но излишне навязчив и развязен, мне не хотелось бы встречаться с ним снова.

— Я думал, ты не против флирта, — в голосе Учителя послышались нотки облегчения, — что же тебе пришлось не по душе? Чем наш гость разочаровал тебя?

— Я не против флирта, но, когда фрукт сам падает в подставленные ладони, это значит, что он перезрел и вкус его будет отдавать тленом, — я пожала плечами, поднимаясь по ступеням. — Герцог женат, и его супруга в тягости — он сам говорил мне об этом, когда в танце его пальцы сжимали мои крепче, чем того требуют правила галантности.

— Ты знаешь сама — перед тобою сложно устоять простому смертному, к тому же такому молодому, — он уже откровенно получал удовольствие от нашего разговора. — Не слишком ли ты к нему пристрастна?

— Всё дело в том, что я не применяла к нему магии, не очаровывала намеренно, не подчиняла, — мне казалось странным объяснять ему такие простые вещи. — Сам знаешь, я была обессилена к началу ужина и еле сдерживалась, чтобы не наброситься на кого-нибудь прямо за столом, усугубив своё и так весьма шаткое положение.

— В каком это смысле ты «была обессилена»? — его голос упал на меня подобно мраморной плите, и я почувствовала, как ноги мои от ужаса прирастают к плитам пола. Я проговорилась! Более того, судя по его реакции, он в самом деле не знал, чем я занималась днём!

— Посмотри на меня! — гремело у меня в ушах, обездвиживая и подавляя. Дабы не будить прислугу, он перешёл на мыслеречь, и внутри моей головы бил набат, перемежаемый майским громом. — Почему ты говоришь мне об этом сейчас, да ещё и так, словно я о чём-то знаю?!

Меня окатило ужасом, сомнений быть не могло — он в самом деле не знал и не разыгрывал передо мною этим вечером спектакль под названием «Кто из нас быстрее проговорится». Нет. Он был уверен, что я, как прилежная воспитанница, весь день просидела в своей комнате, ожидая судилища и перечитывая Бокаччо.

Нужно было выворачиваться, причём максимально быстро и естественно — сказать правду сейчас значило бы подорвать его доверие, а я не могла даже допустить подобной мысли. Он — это всё, что у меня было, и я уже видела, что значило потерять его расположение — такие лезэне полностью вычёркивались им из жизни, переходили в разряд посторонних.

И страшнее этого не было ничего. Даже эшафот был милостивее.

— Я… я… я тренировалась. Днём, — мои губы были быстрее разума и опережали мысли, и я не совсем понимала, что они произносят. — Несколько телепортов. Пыталась зачистить память зеленщику. Раза три или четыре навела сон на молочницу. Это очень вымотало. Думала, ты заметил. Ещё днём. Прости, если вела себя неправильно. Я не знала, что мне сейчас вообще запрещена любая магия без твоего надзора, — я замолчала, прижав руки к пылающему лицу, чтобы он не заметил паники.

— Почему ты ничего не сказала перед ужином? Почему не сказала, что голодна? — он слегка сбавил тон и снова перешёл на шёпот. — Я помог бы тебе и не осудил. И почему ты не смотришь мне в глаза?

Он схватил меня за подбородок и вздёрнул голову так резко, что мир на мгновение качнулся перед глазами.

— Неужели я недостоин твоей откровенности и достоин твоей лжи? Ведь ты сказала перед приёмом, что весь день провела за чтением!

— Я не знала, какой будет твоя реакция, — мои зубы постукивали, а пальцы закололо холодом, изливавшимся от всей его фигуры. Казалось, он сейчас заморозит меня — так сильно в нём бушевала магия.

— Зачем мне врать тебе, если ты и так всё узнаешь? Ты всегда знаешь всё, что происходит со мной.

Я попыталась отстраниться, но он сильнее сжал мой подбородок и впился в глаза своим ледяным взглядом, казалось, пронзая насквозь мою голову.

Меня замутило, взгляд расфокусировался, и окружающая действительность поплыла — он не контролировал сейчас свою силу и давил меня так, как давил бы Тёмного, за тем исключением, что для порождения Тьмы всё закончилось бы пресмертью — состоянием, когда душа лезэне почти покидает тело и срабатывает телепорт, переносящий в безопасное место.

Моим же безопасным местом был этот дом и он — тот, кто сейчас так вышел из себя, что практически заморозил меня.

— Ттты… хооочешь меняяя убииить? — протянула я едва слушающимися губами и заметила, как из моего рта облачками вырывается пар, словно сейчас была не середина июня, а как минимум декабрь.

Не знаю, что именно его привело в чувство — мои ли лиловые губы, этот пар или мерзкий вопль сойки, раздавшийся прямо над нами. Как бы то ни было, он убрал руку и отступил от меня, глядя с ужасом и одновременно с участием.

— Прости, дитя, — он, не двигаясь, смотрел на то, что сотворил, а я же обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь и чувствуя, как начинает колоть едва скрытые лёгким ночным платьем ноги.

— Я в самом деле не могла предположить, что ты не догадаешься, — я говорила сейчас абсолютно откровенно, и, видимо, это окончательно вернуло его сущность в тело.

Он порывисто шагнул ко мне и, подхватив на руки, понёс в спальню, накинув на нас заклинание незначительности, скрывая от любопытных взглядов просыпающейся прислуги.

Дальнейшее я уже едва замечала — как он, уложив меня в кровать, укутал одеялом, как заставил выпить розоватую воду со вкусом апельсина, давшую тепло и немного сонливости, как раздавал указания прислуге принести в кровать нагретые в очаге камни и более сегодня не беспокоить без надобности.

Его хлопоты проходили мимо не потому, что мне было всё равно или потому, что я была на него обижена. Совсем нет. Он поступил так, как, наверное, любой на его месте — я сама, если бы узнала о том, что мне солгал самый родной человек, вышла бы из себя, и неизвестно, какую бы магию использовала.

Просто я взглянула на ларь, стоявший возле кровати, и заметила, что томик Бокаччо остался на своём месте, так же как и флакон с сандаловым маслом, как жемчуг и платок. Не было только флакончика с жидкой энергией, который я осушила в середине вечера, когда голод практически лишил меня рассудка.

Того самого флакончика, который, как я была уверена до сих пор, оставил мне Учитель.

— Дитя, прости, — он сел на стул рядом с кроватью и принялся растирать мои ледяные пальцы. — Я вышел из себя и не контролировал эмоции, этого больше не повторится. Я иногда забываю, какая ты ещё хрупкая и беззащитная.

— Всё в порядке, — я заставила губы растянуться в подобии улыбки, хотя меня душили слёзы вперемешку со страхом. — Мне не стоило скрывать от тебя то, что днём я решила немного развеяться и вышла из дома.

Я по-прежнему мешала правду с ложью, и эта полуправда и недоговорки сводили с ума сильнее, чем искреннее раскаяние на его лице.

— Я думаю, нам лучше уехать, — он сказал это буднично, словно уже обдумывал сегодня такое решение, а у меня перехватило дыхание.

— Почему? — я попыталась вскочить, но он прижал мои плечи к подушкам, заставляя лежать под одеялом, отогреваясь.

— Мы живём тут уже достаточно долго и начинаем привлекать излишнее внимание местных — ты не взрослеешь, а я не стремлюсь выдать тебя замуж, как должен, — он усмехнулся, но глаза его оставались серьёзными. — К тому же эта местность перестаёт быть уединённой, и скоро тут будет не продохнуть от лезэне, а мне хотелось бы подольше держать тебя вдали от интриг, потасовок, стычек и прочего. По крайней мере пока ты не достигнешь нового уровня силы.

— Но как я смогу поднимать своё мастерство, если ты всё время держишь меня под колпаком своей заботы? — эти слова вырвались у меня помимо воли, видимо спровоцированные затаённой обидой на то, что он сделал только что, и я заметила, что ранила его.

— Я не держу тебя под колпаком, дитя, — Учитель прикрыл глаза ладонью, словно сейчас избегал моего взгляда. — Это вынужденная мера, и когда-нибудь ты поймёшь меня и простишь, а быть может, даже согласишься. Окружающий мир жесток, и ты уже ощутила это сполна.

Мне жаль, что я не могу дать тебе необходимых знаний, но я постараюсь раздобыть тебе того, в ком буду уверен полностью, кто смог бы учить тебя быть суккубом. Пока я таких не знаю — твои братья и сёстры слишком своевольны, слишком непредсказуемы, слишком переменчивы, как та сила, которой вы служите и которая питает вас.

Я едва не проговорилась, что встретила девушку, которая сама предложила нам заниматься вместе, но вовремя прикусила язык — по всей видимости, теперь придётся следить за каждым своим словом и всё время быть начеку, если я не хочу снова ранить его недоверием и ложью.

А то, что врать придётся, я осознала остро и ясно — я слишком слаба, ничтожна и беспомощна. Вся моя бравада у ручья, когда я справилась с тремя волками, оказалась пшиком — будь они чуть опытнее и расторопнее, лежать бы мне на этой кровати изорванной в клочья и умолять о смерти.

Мне нужна была Амелика, хоть меня и коробило то, как она поступила с крестьянкой. Я помнила наставления Евы: не смей причинять смертным вред, они не такие, как ты, они ничем не смогут от тебя защититься, ты одарена безмерно, но кому многое дано, с того многократно и спрашивается.

Я взяла руку Учителя и прижалась губами к его ладони, показывая, что не держу на него обиды.

— Я не хочу уезжать, — мой голос был сух и тонок. — Я привыкла к этому месту, к этому дому, просто я буду аккуратнее, и, возможно, мне стоит сменить причёску и наряды. Я сейчас одеваюсь в цвета юных девушек, возможно, если начну носить тёмные ткани, моя внешность изменится и не будет бросаться в глаза соседям.

Он с грустью посмотрел на меня и склонил голову в молчаливом согласии.

— Хорошо, дитя, давай останемся. Только прошу — не скрывай больше от меня ничего, даже то, что может казаться тебе совсем незначительным.

И он, поцеловав меня в лоб, вышел из спальни, оставив меня разбитой и опустошённой.

Глава 6 Неожиданный союз

„Что пользы в том, что ты многое знал, раз ты не

умел применять твои знания к твоим нуждам?“

(Франческо Петрарка, трактат

«О средствах против всякой фортуны» )

Андрэ Арман Ангерран де Бовэ, семнадцатое июня 1429 года, окрестности Сен-Клу

После разговора с Наставницей Андрэ не мог найти себе места — как всегда, всего парой фраз она сумела разжечь его любопытство и азарт.

Решив не откладывать дело на завтра, едва дождавшись вечера, он отправился в городок искать Магистра. Конечно, изначально ни за помощью, ни за советом обращаться к кому-либо он не планировал — как-никак не первый десяток лет живёт на свете и кое-что смыслит. Но её чутью он привык доверять больше, чем своему, и если она сказала: нужно, значит, иди и выполняй.

Во-первых, потому что она никогда не ошибалась, а во-вторых — дабы не получить трёпку. Что-что, а уж она умела так отчитать, а то и устроить выволочку, что потом и регенерация слабо спасала.

Приказав насупившемуся Гийо оставаться дома и привести доспехи в порядок, он наскоро переоделся в лучший дублет благородного винного оттенка и, пристегнув к поясу скорее по привычке, помимо меча ещё и мизерикорд, выехал за ворота, сопровождаемый настороженными взглядами хозяйских гусей.

Впрочем, гуси так провожали любого, осмелившегося покинуть двор.

Он торопился — тени становились длиннее, а цветы уже опустили головки и приготовились засыпать. Сумерки — то самое время, когда на дороги выползают мародёры и кое-кто похуже — Тёмные лезэне. И те и другие, движимые жаждой наживы и крови, иногда пересекались, и молодому рыцарю вовсе не хотелось ввязываться в их схватки, защищая не самых лучших из смертных.

При этом, став свидетелем нападения, он не имел права оставить беззащитных в беде и потому подгонял сейчас лошадь, стремясь как можно быстрее добраться до трактира, где наконец сможет передохнуть и заняться расспросами о том самом таинственном лезэне, о котором с таким пиететом говорила Наставница.

Не долго раздумывая он выбрал трактир, над входом в который красовались лилии, сочтя это добрым знаком. И не прогадал — внутри все выглядело добротным и ухоженным, и говорило о том, что это место вряд ли привлекает всякое отребье своими ценами и здоровенным служкой, выглядящим так, словно способен не только принести к столу бочонок вина и зажаренного каплуна, но и скрутить в бараний рог любого буяна.

При виде него завсегдатаи слегка примолкли, настороженно разглядывая чужака, но, заприметив знак, красовавшийся у него на перевязи, продолжили обсуждать цены на зерно и пиво, строить планы на урожай этого года и договариваться о браках.

Выбрав место у окна, молодой рыцарь потребовал местного вина прошлогоднего урожая, лёгкий ужин из сыра и копчёного окорока, краюху вчерашнего хлеба и приготовился слушать. По своему опыту он знал, что зачастую вся необходимая информация может витать буквально в воздухе — нужно только ее уловить. Что, что, а уж это зверомаг умел лучше всех, благодаря своему отточенному за пару сотен лет звериному чутью.

Однако все пошло не по плану практически сразу: Андрэ даже не успел толком выйти на уровень тонких материй, недоступный смертным, как его сознание захлестнула мощная волна отрицательных эмоций — излюбленного лакомства тех, кто выбрал служение Тьме.

Источник оных нашелся практически сразу — в углу, незаметный при входе, сидел тот самый немец, виденный зверомагом ранее в лесу, и занимался тем, что доводил служанку придирками и надуманным недовольством.

Девушка, скованная по рукам и ногам боязнью потерять место, была вынуждена молча сносить все упреки разошедшегося посетителя, переживая внутри себя целую бурю из злобы и бессильной ярости, щедро изливая все это в эфирное пространство. Чем и пользовался темный маг, впитывая ее эмоции, процеживая и смакуя, как выпивоха лакомится дорогим вином — периодически отрываясь и переводя дух.

Перед ним на столе стояло блюдо с остатками рыбы и ополовиненный оловянный кубок, и это значило, что Темный насытив телесный голод теперь утолял душевный, если у них вообще была душа, в чем лично зверомаг сомневался.

Андрэ слегка передернуло от отвращения, однако ничего поделать он не мог — темный был в своем праве пока не начал причинять девушке непоправимый вред, а тот не выглядел ни сумасшедшим, ни неопытным. Доведя служанку почти до пика, он внезапно выкинул перед ней три серебряных блана и, подумав немного, добавил к ним экю, который опустил девушке прямо за ворот платья, отправив ее восвояси неожиданно развязным шлепком ладони по тощему заду.

Заметив, что его присутствие не осталось незамеченным, темный, подхватив свой кубок, подошел к столу, за которым сидел Андрэ, и, не спросив позволения, сел напротив так, словно они были давними приятелями, которые не виделись несколько лет.

— Не вижу смысла разводить церемонии, — начал он на прекрасном французском, чем удивил Андрэ. — Я знаю, кто ты и зачем ты здесь, так что скажу просто: мы оба преследуем одну и ту же цель — благо этой несчастной земли, а для этого ей нужен правитель, который не вызовет недоверия как со стороны знати, так и со стороны смердов. Я помогу тебе, а ты, если посчитаешь нужным, — поможешь мне, и мы разойдемся довольные друг другом и прекрасно выполненным долгом. Идет?

— Нет. Не идет до тех пор, пока я не узнаю, кто ты и что за миссию исполняешь, — Андрэ отодвинул кубок и, опершись локтем на стол, пристально всмотрелся в лицо оппонента.

Тот, недовольно сощурив свои водянистые, блеклые глаза, напротив, отодвинулся и, скривившись, едва слышно процедил немецкое ругательство, смысл которого Андрэ уловил смутно, и от которого его покоробило.

— Светлые… — он добавил еще одно крепкое слово и, поднявшись, соизволил представиться. — Сигвард Вальтер фон Вальденбург, к вашим услугам, достопочтимый Светлый оборотень, сиречь — зверомаг, как вы стыдливо называете себя сами.

— Не представляю, какой интерес для саксонского аристократа может представлять Франция. Тем более не могу понять, что тут может быть нужно Темному магу, — Андрэ обернулся и подал знак служанке, чтобы та принесла еще вина и сыра, на что Сигвард ухмыльнулся и снова уселся за стол с видом торжествующим и довольным.

— Видишь ли, мой светлый братец, я — пророк, и, смею заверить, не из слабых, так что мне открыто больше, чем простым лезэне, которые не видят дальше собственного, высокомерно задранного носа, вот как ты, например, — он отхлебнул вина и зажмурился, как кот на солнце, а Андрэ испытал смешанные чувства.

С одной стороны, тот был прав, говоря о том, что пророкам открыто многое, с другой — будь на его месте оракул — тот, кто выбрал Свет, молодой рыцарь открылся бы ему сразу и без раздумий. Но, как всем было известно, Тьма ищет выгоды лишь для себя, а какой прок для этого конкретного Старейшего от коронации Карла, было пока неясно.

— Ну, допустим, что каким-то образом я заставлю себя тебе поверить. Но какой мне от тебя прок? Против своих же ты выступить не сможешь, стало быть, помощи в бою от тебя не дождаться. К чему мне рисковать репутацией и заключать с тобой временный союз? — Андрэ раздумывал, стоит ли ему сейчас воззвать к Наставнице или попытаться решить эту задачу самостоятельно.

— Дело твое, решение тоже, — Сигвард откровенно наслаждался ситуацией. — Только зачем же нам вступать в схватки? Ты мог бы отвлекать низших в то время, пока я заберу медальон.

— Медальон? Какой медальон? — Андрэ даже не пришлось разыгрывать недоумение.

— Ах, вот оно что, — протянул Темный, вставая и надевая перчатки. — Стало быть, тебя отправили, даже не снабдив необходимой информацией. Ну так что же — предлагаю тогда тебе сначала узнать, в чем именно заключается твоя миссия, а затем я повторю свое предложение. Разумеется, если его к тому времени не найдут те, кто прочесывает руины и лес вот уже вторые сутки. Или ты думал, что низшие тут просто так, охотиться приехали? Ну так смею тебя уверить — английские крестьяне ничем на вкус не отличимы от французских. И те и те одинаково истощены и костлявы. И еще, — бросил он небрежно, уже отойдя от стола, — тот, кого ты ищешь, живет неподалеку, там сегодня пышный прием, не промахнешься. Жду тебя завтра в это же время.

Когда за ним наконец-то закрылась дверь, Андрэ задумался — как так получилось, что этому саксонцу известно о местных преданиях больше, чем ему, коренному французу с Иль-де-Франс?

Он без аппетита доел свой ужин, запил вином, отметив про себя, что оно весьма недурно, и вышел на улицу, когда солнце уже село и на город опустились тьма и безмолвие.

И в этой тишине его настороженный слух уловил переливчатый смех — смутно знакомый, тревожащий.

— Что за наваждение? — подумал Андрэ, помотав головой и всматриваясь туда, откуда пришел звук. — У меня нет и не может быть знакомых в этом городе.

Однако смех повторился, окончательно убедив молодого рыцаря в том, что он уже слышал его раньше, совсем недавно, буквально днем.

Догадка пришла почти мгновенно, принесенная с ароматом дикой малины и луговых трав, таких невозможных здесь и сейчас. Практически не отдавая себе отчета, ведомый инстинктом зверя, он обернулся сойкой и полетел туда, откуда пришли и этот голос, и этот аромат, и, самое главное, — к дому, где сейчас, судя по всему, проходил званый ужин и где, по счастливой случайности, жил тот, к кому его отправила Наставница.

Вне всякого сомнения, это был именно тот самый дом, о котором говорил Темный — прием был в самом разгаре, и среди гостей Андрэ с крайним неудовольствием заметил высокородного сеньора Рене де Валуа-Анжу, герцога Бара, вместе со свитой, которым прямо сейчас следовало, загоняя лошадей, мчаться к Патэ.

Но что вызвало еще большее удивление Андрэ, так это его собеседница — та самая светлая суккуб, которую он видел возле ручья. Она-то и смеялась, развлекая герцога беседой, при этом оставаясь совершенно равнодушной и даже отстраненной.

Андрэ сразу бросилось в глаза, каким нездоровым блеском светятся ее глаза, как дрожат пальцы, сжимающие кубок, как подрагивают губы. Он потянулся к ней и сразу же отпрянул — девушку буквально испепеляла дикая жажда, сродни вампирьей, и молодой рыцарь всерьез забеспокоился о судьбе герцога: уж очень недвусмысленные взгляды она на него бросала.

Андрэ так увлекся рассматриванием девушки и просчитыванием рисков, что не сразу заметил обращенный уже на него пристальный, внимательный, изучающий взгляд, и, когда все же понял, что это за странный зуд в области клюва, то буквально глаза в глаза столкнулся с тем, кого искал — Магистр Энки, великий Светлый маг вне категорий, был хозяином этого дома и, вне всяких сомнений, Наставником этой странной суккубы.

Не давая молодому человеку опомниться, Энки кивком головы указал ему подниматься наверх, а сам вернулся к любезному разговору с очень ярко разодетой дамой.

В какой-то момент Андрэ показалось, что его используют втёмную — по всему выходило, что его ждали, но он решил задуматься об этом позже, а пока что, привыкший подчиняться тем, кто старше и опытнее, послушно вспорхнул с насиженного подоконника и полетел вокруг дома, пытаясь найти кабинет хозяина.

Это было несложно — комната был под стать Магистру: стены, обитые темно-синей благородной парчой, медные, прозеленевшие от времени светильники на стенах, такие старые, что могли бы помнить времена, когда на эти земли не ступала нога человека, полки с книгами, колбами и ретортами, чучелами диковинных птиц и рыб. Всё наводило на мысль, что человек, сознательно окруживший себя подобными вещами, питается наукой и тайнами прошлого больше, чем тем, что происходит у него за столом.

Его внимание отвлек шелест, раздавшийся совсем рядом, буквально за углом, и, перелетев туда, Андрэ заметил странную картину — на подоконнике, ведущем явно в девичью спальню, стоял некто, укутанный в темный плотный плащ, с лицом, полностью скрытым капюшоном, и оглядывался воровато.

Выяснив, что его никто не заметил, этот некто, спрыгнув в комнату порывистым, суетливым движением, поставил что-то на ларь, стоящий у кровати, и тем же путем отправился назад, не забыв прикрыть за собой ставни.

Когда мужчина спрыгивал, Андрэ успел рассмотреть серебряное шитье на камзоле, проглянувшем на мгновение в распахнувшихся полах плаща.

Подавив в себе абсолютно неуместную ревность, непонятно зачем и как кольнувшую его в самую душу, он, снова не отдавая себе отчета в действиях, залетел в комнату и заметил, что незнакомец, которого он поначалу принял за тайного возлюбленного юной девушки, оставил возле кровати не букетик, не тайное послание, а флакон, который буквально сочился светлой энергией.

Это настолько озадачило Андрэ, что он буквально сел на кровать, ошарашенный и ничего не понимающий.

От катастрофы его спасли шаги на лестнице, и, когда рыжеволосая суккуба, теряя разум, буквально ввалилась в комнату, он уже сидел на ветке за окном, внимательно сверля ее взглядом, изнывая от мыслей, кем ей приходится таинственный лезэне, и умирая от любопытства, что же она будет делать дальше.

Он понимал, что нужно улетать — скорее всего, Магистр уже ждет его в кабинете, но что-то не давало уйти, держало, и он понял, что именно.

Спустя пару минут окно распахнулось, и прелестнейшая девушка, которая буквально несколько мгновений назад походила на вампира, с нежной улыбкой принялась напевать модную балладу, которую уже вовсю распевали в саду разгоряченные вином и женским обществом менестрели герцога.

Обозвав себя несколько раз болваном, Андрэ непроизвольно издал клекот и, спорхнув с ветки, перелетел-таки к окну кабинета, ровно затем, чтобы понять, что он опоздал — Магистр разговаривал с Рене.

И снова обозвав себя болваном, чуть не провалившим миссию из-за скучающей девицы, он, умостившись поудобнее на ветке, приготовился ждать столько, сколько понадобится.

Однако ждать долго не пришлось — кто-то великий, казалось, смилостивился над несчастным рыцарем, и события наконец-то пошли в нужном ему направлении.

Магистр и герцог начали обговаривать именно то, зачем Андрэ и приехал в этот провинциальный городишко, и зверомаг отметил про себя, что Рене не обманывал — он все это время был верным вассалом Дофина, и то, что он сейчас не под стенами Патэ, полностью оправдывалось его действиями и необходимостью находиться именно здесь.

Изнывая от нетерпения и жажды присоединиться к обсуждению, Андрэ переступал лапками, встряхивался, топорщил крылышки, привлекая к себе внимание Великого мага и одновременно проклиная про себя запрет на контакт со смертными.

Самым логичным было бы сейчас влететь в кабинет, принять свой человеческий облик и заявить громогласно:

— Да вот же я! Это я помогу Дофину взойти на престол так, чтобы никто не посмел оспорить его права! Я прибыл для этого!

Но он помнил строжайший запрет Наставницы — не раскрываться до конца без надобности, скрываться, притворяться обычным сторонником Валуа. И поэтому ему оставалось лишь сидеть, нервно перебирая лапками и пощелкивая клювом, ожидая, когда Рене наконец соизволит присоединиться к компании в саду, которая уже, кажется, затевала танцы.

В какой-то момент ему показалось, что удача, сначала поманив, все же отвернулась, и он уже собрался улетать, как вдруг Энки, бросив рассеянный взгляд в окно, кивнул головой и сказал, обращаясь к герцогу:

— Я слышал, слышал, мой принц, но, знаете, что-то подсказывает мне, что обсудить это нам стоит завтра — слишком много тут сейчас людей, возможно, кто-то окажется излишне любопытен.

Это был знак, что Андрэ заметили, и, хочешь не хочешь, но придется ждать, пока Великий закончит остальные дела и вернется к нему, чтобы рассказать все, что он знает о наследии Меровингов.

Глава 7 Имеет ли доверие цену?

«Узы дружбы сильнее уз крови и семьи»

(Джованни Бокаччо, «Декамерон»)

Эвелин, восемнадцатое июня 1429 года, Сен — Клу

Голос. Тихий, нежный, навязчивый. Слова на незнакомом языке, похожие на кружево. Женщина в моих снах никогда не поворачивалась лицом, но всегда что-то говорила, словно предупреждая, оберегая, заклиная…

Я слышала этот голос каждый раз, едва засыпала, и ни разу так и не смогла понять, кто именно со мной разговаривает, кто пытается достучаться до сознания с той стороны завесы тайны и, самое главное, зачем.

Просыпаться не хотелось — мир грез манил отсутствием проблем и забот, в нем не нужно было никуда бежать, совершенствоваться в магии и с надеждой ждать приговора Инквизиции, он успокаивал и умиротворял. Тем более что я, будучи Мастером Снов, как меня окрестила оракул, к которой все те, кто выбрал служение Свету, отводят своих неофитов, могла ими филигранно управлять. В отличие от реальности, приносящей подчас и физические, и, что самое тяжелое, моральные муки. Боль тела можно было унять зельями и заклинаниями, душу залечить не удавалось никому. Кроме таких, как я, и то — подчинением.

Вот и сейчас что-то тревожило, беспокоило, как муравей, ползущий по щиколотке — щекотно и раздражающе. Я буквально всей кожей ощущала чужой, ощупывающий, оценивающий взгляд и, выждав еще немного, рывком села в кровати, осматриваясь.

Разумеется, в комнате никого не было. Кроме солнечных лучей, пробивавшихся бесстыдно сквозь неплотно прикрытые ставни и дробящихся в кусочках мозаики, отчего казалось, что мою спальню посетила радуга.

— Госпожа, вы изволили проснуться?

В комнату неслышно просочилась камеристка, и я в очередной раз поразилась тому, насколько незаметной и бесшумной она умудряется бывать.

Несколько раз я пыталась найти в ней хоть малейшие следы того самого огня, который делает нас лезэне, не в силах поверить в то, что подобное подвластно простому человеку.

Но нет, к моему сожалению, в ней не было ни капли магии, что в очередной раз подтверждало уникальность смертных — не будучи Старейшими, они подчас совершали поступки, поражающие как героизмом, так и низостью.

Умение ходить бесшумно к таковым, разумеется, не относилось, но вызывало искренний интерес. Складывалось впечатление, что ее с самого рождения учили быть незаметной, сливаться с обстановкой и гобеленами, не попадаться на глаза и не мешать, просто выполнять все поручения так, словно она бесплотный дух.

За обедом молчали. Я поняла, что все же наказана, причем наказание выбрано максимально тяжелое для меня — тишина, и впервые за долгое время ощутила протест. Он не имел права так давить на меня! Показалось, что, если бы он мог, то так и держал бы меня запертой в башне замка, не выпуская на волю и не давая возможности расти как лезэне и совершенствоваться в магии. Та девушка, которую я видела вчера, будучи, судя по всему, моей ровесницей, производила впечатление более ловкой и умелой и, больше того, опытнее меня.

Учитель пил вино и делал вид, что крайне увлечен тем, что происходит за окном. Я вяло ковыряла жаркое и пыталась ни о чем не думать, но тщетно — мысли, беспокойные, как воробьи, перескакивали друг через друга и заполняли мою голову, как вода по капле заполняет сосуд.

— Мне кажется, я выбрал неверный путь для тебя, — его тихий голос вспорол плотную ткань молчания, и я невольно дернулась, пролив вино на светлое платье.

— Что ты имеешь в виду? — я смотрела, как пятно пропитывает тонкую ткань, и вспоминала вчерашнее, то, о чем так и не рассказала ему.

— Мы все время переезжаем, словно пытаясь убежать от будущего, обмануть судьбу. Тебе уже две сотни лет, а ты все та же неопытная Старейшая, какой была в тот день, когда я тебя нашел, — я слышала странный, монотонный стук и не понимала, откуда он исходит, пока не заметила, что Учитель отбивает кончиками пальцев такт по столешнице.

— Хочешь сказать, что на этот раз мы все же останемся? А как же косые взгляды людей и Инквизиция? — я не могла поверить услышанному и осторожничала, хотя больше всего хотелось закружиться в танце.

— Я хочу сказать, что мы останемся. И что я все же найду возможность представить тебя наконец Совету Старейших, — он перестал барабанить по столу и, сцепив пальцы под подбородком, впился в меня взглядом. — Я узнал сегодня кое-что интересное, пока ты спала: вчера в город приехали те, кто будет тебе интересен и полезен. Старый Лоренцо со своей воспитанницей. Она суккуб и, как и ее наставник, выбрала служение Свету. Так же, как и ты, она юна и пытлива. Думается, вы сможете найти общий язык, да и мне будет проще, зная, что ты занята, упражняясь в овладении суккубьей магией под присмотром опытного инкуба и его ученицы. Я в самом деле запустил дела и полностью растворился в твоем воспитании, не преуспевая при этом.

Я слушала, затаив дыхание, и не могла отделаться от мысли, что мною ловко манипулируют.

— Ты решил дать мне свободу? — я спросила так же аккуратно, как опускала пальцы в ледяную воду.

— Я решил, что пора дать тебе взрослеть, это другое. Тем более что свободу у тебя никто не отнимал, да это и невозможно. Проще удержать свет в бокале, — он улыбнулся, давая понять, что больше не держит на меня зла и обиды. — К тому же есть некие дела, требующие моего полного внимания. Слишком долго я позволял себе быть отвлеченным от того, что творят смертные, и, продолжая дальше игнорировать происходящее, мы рискуем потерять будущее для этой страны. Так что да — сегодня ты можешь не сидеть безвылазно дома. Только прошу — без глупостей. Ты все еще под пристальным контролем Инквизиции, не забывай об этом, мое мятежное дитя.

Он поднялся и, проходя мимо, положил руку мне на плечо, а я машинально потерлась о нее подбородком, витая сейчас мыслями далеко отсюда и придумывая способ поскорее увидеться с Амеликой. Но, как оказалось, и это он продумал за меня.

— Я пригласил их к нам, чтобы вы поскорее познакомились, так что постарайся быть дома вечером и продумай, что наденешь — это пятно слишком похоже на кровь, что не пристало порядочной суккубе, — сказал он мне в затылок, прежде чем выйти, а я застыла, пригвожденная его последней репликой к стулу.

Он почти в точности повторил слова Амелики, но как это возможно? Его не было рядом, да и в целом — моя вылазка так и осталась для него тайной. Но тайной ли? Я не могла задать ему этот вопрос напрямую, а еще я совершенно не знала, как мне вести себя во время визита — показать, что мы уже знакомы, значило разоблачить себя, но и разыгрывать первое знакомство тоже казалось мне нечестным.

Я ощущала себя проваливающейся в бездонную нору — круг вранья вокруг становился толще, осязаемее и стремительно сужался, норовя раздавить и поглотить.

— Госпожа, вы снова пролили вино на платье, — прошелестела за спиной Мари, и ее голос источал искреннее участие и любовь. — Второй раз за два дня. Быть может, вам нездоровится? На кухне поговаривают, будто в Париже снова оспа объявилась. Вам бы поостеречься.

— Откуда ты знаешь, что я вчера тоже пролила вино на платье? — ее забота приятно легла поверх моей мятущейся души, слегка успокаивая. — Я никому не говорила, и за столом мне прислуживала не ты.

— Так платье, госпожа, нешто я не видела пятен на подоле и по рукавью? Хоть и замытые, но я таких перевидала. Уж не знаю, где вы вчера обедали и почему не взяли меня с собой, но надо бы быть осмотрительнее — не дело это такой, как вы, в одиночестве ходить, — она поджала губы и помогла мне подняться, отодвинув стул.

— Ты решила давать мне советы? — мои брови приподнялись в совершенно не наигранном изумлении, словно со мной в подобном тоне заговорила бы картина или одна из бесчисленных бронзовых статуэток Учителя. — Ты вправе говорить со мной?

Камеристка ойкнула и, закрыв рот передником, отступила, пятясь к двери.

— Волки, госпожа, волки-людоеды снова в этих краях, и неизвестно, сколько они зарежут теперь. Я боюсь за вас.

Она, всхлипнув, вышла, я же осталась стоять посреди комнаты в растерянности и смятении, рассматривая пятно от вина, так похожее, по словам моей Мари, на кровь.

Наверх идти не хотелось — Мари наверняка сейчас у меня, подготавливает наряд к приему, а встречаться с ней глазами после выпада было как-то совестно. Проще оставить все как есть и, возможно, со временем эта грубость сгладится. Конечно, всегда был еще один вариант — вмешаться в ее сознание и просто стереть последние слова, но мне претило подобное поведение, тем более что это заклинание давалось еще с трудом.

Из сада доносился тонкий, смешанный с лавандой аромат лилий, и я, немного подумав, вышла из дома и села на скамью возле фонтанчика — звук воды успокаивал и навевал меланхоличные мысли о том, что не стоит так волноваться по любому поводу. Все само как-то разрешится, а если и нет, то что еще может случиться? Хуже уже точно не будет! Как же я ошибалась…

Из этого бессознательного созерцания меня вывел легкий хлопок и запах озона, словно неподалеку в землю ударила молния. Из раскрывшегося блюдца портала выпорхнула Амелика, которая, не давая мне опомниться, приложила пальчик к губам и, поманив за собой, упорхнула в сторону разросшегося и неухоженного розового куста, такого большого, что его свод, сплетаясь ветвями, образовывал небольшую беседку и вполне был способен укрыть от посторонних взглядов двух девиц.

Я не понимала, что именно чувствую, когда проскользнула за ней в эту нишу и почувствовала на своей щеке прикосновение ее холодных пальчиков — скорее облегчение, чем удивление. За прошедшие сутки произошло так много всего, что я не удивлялась, а скорее изумлялась тому, какой, оказывается, непредсказуемой бывает жизнь.

— Сегодня вечером мы с Наставником у вас. Прошу, ничем не выдай, что мы знакомы. Я подслушала разговор твоего с моим, и, кажется, они ни о чем не догадались. Не стоит им знать всего, а то еще вздумают ходить по пятам и лишат нас удовольствия, — прошептала она мне на ухо, щекоча своим горячечным дыханием.

— Но неужели твой Наставник меня не узнает? Он же нас видел вчера, — я почувствовала, как моя душа радостно затрепетала в предчувствии приключений, и дала себе слово никому ни о чем не рассказывать.

— Он еще не догадался, но уверена, что, когда увидит тебя, ничем не выдаст — он мне доверяет, и если я сделаю вид, что мы только познакомились, то он подыграет, — она аккуратно сорвала розу и просунула тонкий стебель за пояс.

— Почему он тебе настолько доверяет? — я даже не разыгрывала удивления. Для меня стало нормальным, что Учитель все делает так, как он сам считает нужным, не особо прислушиваясь ко мне, и мысль, что он поддержал бы мою авантюру, казалась мне абсурдной.

У Амелики от удивления глаза распахнулись, и мне показалось, что я сейчас утону в их водоворотах.

— Ты разве не знаешь, что мы должны поддерживать друг друга! Если не мы сами, то кто же?

— Но почему? — у меня в самом деле не укладывалось подобное в голове — почему.

— Потому что мы уникальны, — она прошептала это с таким важным и заговорщицким видом, что мне захотелось смеяться от нелепости всей ситуации и этих слов.

В самом деле, все лезэне и так уникальны и отличаются от смертных, как вода от огня, о чем я не преминула ей сообщить, разве что не фыркая от сдерживаемого смешка.

— Я вижу, что ты не просто ничего не знаешь, — наконец резюмировала она со вздохом, — а ты совсем, совсем ничего-ничего не знаешь. Но это не страшно, я тебя научу. Просто запомни главное — есть мы и есть все остальные, а где-то там, на самом краю, есть еще и смертные, но их можно не воспринимать всерьез: они нам вообще ничего сделать не могут.

— Мы что же, получается, отличаемся даже от тех, кто отличается от всех остальных людей? — эта мысль показалась мне заманчивой и одновременно опасной. — А как же все эти всемогущие маги и целители?

— Мы можем то, чего не может никто, — она прыснула в ладошку. — Мы можем полностью лишить их магии, и тогда любой, даже самый могущественный, станет слабее человека. Представляешь?

Я отрицательно покачала головой, разглядывая ее хрупкую, практически невесомую фигурку и ощущая силу за ее плечами — неужели мы в самом деле можем так много, и неужели, если бы моя Ева смогла убежать от тех безумных монахов, я бы тоже все это знала и не стояла бы сейчас с таким глупым и нелепым видом?

Во мне снова колыхнулась волна гнева, и я ее подавила — они уже получили свое, мстить было больше некому.

— Как это некому? А как же те, кто пошел по их следам? Остальные доминиканцы? — шепнула мне моя душа и притихла, вытянув когти и зацепившись за сознание, как роза цепляется своим шипом за тонкую ткань. Если не тянуть — никакого дискомфорта, но если попытаться изъять, оставит рваную прореху.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, — прошептала я, глядя в ее невозможно-фиалковые глаза, завороженная как ими, так и открывающимися передо мною безднами знаний и возможностей. — Я знаю, как пить смертных, получая то, что необходимо мне для жизни. Но разве так можно сделать и со Старейшими?

— Конечно! — она тихо засмеялась, закрыв рот узкой ладонью. — Только для этого нам нужно долго и упорно заниматься. Но мой Наставник в последнее время слишком занят, чтобы тренировать меня, а одной опасно. Я искала такую, как ты — суккуба, посвятившую себя Свету. Вместе мы сможем многое, страхуя и помогая друг другу. Ты только верь мне, и все будет хорошо. И главное — не выдай нас сегодня вечером. Обещаешь?

Было заметно, что она начинает нервничать, и, едва дождавшись моего рассеянного кивка, мгновенно ушла порталом. Я же осталась сидеть на низенькой скамейке, окруженная розами, шипами и тайнами, впившимися в меня уже со всех сторон.

Слишком завороженная, я не сразу обратила внимание на то, что два голубя, беззаботно пившие воду из фонтана, испуганно вспорхнули, а листва зашелестела, словно от порыва ветра. Пристальный взгляд, тот самый, что разбудил меня, снова прожигал насквозь, и я не понимала, откуда он исходит. Казалось, на меня смотрит сама вечность — оценивающе и уже заранее неодобрительно.

***

— Ты предупредила ее, чтобы она не делала глупостей? — голос Лоренцо был глух и скуп.

— Да, Маэстро, — голос же Амелики вибрировал от тщательно сдерживаемого волнения и восхищения.

— Ты сказала ей все, что я велел? — он небрежным жестом указал ей на место подле себя и брюзгливо откинул край плаща.

— Да, Маэстро, — она смиренно присела, склонив голову, и обмерла, когда ощутила на своем затылке его тяжелую руку.

— Она не задавала вопросов? — он лениво улыбнулся и продолжил перебирать пряди ее волос, пропуская их между усеянными тяжелыми перстнями пальцами.

— Только один — почему мы отличаемся от остальных, — Амели невольно скривилась — прядка зацепилась за камень, и он раздраженно дернул пальцем, освобождая руку.

— И что же ты ей ответила, cara mia? — он, взяв ее подбородок двумя пальцами, поднял голову и с удовольствием посмотрел в глаза. — Ты же понимаешь, что сейчас не имеешь права ничего испортить?

— Что мы можем пить не только смертных, но и Старших, — вышептала Амелика, борясь с желанием осыпать эту холеную, ледяную и такую неласковую руку поцелуями.

— Я не ошибся в тебе тогда, piccola, не ошибаюсь и сейчас, — он сказал это с таким удовлетворением, что Амели в который раз поняла — хвалят не ее. Он сам себе поет сейчас осанну за то, какой нюх имеет на учеников и подмастерьев. Она была у него пятой и явно не последней, но, судя по тому количеству времени, которое он на нее тратил, самой любимой ученицей.

— Я не подведу, Маэстро. Только научите меня всему, что знаете, — она прижалась губами к мягкой коже его руки, не замечая пристального взгляда, направленного на них, казалось, из вечности.

Глава 8 До первой крови или до первой...

«Между смертными нет ничего длительного.»

(Франческо Петрарка, «Письма к потомкам» )

Андрэ Арман Ангерран де Бовэ, восемнадцатое июня 1429 года, окрестности Сен-Клу

Они не могли ни не встретиться, ни разминуться. Лежа на тюфяке и позволяя регенерации делать свое дело, Андрэ размышлял обо всех событиях вчерашнего дня, и к нему приходило осознание того, что ничем другим закончиться этот вечер просто не мог.

При этом у него не было уверенности в том, что засаду устроили именно на него — ждали явно кого-то другого, и именно поэтому он-то и смог продержаться достаточно долго, чтобы как следует рассмотреть противников, считать их ауры и даже отметить слаженность действий, указывающую, несомненно, на высокий уровень организации и серьезность, с которой противники подошли к заданию.

Если бы ему противостояли те три щенка, с которыми так эффектно расправился в лесу Светлый Инкуб, то в исходе стычки можно было бы не сомневаться — они, скованные лишь одной трансформой, ничего не могли противопоставить ему, имеющему в распоряжении всех изученных хищников. Но с ними пришли вампиры с их подлыми штучками и заклинаниями, от которых у зверомагов не было никакой защиты, кроме когтей и клыков, коих у оппонентов и своих было в избытке.

Андрэ невольно поморщился в темноте и перевернулся на бок, подтянув колени к животу и обхватывая их руками, словно эта младенческая поза могла защитить его сейчас от того, что уже произошло.

Каждое поражение больно било не по телу — регенерация делала свое дело, а терпеть он был приучен с самого детства, с тех пор, когда даже не догадывался, какая сила заключена в его естестве, хотя и удивлял всех окружающих отменным здоровьем и тем, как быстро оправлялся от ран и ушибов. Нет, ныло, дергало и саднило самолюбие, а его у молодого рыцаря было столько, что хватило бы на всех придворных Дофина и еще осталось бы и на англичан с бургундцами.

Ревенанты появились, как всегда, внезапно и тихо, когда он уже отправил в Предсмерть одного волка и с ленцой отбивался от всё более вялых нападок двух оставшихся, посмеиваясь про себя и даже не помышляя воззвать к Наставнице с просьбой о помощи.

Глупый. Напыщенный. Самовлюбленный болван.

Как он мог забыть, что именно ночью, в свое «законное» время, из нор и склепов выползают эти чудовищные порождения Тьмы, само имя которых — Démon nocturne — говорило само за себя.

Чудовищные, не знающие жалости монстры, которых сторонились даже те, кто выбрал Тьму.

Единственные, кто мог сражаться с ним не на равных даже, а уверенно одерживать победу за победой. Как много он отдал бы за возможность хоть что-то противопоставить их подлым заклинаниям, позволяющим туманить разум и сковывать сознание.

Кулаки Андрэ невольно сжались, когда он снова вернулся мысленно к событиям ночи — он бы и хотел забыть, но память тела не давала. На нем не оставалось шрамов — особенности регенерации, стиравшей любые намеки на драку, но только внешне. Вся душа его была исполосована в лоскуты их когтями и насмешками. Они — зная свое превосходство, никогда не упускали случая бросить в спину пренебрежительную фразу вроде — лети домой, животное, может в следующий раз судьба будет к тебе благосклоннее.

Они никогда не нападали открыто — только окружив себя тьмой или туманом, мороком или отводом глаз. Их магия действовала на сознание, то, что можно было бы назвать сущностью смертного или лезэне, а так как зверомаги по сути были многоприродны, то становились перед этими атаками беспомощнее человеческого младенца, не имея возможность хоть как-то укрыться.

Кулаки чесались — очень хотелось свернуть набок парочку темных носов в качестве сатисфакции, но, увы, рядом был лишь сладко посапывающий во сне Гийо.

Заставляя себя отвлечься, Андрэ вернулся мысленно к разговору с Магистром Энки и принялся вспоминать каждое слово, сказанное ему, пытаясь отыскать в них тайное послание.

Великий оказался на удивление мягким и покладистым Старейшим, что для молодого рыцаря, привыкшего к иному обращению, оказалось полнейшей неожиданностью.

— Молодой человек, я скажу Вам ровно то, что час назад говорил здесь же некоему смертному, — обволакивающий голос, казалось, просачивался на чердак из памяти Андрэ вместе с рассветными лучами. — Я давно не интересуюсь делами смертных, чтобы принимать сейчас дельное участие в той возне, что вы развязали столетие назад. Осмотрительнее надо было быть, когда решились из политических амбиций извести под корень всю правящую династию под надуманным предлогом, позволив обвести себя вокруг пальца. Я говорил — оставьте людей в покое. Не лезьте к ним. Не старайтесь улучшить — вы не боги и не носители тайных знаний. Вы просто можете больше, чем они, только и всего. А сейчас что — спохватились, да поздно, — он барабанил пальцами по столешнице, рассматривая что-то в саду и игнорируя горящие взгляды Андрэ. — Я ничем не могу помочь вашей затее, поймите — дело моей воспитанницы, которая, как и вы, вмешалась в дела смертных, что повлекло за собой печальные последствия, сейчас рассматривает Инквизиция, и лишь Свету ведомо, оставят ли ей жизнь или развоплотят. Вы должны понять — усугублять наше и так шаткое положение было бы в высшей степени неосмотрительно. Могу сказать лишь одно — Вы, юноша, на верном пути. Я ощущаю разлитую в воздухе сильнейшую магию: кто-то или что-то напитало эту землю своей силой. Причем имеющей Светлую природу, что, разумеется, пока что сбивает Темных в их поисках. Но скоро они догадаются, что ищут не там. Надеюсь, к тому моменту от развалин останется хоть что-то, — он замолчал и рассеянно погладил пресс-папье в виде огромного серебряного карпа с изумрудными глазами.

— Но что вы знаете о Меровингах? — Андрэ показалось, что в глубине сада мелькнула высокая тонкая фигура в белом, и он покачал головой, отгоняя ненужные сейчас мысли.

— Только то, что они были, — улыбнулся Энки, обезоруживающе разводя руками, и, проследив за взглядом Андрэ, сжал пальцы на пресс-папье. — Как я уже сказал, я давно не интересуюсь делами смертных и их правителей. Но если вам интересно мое мнение и вы пришли за советом, то вот он — оставьте всё как есть. Люди не глупее нас и сами решат, кто для них лучше на троне: француз, рожденный в Парижском Сен-Поле, причем не важно, старший или младший, или же француз, рожденный в Виндзоре, а быть может, и вовсе тот, кто сейчас в Бургундии думает, что держит в своих руках все нити и искусно за них дергает. Ибо что бы ни выбрали мы, лезэне, действуя в своих интересах, это никогда не пойдет на пользу простому крестьянину со склонов Мон-Валерьена или побережья Кента. Но если вы всё же решите идти здесь до конца, вместо оказания посильной помощи войскам Дофина под стенами Патэ, то вот еще один совет, или подсказка: загляните в здешнюю часовню Святого Михаила. Когда войска впервые подошли к стенам Парижа, настоятель вывез библиотеку, обоснованно опасаясь грабежа. Возможно, то, чего вы так жадно ищете, находится именно там, в этих записях.

Андрэ сейчас прокручивал в голове эти слова снова и снова, убеждаясь в их простой и безыскусной логике — в самом деле, где еще искать подсказку, если не в монастырских летописях?

Святые отцы, словно кроты, скрупулезно складировали и увековечивали все, что происходило вокруг и представляло хоть какой-то интерес: от урожая конопли до рождения очередного бастарда и, разумеется, если и существовало где-то упоминание о «последнем чуде Меровингов», то только там.

Он не рискнул спрашивать у Великого про медальон, так небрежно упомянутый Темным, потому что сам не придал его болтовне сколько-нибудь значения. Но сейчас, размышляя, очень жалел об этом — тревожить подобным Наставницу казалось кощунственным, тем более что она и так снабдила его всем необходимым знанием — тем, которым владела или думала, что владела сама.

Тем временем уже рассвело, и во дворе послышались голоса — хозяйка вышла доить корову, мужчины собирались в лес за хворостом, а Айка, звонкая, как жаворонок, выпускала во двор птицу, пересмеиваясь с братьями.

Услышав ее голос, Гийо мгновенно проснулся и, столкнувшись с насмешливым взглядом хозяина, стушевался.

— Что лежишь? — усмехнулся Андрэ. — Беги вниз, помоги девушке и принеси мне завтрак, а я пока посплю немного, — веки в самом деле наливались свинцовой тяжестью, а в желудке разгорался огонь — неизбежная расплата за регенерацию.

— Хозяин, да как же я могу-то оставить Вас? — засуетился паренек, схватив дуплет и с ужасом рассматривая огромную прореху на половину спины, оставленную когтями.

— Иди говорю и принеси мне омлет из не менее чем шести яиц и ветчины побольше, и кувшин молока — хозяйка как раз доит и хлеба, половину краюхи и масла к нему, с сыром, — последнее Андрэ прокричал уже в спину мигом сорвавшегося с места экюйе. Парень знал — уж коли хозяин требует так много еды, но стало быть ночь была горячей и шевелиться нужно расторопно и живо, а то в глазах его снова сменят цвет и в чертах лицах проступит звериный лик. Никому и никогда Гийо не отважился бы рассказать про это. Особенно самому хозяину.

Оставшись наконец наедине с собой, молодой рыцарь попробовал уснуть — тело в первую очередь нуждалось в отдыхе, а потом уже в пище — телесной и, самое главное, духовной, если можно было так назвать магическую подпитку, которую он и такие же зверомаги тянули из природы: земли, деревьев, растений и свежей плоти только что загнанного зверя.

Однако его надеждам на отдых не было суждено сбыться — едва дрема начала уносить сознание к самым приятным и умиротворяющим воспоминаниям и перед закрытыми глазами появилось лицо матери, как в голову колом вонзился властный и не терпящий возражений голос:

— Что тебе рассказал Энки?

Андрэ по привычке вскочил с лежанки и с силой провел по лицу ладонью, стирая остатки так и не родившегося сна.

— Он сказал, что не будет принимать участия в этой возне со смертными и что нам лучше всего поступить так же, — хотелось зевнуть, с хрустом в челюсти, с подвыванием, но он смирил этот порыв и, подойдя к столу, напился из кувшина, щедро вылив остатки воды на затылок.

— Узнаю старого лиса, — в голосе говорившей послышались теплые нотки, и Андрэ замер с кувшином в руке, отказываясь верить в то, что это сказала самая ледяная женщина из всех, кого он знал. — Ты говорил ему, что мой ученик?

— Он не спросил, а я не посчитал нужным уточнять, — то, что показалось ему правильным при разговоре, сейчас прозвучало откровенной глупостью, и Андрэ невольно втянул голову в плечи.

— Ну, возможно, ты и прав, — вместо резкости почти промурлыкала Наставница. — Не нужно ему пока что знать, кто стоит за Карлом, я не уверена в его воспитаннице. Эта странная девочка, неясно откуда взявшаяся, и его блажь воспитывать суккуба, да еще и такого — подозрительны. Тебе нужна помощь?

Ожидавший всего чего угодно, но только не этого, Андрэ с размаху сел на лежанку и потер глаза руками.

— Помощь? Вы считаете, что я не справлюсь?

Он с ужасом ожидал ответа, а она, как нарочно, молчала, несомненно, чтобы придать своим словам еще больше веса.

— Если бы я не была в тебе уверена, то не стала бы тратить на твое воспитание так много времени и сил, — наконец отозвалась Наставница, и каждое слово било по затылку, словно тяжелые дождевые капли. — Если бы я не была в тебе уверена, то не отправила бы одного и уж тем более не направила к старому другу. Даже на расстоянии я ощущаю, как измучено твое тело и как страдает разум. С кем ты столкнулся на рассвете?

Он выдохнул и позволил себе неслыханную вольность — откинулся навзничь и прикрыл глаза. Раз уж она почувствовала его состояние, то закрываться и недоговаривать уже не имело смысла — с нее станется открыть портал прямо на чердак, и тогда прощай вся выстроенная скрытность и легенда. Несмотря на строгость и железную дисциплину, которой она себя окружила, в ее сердце находилось место для искр сострадания. Хотя Андрэ казалось, что даже они являлись лишь проявлениями ее возведенной в абсолют рациональности.

— Вампиры, — он выдохнул это слово вслух, не заботясь о том, услышит она или нет. Услышала…

— Ах, вот в чем дело, — она помолчала, а когда продолжила, в ее голосе появилось еще больше металла. — Вот почему ты решил, что все кончено и можно валяться в кровати вместо того, чтобы делать свое дело! Если все было так плохо, то почему ты не позвал на помощь? Я, конечно, уже не так молода, чтобы на равных тягаться с какими-то презренными Аху, но думаю, могла бы тебе помочь.

Андрэ поморщился, уже нимало не беспокоясь, увидит она его или нет. Им овладела странная апатия, граничащая с безразличием, и это не было нормальным.

— Мы оба знаем, что не родился еще тот ревенант, который смог бы выстоять с Вами на равных, — он вскочил с кровати, преодолевая онемение в мышцах, и подошел к крохотному окошку, затянутому бычьим пузырем, пытаясь рассмотреть, что происходит снаружи. — И да, я мог позвать на помощь, но не Вы ли приказали мне не раскрываться раньше, чем будет необходимо?

— Еще я приказывала тебе не лезть выше своей головы и не рисковать больше, чем этого потребует дело, для исполнения которого ты был отправлен. Я чувствую, что твое состояние ухудшается. Почему ты сразу не восполнил силы? Что, если Темные нападут прямо сейчас? Ты сможешь им противопоставить хоть что-то?

Андрэ не отвечал, и не потому, что не хотел — он изо всех сил старался не упасть на пол, полностью обессиленный и изнеможденный, словно кто-то выпил остатки его магии.

— Что за чертовщина происходит? — подумал молодой рыцарь, нимало уже не заботясь о том, что мысленный контакт с Наставницей все еще не разорван и она услышит все, даже его мысли.

— Что с тобой? — ее голос, сейчас начисто лишенный высокомерия и изморози, придал немного сил, но ни услышать, ни ответить он уже не мог.

Последнее, что он уловил, уже уходя в пресмерть, был легкий смех, похожий на перелив колокольчиков, и едва заметный аромат дикой мяты и лаванды.

***

Энки, опустошенный и встревоженный после вспышки гнева, сидел за столом в кабинете и думал о том, правильно ли он поступает.

С одной стороны — интересы Света, которым он поклялся служить еще в те времена, когда на месте этого дома росли мачтовые сосны, а земля не была осквернена грубыми подошвами.

С другой — интересы Тьмы, вмешиваться в которые и искажать которые было всегда для него любимейшим развлечением.

И наконец, третья — самая главная и болезненная сторона, причина его извечного беспокойства, — сейчас спала у себя в комнате, даже не догадываясь, сколько у него ушло сил, чтобы ее не развоплотили немедленно после проступка.

Энки в самом деле не понимал, зачем горстке Светлых понадобилось влезать в эту суету вокруг престола Франции.

При этом цели Темных он видел как на ладони — укрепить Британские острова, сделав их своим новым домом, ослабив при этом убежище тех, кто выбрал другую сторону. По всему выходило, что отсидеться не получится и нужно вмешаться, но так, чтобы никто не заподозрил его руки. Он и так дал подсказку этому милому парню, от которого за милю несло выучкой и дисциплиной, получить которые юный зверомаг мог только у одного учителя.

Вернее, у одной — прекрасной и жестокой Амунатуп.

Энки так отчетливо представил себе женщину, что даже не удивился, когда посреди кабинета распахнулось лиловое окно портала и из него вышла именно та, о ком он сейчас думал.