Перед Жатвой

Эпиграф

Умрёт светило, но не будет ни дня, ни ночи. Поля запустеют, леса высохнут, а ледяные пустоши растают и покроются ростками невиданных семян. Океан разомкнётся, открыв бездонную пропасть, а вся твердь расколется пополам. В небе запылает огненный хвост, который никогда не догорит, и застынет навеки чёрное солнце. И те, кто останется под ним, забудут тех, кто был прежде, и самая их суть канет во мраке. Вознесут они молитвы вчерашним уродцам, от боли и отчаянья приняв уродцев за богов. И поклонением своим сделают уродцев богами. Святыни прошлого утратят имена, красота обратится палачом, мечты обратятся кошмарами, душа станет бременем невыносимым… Но жизнь не прервётся. Хоть чистота, разум и сила запахнут смертью, а жизнь так и останется жизнью. И влачить её придётся сполна!

Забытое пророчество минувшей эпохи

Глава 1

Знамение явилось. Вопреки всем надеждам. Столь же ненавистное и страшное, сколь неотвратимое — оно явилось. Снова.

Оно возникло так же, как и всегда: из-за тёмных силуэтов гор сначала поднялось зарево, а затем вылетела она — Предвестница, волочащая за собой длинный пурпурный хвост. Незваная гостья, ведущая себя совершенно по-хозяйски. Она не спешила, но никогда не опаздывала. Медленно, вальяжно перемещаясь по разорванному на лоскуты небосводу, Звезда Жатвы будто наслаждалась страхом и ненавистью, которые вызывало её появление. И прогнать её было не проще, чем обмануть смерть. Она просто не уйдёт, пока не возьмёт своё.

Первыми заметили Знамение, как и полагается, круговратники[1]. На этот раз — чуть раньше обеденного перерыва. Работа по всему Годроану тут же встала. Знамение являлось настолько регулярно, что по нему ровняли календарь, но всё равно каждый раз его появление вызывало в городе краткосрочный паралич. Почти все бросали свои занятия, смотрели на пурпурный хвост Предвестницы, точно заворожённые, и думали: кто на этот раз?

Вот и теперь город на короткий срок превратился в единое существо. Утихли споры, отошли на второй план разногласия — потому что перед Знамением все равны. Каменщики, стеклодувы, углежоги стояли рядом с писарями, распорядителями и воинами в одном ряду. Дети и старики, мужчины и женщины, знать Высокой годры и самые нищие оборванцы годры Сброда — все ненадолго забыли о взаимных счётах и безрадостно смотрели в обычно неизменное, неподвижное небо, ныне оживляемое Предвестницей. И почти всем зрелище навевало один и тот же образ. Образ зашевелившегося покойника.

Вся смена швей столпилась у мастерской. Роглада вышла последней и остановилась у самой двери, скрестив руки на груди. Пока остальные женщины обменивались тревожными взглядами и переговаривались вполголоса, она лишь молча смотрела на Звезду Жатвы.

— Опять два круга[2] без сна, — сказала Игрид, наматывая на палец прихваченный из мастерской обрезок ленты.

— Да не переживай ты так, — поспешила успокоить её Тила, положив старшей сестре руку на плечо. — Твой Терн уже ведь пережил одну Жатву. Вряд ли он Чистейший.

— А то она не знат, — проворчала старуха Самайя, косясь на наивную молодуху. — Твоим сочувствием бы землю удобрять, девонька! У меня шестеро, и ни на одного Жнецы не позарились. Думашь, шибко спокойно мне было? Каждый раз тряслась над младшеньким. Жатве-то всё одно, што ты там себе обещашь…

Тут ворчунья оглянулась на Рогладу. Принимая во внимание отвратительный характер Самайи, этот быстрый взгляд можно было даже принять за сочувственный.

— В прошлый раз Чистейший был в годре Амарта, — сказала стоящая позади Марна. — У Девятипалой Наины дочь Жнецы забрали. Сейной называли...

— Да знаем мы, — зашипели на неё сразу несколько женщин.

— Прямо в руках рассыпалась, — как обычно не улавливая общего настроения, продолжила Марна. — Такая кроха...

Вся смена повернулась и посмотрела на отсталую так, что та всё-таки замолчала, испуганно хлопая глазами.

— Вот уж кому переживать о Жатве не надо, — бросила Самайя, отворачиваясь. — На таку дубоголову жердину даже во праздничном хмелю никто не полезет.

Некоторые женщины от такого высказывания даже поёжились, враз перейдя от раздражения к жалости. Но Марна лишь опустила глаза долу — ей было не привыкать к обидным словам. Да и все, включая саму Марну, знали, что в сути Самайя права.

— Судя по твоей истории, тебе и самой переживать не стоило, — заметила Эррина. — Жнецы забирают только лучших. А ни ты, ни твоё потомство к таковым отношения явно не имеете.

Только старшая смены из Высокой годры могла себе позволить так говорить с Самайей, не опасаясь нарваться на ответную грубость. Эррина относилась к своей должности ответственно и считала своим долгом одёргивать вредную старуху, тем более что швеёй та была далеко не самой даровитой.

Самайю аж перекосило, но колкость она проглотила молча. Не только потому, что не хотела портить отношения с начальством. В сути Эррина тоже была права, и спорить с этим могла лишь тупица почище Марны.

— Нечестно это, — сказала Роглада вполголоса, по-прежнему прожигая взглядом наливающееся пурпуром небо.

На неё тут же непонимающе оглянулись. Всем нравилось, когда злоязыкую Самайю ставили на место, так чего же тут нечестного?

— Что забирают только лучших, — уточнила Роглада. — Не кого попало. Именно лучших.

После этих слов ненадолго воцарилось молчание. Кто-то молчал явно из согласия, кто-то — из осторожности. Потом заговорила Эррина. Голос её не звучал ни гневно, ни возмущённо — скорее ровно. Почти монотонно.

— Честность тут ни при чём. Это наш священный долг — отдавать лучших ради всех остальных. Мы все можем жить дальше именно потому, что трое Избранных уходят. Их жизни ценны, но куда ценнее жизни тех, ради кого они совершают эту жертву. Так что честность тут не важна. Быть Избранным — это честь. Чистейший, Сильнейший, Мудрейший — это гордые звания. И твоя мать, Роглада, в прошлую Жатву удостоилась этой чести. Ты — дочь Мудрейшей от тысяча сто шестнадцатой Жатвы. Её память священна...

— Да, да, — перебила старшую Роглада. — И теперь у меня нет матери. Не самые лучшие живы и воспитывают внуков, а самая лучшая своего внука так и не увидела. И это — честь. Не видеть родных, не продолжать работать на благо своей годры, не жить. Видимо, лучшие у нас годятся только на то, чтобы отправиться к Трёхликому и не существовать. Зато я теперь могу похвастаться, что я — чистокровная[3] сирота. Жизнь прямо-таки сложилась!

Эррина смотрела на рыжую брогонку тяжёлым взглядом. То, что говорила Роглада, уроженице Высокой годры само собой не нравилось, но заткнуть чистокровную так же жёстко, как Самайю, не позволяли приличия. Так ведь недолго и авторитет потерять.

Роглада же своей вольности даже не заметила, пока не договорила. Особое отношение на протяжении целого года[4] и без того излишне прямолинейную девушку совсем разбаловало. Ей прощалось лишь чуть больше, чем остальным, но и этого хватило, чтобы расслабиться и начать давать языку слишком много воли.

У Роглады имелось ещё что сказать по поводу чести Избранных. Накипело за два десятка пережитых Жатв. У неё с детства не помещался в голове объясняемый взрослыми миропорядок, но она принимала его на веру под тяжестью авторитета старших. Ближе к замужеству в голове стали появляться неудобные вопросы, но и их Роглада не спешила озвучивать — посчитала, что, видимо, в силу юности чего-то не понимает. А потом её мать стала Мудрейшей, и понимание законов жизни вовсе стало сходить на нет. Однако к тому времени она узнала о существовании ещё одного, негласного закона: тот, кто вслух подвергает сомнениям установленные правила, начинает со страшной силой притягивать к себе неприятности. Лавинообразные.

Поэтому Роглада напомнила себе, что следует поменьше мести помелом, как любила говаривать последняя Мудрейшая, которая таковой стала называться отнюдь не за красоту.

Молчание настолько затянулось, что Рогладе показалось, будто лавина неприятностей уже зашевелилась где-то над её головой. Но нет — на сей раз обошлось.

— Твоё горе понятно. Но твои слова — всего лишь голос раненого сердца, и не отменяют моих, — наконец сказала старшая и, ещё раз глянув на Предвестницу, повернулась к остальным. — Всё, хватит прохлаждаться. Идёмте обедать. А то точить лясы можно хоть до самой Жатвы, а нам ещё работу надо закончить.

[1] Круговратники (Стражи времени) — дежурные по большим водяным часам, называемым Круговратом, следящие за их вращением и отмечающие ударами в колокол побудку, перерывы и окончание работы.

[2] Круг — аналог суток в Годроане. Из-за отсутствия смены дня и ночи время отмеряется большими водными часами. Один оборот условно делится на трети. Одна целиком отводится на сон. Треть от второй трети, разделённая на завтрак, обед и ужин, отводится под приёмы пищи и отдых. Всё остальное время рабочее.

[3] Традиция называть ближайших родственников Избранных чистокровными пошла с незапамятных времён. К чистокровным принято относиться с почтением, отчего они имеют несколько более широкий круг возможностей, нежели обычные горожане.

[4] Год в Годроане составляет 400 кругов — именно столько длится период между Жатвами. Круговрат даёт погрешность около двух кругов, поэтому его всякий раз подстраивают, ориентируясь по Жатве.

Глава 2

После обеда работа не спорилась. Материал заминался, нить не слушалась, а игла так и норовила впиться в пальцы. Нарастающая тревога мешала сосредоточиться и билась в висках тупой болью, подогреваемой несмолкающей болтовнёй швей. В итоге Роглада больше маялась, чем шила, и к пятому колоколу[1] совсем выбилась из сил. Болели глаза и шея. Голова гудела. Поэтому едва зазвучали звонкие удары, захотелось как можно скорее встать и убежать. Но рыжая брогонка всё же сделала последние стежки, отрезала нить, отложила законченный рукав рубахи и только после этого направилась к двери. Впрочем, она всё равно оказалась у выхода первой.

— Увидимся после Жатвы! — сказала ей Марна, улыбаясь всегдашней блаженной улыбкой.

— Увидимся после Жатвы, — бросила Роглада и скорее вышла, пока остальные не начали обмениваться этой глупой ритуальной фразой.

Ремесленная улица уже начала заполняться народом, выходящим из мастерских. Роглада надеялась проскочить до того времени, как здесь станет не протолкнуться.

Путь до годры лежал неблизкий. Это во времена Основателей Годроан из конца в конец был в полторы сотни шагов, а теперь только из центра до окраины приходилось идти в десять раз больше. И старая крепостная стена, раньше служившая защитой от тварей Хищных Земель, уже давно стала внутренней и теперь отделяла Старый город от Нового, а последний обзавёлся уже собственной внешней стеной. Сотни первых горожан, пришедших с Основателями, ныне стали десятками тысяч. И если после первого нашествия из Хищных Земель выжила лишь половина населения, то в последнем, двенадцатом, случившемся тридцать три Жатвы назад, погибло лишь с полсотни воинов. С тех пор от одних только Жатв умерло вдвое больше.

Во всяком случае, так говорили чтецы из Высокой годры. Ещё они говорили, что Жатвы — это столп, на котором стоит весь Годроан, так что Роглада не склонна была верить каждому их слову.

Народу на улицах становилось всё больше — возвращались шахтёры, которые только теперь увидели Знамение, растениеводы с полей и из Грота. Менялись на постах охранители. Ремесленники и добытчики после тяжёлого трудового круга возвращались в годры; менее же уставшие собирались послушать новости возле глашатаев, позади которых уже ожидали своей очереди чтецы-проповедники. Мальчишки-посыльные сновали между прохожими и повозками пеших развозчиков, у которых из-за предстоящих выходных резко прибавилось работы.

Это был самый странный круг в году. После того, как на небе появлялась Звезда Жатвы, всех немного придавливало страхом — за себя, за родных, за весь город. Но также Знамение означало, что Круговрат теперь перевернут только когда свершится Жатва. Таким образом приближающаяся трагедия и необходимость ровнять временной отсчёт приводили к всеобщему выходному. После Жатвы ещё один круг отводился под церемонию прощания с Избранными, а за ним шёл традиционный Круг Перерождения, большое радостное событие, которого весь город и дожидался целый год. В итоге душа радовалась скорому празднику, но радовалась тревожно, так как знала, что трое горожан — неизвестно кто именно — до него наверняка не доживут.

Поэтому-то многие горожане и не торопились перед сном разойтись по своим годрам, устраивая форменное столпотворение. Существовал повод, а главное возможность посудачить, подготовиться к предстоящим мероприятиям. Всем хотелось восславить жизнь, желательно не замечая при этом, что троих лучших из них совсем скоро ждёт мучительная смерть.

Роглада в этом празднике, посвящённом жертвоприношению, участвовать не собиралась. С неё жертв уже хватило, и радости от них не было никакой. А главное, неизвестно — получила ли она хоть что-то взамен?

Девушка так погрузилась в мысли, что не заметила, как её окликают. Только когда чья-то рука легла на плечо, она обернулась.

Её остановил высокий, почти на голову выше Роглады, воин в грязном хитиновом доспехе. Его мужественное, заросшее щетиной лицо украшал ровный шрам на щеке, но портила змеистая улыбка.

— Таркон! — обрадовалась Роглада. — Вы вернулись!

— Да, успели до Жатвы, — воин окинул девушку взглядом с головы до ног. — Не слышишь, как я тебя зову?

— Как охота? — девушка пропустила претензию мимо ушей. — Где Каро?

— Хорошая охота. Все целы. Брат отправился давать отчёт старейшинам. — Таркон ещё пристальнее осмотрел фигуру девушки и усмехнулся: — Нас всего два круга не было, а ты уже истосковалась по мужику? Или братец вынослив только на охоте?

— А что ж ты у него не спросишь? — фыркнула Роглада. — Или ты смел только в разговоре с женщиной?

— Да разве ж он скажет правду! — захохотал охотник. — А ты всё такая же дерзкая, как я посмотрю, — он шагнул ближе настолько, что очень хорошо стали видны поры на носу, забитые пылью. — Если братец не справляется, я вполне могу тебя укротить в свободную девятинку[2].

— Укроти лучше мочалку, — беззлобно ответила девушка, поморщившись от вони и отступив на шаг. — И таз с холодной водой. А если не поможет, можешь укротить свою руку, ту, что поухватистей. Должно полегчать.

Улыбка Таркона несколько увяла.

— Твоя удача, что я люблю брата, — процедил он наконец.

— Удача здесь ни при чём, — в свою очередь улыбнулась Роглада. — Просто он тобой может пол протереть, а ты им — нет.

Охотник смотрел на неё какое-то время, будто размышляя, а потом со вздохом покачал головой.

— Ну и баба досталась Каро. Никак не пойму, то ли ты бесстрашная, то ли безумная. Пойдём, провожу тебя в годру. А то ещё нагрубишь кому-нибудь не тому...

На Таркона многие женщины жаловались. Конечно, мужчины его тоже недолюбливали, но с ними разногласия уладить проще. Кто оказался на земле, тот и не прав. А вот женщины от его гадкого характера страдали постоянно и всё удивлялись, как у матери Каро и Таркона могли родиться такие разные сыновья. Роглада оказалась одной из немногих, кто сумел найти подход к старшему, что явно помогло ей выйти за младшего. Подход этот, правда, заключался всего лишь в том, чтобы не обращать внимание на устрашающий вид и разговаривать с Тарконом как со шкодливым подростком. А уж за словом она в карман не лезла. Тут Таркон был прав — нагрубить Роглада могла кому угодно. Лишь бы было за что.

Уже вдвоём они направились в угол Брогона, где стояли все жилые дома их годры. До встречи с Каро Роглада жила в другой части города. Но замужество означало переход в годру супруга, поэтому уже почти два года та, что родилась и провела всё детство в годре Сброда, проходила мимо поворота в родной угол и думала: «как они там поживают без меня?». До сих пор быт в годре Брогона казался чужим, но ради Каро Роглада готова была вытерпеть и не такое.

У дверей их общего кажима[3] Таркон остановился:

— Иди, подмой где надо. Брат скоро придёт.

— А ты куда? — деланно заинтересовалась Роглада.

— Навещу ту, которая уже всё подмыла, — с неизменной своей гнусной ухмылкой Таркон кивнул и пошагал в соседний кажим.

Роглада знала, кто там жил, поэтому Таркон либо решил заняться одноногой вдовой Стирга-охотника, либо сумел совратить конопатую девчушку Вильсу, которой только предстояло пережить свою семнадцатую Жатву. Остальные женщины были либо заняты, либо уж совсем не подходили для любовных утех в силу возраста.

— Ты сам хоть подмыться не забудь! — крикнула она вслед деверю, но тот лишь махнул рукой, не оборачиваясь.

Впрочем, беспокоиться об этом лоботрясе Роглада и не собиралась. Она скорей вошла в прихожую, скинула с себя рабочую накидку и обувь, поклоном поприветствовала домашнего деревянного Стража и поспешила в ясельный закуток.

— Снова придут, — бормотала слепая старуха Горба, восседая на своей протёртой подушке и ни на миг не прекращая орудовать вязальным спицами. — Как обещали. Снова заберут. Да опять не меня… Кто пришёл?

Последнюю фразу она каркнула, безошибочно повернувшись к Рогладе. Та даже замерла на миг — ей почудилось, будто мутные глаза смогли разглядеть её сквозь слепоту.

— А, это ты, тихоногая, — старые пальцы снова принялись с завидной ловкостью вязать петли и узелки. — И чаво крадёшься всякий раз?

— Да не крадусь я, — буркнула Роглада, стараясь как можно скорее уйти подальше.

— Крадёшься, крадёшься, — продолжала говорить Горба у неё за спиной. — Всё надеешься проскочить незамеченная…

Дальше девушка уже не слушала. Вошла в детскую — там играло с деревянными игрушками трое малышей постарше, ещё двое лежали на животиках, потому что не могли пока сидеть, и ещё одного, самого любимого и самого громкого, сидящая тут же Ирма держала на руках.

— Опять капризничает? — спросила Роглада, забирая драгоценную ношу у няньки.

— Это только под шестой колокол, — сказала Ирма, устало зевнув. — Ну и немного когда Знамение вышло. А так был сущий подарок.

Синеглазый бутуз, увидев материнскую улыбку, тут же радостно залопотал и схватился за рыжый локон, после чего от души за него дёрнул. Капризное настроение у парня тут же прошло.

Роглада, сюсюкая и корча рожицы, смотрела на своего ребёнка и ощущала, как отступает нараставшая весь круг тревога. Та же Ирма не любила оставаться с детьми, а вот Роглада каждый раз ждала, когда настанет её черёд быть дежурной мамкой. Не то, чтобы она пыталась отлынивать от работы, но своего Дарлана она предпочитала не выпускать из виду ни на девятинку.

— Ел хорошо?

— Три раза кормила, каждый раз чуть не доедал.

— Спасибо, Ирма, — улыбнулась Роглада.

Та лишь снова зевнула и махнула рукой, мол, иди уже. Ей ещё предстояло дождаться остальных матерей, чтобы пойти отдыхать.

Роглада вернулась в свой закуток, уложила сына в огороженный угол, затем пошла на улицу, к трубе, набрать тёплой воды. Тут уже стали подтягиваться прочие жители их кажима, возвращающиеся со смен. Лица у всех были понурые, и всё же каждый кивал в знак приветствия. Роглада отвечала взаимностью. Она ожидала встретить конкретного человека, но тот всё не шёл. Поэтому, волоча в обеих руках тяжёлое деревянное ведро с мутной водой, девушка вернулась в свой закуток. Лишний раз процедила воду, искупала ребёнка, да и сама умылась, что после долгого рабочего круга принесло немалое наслаждение. В другой круг ей бы ещё предстояла готовка и связанные домашними делами хлопоты, но так как близилась Жатва, а Круговрат замер до её свершения, всё это было не к спеху. Девушка прилегла на ложе и, одним глазом приглядывая за сыном, быстро погрузилась в тревожную дрёму.

Он вернулся с шестым колоколом. Остановился в проходе, могучей фигурой заслонив идущий из общей залы свет — только бритая начисто голова бросала тусклый блик. Роглада услышала его, открыла глаза и, мурлыкнув, с улыбкой потянулась.

Каро сначала склонился над сыном, глупо оскалился, чем вызвал у ребёнка настоящий восторг, а затем сел на ложе. Роглада провела ладонью по его руке, отметив, что муж в отличие от своего брата успел избавиться от доспеха и где-то ополоснуться перед возвращением домой. На его груди алел свежий ожог, замазанный уже подсохшей заживляющей мазью. Пальцы осторожно коснулись раны.

— Жаробрюх достал, — Каро поморщился. — Как вы тут без меня?

— Заждались, — улыбнулась Роглада и подалась вперёд, чтобы уткнуться носом в заросшую щетиной щёку.

Муж обнял её обеими руками, и она тут же будто превратилась в тонюсенькую тростинку, которую, чтобы не переломить, бережно сжали в самую толику силы.

— Не спросишь, как прошла охота?

— Я уже знаю.

Каро вздохнул.

— Таркона повстречала, значит.

— Угу.

— Приставал?

— Ну, так. Скорее закинул наживку. Но, кажется, только ради приличия, — Роглада умышленно добавила в голос немного разочарования.

— Вот как? — Каро не повёлся на провокацию. — Почему?

— Видимо, его наживку прямо сей миг заглатывает кто-то другой.

Мужчина усмехнулся.

— Догадываюсь. Из соседнего кажима?

— Как узнал?

— Он на охоте всех расспрашивал, пялил ли кто-нибудь одноногую. Остальные в отряде из других годр, поэтому не поняли, а я вдруг кое-что заподозрил.

Он снова усмехнулся, а Роглада и вовсе засмеялась.

Каро не умел смеяться. Никто не знал, почему, но усмешки и улыбки — это самое большее, что можно было из него выжать. При этом шутить он умел точно не хуже остальных.

— Ну, Стирг уже не обидится, — пожала плечами Роглада.

— Да никто не обидится. Одни сплошные выгоды. Вергена ещё молодая, родит не одного. А моему братцу давно пора остепениться. А то выдохся я слушать каждый год, как замечательно он натрахался на оргии. Россказней на весь Сев[4].

— Кое-кто и сам на оргию однажды собирался, — ехидно заметила Роглада.

— Да, и этот кое-кто не пошёл, потому что заприметил одну рыжую, да так и провёл с ней весь Круг Перерождения.

— Жалеешь?

— Что не попал на оргию? Нет, — уверенно ответил Каро. И тут же, выдержав необходимую паузу, добавил: — Можно подумать, она у меня последняя.

Через мгновение он познал всю мощь взъярённой женщины. Всю мощь женщины массой примерно вдвое меньше него, поэтому отбивался он не особо напрягаясь и при этом весьма успешно. Изловчившись, Роглада всё же смогла болезненно ткнуть его прямо в свежую рану, после чего тут же оказалась заломанной под руки в подчинённой позиции.

Увы, их возня разбудила задремавшего малыша, так что любовные игрища закончились вовсе не тем, чем должны были. Роглада не без досады высвободилась и дёрнулась было к раскричавшемуся сыну, но Каро её остановил:

— Я сам.

Он поднял первенца на руки и, укачивая, успокаивающе забормотал, оттопырив губы:

— Как же ты быстро растёшь, карапуз. Два круга меня не было, а как будто другой ребёнок тут у меня. Скоро станешь большим-большим великаном! Большим-пребольшим, да. С больши-и-и-ими такими ногами. Как встанешь на эти большущие ноги, как расправишь широченные плечи, как поднимешь голову! И как уйдёшь, чтобы не мешать папе с мамой делать тебе братиков и сестричек!.. Да? Да, мой маленький великан?

Кроха Дарлан, судя по утихающему плачу, ничего против не имел.

— Всё-таки красавчик он у нас, — продолжал добродушно гудеть гордый папаша. — От девок отбоя не будет. Вот уж кому оргия будет без нужды, да, симпатяга? И в кого он у нас такой симпатяга?

— Наверное, в Таркона, — рассеянно сказала Роглада.

Каро мгновенно уловил смену её настроения, поэтому многообещающая шутка пропала втуне. Он осторожно уложил ребёнка и сел рядом с женой.

— Что? — спросил он.

— Ты знаешь, что, — к глазам Роглады подступали слёзы, но она пока ещё с ними боролась. — Ты видел небо.

— Каждый раз одно и то же, — Каро растянул губы в своей обычной чуть жутковатой улыбке. — В каждом закутке. Каждого кажима. Каждой годры. Перед каждой Жатвой. Каждая женщина начинает лить слёзы.

— Это так говорят в вашем Сходе Сильных? Перед тем, как один из вас превращается в высохший труп?

— Один подставляет своё сердце за всех. Это почётная смерть.

— Да уж, обделаться можно от гордости! — крикнула шёпотом Роглада и тут же покосилась на сына — не разбудила ли?

Каро, видимо, понял, что совершил ошибку, позволив втянуть себя в этот разговор, поэтому резко сменил тактику. Он отвернулся лицом к выходу и, помолчав, сказал:

— Ты воспитываешь нашего сына. Ты должна будешь ему когда-то объяснить, что такое долг. И ты должна будешь объяснить ему, почему именно долг важнее всего. Последовательно. С самого начала. Вывод за выводом. Пока он не поймёт, что долг перед собой и долг перед окружающими — это один и тот же долг, и без него нас не станет. Ты сможешь это сделать? Или тебе самой это до сих пор нужно объяснять?

Роглада вытерла прорвавшуюся наружу слезу и промолчала. Ей хотелось наорать на него, а ещё лучше — взять кочергу потяжелее и настучать по его дурацкой лысой башке, чтобы он понял наконец, что она и сама всё прекрасно сознаёт. Просто ей очень страшно.

Но её молчание расценили неправильно.

— Кто-то обязательно достанется Жнецам, — продолжил Каро. — Но мы становимся сильными не для того, чтобы почётно умереть. Это делается для того, чтобы когда у нас отнимут Сильнейшего, Годроан остался сильным. Чтобы осложнить Жнецам выбор. Ведь они забирают только одного, а нас — много. Так мы плюём в лицо страху. Вот что говорят у нас на Сходе Сильных. А вовсе не…

— Замолчи.

Роглада резко встала и собиралась выйти, но в проходе остановилась и сказала напоследок:

— Я Жнецам без надобности. Не стану я никогда ни Сильнейшей, ни… — взгляд на утихшего Дарлана, — Чистейшей. И Мудрейшей тоже вряд ли. У вас всех, претендентов на избранность, есть Долг, который вы таскаете как великую награду. За который вы, если надо, умрёте. А у меня есть только вы.

Сказав это, она бегом вылетела наружу. Пронеслась мимо общей залы, не обращая внимания на сидящих у кухни, пропустив мимо ушей слова приставучей Горбы, едва нацепив обувь, выбежала на воздух. Всё ещё хотелось плакать, но уже от жалости к себе, поэтому Роглада себе это запретила. Взбежала по каменным ступенькам к главному в годре кажиму, а там по приставной лестнице забралась на старую смотровую вышку, которая почти всегда теперь пустовала.

Годроан неравномерным нагромождением непохожих друг на друга зданий развалился меж двух обнимающих его с боков горных хребтов, которые спускались к равнине. Отсюда хорошо было видно обе защитные стены и другие смотровые вышки — на некоторых из них стояли стражи. Справа над городом нависали Мрачные Стены — тёмные горы, вершины которых высвечивались светящейся туманностью. Слева, за внешней стеной, лежали Хищные Земли. Или, как их называли соратники Каро — Охотничьи Угодья.

— Сраные брогонцы с их сраной похвальбой, — процедила Роглада сквозь зубы. — Плюют они в лицо страху, насмехаются над смертью! А как насчёт не умирать — такое вам не подходит, нет?!

Ей вдруг захотелось оказаться там, за всеми стенами, где просто нет людей с их придуманными правилами. У тварей, живущих снаружи, нет правил. Они никому ничего не должны. Тот жаробрюх, что зацепил Каро, уж точно не размышлял ни о каком долге, когда подыхал. Просто подох и всё. И каждый, кто умирает, тот просто умирает, а потому думает о том, как выжить, а не умереть с честью. И вообще, может ли долг утешить тех, кто остаётся жить?

На улицах всё ещё оставалось много народу. На каждом перекрёстке горели фонари из светомха, да и в окнах зданий почти везде горели огни. Наступило короткое безвременье — то, что вне любого из кругов и вообще вне календаря. Этот факт вселял в горожан чувство ложной свободы, будто бы перевали действовать ограничения и правила, которым приходилось подчиняться почти четыреста кругов. Молодёжь, которая ещё сохраняла какую-то наивность, верила, что это время чудес, и что нужно обязательно сделать то, о чём давно мечтал, и у тебя обязательно получится. На деле чудеса ограничивались неловкими юношескими признаниями, часто переходящими в неловкие же юношеские соития, драками, наркотическим одурением, дебошами и, как следствие, дополнительным объёмом работы. Роглада себя к такой молодёжи уже причислить не могла и не хотела — быть замужней женщиной с ребёнком куда солиднее. Да и какие, к Трёхликому, чудеса? Не бывает чудес. Если бы хоть раз Жатвы не случилось — вот бы было чудо…

Благодаря Предвестнице небо стало немного светлее обычного, но гадкий пурпурный цвет портил всю панораму. Это был не свет, а тень, притворяющаяся светом. Обманчиво яркая, почти ядовитая, таящая в себе опасность. Нависающая. Заставляющая задаваться навязшим в зубах вопросом: «Кто на этот раз?». Мерзкая. Ненавистная. Неизбежная.

Лестница заскрипела, и вскоре над полом смотровой вышки появилась родная глазу Роглады бритая голова.

— Надеюсь, эта рухлядь выдержит нас обоих, — пробормотал Каро, осторожно ступая на подсохшие доски.

— Дарлан? — первым делом спросила встревоженная мать.

— Разия согласилась посидеть. Недолго.

— Разия? Так, пойдём обратно. Она и за своим носом не уследит.

— Она хорошая мать, — Каро остановил дёрнувшуюся было к лестнице жену. — И ты тоже. Подожди немного.

Роглада остановилась и вопросительно уставилась на мужчину снизу вверх. Тот не торопился говорить, глядя ей в глаза с лёгкой улыбкой.

— Ну? — наконец не выдержала она.

— Ты знаешь, что из-за тебя надо мной посмеиваются?

— Над тобой? — не поверила Роглада. — Кто?

— Другие воины. Не в лицо, конечно, но за спиной пошучивают. Мол, в нашей семье недостаёт женщины.

— Ах, вот оно что, — голос девушки снова набрал гневные нотки. — Тебе нужна безропотная подстилка, что ли?

— Нет, — совершенно ровным тоном перебил её Каро. — Я думаю, они мне втайне завидуют. У половины нет жён, а те, у кого есть, никогда не ходили успокаивать свою женщину, потому что те их боятся. Они не умеют справляться с жёнами иначе, как силой. И это… обычно, конечно. Но не интересно.

— И ты, значит, пришёл справляться иначе, — немного спокойнее сказала Роглада. — Оставив нашего ребёнка с Разиёй-разиней. Чтобы я по собственной воле побежала домой. Изобретательно, ничего не скажешь!

Каро усмехнулся.

— Нет, вообще-то задумка была не в этом. Я просто хотел тебе польстить так, чтобы ты не заметила. Но теперь, пожалуй, придётся обнажить тайное оружие.

Роглада посмотрела на мужа как на буйного дурачка.

— Что, прямо здесь? — спросила она и только потом заметила, что он что-то держит в руке.

— Хотел подарить в Круг Перерождения. Но теперь не хочу ждать.

Он раскрыл пальцы. На широкой мозолистой ладони лежал гребень из белой кости, с длинными крепкими зубьями и тонкой гравировкой: в круге из переплетённых нитей семь звёзд, расположенные тоже по кругу, в центре — молот. Таким образом мастер объединил эмблемы годры Сброда и годры Брогона. Эмблемы обычно не скрещивали, так что сделано это было явно персонально для Роглады. Вещица выглядела настолько красиво и изящно, что девушка тут же взялась её рассматривать.

— Вот так работа, — совершенно искренне восхитилась она. — Неужто сам сделал?

Каро немного подумал, а потом размашисто закивал:

— Да, всё сам.

— Или попросил кого-то из годры Кин?

— Попросил, — не стал упираться муж.

— Откуда? — всё ещё находясь под впечатлением, спросила девушка.

— Помнишь, я рассказывал, что мы нашли остов огромной твари далеко к северо-западу от города? Я тогда вырубил небольшой кусок и прихватил с собой. Этот гребень просто так не сломается. Мастер Квинто сказал, что извёл два ножа, пока смог вырезать это. Кость очень уж крепкая. Из такой бы доспехи точить…

Роглада была очень довольна и вдруг осознала, что почти уже не злится. Самое кошмарное, что Каро это тоже заметил. А ей не хотелось, чтобы он мог выкрутиться с помощью одного только хорошего подарка. Но потом одёрнула себя: в чём его вина, на самом-то деле?

Поэтому Роглада вздохнула, собрала волосы и заколола их красивейшей вещью из всех, которые она когда-либо видела. Покрутила перед ним головой, красуясь.

— Благодарю тебя, муж.

— Что бы ни случилось, не отчаивайся, — сказал Каро и снова бережно сжал её в объятиях.

А Роглада снова почувствовала себя тонкой тростинкой.

[1] Первый колокол — побудка. Второй — начало работы. Третий — начало перерыва на обед. Четвертый — окончание перерыва на обед. Пятый — конец работы. Наконец, шестой колокол — отбой. Первый и шестой отмечаются тремя медленными ударами. Второй и четвёртый — девятью быстрыми. Третий и пятый — тремя быстрыми ударами.

[2] Круг делится на трети (иногда называемые третинами), которые в свою очередь делятся ещё на три части, называемые девятинами. Например, на сон в Годроане отводится ровно треть, а на все приёмы пищи в течение круга — девятина.

[3] Кажим — большой общинный дом на несколько семей либо для одного большого рода. Внутри состоит из общей залы с большим очагом в центре, а также нескольких отгороженных закутков, располагающихся по сторонам на первом и втором этажах.

[4] Аналог сезона в Годроане. Первые сто кругов после Жатвы называют Севом. Вторые сто — Всходом. Третьи — Цветом. Четвёртые, оканчивающиеся Жатвой — Урожаем.

Глава 3

Сон так и не принёс отдыха. Рогладе снился то бесконечный дождь, влекущий за собой потоп, то как она, прижимая к груди сына, бежит через какие-то невообразимые чащобы, которых никогда прежде не видела. Проснулась тоже без облегчения — сразу вспомнила о Жатве. Каро всё же был прав — страх читался во взгляде каждой женщины, имеющей либо мужа, либо маленьких детей, либо внуков. Одна только Горба, орудуя спицами, всё ворчала: «Заберут. Да снова не меня».

Приготовлений предстояло много. Сначала к пиру Сильных, куда Каро собирался уйти незадолго до Жатвы. Потом торжественный ужин для остальных в кажиме. Уборка, стирка, присмотр за детьми. Затем требовалось приготовиться к церемонии прощания — кто бы ни ушёл на сей раз, их следовало проводить с почестями. Ну и, само собой, Круг Перерождения. Большой праздник. Новая жизнь, новые надежды. До следующей Жатвы.

Роглада работала со всеми, но механически, без какого-либо воодушевления. Некоторые же откровенно радовались — думали, что ни они, ни их близкие к Жнецам не угодят. Им можно было даже позавидовать. Казалось бы, в чём проблема? Хочешь жить — будь посредственностью, и своих детей воспитывай посредственностями. Риск есть только пока ребёнок маленький, а дальше ты ему объяснишь, как жить, чтобы не стать ни Сильнейшим, ни Мудрейшим. Многие так и делали. Например, в годре Сэф, известной своей хитростью и отчаянным приспособленчеством, этот принцип взяли за правило. В годре Сброда добрая половина тоже не желала выбиваться «в люди» через связи с Избранными. В годре Линн, самой плодовитой и многочисленной, матери предпочитали не доучить дитя, чем переживать за него в будущем. Да и в остальных годрах такие встречались. Меньше всего приспособленцев было в годрах Дхорта и Брогона. Потому что первые ставили своей целью быть самыми умными, а вторые — самыми сильными.

И, конечно, Роглада знала, на что шла, когда выходила замуж за брогонца. Разве что недооценила силу страха, который ей придётся терпеть до конца жизни.

Теперь же она уговаривала себя: всё обойдётся. Шанс потерять кого-то небольшой. Нужно только пережить эту гадкую неопределённость, перетерпеть этот ужас, а потом на целый год можно будет о нём забыть. Только не отчаиваться. Только не давать волю слабости. Иначе можно сломаться, сойти с ума и превратиться в ничтожество, как многие прежде. Как Горба, у которой ещё к пятидесяти годам никого не осталось, и даже Жнецы её уже не заберут.

Души вроде Горбы могли рассказывать страшные вещи. Хотя бы просто из вредности. Например, перечислять всё, что происходит с Избранными после смерти — а таких легенд по Годроану ходило достаточно. Ничего из этого нормальные люди не хотели бы слышать. В общем-то, пересказывать эти байки запрещала сама Высокая годра, но разве запреты остановят тех, кому нечего больше терять? Или они могли, помешавшись на Жатвах, перечислять поимённо всех Избранных, кого только знали. Кто в каком возрасте ушёл. Кого как нашли. Кто дольше всех страдал. Эти люди, утратившие дух от страха или горя, были как опасная зараза, вылечить которую было невозможно, а вырезать — страшно и, пожалуй, просто жалко. Оставалось их только игнорировать. И обычно все так и поступали. Просто перед Жатвой не замечать тех, кто о ней постоянно говорит, становилось труднее.

Роглада нашла способ и на этот случай — избегать Горбу, а заодно и всех, кто ещё мог захотеть обсудить что-то связанное с Жатвой. Пришлось, правда, оставить сына на попечении дежурной мамки и уйти работать на улицу, взяться за работу потяжелее. Ну да на здоровье Роглада никогда не жаловалась. Тем более что Каро с остальными мужчинами собирал неподалёку праздничные столы и алтарь.

Спустя пару девятин таскания припасов и стирки она почти убедила себя, что всё будет хорошо. Что жизнь продолжится несмотря ни на что. Звучало это всё даже у неё в голове как-то бестолково, но — о чудо! — даже от такой ерунды стало легче. Страх отступил.

Больше всех радовалась предстоящему празднику детвора. Они ещё не понимали, что такое Жатва, и даже не очень понимали, что такое церемония Прощания. Им ничего не грозило, кроме, разве что, небольшого переедания за праздничным столом. Поэтому мальчишки и девчонка пяти-восьми Жатв от роду радостно носились туда-сюда, играли, голосили, и этой суетой слегка отвлекали окружающих от тягостных дум.

Роглада очень живо себе представляла Дарлана в таком возрасте, как и то, как поменяется список семейных проблем. Ей было очень интересно, в кого сын пойдёт характером: в мать или отца? Или в бабку? Или в кого-нибудь из неизвестных родственников? В конце концов Роглада сама дитя неизвестного отца, зачатая на оргии…

Она как раз обедала и размышляла о том, какие у неё могут быть корни, когда к ней подошёл Каро.

— Мне пора.

— Уже? — Роглада даже подскочила, едва не разлив похлёбку. — Так скоро?

— Звезда Жатвы приближается к зениту. Если мы, — мужчина кивнул на стоящего неподалёку Таркона, — опоздаем к Свалке, нас не поймут. Все уже собираются.

— Что ж, — Роглада помедлила, не зная, что сказать. — Хорошо.

Каро понимающе посмотрел на неё, кивнул и развернулся, чтобы уйти. Но его тут же схватили за руку.

— Слушай… — сказала девушка и замялась.

Она и сама не знала, зачем задержала мужа. Наверное, хотела сказать «возвращайся», как говорила ему перед каждой охотой. Но здесь ведь, в отличии от охоты, от него совершенно ничего не зависело. И год назад, при точно таком же прощании, Роглада, тогда ещё глубоко на сносях, тоже не знала, что сказать. Но в тот раз она почему-то переживала меньше.

— У меня тоже для тебя будет подарок на годовщину, — сказала она в итоге, заглядывая Каро в глаза. — Увидимся после Жатвы.

Тот улыбнулся своей жутковатой улыбкой и кивнул:

— Увидимся после Жатвы.

— Братишка, ты идёшь? — крикнул измаявшийся ожиданием Таркон.

Каро махнул рукой на прощанье и ушёл вслед за старшим братом.

Роглада вздохнула.

Они пойдут в Зал Воинов, что в нескольких улицах от их кажима, и для начала хорошенько между собой подерутся. Забавы ради, показать воинскую удаль. Как следует разукрашенные синяками и ссадинами, сядут пировать. Возможно, кто-то даже притащит каких-нибудь глупых девок для развлечения. А потом, перед самой Жатвой, самые сильные усядутся в круг и начнут ждать. Будут состязаться в невозмутимости, чтобы и веко не дрогнуло. Пока кто-нибудь — не обязательно даже из их числа — не начнёт корчиться от невыносимой боли, показывающей выбор Жнецов. И тогда тот, кто окажется ближе к Сильнейшему, обязан пронзить его сердце.

Роглада перешла в годру Брогона почти уже два года как, но этот обычай по-прежнему не очень понимала. Понимала, зачем пронзать сердце — чтобы прекратить мучения Избранного. Не понимала предстоящее убийству пиршество и драку. Не вязалось одно с другим в голове у Роглады, хоть тресни.

Ну да это же годра Брогона. Они даже по случаю сытного завтрака могут подраться. На радостях.

В кажиме накрыли собственное небольшое пиршество, куда более скромное, чем в кругу Сильных. Да и ели по большей части молча. Роглада кое-как умяла два куска праздничного хлеба, посыпанного сладким земляным орехом, да выпила кружку слабенькой браги. Дарлан, сидящий у неё на коленях, уже отужинал из материнской груди и теперь с интересом разглядывал прочих сотрапезников, постукивая деревянной ложкой по столу. Когда ему начинало казаться, что стука недостаточно и на него перестали обращать внимание, мальчуган начинал громко лопотать и посмеиваться, точно маленький перебравший сивухи проповедник.

Роглада, задумавшись, разглядывала метку на шее сына. Она была у всех в Годроане — чёрный круг размером с ноготь мизинца в основании черепа. С ней рождались все без исключения и доподлинно никто не знал, откуда она берётся. Кто-то считал, что это знак наличия духа — ведь ни у каких других созданий такой метки нет, и духа тоже. В кругах более просвещённых, а именно среди Высокой годры, были убеждены, что это защитный знак, позволяющий Жнецам уберегать души горожан от Хаоса, бушующего за стенами. В подтверждение рассказывали легенду об охотнике, который по случайности содрал метку, и через несколько шагов его обезглавила летающая тварь, взявшаяся ниоткуда. Существовали и другие версии, с доказательствами разной степени удивительности. Людям верующим, конечно и их было достаточно, но Роглада переняла у матери практическую сметливость и сугубо логический подход к рассуждениям, так что выслушивала эти байки с большим скепсисом.

Что её действительно занимало, так это то, что метка Дарлана как будто стала чуть меньше. Девушка даже украдкой взглянула на ребёнка сидящей рядом Ирмы, чтобы убедиться, что ей не кажется. Но у девочки метка уже основательно заросла волосиками, поэтому Роглада так ничего и не выяснила.

Через какое-то время она осознала, что снова раздувает собственную тревогу и, одёрнув себя, несколько раз глубоко вдохнула.

«Прекрати выдумывать, дурёха. Выдумщиков и без тебя хватит».

Когда с едой было покончено, старейшина кажима, умудрённый годами семипалый охотник, по традиции рассказал несколько легенд времён Основателей. Начиная с главной: как семь вождей сошлись в одном месте и объединились, основав город с семью годрами, который назвали Годроан. И как уже позже к ним начали присоединяться другие отщепенцы, коих со временем стало так много, что их выделили в отдельную годру, названную годрой Сброда.

При упоминании этого названия многие покосились на Рогладу — все знали, откуда она пришла в их кажим. Пусть те времена, когда Сброд считался низшей годрой, давно прошли, лёгкое пренебрежение к выходцам оттуда оставалось. Рогладу, правда, это нисколько не беспокоило. Она могла дать такую отповедь любому зазнавшемуся холую, что последний лучше бы выбежал голышом за стены, чем выслушал такое. Вот и теперь девушка взглядом исподлобья оглядела всех за столом, и каждый спешно делал вид, что очень внимательно слушает рассказчика.

За первой легендой последовала вторая, сосредоточенная уже только на годре Брогона. Она повествовала о том, кем был тот самый Брогон и как именно ему удалось собрать под своим началом сильнейших воинов, ставших защитой и кулаком всего Годроана. А в конце рассказчик запел песнь о гибели великого Основателя в сражении с полчищами тварей во время неудачной охоты.

Старейшина Шейнар, высокий, сухопарый, с костистым лицом и острыми скулами, имел насыщенный, низкий голос, который мог становиться громоподобным, а мог тихо шуршать и потрескивать, как догорающий костёр. Пел он с душой, нисколько не нуждаясь в музыке. Слушали его, без преувеличения, с благоговением. Роглада уже не первый раз слышала его пение, но тронуло её словно впервые. Хотя, казалось бы, что ей этот древний Основатель? И всё же благодаря песне то, как его оплакивали сыновья, воспринималось словно гибель родного отца.

Мысли даже снова вернулись к собственным родителям.

«А кто он, интересно, мой отец? Кто скрывался под маской[1]? Почему мама, тогда ещё юная, неопытная и совсем даже не Мудрейшая, выбрала именно его на той оргии?»

Песня закончилась, и все с неохотой стали расходиться. Близилась Жатва. Подавляющая часть подалась на улицу — смотреть, как Предвестница сменит цвет. Роглада же взяла сына и пошла в свой закуток. Подальше от сглаза плотоядной Звезды.

В закутке было душновато. Пришлось открыть окошко, хотя оно и выходило на проходную улицу. Стало шумнее, зато задышалось свободнее.

Дарлан капризничал. То ли остался недоволен слишком рано завершившимся застольем, то ли успел затащить в рот еду не по возрасту, и теперь его мучили колики. Хныканье постепенно переросло в плач. Ножки задрыгались в одеялке, пухлые кулачки резкими взмахами выражали негодование.

Роглада прижимала его к себе и, покачивая, напевала:

Тихо, тихо

В уголке таится лихо.

Слышит, слышит,

Как ребёночек мой дышит.

Старая песенка сама лилась из уст, пока в голове вращались совсем другие мысли.

О том, что так происходит каждый год.

О том, что так происходило испокон веков.

О том, что выбора никакого нет.

Роглада знала, что в эту девятину каждая мать окологодовалого ребёнка, если только у неё есть сердце, думает точно так же. И прижимает к себе своё дитя, надеясь и молясь только на одно: лишь бы пронесло. Можно бояться Жнецов, можно их ненавидеть, но в этот час каждая мать готова ползать у них в ногах, лишь бы... не случилось страшное.

Слышит, знает —

Сон мои глаза смыкает.

Глаз сомкнётся —

Моя радость не проснётся.

Миг близился. Это слышалось в наступающей за окном полной тишине. Один миг — и троих не станет. Словно огромный невидимый серп пронесётся, рассеча три жизни.

Увы, Жнецы глухи как к мольбам, так и к проклятьям. И всё, что остаётся матерям — страх, ненависть и удушливое бессилие.

«Ну когда же уже? — внутренне стенала каждая мать Годроана. — Поскорей бы всё это закончилось!»

А пурпурная смерть всё так же плелась по небу. Неторопливо. Вальяжно.

Мудрецы из годры Дхорта веками твердили: «Во время Жатвы первой умирает доброта».

Можно быть сколько угодно отзывчивой и доброй, возлюбить каждого своего ближнего, но во время Жатвы ты будешь радоваться, если любимое дитя твоего ближнего умрёт. Потому что это будет означать, что твоё дитя — выживет. Кто угодно, лишь бы не мой ребёнок. Отцы более взвешенны и рассудительны в этом вопросе. Но матери…

Матери все думают одинаково.

Знает, злится —

Я не дам тому случиться.

Тихо, тихо,

Уходи, седое лихо.

Дарлан наконец стал успокаиваться. Роглада чувствовала, как несмотря прохладный сквозняк вспотели ладони, как покрылся испариной лоб. Но она бы скорее умерла, чем хоть на миг отпустила свою кроху. Она приложилась губами к его головке, закрыла глаза и зашептала все защитные наговоры, какие только знала от старух из бывшей своей годры.

Хотя сама всех убеждала, что ни один из них не работает.

А мгновения всё тянулись и тянулись, замыкаясь в безумную петлю. Жатва должна была уже свершиться, но словно где-то задержалась. Жнецы передумали? Хоть бы они передумали! Ну хоть один разок!

И вдруг на улице, где-то за соседними кажимами, раздался резкий, как удар плети, истошный женский крик. Полный боли и страдания.

А Роглада тут же выдохнула, только теперь поняв, что у неё даже помутилось в голове от недостатка воздуха.

— Всё будет хорошо, — зашептала она маленькому Дарлану, открывая глаза и поворачиваясь к сквозняку, чтобы подышать. — Всё уже кончилось…

И замерла, глядя в окно.

Свет снаружи всё ещё был пурпурный.

Миг — и он стал холодно-синим. А на пол из одеялка вдруг посыпались хрупкие чёрные хлопья…

Как потом выяснилось, за несколько мгновений до Жатвы кричала женщина из годры Амарта, у которой на руках только что умерла сестра. Ту настиг банальный удар.

Голоса же той, чьё дитя отняли, никто не услышал. Просто когда её соседка Ирма выглянула из своего закутка, сидящая рядом Горба проскрежетала:

— Вот и всё, тихоногая.

По полу уже струилась невесомая антрацитовая пыль.

Рогладу нашли в её закутке, сгорбившуюся над пустым одеялком. Она беззвучно рыдала, с трудом вдыхая через спазмы. Старательно скрывая облегчение за вполне искренним сочувствием, Ирма кое-как уговорила соседку подняться и выйти на улицу, чтобы кто-нибудь тем временем вымел и собрал чёрный прах, только что бывший крепким здоровым малышом.

Роглада же не могла прийти в себя добрую девятину. Оживилась она только тогда, когда на улице началось движение — возвращались воины из круга Сильных. Рыжая брогонка сначала было вскочила, но вдруг застыла.

— Как я ему скажу? — пролепетала она.

Вместо Каро к ней подошёл Таркон.

— Брат подставил сердце, — металлическим голосом пролязгал он. — Я сам пронзил его копьём.

В глазах его плескалось горе.

[1] По древней традиции во время Круга Перерождения проходит большая оргия, в которой могут поучаствовать все желающие. Условия для участия только два: во-первых, на всё время мероприятия надеть и не снимать маску с цветом своей годры; во-вторых, пережить не меньше семнадцати Жатв. На деле в оргиях в основном участвуют безродные, то есть не знающие своего рода или те, чей род не имеет доброй славы. История происхождения этой традиции считается утерянной.

Глава 4

На церемонии Прощания всегда собиралась большая толпа. Независимо от того, кто на этот раз отправился к Жнецам, и кто лишился родни. Нет, разумеется, прощаться приходил не весь Годроан — столько народу не вместила бы скромная городская площадь. Однако тех, кто чувствовал себя сопричастным, всякий раз оказывалось существенно больше, чем просто круг знакомых новоявленных Избранных.

Тысяча сто семнадцатая Жатва не стала исключением. У помоста перед зданием Сената в ожидании церемонии сгрудились многочисленные неравнодушные. Они обсуждали наступление нового года, Избранных, чистокровных и далее по списку. Хотя души старались говорить негромко, над площадью висел гомон, в котором отдельные голоса терялись так же, как капля воды теряется в реке.

Роглада стояла у невысокого постамента, на котором покоилось высохшее тело с раной на груди. Рядом с брогонкой беззвучно лила слёзы женщина из годры Кин — перед ней на другом постаменте лежал старик с выгоревшей изнутри головой. В ногах мертвецов на отдельной тумбе поставили узкую урну с крышкой, в которую без труда поместились останки Чистейшего. Всё, что смогли собрать с пола.

Позади скорбящих маялись два охранителя. Один откровенно скучал, глядя поверх толпы и поглаживая рукоятку висящей на поясе дубинки. Другой и вовсе клевал носом. Ещё несколько их сослуживцев группками по двое-трое толклись вокруг сборища, приглядывая за порядком. К самой церемонии они, разумеется, не проявляли ни малейшего интереса. Ещё чуть в стороне от возвышения стояли четверо трупоносов. За годы работы у этих ребят выработались совершенно непроницаемые лица, будто они всякий раз уносили собственных умерших родственников. Правда, по случаю носильщики оделись в торжественные робы, ведь тела следовало отнести в священный могильник к остальным Избранным, а не просто оставить за пределами города на поживу падальщикам.

Жрец-церемониймейстер опаздывал. Гул толпы проникал через уши и оседал в голове тупой болью, которая с каждым вдохом пульсировала всё сильнее. Роглада, стиснув зубы, смотрела на изуродованное тело мужа. Зрелище было донельзя жалкое. Сморщенная кожа, облепившая скелет, ввалившиеся щёки, провалившиеся в череп глаза — так выглядел сильнейший мужчина Годроана после Жатвы. А рядом с ним лежал Мудрейший, чью мудрость Жнецы выжгли дотла пурпурным пламенем избранности. Ну и, конечно же, Чистейший, превращённый в прах, в пыль. Все давно привыкли, что Избранные умирают именно так, а потому мало кто задумывался о причинах столь неестественных смертей. Но те, кто задумывался, понимали сей знак однозначно. Просто убить Избранных Жнецам явно было недостаточно. Им непременно требовалось вложить в Жатву некий извращённый символизм.

Из толпы часто поглядывали на Рогладу. Там присутствовали и те, кто хорошо её знал, и кто знал едва, и кто не знал вовсе. Однако все незнакомцы уже наверняка выяснили, кто она такая и по какой причине стоит рядом с Избранными. И хотя взгляды их были какими угодно, только не враждебными и не равнодушными, девушке хотелось крикнуть: «Чего уставились?!» Где-то глубоко внутри она помнила, зачем души приходят на церемонию, но с недавних пор её совершенно не волновало, что думают и чувствуют другие. Ей казалось, что она стоит перед стаей стервятников, которые пришли поживиться кровавыми клочьями, оставшимися от её сердца.

Наконец в дверях здания Сената появился жрец. Грузный, хромоногий, с одутловатым лицом, украшенным пегой от седины бородой и несколькими бородавками на щеках. Он приблизился к постаментам, и, глянув водянистыми глазами на двух скорбящих, спросил буднично:

— Ну что, начнём, пожалуй?

Едва дождавшись кивков, он занял место посреди помоста и воздел руки к небу. Гомон тотчас стих почти полностью.

— Годроане! — начал он тренированным звучным голосом. — Снова мы прощаемся с Избранными. Их жертва вновь позволила всем нам жить дальше вопреки жестокости мира за Стеной. Как год назад. Как тысячу раз до этого. Как и всегда, имена Избранных навек будут высечены в камне и в наших сердцах. Каро из годры Брогона. Тильд из годры Кин. Дурлан из годры Брогона.

Жрец говорил торжественно, трагично, с чувством. Фальшь в его тоне почти не чувствовалась. Ещё несколько Жатв назад юная Роглада слушала этот голос и остро хотела ему верить. Но теперь она с удовольствием схватила бы старика за бороду и затолкала ему же в глотку, чтоб заткнулся. И даже не потому, что тот допустил ошибку в имени сына. Просто услышав имена родных в этой пафосной речи, брогонка будто заново их лишилась, но на сей раз прилюдно, гадко и позорно. И тут же возникла мысль: «Это всё какое-то издевательство».

В глубине разорванной горем и болью души зардели угли злости.

— Мы скорбим, потому что утратили любимых, — продолжал жрец, вдохновенно жестикулируя. — Друзей. Родных. Да и просто хороших горожан, без которых великий Годроан уже не будет прежним. Эта скорбь так... естественна. Она растёт из самого главного, что в нас есть — из любви к ближнему. И благодаря жертве Избранных в нашей скорби есть надежда.

Роглада не вытерпела и громко фыркнула. Жрец удивлённо посмотрел на неё, сделав вынужденную паузу. Девушка глядела в ответ зло, но молчала. Церемониймейстеру не оставалось ничего, кроме как продолжить.

— Давным-давно на этом самом месте наши предки сражались за свою жизнь...

До сей поры жрец отлично удерживал внимание слушателей. Но как только прозвучали слова «давным-давно», в толпе снова начались негромкие разговоры, смех и шевеление. То, что собирался рассказать церемониймейстер, все уже слышали не раз и не два, а потому отлично знали: ничего нового в этой части речи точно не будет.

Жрец же как ни в чём не бывало продолжил рассказ, лишь слегка повысив голос:

— ... Они гибли в неравном бою с полчищами Диких Земель. Они уже почти утратили надежду. Но Жнецы, увидев столь кошмарное истребление душ, сжалились и предложили Основателям выход. Сделку. Трое Избранных раз в год в обмен на помощь против внешних угроз — всех, какие не навлекут на себя сами ду́ши. И Основатели, посовещавшись, согласились. Троих забрали Жнецы, и полчища врагов тут же дрогнули. Мощь Жнецов раздавила их волю, лишила сил. Предки же, напротив, воспрянули духом, сплотились и в итоге смогли одолеть врага. Остатки тварей бежали, поджав хвост! Тогда-то и появился Годроан, ныне называемый Великим. Под защитой Жнецов, благодаря Сделке, людской род начал подниматься с колен. Так посмотрите же вокруг и скажите: разве жертва Избранных напрасна?

Лишь двое или трое в толпе промычали негромкое «нет», остальные и не подумали отвечать. Роглада, наблюдая за стараниями жреца, злобно оскалилась. Ей уже было почти не важно, что он говорит. Сам звук его голоса будил в ней лютое бешенство.

— Каро, Тильд и Дурлан покинули нас в эту Жатву. Отдали свои жизни, чтобы сохранить жизнь всего Годроана. Но хотя они ушли, они не будут забыты. Они упокоятся рядом с другими Избранными, и никто — слышите, никто! — не скажет о них больше дурного слова. Ибо их честь — наша честь. Их жертва — наша жертва! И память об ушедших в наших сердцах да будет им второй жизнью. Без тревог и тягот. Без страха, боли, зла. С одними лишь покоим и величием. Помолчим же, друзья! Проводим наших Избранных в...

Жрец так увлёкся своей речью, что, казалось, уже не чуял под собой земли.

Роглада, впрочем, тоже. Ярость, словно прорвав плотину, наконец хлынула наружу.

— Может, сам уже наконец помолчишь?! — прокричала брогонка прямо в лицо старика. — Что ты вообще несёшь, трепло бесхребетное?

Над площадью повисла такая тишина, что стал слышен ветер, подвывающий среди далёких вершин Мрачных Стен.

Жрец, опешив, смешался. Уставший охранитель резко потерял сон.

Несколько сотен глаз уставились на Рогладу. С ужасом, с удивлением, с интересом. И ей бы замолчать, пока не наговорила что-нибудь несовместимое с жизнью. Но сил сдерживаться уже не было. Теперь она могла лишь выплёвывать накопившийся яд до тех пор, пока тот не иссякнет.

Просто кроме яда у неё внутри ничего и не осталось.

— Покой? Величие? — голос дрожал от злобы. — Этим я должна себя успокаивать, потеряв всех, кого...

— Годрина Роглада... — начал было жрец, но брогонка уже впала в неистовство и даже слушать не стала.

— Это что, похоже на величественное зрелище? — она ткнула пальцем в Избранных и повернулась к толпе. — Кто из вас стоял на моём месте? Скажите мне, как вам живётся с величием ваших убитых Жнецами родичей!

Среди собравшихся прокатился возмущённый ропот. Правда, возмущение было направлено не только на Рогладу.

Охранители зашевелились, но жрец жестом их остановил и уже более уверенно сказал:

— Горе застилает твой разум, годрина Роглада. Мы здесь, чтобы разделить твою потерю на всех...

— Да неужели? — воспалённый взгляд вновь вцепился в лицо старика. — И сколько же родных потерял в Жатвах ты, годренн Жарр?

Вопрос случился не в бровь, а в глаз. Многие знали, что у жреца среди родственников Избранных не уродилось.

— Разве это важно? — спросил он, напустив на себя скорбный вид. — Ведь каждый ушедший Избранный — это наша общая трагедия.

В толпе снова заворочалось ворчание, которое перекрыл надтреснутый голос Роглады:

— Как же ловок ты словами играть! Общая трагедия! Правда от неё одни страдают, а другие только произносят напыщенные речи! Одни оплакивают, а другие гордятся «жертвой», к которой не имеют ни малейшего отношения! И вообще, объясните-ка мне: я, по-вашему, принесла в жертву всех, кого любила? Мать? Мужа? Сына? У меня в голове что-то никак ваши проповеди не складываются. Люди, вы хоть что-нибудь понимаете в этом? Кто кого приносит в жертву каждый год?

Судя по ответу, люди в этом очень даже понимали.

Церемониймейстер быстро понял, к чему она клонит, поэтому снова попытался сменить тему, перекрывая голосом одобрительные возгласы из толпы:

— Это бремя всего Годроана! Наша общая обязанность, наш долг друг перед другом. Каждый из нас рождён и живёт благодаря тому, что десятки, сотни поколений наших предков жертвовали своими жизнями ради нас!

— А, то есть это они сами собой жертвуют?! — Роглада как могла изобразила удивление. — Вот оно как! У них, оказывается, был выбор! Их, видимо, кто-то спросил, прежде чем превратить вот в это! И каждый из них решил принести себя в жертву. Ну да, теперь всё понятно! Это же так свойственно годовалым детям — жертвовать собой!

После этой фразы один из охранителей, более не спрашивая разрешения жреца, схватил девушку за плечо, но та вырвалась и так оттолкнула стража, что тот грохнулся на седалище. И тут же по толпе прокатилось грозное: «Не трожь!», «Пусть говорит!».

Жрец, видя, как стремительно портится ситуация, сдвинул брови и заговорил уже с явной угрозой:

— Уж не хочешь ли ты сказать, что смерть Избранных с самого Основания была напрасна? Хочешь втоптать в пыль честь всех, кто умер за наше будущее? Годрина Роглада, ты сама обесцениваешь смерть своих близких! Ведь по твоим словам выходит, что они погибли ни за что! — Церемониймейстер повернулся к толпе. — Разве могли Основатели позволить своим потомкам погибать ни за что? В чём тогда смысл основывать город — чтобы обречь его жителей на бессмысленную смерть? Одумайтесь! И ты, годрина Роглада, подумай снова: что говорит в тебе? Не та ли боль, что каждому здесь знакома? Вспомни: ведь именно она собрала нас здесь, она объединила! Если мы пойдём на поводу у боли и горя, они лишат нас сил. Если же не поддадимся им, то явим свою силу! И каждый раз собираясь здесь, мы, сами того не сознавая, решаем: сгинуть или выстоять? Так решите же! Сгинем? Или выстоим, как всегда?

Жрец говорил так искренне, так проникновенно, что толпа таки притихла. Даже Роглада на миг задумалась и не нашлась с ответом. Ещё немного, и старик переломил бы спор в свою пользу.

Но тут другая чистокровная, доселе молчавшая, отчётливо сказала:

— Мы здесь собираемся, потому что не хотим умирать такой смертью. — Она смотрела на тела Избранных. — Но всё равно каждый год кто-то умирает. А вы, проповедники, только лжёте, чтобы мы не роптали. Так говорил мой отец, — и она кивнула на тело Мудрейшего.

И тут жрец дал слабину. Он открыл рот для ответа, но осёкся, потом снова попытался что-то сказать и снова передумал. Пауза затянулась. Затянулась настолько, что даже те, кто стоял дальше всех, заметили. А Роглада, глядя на потуги старика, лишь убеждалась в своей правоте. И с каждым мгновением на сердце становилось всё гаже и гаже.

На площади тем временем забеспокоились охранители. На них вдруг стали недобро поглядывать из толпы.

Из улиц же потянулись те, кто оказался неподалёку и уловил неладное. Жизнь интересными событиями баловала крайне редко, поэтому ни один горожанин в здравом уме не прошёл бы мимо затевающейся заварушки. А здесь им довольно быстро объясняли, что происходит.

— И в чём же я солгал? — спросил наконец подобравший слова церемониймейстер. — Неужто в том, что благодаря Избранным мы все живы и вообще родились? Или может быть в том, что они достойны почитания?

Он явно намеренно подобрал утверждения, с которыми сложно было спорить, но поздно. Все его слова уже воспринимались как жалкий лепет и вызывали лишь раздражение.

Площадь загудела как встревоженный улей.

— Я стою на этом месте уже второй раз, — сказала Роглада, не в силах сдержаться. — И теперь я, если посчитать, уже трижды чистокровная! Не припомню, чтобы хоть кто-то в истории имел такую кровь. Но знаешь в чём беда твоих рассуждений, годренн Жарр? Если верить тебе, то моя кровь бесценна. А на деле я — и мы все! ­— только лишились тех, кто был по-настоящему бесценен! И ты мне пытаешься рассказать, что потерять троих лучших людей, самых дорогих мне людей — это честь?! Это проклятие! И мы все поколениями страдаем от этого проклятия! Вдумайтесь, люди: с основания города мы потеряли в Жатвах почти три с половиной тысячи лучших из нас! Чего мы могли бы добиться, если бы все они были живы? Насколько счастливее мы бы были, если бы все они были живы? Так почему нам предлагают радоваться и выдают проклятие за благо?..

Взрыв одобрения прокатился по площади. Над ней словно сгустилась невидимая, но осязаемая туча, которая собиралась вот-вот прорваться наружу то ли дождём, то ли громом, то ли чем похуже. Но Роглада отчего-то этого совсем не боялась. Напротив, она эту «тучу» очень хорошо понимала — ведь им обеим просто необходимо было освободиться от всего, что скопилось внутри.

— Опасная вещи говоришь, годрина Роглада! — пророкотал жрец. — Так ведь недолго и…

Комок грязи, прилетевший откуда-то из толпы, угодил церемониймейстеру прямо в бороду, что вызвало сначала смех, а потом зазвучали крики: «Заткнись!» и «Старый брехун!» Охранители схватились за дубинки, но в растерянности не решались пока их применять.

— Тупицы! — не выдержал жрец, окончательно оставив торжественный тон. — Вы хоть понимаете, на что покушаетесь? Истинная мощь Жнецов вам и не снилась! Только представьте, что они со всеми нами сделают, если нарушить с ними сделку! Неужто вы думаете, что сможете защититься от них так же, как от каких-нибудь выползней или жаробрюхов?!

— А что, лучше добровольно идти на заклание? — ещё яростнее прокричала Роглада. — Смиренно отдавать кровавую дань, ничего не требуя взамен?

Она повернулась к толпе и крикнула:

— Я поняла, почему мы здесь спорим об очевидном! Просто нами уже тысячу Жатв правят трусы!

Тут на неё накинулись сзади: намереваясь повалить. Брогонка, взревев, отчаянно засопротивлялась, но почти сразу получила такую оплеуху, что тут же оказалась на земле.

Слегка оглушённая, ошалелым взглядом Роглада ещё увидела, как другая чистокровная выхватывает нож и с ненавистью втыкает его в бок ударившего брогонку охранителя. Воин делает шаг в сторону и падает, держась за торчащую из-под рёбер рукоять, крича как будто где-то вдалеке; его напарник бьёт дубинкой обезоруженную женщину по голове. Та падает мешком. Взгляд её стекленеет. Из головы начинает вытекать кровь.

А потом кровь полилась повсюду.

Дальнейшее запомнилось девушке фрагментами, но на диво яркими и отчётливыми.

Тёплое и красное, бегущее по губам.

Площадь, усеянная драками и мечущимися людьми.

Охранители, которых сминают, избивают и топчут ногами.

Вопли, топот, гвалт, звон в ушах.

А в мыслях самой Роглады в это время — предельная ясность. Она впервые в жизни воочию увидела настоящий хаос и при этом не растерялась, а наоборот — поняла, что нужно делать. Словно наконец открылся тайник, где лежали все тайны мироздания.

Поэтому она отбила у толпы того охранителя, что ударил её, получил ранение и теперь пытался уползти прочь. Каким-то чудом убедила рассвирепевших людей в том, что убивать никого не нужно. Возможно, сказалась её небывалая чистокровность. Или, может, она просто говорила то, что каждый где-то внутри себя говорил неоднократно. Так или иначе, одну жизнь она сохранила.

А потом она снова говорила, но на этот раз обращаясь ко всей площади. И её слушали. Расправы тут и там прекращались. Пожар, занявшийся на краю площади, быстро потушили.

Роглада же говорила о том, что дальше так жить нельзя. Что пока Годроан отдаёт на заклание самое лучшее, он не способен стать лучше. Что пока городом руководит страх, страх будет лишь расти. Он и так разросся до того, что горожане перестали даже думать, можно ли жить иначе. Нам нужно большее, говорила она, чем бесконечная работа, разделяемая сном. Нам нужно не отдавать тех, кто лучше нас, а стоять с ними плечом к плечу. Мы не хотим радоваться, когда умирает дитя соседа, говорила Роглада.

Её слушали. Её одобряли. Вторили: «Не хотим!»

И спрашивали: «Так что же делать?»

Она ответила: нужно выяснить, как разорвать сделку со Жнецами. Если придётся, разорвать самих Жнецов. Или же быть разорванными. Всё лучше, чем вечное рабство под гнётом страха.

И снова с ней соглашались. Хоть и не так громогласно, как раньше.

Нужно начать поиски с Высокой годры, сказала Роглада. И слегка поредевшая толпа бросилась искать.

Они ворвались в здание Совета, выгнали всех, кто там оказался, переворошили архив. Нашли сбежавшего с площади церемониймейстера и кучу бумаг с текстами проповедей. Ничего интересного. К тому времени захваченных идеей другой жизни стало ещё меньше: часть разбрелась, часть занялась грабежом. Поэтому, когда Роглада собрала оставшихся и повела в конец Высокой годры, на выходе из Совета их встретила многократно превосходящая сила, возглавляемая кулаком охранителей.

Как потом выяснилось, пока люди под предводительством Роглады обшаривали Совет, охранители объяснили всем сбежавшимся на шум, что на церемонии Прощания вспыхнул бунт предателей, которые вознамерились узурпировать власть.

Раньше, чем Роглада успела вмешаться, завязался жестокий бой.

Через девятину всё крыльцо у входа в Совет было усеяно телами и залито кровью.

А ещё через треть девятины «бунт» закончился.

Глава 5

Подсудимые стояли в ряд, привязанные к деревянным столбам. Кто-то старался спрятать лицо, кто-то рыдал, кто-то изрыгал проклятья. Роглада стояла в самом конце строя, на том же самом месте, где слушала напыщенную чушь церемониймейстера, и молчала. Но не благодаря хорошей выдержке. Ей единственной помимо рук завязали ещё и рот.

Просветление, что управляло ей в хаосе восстания, уже выдохлось. Уверенность вместе с жаром боя тоже постепенно просочились через поры и истаяла. Казалось, сердце теперь совсем окаменело. За круг, который брогонка провела в Яме, как самая что ни на есть преступница, в душе не осталось ничего, кроме жалкого огрызка злобы да отупляющей усталости.

Теперь же всех, кого определили в предатели, выволокли из Ямы и выстроили перед горожанами. За каждым преступником стоял воин с копьём, готовый немедленно пустить оружие в ход.

Предателей осталось всего восемь. Остальных либо убили ещё в потасовке, либо они скончались вскоре после неё. Лишь восемь тех, кто ответит за устроенное кровопролитие.

Не так уж много, отметила про себя Роглада. Могло ведь быть намного больше.

Суд никогда не заканчивался добром для подсудимых. Раз уж дошло до суда — будь уверен, круги твои сочтены. Но Роглада почему-то думала лишь о том, что толпа, которая собралась поглазеть на судилище, размером превзошла ту, что стояла на церемонии Прощания. Стало быть, событие получилось поистине из ряда вон. Некоторые лица даже побывали и там, и тут. Правда, теперь они выкрикивали угрозы и оскорбляли подсудимых наравне с другими. Но можно ли их в этом винить? Таков уж обычай, в конце концов. Да и как ещё отвести от себя подозрения в сочувствии изменникам…

Народ Годроана получил неожиданный, но запоминающийся подарок к празднику Перерождения. О таком суде ещё долго будут рассказывать на каждом углу, смакуя подробности.

Обвинитель запаздывал. Вероятно, не по случайности: толпу следовало потомить, прежде чем устроить представление. Иначе покажется, что всё случилось слишком быстро. А день как-никак особенный. Страхи Жатвы прошли и вернутся не скоро, теперь можно жить дальше. Так почему бы не порадовать народ кровавым зрелищем, чтобы помочь настроиться на верный лад?

Никто из собравшихся не знал, что произошло на Прощании в действительности. Им всё, что нужно, объяснили и рассказали. Для глупых повторили дважды. Упрямых переубедили. Ради справедливости. Чтобы души могли порадоваться, глядя, как судят негодяев. Как побеждённое зло будет уничтожено. Правда, вряд ли даже сами негодяи хорошо понимали, что случилось. Роглада и сама подозревала, что не понимает. Она лишь смутно чувствовала, что хоть её и назначили зачинщицей бунта, на самом деле она ничегошеньки не значила. Это было намного больше неё. Больше кого бы то ни было.

Самые нетерпеливые в толпе уже начали бросаться комками грязи и гнильём. Рогладе довольно быстро попали в лицо, но она и на это никак не отреагировала. Боль тела превратилась в какую-то насмешку над самим понятием боли. Она пульсировала, ныла, колола, но будто где-то позади, за толстой ширмой. Больше страданий причиняло то, что в первом ряду стоял весь её кажим. Старейшина Шейнар, Разия, Ирма, прочие — все кроме Горбы. И все они видом своим показывали лишь стыд, отвращение да презрение. Только по лицу Таркона ничего не читалось. Но даже отречение от неё клана не так сильно волновало Рогладу, как когда-то. Осознав это, она сама себя спросила: как же так? Ведь она всегда была совестливой, так что же случилось? И тут же ответила: всё правильно. Просто она уже не воспринимала себя живой. Той души, что якобы покрыла позором всех родичей, больше не существовало. Да и телу осталось недолго.

Именно потому, что погрузилась в подобные мысли, Роглада не сразу заметила, как появился обвинитель. Высокий, с густой шевелюрой, красиво одетый, он вышагивал вдоль края помоста и произносил речь. Брогонка не особо слушала. Там было что-то про «с тяжелым сердцем вынужден объявить о предательстве» и «вероломное нападение на Совет» — несущественная болтовня, в том числе и для зевак. Последние хоть и перестали метать подножную грязь, но откровенно скучали — новости минувшего круга все уже обмусолили не одну сотню раз.

Потом начали оглашать обвинения. Люди несколько оживились. Обвинитель называл имя и годру преступника, перечислял все прегрешения, делал паузу — чтобы позволить народу высказать ненависть, а затем зачитывались нарушенные законы и, через паузу, вердикт. Первым пяти, как менее провинившимся, позволили даже сказать несколько слов в своё оправдание. В итоге один, стеная, пытался отрицать вину, второй с готовностью покаялся, у третьего оказалась сломана челюсть. Оставшиеся двое говорить просто отказались. Их всех отправили работать в шахты до конца жизни. Когда их уводили, в спины им традиционно летели проклятья и принесённое специально для этого гнильё.

В суде сделали небольшой перерыв, после которого пришёл черёд «самых тяжёлых случаев». Обвинения зазвучали куда более серьёзные.

Одному, с виду доходяге, приписывали зверскую жестокость, предательство, поджог, изнасилование и несколько убийств. Слова ему не дали, но судя по выражению лица, оправдываться он и не собирался. Его приговорили к смерти от избиения. В этом месте преступник не выдержал, задёргался и заорал от ужаса. Само собой, этим всех собравшихся неплохо развлёк. Его быстро спустили с помоста, привязали к другому столбу, вкопанному чуть в сторонке, и, пока суд зачитывал следующее обвинение, убийцу насмерть забили камнями. Бросить камень хотелось многим, поэтому когда снаряды кончались, подбирали уже использованные и швыряли в уже основательно переломанный труп.

Вторым оказался кузнец из годры Кин, муж той чистокровной, которой проломили голову у всех на глазах. Он не успел её спасти, поэтому в ярости убил двух охранителей, а потом отнёс тело жены в здание Совета и до последнего стоял плечом к плечу с Рогладой, когда их уже встретили на улице. Всё это зачитали в подробностях, потому что он сам всё рассказал, как только его схватили. На протяжении всего суда он практически не менялся в лице — лишь иногда сжимал губы да начинал играть желваками. В итоге: убийства, предательство, раздувание раздора. Но так как жену всё-таки убили у него на глазах, смерть от избиения заменили на смерть милосердную. Воин, что стоял позади, вышел вперёд и, лишь чуть-чуть поколебавшись под взглядом обречённого, под рёв толпы воткнул копьё кузнецу в сердце.

И, наконец, холёный обвинитель встал перед Рогладой. Дождался, пока гомон за его спиной поутихнет.

— Слишком много убийств за последние два круга, — сказал он, глядя в глаза брогонки с искренней ненавистью. — Столько Годроан не видывал и за тридцать последних Жатв. Семьдесят девять убитых. Несколько десятков раненых — некоторые наверняка ещё умрут в ближайшие пару кругов. Некоторые останутся калеками и не смогут работать. Разгром здания Совета! А знаете, — обратился он к толпе, — как давно у столбов стояли сразу восемь виновных? У нас здесь архивист из годры Дхорта, скажи же, годренн Тарт!

— Нет таких примеров в архиве, — проскрипел стоящий в стороне старик.

— Слышали? Нет таких записей! Никогда стольких не осуждали за раз, да ещё за что! За предательство! Это даже осмыслить тяжело. И всё это, вы не поверите, начала всего одна душа, — обвинитель сделал паузу, жестом указав на привязанную к столбу женщину. — Роглада из годры Брогона.

По толпе прокатилось несколько дежурных оскорблений и угроз.

— Не могу даже представить себе что-то омерзительнее, чем стравливать между собой горожан, которые живут бок о бок, трудятся, делят все радости и невзгоды. Сеять раздор там, где его не должно быть. Обманом и хитростью заставлять брата убивать брата. А эта женщина, — снова тычок пальцем в Рогладу, ­— пошла на всё это и немало преуспела.

Чувствовалось, что обвинитель искренне верит во всё сказанное. И Роглада из минувшего круга непременно попыталась бы прокричать сквозь кляп всё, что думает по поводу его способности делать простейшие умозаключения. В голове сами по себе привычно рождались едкие издёвки, от которых у столь напыщенного самоуверенного болвана наверняка голова бы лопнула. Но у нынешней Роглады не осталось ни малейшего желания кому-либо на что-либо указывать. Её даже забавляло наблюдать за тем, как развивается мысль обвинения.

Так что обличительная речь в адрес «предательницы» вызвала у последней лишь нервное хихикание. Но на это никто не обратил внимания.

— Однако хуже всего то, что всё это сделала чистокровная. Ведь ей поверили именно поэтому! Те, кого она привела к смерти или к преступлениям, по сути стали жертвами её гадкого языка! Да-да, отродье в облике женщины, не пытайся ничего говорить! Мы больше не хотим слышать ни слова из твоего поганого рта!

Над площадью прокатился гул одобрения, за которым последовала новая волна насмешек и различных вариантов, что следовало сделать с вышеназванным ртом. Обвинитель выждал немного, а потом вскинул руку, призывая к тишине.

— Итак, столь ужасающие поступки требуют воздаяния, — продолжил он, по-хозяйски прохаживаясь вдоль края помоста. — Однако я, знаток законов и опытный судья, даже немного теряюсь. Какое наказание будет достаточным? Смерть? Слишком мало за почти сотню загубленных душ. Даже самая медленная и мучительная кончина будет здесь лишь тенью справедливости. В то же время мы, повторюсь, имеем дело с чистокровной, родственницей аж сразу трёх Избранных. Традиции не велят нам убивать чистокровных. Так что же делать?

Рогладе пришло в голову несколько вариантов ответа на этот вопрос, что её снова дюже развеселило. Правда, из-за кляпа и общего истощения её смех больше напоминал истерический приступ. Многие из толпы с интересом за ней наблюдали. Другие, решив, что обвинитель решил всех обмануть и отменить расправу, негодующе загудели. Но тот поспешил всех успокоить.

— Нет-нет, не переживайте. После долгих размышлений суд всё же смог подобрать подходящее наказание. Но сначала — годра Брогона.

Старейшина Шейнар с достоинством поднял голову, демонстративно не глядя на предательницу.

— Вы покрыли себя позором, пригрев у себя такую гадину, — обвинитель смотрел на старика сверху вниз. — Чтобы искупить его, вы своими силами восстановите всё, что повредили или разрушили бунтовщики. Кроме того, вы возьмёте на пожизненное попечение всех калек, которых понаделал ваш выкормыш. Высокая годра будет следить, даёте ли вы всё необходимое подопечным. И на ближайшие десять Жатв количество ваших представителей в Совете будет сокращено вдвое.

После последней фразы по толпе загуляли удивлённые вздохи и шепотки — такое наказание звучало впервые на памяти большинства собравшихся. Старейшина Шейнар, не изменившись лице, медленно, словно с усилием, склонил голову в качестве согласия. Роглада понимала, что большинство озвученного ляжет прежде всего на их кажим, и понимала, что в каком-то смысле всех их подвела. Но вряд ли кому-то требовались её мольбы о прощении.

— Теперь ты, — обвинитель встал к ней так близко, что отчётливо пахнуло ароматным маслом, которым он натёр кожу. Убить тебя было бы слишком просто и неправильно. Поэтому мы сделаем то, чего не было уже сотню Жатв. Ты будешь изгнана из Годроана.

На сей раз толпа охнула так отчётливо и слитно, будто люди весь круг это репетировали.

— Как только за тобой закроются ворота, — повысив голос, продолжил обвинитель, — ты станешь для нас одной из тварей, что там обитают. Любой охотник, встретив тебя, обязан будет тебя убить. У тебя больше не будет ни годры, ни родословной, память твоя будет проклята, а имя забыто. В истории Годроана останется лишь упоминание о Проклятой, Разжигательнице Раздора.

Впервые за весь суд стал слышен ветер. Страшнее наказания жители Годроана, пожалуй, не знали, поэтому каждый внутренне съёжился от такого приговора. Пользуясь этой паузой, обвинитель добавил значительно тише, но при этом значительно злее:

— Я очень постараюсь, чтобы тобой ещё долго пугали детей, отродье. И вряд ли хоть кто-то когда-то ещё будет носить твоё имя. Ты хотела устроить переворот — ну что ж, очень слабая попытка. Тебе удалось обмануть немногих и ненадолго. В итоге правда восторжествовала, как всегда. Так что во имя всех, кого ты погубила, желаю тебе сдохнуть в одиночестве, в компании застенной мрази, среди которой тебе самое место.

Проклятая выслушала эту отповедь до конца, не издав ни звука. Но стоило лишь обвинителю с победным видом отвернуться, как изгнанницу едва не разорвало от хохота. Причём если раньше её поведение походило на истерику, то теперь скорее на припадок одержимого. На неё смотрели со смесью растерянности и ужаса, а Роглада не могла остановиться, потому что всё услышанное показалось ей просто вселенски смешной иронией. А от того, что, судя по обалдевшему выражению лица, сам обвинитель её не понимал, становилось и того смешнее.

Сквозь слёзы и вдруг начавшиеся по всему телу судороги Роглада кое-как взяла совладала с хохотом и попыталась продавить через кляп несколько очень важных слов, но наружу, само собой, прорвалось только надрывное мычание. Бросив попытки, девушка снова зашлась хохотом.

— Уберите эту падаль отсюда, — бросил опомнившийся обвинитель воинам. — Она окончательно лишилась разума.

— Разрешите мне её вывести, — неожиданно вызвался Таркон.

На него внимательно посмотрели — как полагается, сверху вниз.

— А если будет сопротивляться? Рука не дрогнет?

Воин тяжело посмотрел на Проклятую и сказал:

— Не дрогнет.

Обвинитель будто бы понимающе усмехнулся.

— Хорошо. Только отведи её подальше, чтобы даже со стены видно не было.

Таркон кивнул и поднялся на помост.

Роглада нервно хихикала, когда её отвязывали. Корчилась от смеха, когда вели по улицам, тыча в спину копьём и закидывая грязью. Тряслась от хохота, пока за ней закрывались внешние ворота.

А когда они закрылись, Проклятая вдруг обнаружила, что вся в слезах — ветер пустошей обжёг холодом мокрое лицо.

— Пойдём, — сказал Таркон, легко подтолкнув её в спину.

И они пошли. Вперёд, к изломанной линии горизонта, с трудом различимой в полумраке. Туда, где не жила ни одна душа, потому что там невозможно было жить. Иногда Роглада спрашивала Каро, что он видел во время охоты. Тот, как и Таркон, как и прочие охотники, отшучивался и уходил от темы. Но однажды, перейдя на полушёпот, сказал: «Я видел то, чего и смерть устрашится. Охотники больше никогда не будут ходить в ту сторону. А ты больше никогда не спрашивай, что я видел. Пусть это будет лишь охота, и больше ничего».

Теперь Рогладе предоставилась возможность увидеть то, о чём умалчивал муж и его соратники. Она никогда не покидала Годроан, поэтому сам вид горизонта, не прикрытого стеной, вселял в неё животный страх. Ноги не слушались, но Проклятая всё равно переставляла их, точно ходули, потому что это был единственный путь, который ей остался. Почему-то именно сейчас, удаляясь прочь от всего, что знала, идя в полную неизвестность, она вспомнила, что не ела почти два круга. А потом подумала: даже в самом конце я не узнаю, сколько протянула за Стеной. Отныне моё время неделимо, как предсмертный миг.

Вблизи пустоши выглядели совсем не так, как со стены или наблюдательной вышки. Оттуда они казались хоть и мрачной, безжизненной, но картинкой. А здесь всё воспринималось иначе. В серо-бурой почве росла редкая бледная трава, улёгшаяся, как остатки волос на плешивой голове старика. Высохшие холмы чередовались с сырыми впадинами, а местами вместо них, точно открытые раны, попадались вскрытые и разбитые скальные основания. Где-то рос чахлый кустарник, где-то ещё более чахлые деревца, а где-то почва была лысой, как коленка, на сотни шагов. На этом пейзаж, в общем и целом, исчерпывался. Но самое странное, что мёртвым застенный мир уже не казался. Старым, больным и безмерно уставшим, но — не мёртвым.

Они спустились в небольшой лог, обошли замершую на его дне илистую лужу, медленно поднялись на холм, с которого Годроан выглядел таким маленьким, что Роглада не поверила своим глазам. Потом они спустились с холма, и город скрылся из виду.

Хищные Земли стали бескрайними. Роглада, едва успев об этом подумать, впала в ступор. Страх, который исходил ниоткуда и одновременно отовсюду, снаружи и изнутри, окончательно сковал её. Она боролась, говорила себе, что нужно идти дальше, но не могла.

Таркон молча приблизился, развязал ей руки и рот. Тяжело посмотрел в глаза, дёрнул головой, мол, пойдём дальше. И сам пошёл впереди. Видя, как легко ему даётся каждый шаг прочь от города, Роглада и сама смогла сойти с места.

Они шли ещё долго, так долго, что Проклятая стала падать от усталости. Таркон всякий раз поднимал её и продолжал вести куда-то, словно они ещё недостаточно углубились в этот бескрайний хаос. За всё время ни он, ни она не произнесли ни слова. Пока не пришли.

Остановились у скалы, разбитой надвое и образовавшей небольшое ущелье. Из трещин ко дну, чуть слышно журча, стекалась вода. Таркон встал перед самым спуском и сказал:

— Здесь можно пить. В других местах можно отравиться, без нужды не рискуй.

У Роглады нашлись силы на удивление.

Таркон тем временем извлёк из-за пояса свой красивый именной нож, который с большим трудом получил и потом долго хвастался. Задумчиво осмотрел лезвие. Покачал оружие в руке. Улыбнувшись, сжал покрепче рукоять. Потом посмотрел на Рогладу и бросил клинок к её ногам.

— Здесь на тысячи шагов вокруг почти нет тварей, которых стоит всерьёз опасаться, — продолжил он. — За тысячи вылазок почти всех истребили. Но могут забрести случайно издалека. Так что спи только там, где тебя не видно и где твой запах не разнесёт ветер.

К ножу полетел кожаный бурдюк.

— На высоте подолгу не торчи. Осмотрелась и сразу вниз. С едой будет непросто. Крупных тварей ты не завалишь, лучше даже не пытайся. Мелочь размером с половину себя можешь попытаться убить. Но только одинокую и только исподтишка. От стаи убегай.

На землю полетело охотничье огниво.

— Огонь разводить только на хорошо просматриваемой местности, и только когда убедишься, что никого не видно. И то с большой осторожностью. Если мясо не красное — не ешь. Если красное — только прожаренным до первых угольков. Не нашла мяса — ищи вот такой куст, — охотник указал на торчащие между камней сухие ветки. — У них съедобные корни. Только зубы не поломай. Ещё можешь набрести на ягоды. Белые с зелёными прожилками есть можно. Остальные лучше не рискуй… Так. Теперь самое интересное…

— Таркон, — перебила его Роглада и не узнала собственный голос. — Зачем это?

— Шанс тебе даю. Непонятно что ли? Слушай лучше внимательно. Увидишь…

— Чтобы здесь выжить, надо очень хотеть жить, — звук в горле трещал и рассыпался. — Ты бы лучше доказал, что рука у тебя действительно не дрогнет.

Лицо охотника окаменело.

— Увидишь движущиеся огоньки — прячься, — терпеливо отчеканил он. — Встретишь в пути гладкие округлые камни — обходи стороной…

Роглада горестно усмехнулась и снова перебила:

— Таркон, ну ты же мне ничего не должен…

— А это не для тебя, — громыхнул мужчина. И, уже тише, добавил: — Твёрдость моей руки доказывать не нужно. Моя рука прервала мучения единственного, кем я дорожил. И так уж вышло, что этот единственный больше всего на свете дорожил тобой. Так что заткнись и слушай.

Проклятая замолчала, поджав губы.

— К округлым гладким камням не подходи, — повторил воин. — Даже если припрёт. Лучше помереть, чем на такой наступить. Если покажется, что видишь силуэт человеческий — беги без оглядки. Лучше нырнуть в камешки, чем поздороваться с этой тварью. Дойдёшь до чащоб — под свод не заходи. Увидишь озеро парящее или разлом в форме серпа — значит ушла сильно далеко, возвращайся. То же самое с искрящимися лугами и костяным полем. По правую руку видишь скопление звёзд? В форме изогнутой такой линии, как перечёркнутая волна? Мы её называем Пловцом. В той стороне Хищные Отроги, их легко узнать — в склонах много-много нор. Лучше тебе не встречаться с теми, кто в них живёт. Если пойдёшь налево от них, кстати, попадёшь в Тихие Поля, там почти безопасно и растительности побольше. Что ещё… М-м-м… Ладно, всё равно всё не рассказать. Из перечисленного всё ясно?

Роглада с трудом заставила себя кивнуть.

Таркон, очевидно, нисколько не поверил, а потому вздохнул и, сняв с себя утеплённую накидку, бросил её поверх уже оставленных вещей.

— Не сдавайся, — сказал он как-то не слишком уверенно. — Поняла? Я не издеваюсь. Пусть Высокие тебя решили отовсюду вычеркнуть, ты рождена в Годроане. Даже самые обычные души не сдаются до самого конца. А ты — дочь Мудрейшего, жена Сильнейшего и мать Чистейшего. Задери меня Трёхликий, это же в ум не помещается! Не может всё для тебя вот так… Вот. А Высокие пусть хоть что говорят. Я был на Прощании. Я всё видел, всё слышал. Знал, чем кончится, поэтому и не встревал. Это всё…

Таркон окончательно сбился с мысли и замолчал.

— Меня они изгнали, — сказала Роглада, которая хорошо поняла, почему так заговорил уже бывший родич. — Но то, что для них намного хуже, чем я, осталось. И это нельзя изгнать.

Охотник впервые в жизни посмотрел на жену брата с сожалением. И жалел он, пожалуй, по большей части не её.

— Не попадайся охотникам, — сказал он напоследок. Хотел ещё что-то добавить, но передумал. Развернулся, чтобы уйти.

— Ты так говоришь, будто я протяну до встречи с ними, — сказала Роглада.

Таркон остановился, зыркнул на неё через плечо. А Проклятая вдруг почувствовала, что всё-таки прикипела к этому несносному мужлану и хаму. Даже жаль было с ним прощаться. Губы растянулись в печальной улыбке.

— Прощай, Таркон, — сказала она почти с добротой. — Иди. Спасибо тебе.

Тот ещё вздохнул и пошёл назад по оставленным ими следам.

Роглада смотрела ему вслед до тех пор, пока он не скрылся за холмом. А потом ещё долго смотрела в никуда, будто ожидая чего-то.

Изгнание обрушилось на неё всем весом. За несколькими отличиями это тоже был смертельный приговор. Только немного отсроченный во времени. И воздаяние, как и при прочих приговорах, вовсе не стояло на первом месте. На первом месте стояло запугивание тех, кто смотрит. Чтобы каждый представил, каково это — умирать в пустошах, в полном одиночестве и осознании того, что тебя вычеркнули, забыли, и ты словно никогда и не жил. И когда огласили приговор, в этой нависшей тишине все как раз представляли — и ужасались. А наказание… Попробуй накажи того, кому стало нечего терять.

Проклятая очень боялась. Она пребывала в ужасе. Но это был совсем не тот страх, что жил внутри каждого горожанина. Ей предстояло вскоре сгореть в своём страхе, задохнуться, а значит — спастись от него. А у них впереди ещё долгая, очень долгая жизнь с этой гадкой безвыходностью под сердцем…

Даже не взглянув на подарки Таркона, Проклятая на дрожащих от слабости ногах спустилась туда, где журчал ручей. Легла на берег, напилась вдоволь. Вода — холодная, чуть солоноватая, будто тяжёлая от мути — обречённой показалась настоящей усладой. Катая этот вкус по языку, Роглада села на землю, привалившись к камню спиной.

Не собиралась она никуда идти. Не от отчаяния и не потому, что решила сдаться. У неё просто не осталось ни одной цели. Таркон то ли не подумал об этом, то ли не хотел думать, но у выживания ведь тоже должна быть цель. Продолжение рода, например. Улучшение себя. Принесение хоть какой-то пользы. Построение мира, в котором твоё потомство будет жить счастливее, чем ты сам. На самый худой конец — получение удовольствий и обретение единоличного счастья. Но выживание ради выживания приведёт лишь к тому, что ты умрёшь дико уставшим. И Роглада рада была бы найти хоть какую-то цель. Правда рада. В этом плане она и в самом деле настоящая дочь Годроана. Но Годроан сам отрезал ей все разумные поводы выживать. А что до того, что она особенная, трижды чистокровная и прочее — самообман для таких, как Таркон, не больше. Быть Избранным и быть рядом с Избранным — не одно и то же. Избранность же не чесотка, чтобы распространяться на окружающих.

В памяти вдруг всплыл тот круг, когда Каро подарил ей гребень. Вспомнился тёплый кажим, голоса соседей, бормотание Горбы. Собственный угол, а в нём — две родных души. Тонкие волосики на маленькой голове. Шрамы на загрубевшей коже. На две чистокровности меньше, зато на три счастья больше. Тогда она не понимала, но, наверное, это оно и было…

Свернувшись калачиком под камнем, Проклятая с большим облегчением предалась горю и унынию. Ей больше не требовалось держаться, сохранять лицо, сопротивляться слабости — стойкость потеряла смысл, как и жизнь. Лишённая имени устала, устала смертельно, и даже если бы желанный покой давался только за стойкость, она всё равно могла бы только лежать и оплакивать утраты, одну за другой.

Слёзы катились, постепенно вымывая остатки сознания и сил, утекали куда-то вовне, в бездонную пропасть хаоса, пока внутри наконец не осталась лишь глухая пустота.

Глава 6

«Не может всё для тебя вот так…»

Вечное, неизменное небо таяло на глазах. Звёздные россыпи погружались в дымку, всполохи туманностей тускнели, проигрывая в яркости глотающей их голубоватой волне. Но пока наверху всё заливалось светом, внизу, над поверхностью пустошей, всё ещё властвовали тени.

«Не сдавайся. Поняла?»

«На высоте подолгу не торчи».

Роглада стояла на вершине холма. Тени, что окружали её, становились чем дальше, тем гуще, и шевелились, как мириады крохотных червей. Света они, казалось, нисколько не боялись.

«Поняла? Я не издеваюсь».

По пояс стоял густейший туман. Под ногами было мягкое и скользкое. Роглада наклонилась, вцепилась рукой в шелестящую поверхность, рванула на себя; в руке её остался пучок высохших травяных стеблей, среди которых затесалось несколько толстых чёрных волосков, извивающихся как живые. Пальцы разжались, отбрасывая мерзость, но к ладони что-то прилипло. Сначала Роглада хотела стряхнуть и это, но потом пригляделась и поняла, что на коже остались не волосы, а яркие зелёные стебельки.

«Не сдавайся. Лучше нырнуть в камешки, чем…»

Небо всё исчезло в бледно-синей пелене. Оно наливалось светом, пока не вспыхнуло. Роглада, прикрывая глаза руками, обернулась. Позади на уровне глаз пылал слепящий диск, настолько яркий, что стало больно от одного взгляда в его сторону. Пришлось плотно зажмуриться и отвернуться, спасаясь от этого обжигающего света.

И вдруг поблизости что-то шевельнулось.

«Не сдавайся».

Роглада распахнула глаза.

Перед ней стоял непроницаемый дымчатый силуэт.

«Беги».

Сон прервался криком. Кричала сама Проклятая и, едва вспомнив, где находится, тут же затаила дыхание и заозиралась. Но вокруг не было никого. Только ветер чуть слышно шумел травой.

Сколько она проспала? Почему она до сих пор жива?

То ли от страшного сна, то ли просто от отдыха, но умирать Рогладе теперь хотелось меньше. Даже будучи Проклятой. Даже потеряв всё. Дело было в голоде, который прежде сидел тупой болью в животе, а теперь разыгрался с новой силой. Вспомнилось вдруг, что ела она в последний раз пару кругов назад. И следом подумалось: «Во сне меня никто не прикончил. Это что теперь, придётся медленно и мучительно умирать от голода?»

Всё тело болело от спанья на холодных камнях. Роглада с придушенным стоном поднялась на ноги и потянулась. Осмотрелась, увидела два кустарника, на которые указывал Таркон. Третий рос наверху, рядом с оставленными охотником вещами.

Желудок настойчиво требовал положить в него хоть что-то.

— Ла-адно, — протянула она, словно уговаривая своё отчаяние не мелочиться. — Голодной смерти слишком долго ждать…

Вернулась, подобрала нетронутые вещи. С удовольствием закуталась в подбитую серым мехом накидку. С большим сомнением посмотрела на огниво — из чего тут разводить огонь? Сунула в карман изрядно пострадавших штанов, надетых ещё на Прощание. Бурдюк повесила на пояс. Взяв в руки нож, надолго задумалась. Медленно поднесла клинок к животу, наклонила его так, чтобы остриё смотрело в сторону сердца.

­Сердце, будто и не ведая об опасности, зачем-то продолжало биться. Желудок на каждый толчок отзывался болью.

— Нет, — сказала Гордость устами Роглады. — Не годится.

— Умирать определённо лучше с полным желудком, — веско добавил Рассудок.

Не имея сил сопротивляться, Роглада подчинилась внутренним голосам. Приладила нож к поясу и отправилась истреблять съедобный кустарник.

И быстро поняла: наесться не получится. Корень оказался тоненький, сильно разветвлённый и не такой уж длинный. По итогу, походив поблизости от ручья, Проклятая насобирала две горсти корешков, а промыв их водой, получила ещё меньше. Но выбор стоял между этой малостью и ничем, так что вскоре девушка уже старательно хрустела твёрдыми, как хворост, корнями.

На вкус они оказались кисловаты, но местами даже отдавали какой-то вязкой сладостью. В прежней жизни случалось есть пищу и попротивнее.

Желудок сначала заболел ещё сильнее, так, что Роглада подумала: всё же меня милосердно отравили. Но чуть погодя резь ушла, а в руках и ногах даже появились какие-то силы. И тут же возник серьёзный вопрос: куда эти силы девать?

Нож лежал в руке очень даже приятно. Рукоять будто хранила в себе тепло бывшего хозяина. Во всяком случае, Рогладе казалось именно так, потому что себя саму она воспринимала не иначе как остывающий труп, не способный ничего согреть. Но это тепло совсем не к месту и не ко времени создавало иллюзию мощи, сообщало желание драться. Неважно с кем. Неважно зачем. Пусть это будет хоть зверь, хоть Жнец, хоть сама смерть. Просто драться, без какой-либо конечной цели. Вспороть себе брюхо — это, конечно, итог, но уж больно бессмысленный и унылый. А вот драка…

Тепло ножа потекло вверх по руке, проникло в грудь, где огрубевшее, истерзанное сердце вдруг отозвалось странной отвагой, мало чем отличающейся от чистого безумия. Драться весело. Драться — правильно! Нет, нет, определённо самоубийство — ужасная затея. Голодная смерть и того хуже. Это же самый настоящий позор. Перед годрой, перед семьёй, перед…

Ах, точно. Ведь всего этого больше нет. Семьи не осталось. Годра отреклась. Город проклял. Стало быть, опозориться отныне невозможно. Любая смерть теперь приемлема, потому что никто не осудит ту, кого и так уже вышвырнули прочь и стёрли отовсюду. Странно было бы осуждать пустое место. Кому какое дело, как подыхают твари за Стеной?

Но клинок, подрагивающий от напряжения в руке, плевать хотел на чьё-либо мнение. Он был создан для драки и хотел только её. Кровь Проклятой его не интересовала. Когда она погибнет, его ждёт лишь забытьё да ржавчина — позорная смерть для славного ножа. И его тоже никто, конечно, не осудит. Но он будет покоиться, утопая в пыли и тоске по настоящей драке, и целую вечность умирать от голода. Без чести. Не как клинок, но как мусор. Как самый паршивый проржавевший гвоздь… Нет, он не хотел быть оружием труса. Он хотел, чтобы сильная рука не отпускала его как можно дольше. Только так он мог оставаться славным клинком.

— Что ж, есть чему поучиться, — сказала Гордость, разглядывая изгиб лезвия.

— Мы не так уж отличаемся, — согласился Рассудок.

— Да и в драке не обязательно побеждать, — не отступало Отчаяние.

Голоса достигли компромисса. Вздохнув, Проклятая наполнила бурдюк и поплелась прочь от ручья на поиски другой еды.

Пустошь притворялась мёртвой, но Рогладу она обмануть не смогла. За каждым камнем, за каждой неровностью местности Проклятая ожидала встретить нечто, что попытается её убить. Нож оставался наготове и всякий раз, когда предполагаемая опасность оказывалась миражом, девушка чувствовала его — или своё? — разочарование. Спустя четыре-пять сотен шагов ей даже стало казаться, что за ней наблюдают. Тень в уголке глаза, шорох на самой грани слуха. Но сколько Проклятая ни озиралась, ничего, само собой, так и не увидела. Да и не так уж сильно она боялась, чтобы всерьёз об этом переживать.

Голоса в голове тем временем не утихали. Они то и дело обменивались общими фразами, ни к кому конкретно не обращёнными, но при этом увязывающимися по смыслу. Роглада различала троих: надменного, спокойного и безразличного, усталого. Они хотели разного, но отчего-то всё время друг с другом соглашались. Создавалось впечатление, что разница между ними сейчас просто не играла никакой роли. Поэтому сначала девушка лишь слушала, но потом сама не заметила, как стала четвёртым голосом — саркастичным. И в этой странной беседе она забылась прямо на ходу, потеряв направление и вообще цель движения, то вставляя слово, то посмеиваясь, то обшучивая слова прочих, до тех пор, пока…

До тех пор, пока не осознала, что говорит одна, в пустоту, вопрошая мёртвого мужа: «Ты ведь дождёшься?» А он всё не отвечал. А она всё спрашивала и спрашивала, пока вдруг не опомнилась.

Пустошь почти не изменилась. Она притворялась мёртвой, но её выдавала извилистая цепочка следов, оставленных на высохшей почве. Проклятая посмотрела на них и рассеянно подумала: а к чему же я в итоге пришла? Детство, юность, тяжкий труд, замужество, радости и неурядицы — к чему всё это меня вело? Но следы обрывались там, где она стояла, и ответов, к счастью, не давали.

В голове стучала боль. Проклятая вдруг осознала, что просто устала думать. Все эти тёмные мысли, казалось, разъели её разум, износили его. Хотелось полной тишины, теперь уже главным образом внутри себя самой. Но этот поток Роглада перекрыть не могла, как ни старалась. Тело, в отличие от души, боролось за жизнь. Ум, не терпящий пустоты, бесконтрольно плодил всё новые и новые измышления, которые неистребимым роем гудели внутри черепа. В конце концов всё это ощущалось так, будто Проклятая душит сама себя, душит, не в силах ни остановиться, ни завершить начатое. Пальцы судорожно сжимались. Горло хрипело в столь же судорожных попытках вдохнуть. Без конца.

И среди всего этого внутреннего хаоса в итоге прозвучало: «Вот и всё. Наверное, это и есть безумие».

Лишь спустя какое-то время стояния на месте и барахтанья в омуте мыслей Роглада смогла кое-как заставить себя вернуться к поиску еды. Спасибо ноющему желудку. Только он до сих пор и мог вернуть хозяйку к реальности.

Сначала найти ничего не удавалось. То тут, то там росли клочки бледной травы и приземистые кустарники, в лучшем случае — чахлые хвойные деревья. Однажды даже попался куст с ярко-красными ягодами, которые Роглада тщательно осмотрела и оставила кому-нибудь более голодному. Например, тому, чей след она пересекла по пути: словно некто на двух лапах пятился, волоком таща за собой бревно. Направление движения существа Проклятая понять не смогла, поэтому решила идти строго поперёк, на всякий случай поудобнее перехватив нож. Решение оказалось удачным: неподалёку от ягодного куста обнаружился сначала один кислый корень, а потом и другой. Правда, перед употреблением их требовалось помыть, а воды в бурдюке осталось не так много, чтобы тратить её бездумно. Поэтому решено было сначала набрать побольше, а потом разом помыть, чтобы расходовать меньше.

Но вскоре проблема с помывкой решилась сама собой. Небо постепенно заволокли тучи, погрузив пустошь в едва проницаемую темноту. В сухую почву упали первые капли. Озираясь в поисках укрытия, Роглада от всей души надеялась, что это не один из ядовитых дождей. Не очень-то здорово, когда твоя кожа, высыхая, отшелушивается пыльцой до самого мяса. Это очень больно и, наверное, даже похуже голодной смерти. Но пока девушка бежала к ближайшему скоплению камней, дождь пошёл уже как следует. Оказалось, он самый обычный, поскольку запаха не имел.

Мокнуть всё же не хотелось, поэтому Роглада всё же дошла до того, что приняла в полумраке за камни и обнаружила вдруг, что это развалины. Стены, частично обрушенные, частично ушедшие в землю, полуразрушенная же башня и ещё несколько построек, от которых осталось настолько мало, что назначение их вовсе не угадывалось. В башне обвалился не только потолок, но и пол, под которым оказался проход в подземелье. Разложив добытые корешки на камне под дождём, Роглада спустилась под «крышу».

В самом низу в нос вдруг ударила такая вонь, что Проклятая пошатнулась и тут же замерла. Вонь — это не к добру. А если вонь сильная, не к добру вдвойне.

Впереди — лишь темнота. Из-за шума дождя не слышно ничего, что могло бы подсказать, что впереди опасность. Роглада сжала покрепче рукоять ножа и медленно попятилась обратно под дождь.

Выбравшись по куче обломков наверх, она ещё подумала, что вряд ли такое место могло остаться не облюбованным, и что стоило подумать об этом раньше, но упрекнуть себя не успела. Позади стукнуло, и Проклятая мгновенно развернулась на звук.

Нечто тёмное и массивное с рыком сбило её с ног, у самого уха щёлкнули челюсти. Пальцы вцепились в толстую шкуру, в боку вдруг вспыхнула боль, но страха не было. Роглада вдруг решила, что рок, который стоял за всеми её потерями, принял облик зверя и пришёл наконец с ней покончить. Поэтому вместо страха пришла лютая злоба, и мысли под её напором исчезли в один миг.

Кто-то другой, хватаясь за толстую шею зверя, пытался спастись от его челюстей. Кто-то хладнокровный позволил схватить себя за одну руку, а второй часто, но с силой вбивал костяшки в безглазую морду. Кто-то чрезвычайно живучий, не обращая внимания на раны на руках и лице, всё же попал в болевую точку, выскользнул из захвата и, торжествующе взревев, схватился за вовремя подвернувшийся камень.

Потом мелькнули мелкие кривые зубы; рука точным движением загнала булыжник прямо в раскрытую пасть. Перед глазами всё завертелось, мир опрокинулся набок. Взгляд уцепился за лежащий в грязи нож. Дальше сознание моргнуло, и картинка резко изменилась.

Нож раз за разом бил в тёмную шкуру. Дыр в ней было уже предостаточно. Кровь из них уже не лилась, зато брызгала с клинка. На очередном ударе оказалось, что рука онемела от усталости, и нож из пальцев выскользнул, звякнув о камень. Роглада упала на землю, постепенно приходя в себя.

Ярость угасла. С неба падали крупные капли, стучали по щекам и закрытым векам. Раны на руках и лице болели, но на них даже смотреть не хотелось. Торжество от победы смешивалось с желанием отдохнуть прямо здесь и сейчас, желательно целую вечность.

— Ты храбро сражалась, — сказало Отчаяние. — Теперь можно уйти.

— Смерть воина — хорошая смерть, — нейтрально заметила Гордость.

— У всего должен быть конец, — согласился Рассудок.

Губы растянулись в предвкушении блаженного покоя. Её больше ничего здесь не держало. Даже долг совести и чести был отдан. Роглада проявила достаточно стойкости и отваги, чтобы про неё сказали: «она боролась до самого конца». Даже по меркам мужчин. Покой терпеливо дожидался её где-то на другой стороне сущего, и ворота туда стояли открытыми. Оставалось только забыться.

Вот только сердце вместо того, чтобы замедлиться, вдруг набрало темп.

— Конец настанет тогда, когда я скажу, — процедил Гнев.

Двери в спасительное забытьё тотчас закрылись. Потоптавшись на пороге, Проклятая устало развернулась лицом к своей беспросветной реальности.

Со стоном приподнялась. Осмотрела раны. Левая рука вся в крови и лохмотьях кожи, правая тоже в крови, но уже по большей части в чужой. Пришлось отрезать штанину до колена и пустить её на повязки, предварительно промыв рану водой из бурдюка. На лице, судя по всему, тоже имелись повреждения, но перевязать их было уже очень проблематично. К тому же, осторожно ощупав болезненные места, Роглада поняла, что ничего такого уж страшного там нет. Теперь всё решится в ближайшие пару кругов — либо рана загноится, и тогда придётся отрезать себе руку самое меньшее по локоть, либо начнёт подживать, и тогда удастся протянуть ещё немного. Но тогда нужно хорошо есть и менять повязки на чистые, то есть иметь достаточно воды.

Убитая тварь оказалась не такой большой, как сначала показалось Рогладе. По массе они были вполне сопоставимы. Внешний вид зверюги, правда, внушал смятение. Четыре кривые ноги с вывернутыми назад суставами, бочкообразное туловище, которое почти незаметно переходило в тупую безглазую морду, на которой имелась лишь одна большая ноздря и пасть. Как оно жило в пустошах и чем питалось, оставалось только гадать. Но мясо оказалось красным.

Проклятая это расценила как добрый знак.

Усталость всё же брала своё. Пришлось искать сухой угол. Благо, в развалинах парочка именно таких углов сохранилась. Подставив бурдюк под тоненькую струйку, стекающую с остатков крыши, Роглада свернулась калачиком на сухом клочке земли и быстро провалилась в сон.

Глава 7

Из мглы небытия выныривали образы. Сначала галька, потом нависающая над ней скала. Ярко-зелёные растения, карабкающиеся вверх по уступам. Шум, вскоре переросший в грохот, предвосхитил появление водопада. Наконец, отступающий туман разрезали лучи слепящего света.

Рядом с грохочущей стеной стоял юноша. В цветастой одежде странного кроя, плотно облегающей крепкое тело. В ярком свете волосы горели всполохом рыжего пламени. Лицо его казалось знакомым. Черты так напоминали Каро…

Юноша что-то говорил, но слова терялись в грохоте водопада. Роглада пыталась подбежать ближе, чтобы расслышать. Ноги словно вязли в болоте, а расстояние с каждым шагом только увеличивалось. Выбиваясь из сил, она побежала. Юноша махал ей руками, не переставая взволнованно кричать. Голос был уже слышен, но слова всё ещё не разобрать.

— Подожди! — крикнула Роглада на бегу. — Я сейчас!..

Но тут она поняла, кого видит, и остановилась. Водопад тотчас исчез вместе со всем, что его окружало.

— Тебе здесь не место, мам, — сказал юноша, словно уговаривая.

Сердце пропустило удар.

Через мгновение Проклятая обнаружила себя сидящей в том самом месте, где заснула. Кожу покрывал холодный пот. Хоть дождь и закончился, её трясло от озноба. Раны болели. Как и кости. Как и желудок. Взгляд сам собой переместился к убитому накануне зверю.

Возле туши стоял взрослый Дарлан. Точно такой как во сне.

— Ты должна быть здесь.

Роглада сжала перемотанное предплечье и едва не взвыла от боли. Нет, это не сон. Что тогда — наваждение? Она поднялась, не спуская глаз с незнакомца, притворяющегося её выросшим сыном. Тот выглядел как живой — даже волосы чуть шевелились от ветерка.

— Ведь ты ещё здесь не закончила? — голос очень походил на голос Каро, только юного.

И тут Проклятую пронзила догадка: это же болоз[1]! Проник в её разум, вытащил то, что способно зацепить, а теперь норовит обмануть!

— Проваливай, — выдавила она. — Я знаю, что ты такое.

Болоз стоял, как ни в чём не бывало. Как если бы она вообще ничего не сказала.

— Проваливай! — крикнула она, угрожающе надвигаясь на обманщика.

Тот невозмутимо стоял, следя за Проклятой цепким взглядом. Чем ближе она подходила, чем больше поражалась, насколько правдоподобно выглядит фальшивый Дарлан. Она слышала много историй о горожанах, которых сгубил болоз, и теперь поняла, почему все они купились. Она и сама бы поверила, если бы тварь не приняла облик того, кого не существует и уже не будет существовать. Но, надо признать, в нынешних реалиях Роглады выбор у болоза был крайне невелик.

Она приблизилась уже вплотную, а дух всё не хотел исчезать. Он будто ждал чего-то. Наконец, чтобы убедиться, Проклятая ткнула в наваждение пальцем.

Палец упёрся в гладкую ткань рубахи.

Роглада тотчас, несмотря на слабость, отпрыгнула.

Фальшивый Дарлан улыбнулся, но уже лукаво.

­— Я уж думал, ты полезешь обниматься.

Не успела Роглада выдавить и слово, как притворщик пропал. Не истаял, не растворился, просто… исчез. Девушка заозиралась, ожидая встретить таинственную тварь за каждым камнем. В руинах никого кроме неё вроде бы не было. «Ушёл», — мелькнуло в голове.

— Сожри меня Трёхликий… — пробормотала она, шумно выдохнув.

— Не похоже, что ты этого и впрямь хочешь.

Мгновенно развернувшись на звук, Проклятая увидела псевдо Дарлана, сидящего на корточках возле мёртвого зверя. Оглядев того по всей длине, обманщик удовлетворённо хмыкнул и добавил:

— Уж скорее ты пырнёшь его три или четыре десятка раз, если он попытается.

Роглада сжимала в здоровой руке нож и едва дышала.

— Кто ты? — спросила она, облизнув пересохшие губы.

— Уж точно не твой сын, — усмехнулось существо. — Но и никакой не болоз. Болозы — выдумка.

Миг ­— и он стоит прямо перед Рогладой.

— А я — нет.

Она снова отпрянула, стараясь держать дистанцию, хоть это и не имело никакого смысла. Уж от кого точно не удастся убежать…

— Жнец?.. — отрывисто предположила девушка.

— А не плевать ли? — неожиданно резко бросило существо, расслабленно шагая вокруг напружинившейся Роглады. — Можешь называть как хочешь. Куда важнее не кто я, а кто ты.

— Никто. Выброшенный мусор, — бросила девушка и насмелилась задать встречный вопрос. — Зачем ты принял облик… сына?

Притворщик остановился.

— Тебе жалко? — удивился он и начал меняться.

Лицо оплыло, кожа стала сворачиваться, черты лица вспухли, изогнулись, вывернулись, — и вместо головы Дарлана оказалась голова почившей Жатву назад матери Роглады. Тело осталось мужским.

— Так лучше? — демон растянул улыбку на максимальную ширину, превратив её в гротескный оскал. — Или, может… — голова сделала несколько быстрых оборотов, шея вытянулась и скрутилась точно тряпичная, а лицо изменилось на лицо самой Проклятой. — …так?

Тут Рогладу проняло. Она попятилась, едва удерживаясь от панического бегства. С самого дна её разума поднялись мутные, безотчётные, но чрезвычайно сильные страхи, от которых одеревенели ноги, а по спине пробежала волна онемения. Задавать вопросы этому… созданию отчего-то расхотелось.

— О, я тебя испугал? — невинно поинтересовалось существо, неестественно резко дёрнув головой, словно та каким-то чудом сохраняла крепление к туловищу. — Вы, люди, пугаетесь каждого пустяка.

Оно вновь пропало, и вновь Роглада не смогла понять, куда.

— Твой страх такой приятный, — её собственный голос прозвучал у самого уха, заставив вздрогнуть. — Страх той, кому якобы нечего бояться. Специфичный вкус, должен признать.

Голос звучал с растяжкой, томно и совершенно непонятно, откуда. Роглада успела и покрутить головой, и неловко отпрыгнуть, но не смогла ни найти источник, ни оторваться от него. Будто слова рождались прямо из воздуха.

«Видимо, об этом и предупреждал Таркон, — успела подумать она. — Мне конец».

— О, я вовсе не собираюсь добивать тебя, — притворщик ответил на её мысли так, словно она произнесла их вслух. — Пока что. Мне бы очень хотелось поиграть с тобой, честно-честно. Но это было бы слишком расточительно с моей стороны.

— Чего тебе надо? — одними губами произнесла Проклятая, нисколько не беспокоясь, что её не услышат.

Сердце билось как бешеное, глухими толчками отдаваясь в горле и ушах.

— Сообразительная, — голос переместился в другое ухо и стал более насмешливым. — Храбрится.

— Говори чего надо или проваливай, — процедила Роглада, безрезультатно шаря глазами по руинам.

И тут же её едва не оглушил звонкий хохот. Руки сами зажали уши. Но демон обошёл это препятствие играючи.

На сей раз слова зазвучали прямо в голове.

— Как будто ты можешь меня прогнать. Как будто ты хочешь меня прогнать. Тебе ведь больше не с кем говорить. Ты разговариваешь сама с собой, лишь бы не слушать безмолвие одиночества. Не лги, — с уничижительным смешком протянул голос, — ты рада нашей встрече. Несколько разочарована, что я не как ты, но и только. Если я уйду, как скоро ты начнёшь вновь меня звать?

— Не начну, — усмехнулась Роглада, подняв перевязанную руку. — Просто не успею рехнуться.

— Разве разговор с голосом в голове не верный признак того, что это уже случилось? — спросил притворщик и снова оглушительно расхохотался. — Эх, снова не смог удержаться. Твой страх так сладок! В вашем языке попросту нет слов, чтобы описать этот вкус. Свести тебя с ума было бы отличным развлечением, но нет. Я собираюсь предложить тебе как раз обратное.

— Какая-то сделка с Жнецом? — хмыкнула Роглада. — Что ж, самое время мне её предлагать. Не похоже, что у меня есть шанс отказаться.

Вдруг притворщик соткался из ничего прямо перед ней. На сей раз он был её зеркальной копией, за исключением выражения лица. Оно выражало недовольство.

— Опять это слово. Хватит уже оскорблять меня сравнением с этой мерзостью. Лучше зови меня… Скользящим. И нет, я не собираюсь заключать с тобой сделку на крови, которую ты не сможешь не выполнить. Зачем мне вообще заключать договор с… тобой?

Последняя фраза прозвучала так, словно даже мысль о такой крамоле недостойна существовать.

— Я просто обрисую тебе ситуацию. Для меня ты можешь быть полезна только в двух ипостасях. Как орудие и как игрушка. Тебе что больше нравится?

— Пока не знаю, — осторожно сказала Роглада. — Звучит одинаково неприятно.

— О, тут ты ошибаешься, — слова просочились сквозь улыбку. — Орудием быть тяжело, конечно. Смертельно опасно. Но от орудия есть толк, так что его нет смысла портить. А вот игрушки… — Скользящий деланно вздохнул. — Я, знаешь ли, вечен. Вечность — жутко скучная. К счастью, я ещё и могущественен. Могу делать, например, вот так.

Вдруг лицо притворщика, словно искажённое зеркало, с распахнутыми настежь пустыми глазницами возникло прямо перед носом Роглады. Одного мгновения этого взгляда хватило, чтобы сознание её погасло в холодной вспышке.

Казалось, это был лишь миг, однако тело словно постарело на десяток Жатв. Сердце бешено колотилось, по лицу катились слёзы, в висках пульсировала острая боль, отдающая в зубы. А ещё в памяти медленно таяла картина, которую, как думала Проклятая, она больше никогда не увидит.

— О, как хорошо-о, — с наслаждением протянул Скользящий. — Как сильно и ярко! С этим определённо можно будет повеселиться.

— Что… — Роглада не смогла закончить, потому что поперхнулась комом, застрявшим в горле.

Но притворщик, гуляющий по её мыслям словно по собственной комнате, и так всё прекрасно понял.

— Я всего лишь вызвал в тебе ту боль и тот страх, которые ты от себя прячешь. Ты просто вспомнила. Но самое прелестное в таких воспоминаниях, что во второй раз они бьют намного сильнее, чем в первый. И это очень вкусно.

Роглада, пытаясь унять сердце, в котором словно застряла спица, судорожно отползала подальше. Скользящий этого, казалось, не замечал, продолжая разглагольствовать:

— И всё же я, как ты помнишь, вечен. Рано или поздно вкус этого воспоминания мне наскучит. Тогда я начну смешивать всё, что найду в твоём утлом умишке, пока ты его не лишишься. И только тогда придёт пора заняться твоей тушкой, чтобы насладиться её болью. Увы, игрушки вроде тебя мне попадаются редко. Так что смело могу тебя уверить, что ты не умрёшь по крайней мере до тех пор, пока я не найду новую.

Проклятая успела немного прийти в себя. Она отползла на несколько шагов и теперь решила осторожно подняться.

Но стоило ей распрямиться и поднять глаза, он снова стоял прямо перед ней.

— Полагаю, ты сначала хочешь попытать счастья в качестве орудия.

О том, чтобы перечить, не было даже мысли. Проклятая успела только подумать, что сделка со Жнецом, вероятно, на этом фоне смотрелась более выигрышно, когда её перебили:

— Я хочу, чтобы ты отправилась в Зеркальный Замок. Доберёшься туда — считай, участи игрушки ты избежала.

Роглада пыталась соображать, но понимала всё меньше. Во-первых, почему она ещё жива? Во-вторых, зачем столько могущественное существо вообще с ней, смертной вошью, разговаривает? В-третьих — за каким лесом этому существу нужно, чтобы она куда-то шла? И прежде, чем она успела хорошенько подумать, её рот произнёс:

— А вопросы задавать уместно?

Скользящий во мгновение ока развернулся к ней. Сначала туловище, потом голова. Роглада и подумать не могла, что её лицо способно на такой пренебрежительный и в то же время злобный взгляд.

— Ты только и делаешь, что задаёшь вопросы. Таков уж чахлый человеческий ум — превращается в вопросительный знак при каждом чихе. Я сэкономлю нам обоим время и разрешу задать только один. Подумай хорошенько, прежде чем его озвучить.

Прозвучало так чётко и доходчиво, что Проклятая поняла: шутки кончились. Ум, подстёгнутый острым желанием избежать бездны боли, быстро выдал единственно верный вопрос.

— Как добраться до Замка?

— Умница, — без малейшего удовлетворения бросил Скользящий и в следующий миг снова оказался с Рогладой лицом к лицу. — Вот тебе направление. Не отклоняйся.

Его рука вцепилась в перемотанное предплечье Проклятой, и та едва не потеряла сознание от боли. Под повязкой словно закрутилась огненная мясорубка, с каждым оборотом всё быстрее и быстрее. Ослеплённая и оглохшая, Роглада с криком дёрнулась, упала на колени, но высвободиться не смогла — пальцы двойника держали мёртвой хваткой. Повязка задымилась. Запахло палёным мясом. Боль отступала на шаг и приближалась на два, рывками. Тело дёргалось всё сильнее, норовя вырваться из капкана, пусть даже ценой схваченной конечности. В какой-то миг Роглада решила, что осталась без руки, но вырваться всё ещё не могла. Тогда её сознание решило, что дальше терпеть незачем и покинуло тело.

Очнулась она там же, где была. С обеими руками. Правая шевелилась. Левая тоже, хоть и несколько побаливала. Правда, болела она значительно меньше, чем до встречи со Скользящим.

Самого Скользящего рядом не наблюдалось.

Роглада спешно размотала обугленную повязку и обомлела. Рука была изуродована, но цела. Вся покрытая ожогами и рубцами, она не гнила и не кровоточила. На внутренней стороне кожа стала полупрозрачной, а под ней — Проклятую тотчас передёрнуло от омерзения — сидело чёрное паукообразное существо, обхватившее тонкими лапами всё предплечье. Выглядело преотвратительно. Но, как ни странно, почти не причиняло неудобств. Больше чесалось, чем болело.

Первым порывом Роглада едва снова не раскроила кожу и не вырвала из себя мерзость. Вовремя вспомнила взгляд Скользящего и его напутствие. Нет, вырывать эту тварь нельзя. Правда, остаётся один очень важный вопрос.

— А где направление-то?

Тишина. Скользящий, видимо, ушёл. Паук-переросток под кожей вообще не подавал признаков жизни.

— Ну спасибо! — крикнула Роглада, осмелев. — И как мне искать твой Зеркальный Замок?!

Если Скользящий и услышал её, то проигнорировал. Вспомнив, как менялись его лица и взгляд пустых глазниц, Роглада тут же переосмыслила своё поведение и подумала: «И хорошо. Не стоит мне, наверное, больше орать».

Желудок снова запросил еды. Взгляд сам собой упал на мёртвого зверя. Рассудив, что на голодный желудок она Замок точно не найдёт, Проклятая с некоторым трудом встала и, то и дело поглядывая на своего подкожного спутника, взялась за готовку.

Мясо, говорил Таркон, следовало прожарить. Поэтому первым делом пришлось собрать с округи всё, что могло гореть. Попутно Роглада осмотрела местность — никого постороннего не заметила. Помучившись с огнивом какое-то время, смогла развести костёр. Настало время разделки. Срезая плотное и не очень-то приятно пахнущее мясо, Проклятая подумала, что шкуре незачем пропадать, из неё можно сделать сумку. Если, конечно, найдётся достаточно тонкая кость для иглы.

Вскоре огонь отогрел замёрзшую кожу, проник под неё, побежал теплом по жилам. Руки стали меньше дрожать и будто отяжелели. Первые куски мяса, отправившиеся на костёр, почти перестали попахивать тухлятиной. Жир, который капал в угли и заставлял их постреливать, был желтоватым. В нормальных обстоятельствах Роглада поостереглась бы есть столь сомнительную пищу, даже с учётом того, что мясо всю её жизнь подавалось только по особым случаям. Сейчас же она смотрела на шкворчащие куски голодными глазами и с нетерпением ждала, когда они достаточно прожарятся. Слюна выделялась в таких количествах, словно в рту появился свой собственный источник воды.

Чтобы хоть как-то отвлечься от голода, Проклятая перебирала в голове разговор с притворщиком. Видимо, это о Скользящем предупреждал Таркон, говоря, что следует бежать без оглядки. Роглада старательно перебирала в памяти всевозможные слухи и легенды, слышанные ей когда-либо, но больше ничего о такой жуткой твари припомнить не смогла. Зато вспомнила кое-что о Зеркальном Замке. Он принадлежал к той категории легенд, которые никто не мог внятно рассказать от начала до конца. Никто из ныне живущих его воочию не видел. Никто не знал, что это такое и зачем оно. Вроде бы когда-то кто-то, придя из Хищных Земель, рассказал о нём, как о некоем чудесном строении, непохожем ни на одно другое. Потом пришёл ещё кто-то и рассказал то же самое. Потом ещё. Наверное, это было ещё в ту эпоху, когда приходили чужаки, сбиваясь в годру Сброда. Роглада не очень хорошо знала историю, но в памяти засело, что последний чужак пришёл то ли семь, то ли восемь сотен Жатв назад. Если речь о такой древности, неудивительно, что легенда о Замке истёрлась.

Вопрос о том, зачем Скользящему понадобилось, чтобы Роглада отыскала эту древность, оставался открытым. За такое время любое строение бы захирело и рассыпалось, но вряд ли Скользящий отправил бы её к руинам. Значит, времени эта штука неподвластна.

Неподвластное времени Рогладе не нравилось. Если что-то сильнее самого времени, всё смертное для него — пыль. А пыль топчут просто между делом, не замечая.

После непродолжительных размышлений возник ещё один вопрос. Очевидно, Скользящий способен переноситься на огромные расстояния во мгновение ока. Почему он тогда просто не перенёс Рогладу куда ему надо? Взгляд снова упал на обхватившего мышцы паука. Какой смысл в этих сложностях с поиском пути? Разве это не напрасная трата времени?

«Видимо, нет». Это всё, что девушке удалось придумать. Смысла в происходящем она видела всё меньше и меньше. Проскочила даже мысль, что всё это — бред от агонии, а на самом деле Проклятая лежит сейчас там, где оставил её Таркон, и умирает от голода. Версия оказалась чудо как хороша, но, увы, её невозможно было подтвердить или опровергнуть. Оставалось лишь следовать логике, что всё по-настоящему и постараться поменьше удивляться.

Последнее, правда, получалось не очень. Потому что стоило Рогладе подняться, как направление дальнейшего движения стало очевидно. Она просто посмотрела в сторону горизонта, чуть правее Пловца, и поняла, что ей именно туда. Почему? Нет, на такие вопросы она не готова была отвечать. Но сомнений она не испытывала тоже. Правильная дорога там и только там.

Несколько сбитая с толку, Проклятая посмотрела на притаившегося под кожей паука. Тот оставался неподвижным.

— Ну и ну, — произнесла девушка в пустоту.

Она лишний раз убедилась в том, что упрекать в чём-либо Скользящего смысла нет никакого. Если он сказал, что дал направление, значит он его дал.

Таким образом вопрос «что делать дальше?» перед Проклятой больше не стоял.

­— Придётся идти, — с улыбкой хмыкнул Рассудок.

— Придётся, — со вздохом согласились остальные.

[1] Болоз — существо из поверий Годроана. Считается, что этот дух может притвориться кем угодно, и, застав душу в миг слабости, толкнуть её на путь, ведущий к гибели. Жертва считает, что говорит с живым человеком, но на самом деле болоз бесплотен и исчезает, если попытаться до него дотронуться или — что якобы бывает значительно реже — разоблачить.

Глава 8

Пейзаж не менялся ещё долго. Прежде чем это случилось, Проклятая дважды выбилась из сил и остановилась, чтобы поспать. Но сон не шёл. Оба раза она проваливалась в напряжённый, полный страхов бред, почти не приносящий отдыха. Едва вырвавшись из него, она тем не менее поднималась и шла дальше. Перед её внутренним взором маячила туманная цель, которая помогала не замечать боли и усталости. И, конечно, эта цель не была желанной. Она была единственной оставшейся. Крайней. И Рогладе не терпелось узнать, что ждёт её на самом краю.

Сначала появился туман. Мутной пеленой он стелился по земле, сходя на нет на высоте двух человеческих ростов. Сначала полупрозрачный, со временем он сгустился до того, что на расстоянии двух десятков шагов пожирал всё. Выглядел он как надёжнейший путь к гибели. Но паук тянул Проклятую именно туда, вглубь сырой неизвестности, да и смерти она уже не боялась, так что с отрешённостью самоубийцы шла сквозь мглу.

Почва под ногами стала влажной и плодородной, почти как в садах Годроана — здесь росла бледная трава и деревца со столь же бледной листвой, чьи силуэты в тумане, мягко говоря, не добавляли спокойствия. То тут, то там в небо торчали продолговатые белые камни-клыки. Они высовывались из тумана на несколько локтей и, казалось, провожали незваного гостя удивлёнными взглядами. Поверхность у них явно была гладкая, поэтому Проклятая на всякий случай обходила истуканов стороной, даже если для этого требовалось прорваться через заросли густого кустарника.

Потом туман стал багроветь.

Роглада перемещалась словно сквозь чудной сон. Всё, что её окружало, отличалось от всего виденного ранее чем дальше, тем сильнее, что лишь способствовало погружению в иллюзию нереальности происходящего. Поэтому, когда где-то в стороне послышались частые сдвоенные шаги, она даже не вздрогнула. Лишь остановилась, чтобы встретить неизвестного лицом, но тот так и не показался. Спустя несколько ударов сердца удаляющийся топот сожрала мгла.

Дышать стало тяжело — туман отдавал кислятиной, которая оседала в носу и на губах тошнотворной слизью. Всё тело взмокло; чтобы хоть как-то продышаться, Роглада припала к земле и вдруг обнаружила, что в траве полно крошечных жучков с белыми брюшками.

«Надо скорее выбираться, — сказала себе Проклятая, но тут вдруг услышала в стороне журчание воды. Паук тянул её дальше, но изгнанница отклонилась от направления, надеясь наполнить бурдюк.

Водоём и в самом деле обнаружился совсем рядом. Небольшое озерцо кольцом смыкалось вокруг острова, на котором росло одно-единственное раскидистое дерево. Вода оказалась алой, чуть светлее свежей крови. Присмотревшись, Роглада поняла, что остров шевелится. Корни дерева оплели его, жадно вцепившись в беспокойную массу чего-то бледного, словно стремясь стиснуть, сдавить со всех сторон. Концы корней и нижние ветви окунались в красную воду, заставляя её бурлить и испаряться. Красные клубы поднимались к верхним ветвям, становясь туманом…

Необъяснимая болезненность зрелища заставила Проклятую содрогнуться. Захотелось убежать, потому что она не могла себе объяснить, что именно чувствует и почему. Ей просто необходимо было срочно оказаться где-нибудь в другом месте.

Вновь позади раздался знакомый топот, который вдруг оборвался. Обернувшись, изгнанница увидела в багровой мгле тёмный силуэт. Существо не приближалось, но и не уходило, лишь слегка раскачиваясь из стороны в сторону. Посмотрев на него совсем недолго, Роглада вдруг отчётливо поняла, что если не уйдёт прямо сейчас, то не уйдёт вовсе. Эту мысль подкрепил паук, который вдруг сдавил предплечье, впервые хоть как-то пошевелившись.

Стараясь не оглядываться на жуткое дерево и не сорваться на бег, Проклятая пошла туда, куда ей указывал внутренний поводырь. Она была уверена, что если побежит — умрёт, хотя на то не было никаких видимых причин. Лишь когда бурление позади стихло, до неё дошло: само это место испускало образы, а паук Скользящего, словно толмач, помогал их распознать.

Тогда она посмотрела на паука и вслух спросила:

— Почему бы тебе просто не лишить меня воли?

И вместо ответа лишь отчётливее ощутила направление, в котором её вели.

Существо-топотун какое-то время преследовало её, держась на грани видимости, но потом снова растворилось. На сей раз насовсем.

Лишь на значительном расстоянии от тумана Проклятую нагнал запоздалый страх. Он был словно чужой, привнесённый в её душу извне — ощущалось это так, будто боится кто-то другой, но прямо в мыслях Роглады. Она не стала с ним бороться. Легче оказалось просто не обращать внимания. Наверное, именно поэтому странное чувство, не найдя отклика, вскоре исчезло.

Ноги вскоре вынесли путницу на равнину, усеянную грибовидными каменными наростами. Дойдя до первого из них, Роглада решила сделать привал. Перекусив мясом, которого осталось уже совсем немного, она прислонилось к шершавой поверхности и не заметила, как задремала. А открыв глаза, долго не могла понять, что же её разбудило. Только что-то чёрное перемещалось перед глазами, а что именно Проклятая никак понять не могла. Лишь когда сонное отупение рассеялось, она опознала огромную тучу, мечущую молнии. Буря ползла вдалеке и походила на слизняка, который то растекался чуть в стороны, то вновь собирался в кучу. Сверкало там так, что подбрюшье тучи почти непрерывно светилось, однако ни одного раската Роглада так и не услышала.

Выглядело это очень странно и потому пугало. Ещё больше пугало то, что Скользящий вёл Проклятую прямиком под удары тысяч молний. Правда, туча перемещалась явно быстрее пешего путника, поэтому пересечься с ней Рогладе, скорее всего, не грозило. Если, конечно, буря не решит вернуться. Поэтому Проклятая, чтобы уж наверняка не попасть под «непогоду» решила идти не спеша.

Но, как говаривали в Годроане: «во время пожара о далёкой Жатве не переживай».

Уже через пару сотен шагов путь ей преградила ложбина с крутыми склонами, очень похожая на русло давным-давно высохшей реки. На такое происхождение также намекало её сморщенное и растрескавшееся от засухи дно. Роглада окинула взглядом берега, змеиными извивами уходящие вдаль. Она попыталась представить себе такое количество жидкости, и ей это удалось весьма условно. Будь в Годроане такой источник воды, жилось бы там значительно проще. Самое меньшее, не потребовалось бы продалбливать тоннель к подгорному потоку, строительство которого по легенде унесло не один десяток жизней. Да и экономили бы значительно меньше. Подумать только — можно было бы залезть в воду и вымыться прямо там, а не плескаться в кадке!

Помечтав самую малость, путница вернулась мыслями к насущной проблеме: как перебраться на другую сторону? Можно было попытаться, конечно, пойти вдоль берега в надежде, что река таки завернёт куда нужно, но Проклятая слишком хорошо знала, чего стоит надежда на слепой случай. Поэтому она спустилась, попросту соскользнув по сыпучему склону, и пошла по дну ложбины, подыскивая достаточно пологое место, чтобы взобраться на противоположный берег.

Уже через несколько шагов ей стало казаться, что под ногами что-то шевелится. Остановилась, пригляделась внимательнее. Между крупными чешуйками окаменевшего ила набился песок. Отдельные песчинки перебегали по поверхности под дуновениями ветра. Сам ветер сухой и жёсткий, но не такой уж сильный. Кроме рождаемых им шорохов — ни звука. Или?..

Паук под кожей не двигался и не давал никаких указаний кроме направления, ведущего наверх, на крутой берег.

Так и не найдя, за что зацепиться, Проклятая продолжила путь. Она вышла на середину русла и даже прошла ещё пару десятков шагов, когда ей снова почудилось шевеление. И опять взгляд лишь скользил по каменистому покрову, не зная, что ищет. На душе тем временем становилось всё неспокойнее. Беспокойство заставляло озираться, но причина его всё никак не обнаруживалась, так что тревога раскручивалась по расширяющейся спирали. Наконец Роглада в очередной раз обернулась и ей показалось, что она ухватила нечто краем глаза. Что-то не так было с пейзажем. Но что?

Она так и стояла на месте, пока её не осенило. Путница шла по камням, и те немного утопали в песке под её весом. Но позади все камни лежали нетронутыми. Точнее даже — они лежали иначе. Ближе друг к другу.

Затаив дыхание, Проклятая покосилась на камни, на которых стояла. Сделала шаг в сторону. Наклонилась, потянувшись к одному из камней, но замерла, так и не коснувшись его. А потом побежала.

Это было мгновенное наитие, когда ты за миг до чего-то страшного успеваешь среагировать, хоть и пока не знаешь на что. Однако стоило ей дёрнуться, как все камни тоже пришли в движение. Ближайшие прыгнули, но почти все опоздали; только двое вцепились изогнутыми жучиными лапами ей в ноги, но и их удалось быстро отшвырнуть. Дальше стало сложнее: они бросались со всех сторон, подпрыгивая выше человеческого роста, песок под ногами мешал бежать, из-за чего Роглада едва не упала. Лишь чудом ей удалось распрямиться и, разбросав навалившихся существ, добежать до склона. Здесь ноги снова разъехались на сыпучей поверхности, и Проклятая поняла: забраться не получится. Оставалось лишь бежать вдоль склона, чтобы её не погребла под собой свора. Судя по тому, как они щёлкали и бросались на неё, что-то подобное они и собирались проделать.

Всё русло кишело этими созданиями. Они более не притворялись камешками, а постепенно стягивались к бегущей девушке, прыгая на неё с левой стороны. Роглада как могла отбивалась на бегу. Один из прыгунов неудачно приземлился, перевернувшись на панцирь: под ним оказался набор из нескольких пар лап, расположенных вокруг круглого отверстия, по всей видимости являющегося ртом.

Проклятая бежала так, словно за ней гнался сам Трёхликий. Думать было некогда — ноги бежали сами, одна рука сжимала сумку с остатками еды, другая отбрасывала атакующих тварей. Однако самое главное в обдумывании и не нуждалось: долго она так не протянет. Или споткнётся, или выдохнется.

Наудачу в склоне как раз попалось относительно пологое место, а сверху даже свисал какой-то корень. Роглада не собиралась упускать такую многообещающую возможность. Она как могла разогналась, отшвырнула в скопище тварей сумку, а сама взбежала наверх и уже на излёте схватилась за свисающее корневище.

Панцирники набросились на брошенную подачку, что дало девушке несколько мгновений, чтобы вскарабкаться. Увы, сил у неё осталось немного, но она задействовала их все. Подтянулась, перехватилась. Ещё пара тварей вцепились в спину, что-то острое прокололо одежду и кожу. С криком напрягая все усилия, Роглада снова подтянулась… И вдруг корень сам дёрнул Проклятую наверх с такой силой, что её подбросило над краем.

Ладони обожгло трением. Пальцы разжались. Сердце успело пропустить пару ударов, прежде чем изгнанница упала на твёрдую поверхность. Не обращая внимания на боль, она прокатилась по земле и тут же вскочила. Когда в глазах прояснилось, она увидела, что «корень» оказался вовсе не корнем. Правда, рассмотреть его как следует сразу не удалось — что-то подсекло ноги, и Роглада, вскрикнув, снова оказалась на земле. Пришлось спешно отползать подальше. Лишь со второго раза ей удалось увидеть, с чем она столкнулась на сей раз.

Грязно-бурое тело, из которого во все стороны торчало по меньшей мере два десятка конечностей, размером могло легко посоперничать с хорошей сорокапудовой бочкой. Конечности, к слову, оказались чем-то средним между ногами и щупальцами: они то гнулись, словно не имели костей, то застывали, превращаясь в увесистые дубины. Вторыми чудовище как раз разбрасывало напрыгивающих жукокрабов, а первыми хватало отдельных из них и отправляло в круглую пасть, где с десяток массивных зубов, расположенных как будто бы случайным образом, с хрустом крошили каменные панцири. Гибкий длинный язык, похожий на щуп, собирал выпадающие внутренности и утаскивал внутрь. Вокруг рта непрерывно извивалось несколько гибких усов.

Узрев такое чудище, Роглада даже забыла про боль от падений. Двигалось оно быстро, если не сказать — стремительно. Жукокрабы оказались то ли слепы, то ли тупы, потому что бросаться они не прекращали, а Многолапу будто только это надо было. Он даже не сдвинулся с места, одновременно отбиваясь от своры и обедая ею же. Проклятая, о которой все на время забыли, медленно пятилась, пытаясь остаться забытой как можно дольше. Однако спрятаться всё равно было негде — самый ближайший крупный камень торчал из земли в сотне шагов позади. К нему-то Роглада и кралась, не решаясь сорваться на бег. В голове будто что-то заклинило: хотя позывы к бегству ощущались очень отчётливо, что-то внутри встало поперёк и не пускало.

А потом жукокрабы вдруг кончились. Многолапое чудовище расправилось с оставшимися и вдруг резко развернулось к Проклятой. Та тоже замерла. Усы вокруг приоткрытого зева хищника медленно шевелились, будто под дуновением лёгкого ветерка. На всякий случай девушка перестала дышать. Но из-за удара у неё сильно болел бок, да и натруженные ноги гудели от пят до самой поясницы. Пропустив несколько вдохов, Роглада почувствовала помутнение в голове и, утеряв контроль всего на миг, кашлянула.

Через мгновение бурая туша уже во весь опор неслась на неё. Несмотря на то, что убежать на двух ногах от десятка точно не получилось бы, Проклятая всё же попыталась. Правда, без особого энтузиазма. У неё снова случился паралич чувства самосохранения. Почему-то в те несколько мгновений, что зверь её настигал, она думала не о неминуемой гибели, а о том, что натоптала-таки мозоль. И что обувь скоро совсем развалится, а сколько ещё идти — неизвестно…

Потом её снова сбили с ног. Удар, казалось, вывел изгнанницу из ступора — даже страх прорвался наружу жалобным вскриком. В землю возле головы, точно колья, втыкались ноги разворачивающейся твари. Роглада кое-как успела перевернуться на спину, а вокруг уже образовалась настоящая клетка с шевелящимися прутьями. Сверху нависла пасть с серыми зубами, что прочнее камня. Рука вцепилась в чудом удержавшийся за поясом нож, но… так и не пустила его в ход. Ей опять помешало что-то в голове. Что-то тягучее и холодное.

Усы, похожие на тонкие щупальца, заскользили по её плечам, по лицу, ощупывая. Из пасти несло кислой тухлятиной, отчего желудок Проклятой скрутило как никогда в жизни — её бы стошнило, если бы было чем.

«Чего ты замерла?! — вопили голоса внутри. — Руби эта отростки!»

И Роглада рубанула. Точнее, ей так показалось. На самом же деле её рука даже не шелохнулась. Будто у руки вдруг появилось собственное мнение по поводу того, куда ей нужно двигаться. Или, в данном случае, не двигаться.

Распахнутая пасть Многолапа выглядела впечатляюще: неровная мясистая губа, матовые пятна кривых зубов, тёмная поблёскивающая ткань позади них, уходящая куда-то вглубь изогнутым пищеводом с ворсинками. Всё это впечатляло, но отчего-то почти не пугало. Словно страх тоже проявил своеволие и не явился туда, где ему полагалось быть.

«Ну теперь-то это всё? — успела подумать Роглада. — Хватит уже? Или ещё нет?»

Вдруг чудище, коротко хрюкнув, лязгнуло зубами и убрало щупальца, а потом и вовсе неспешно пошло на то же место, где только что обедало.

Сначала Проклятая отказалась понимать, что произошло. Потом на неё внезапно нахлынула звериная злоба, исходящая какой-то тошнотворной горечью. Девушка села и, собравшись с силами, крикнула своему несостоявшемуся убийце вслед:

— Что, я теперь даже как еда не гожусь?!

Многолап по-паучьи добрёл до места своей лежанки, ковырнул пару расколотых панцирей и улёгся у края ложбины, напрочь проигнорировав недовольство двуногого существа.

А к Рогладе вернулся невидимый указующий перст. Скользящий безмолвно и неумолимо указывал ей направление, напоминая о сделке, нарушать которую просто нельзя.

Ярость иссякла так же быстро, как пришла. Кое-как поднявшись из-за резко навалившейся усталости, Проклятая побрела туда, куда ей указали. Остатков еды она лишилась, опустевший бурдюк тоже выпал где-то по пути. Скорее всего, он валялся где-то между Многолапом и ордой хищных жуков, так что вернуть его не стоило и мечтать. Зато остался нож. Чтобы выжить, следовало как можно скорее найти еду и воду, а сил на это у Роглады не нашлось. Единственное, что она могла — это идти, пока ноги ещё ходят.

Больше всего её сейчас занимал вопрос: если она помрёт по дороге просто от, скажем, жажды, Скользящий всё равно воплотит свою угрозу? Ведь получается, что она-то сделает всё от неё зависящее, но зависит-то от неё не так уж много. Такую дорогу и опытный охотник может не осилить, чего ждать от женщины, которая впервые оказалась за Стеной?

Впрочем, вряд ли существо вроде Скользящего настолько заморачивается проблемами смертных. Скорее так: он обозначил правила, а дальше уже крутись как хочешь. Будешь плохо крутиться — твой разум разорвут на части, утопят в вечной агонии, заставят умолять о смерти и не дадут в неё соскользнуть. Ещё неизвестно, что ему интереснее — если ты достигнешь цели или если провалишься. Вдруг всё это придумано лишь для того, чтобы понаблюдать, как человечишко из последних сил цепляется за жизнь перед неизбежным концом?

Но если так, то его план ведь полностью провалился. Удалось ли Скользящему напугать смертную? Удалось. Страх ли заставляет смертную идти? Вот уж вряд ли. Наверное, бесконечной пытки стоило бы бояться, но после всего пережитого такая перспектива вызывала в Проклятой лишь ещё большее опустошение, а никак не ужас. По большому счёту Рогладе стало всё равно, что с ней случится. Терять-то больше нечего. Её жизнь превратилась в сущую мелочь, а страдания и вовсе обесценились. Если Скользящему нужна столь незначительная ерунда, то пусть бы наслаждался. От Роглады уже не убудет.

Нет, она идёт по другой причине. По какой? Тут она и сама не могла дать точного ответа.

Для начала, наверное, потому, что не могла остановиться.

Потому, что всё вокруг, все обстоятельства говорили ей: остановись. Сдайся. Всё для тебя уже кончено, незачем идти дальше.

А Рогладе почему-то казалось, что это враньё. Выглядит логично, но вместе с тем… фальшиво. Как будто ей сказали правду, но не всю. Как вообще можно знать заранее, что все дальнейшие шаги бессмысленны? А много ли смысла в том, чтобы остановиться и принять свой конец? Кому-то от этого станет лучше? Разве что Скользящему, и то — не факт…

Если уж отбросить все переживания, то бессмысленность шагов становится очевидной лишь тогда, когда ты их сделал. Когда ты больше не можешь сделать ни шагу, тогда можешь говорить — это всё не имело смысла. Хотя и это тоже будет враньём. И Роглада, с присущей ей прямотой, каждым своим шагом об этом заявляла.

Я ведь ещё могу идти, говорила она. И мне даже есть куда. Хоть направление, указанное Скользящим, и самое сомнительное из возможных, оно же, увы, единственное. Вот когда упаду и больше не смогу встать — тогда можно будет говорить об итогах. Пусть смысла в моей жизни не осталось, он всё же остался в том, чтобы дойти до конца. Только там я смогу сказать, что моя история окончена.

А остановиться — значит так и не узнать концовки.

Оформив эту мысль, Роглада вдруг почувствовала себя лучше. К ней словно вернулась утраченная гордость, или хотя бы её часть. Спина сама собой выпрямилась. В голове прояснилось.

Всё, в общем-то, просто.

Да, определённо ей хотелось дойти до конца. Потому что в этом есть смысл. Потому что в этом есть достоинство. А в том, чтобы остановиться и сдохнуть как ничтожество, смысла нет. И все сомнения на эту тему напрочь лишены какой-либо пользы.

Подняв глаза, Роглада вздохнула. Сколько бы шагов не осталось, сами себя они не сделают. К тому же эта кровожадная пустошь явно жаждет, чтобы по ней прошлись. Она, небось, и человека-то никогда не видела, и умирает от любопытства. Так почему бы не порадовать её знакомством?

Глава 9

Натёртая нога болела всё сильнее. Мозоль уже лопнула, заляпав сапог кровью, но всё, что могла сделать Проклятая — обмотать рану лентой, вырезанной из пыльной штанины. От штанов уже мало что осталось — они всё больше походили на набедренную повязку. Рубаха тоже порвалась в нескольких местах, так что Роглада выглядела хуже самого распоследнего годроанского оборванца. Ходить стало тяжело, и тяжело вдвойне из-за жажды. Воздух похолодел, поэтому у полуголой изгнанницы быстро застучали зубы. Голод лишь усугублял озноб. Силы то и дело заканчивались, поэтому приходилось останавливаться, чтобы перевести дух. Вставая после каждого такого «отдыха», Проклятая словно поднимала вместе с собой мешок камней.

О том, чтобы не встать, она не думала.

Без особых приключений она добралась до места, где прошла туча. Засушливую равнину словно рассекло огненным вихрем, который оставил за собой выжженую дочерна неровную полосу шириной в пару сотен шагов. Во всяком случае, так казалось издалека. Вблизи выяснилось, что из чёрной земли торчат чёрные же кристаллические штыри толщиной в палец и высотой до двух ростов Проклятой. Запах свежести здесь то и дело сменялся едкой гарью.

Стараясь ничего не касаться и самое главное — не упасть, Роглада пошла поперёк полосы. Между чёрными штырями изредка с треском вспыхивали светящиеся дуги, и свет от них словно поджигал антрацитовую землю, усеянную чем-то мелким и блестящим. Под ногами хрустело. Проклятая вошла в состояние, когда окружение начинает постепенно смазываться, пропадать, несмотря даже на таящуюся в нём опасность. Внимание соскальзывало с вполне конкретных угроз и не могло больше ни на что направиться. Лишь большими усилиями воли Рогладе удавалось себя одёргивать, чтобы сосредоточиться на скорейшем преодолении мрачного места. Поэтому с чёрной полосы она вышла уже практически ничего не соображая.

К этому времени воздух в горле уже посвистывал и, казалось, царапал всё внутри. Пить хотелось как никогда. Пошатываясь, Проклятая в очередной убедилась, что вокруг нет и намёка на хоть какое-то питьё, и рухнула на землю.

Небеса смотрели на неё неподвижными звёздами, нависали рваными туманностями, истекали драгоценным светом, который рассеивался, впитывался во внешний мрак, уходя в него как вода в песок. Роглада смотрела в ответ, и вдруг её воспалённый ум прошила ясная, объёмная мысль, которая раньше казалась чем-то далёким и неинтересным.

— Вы уже давно мертвы, — прошептала Роглада. — И мы тоже умираем.

Глаза закрылись сами собой.

«Думаем, что начинаем жить, — продолжила она про себя. — А на деле мы — личинки, что копошатся в трупе погибшего мира. Жизнь, питающаяся останками. Интересно, долго ещё этот мертвец сможет нас кормить?»

Чем дальше, тем меньше Проклятая ощущала своё тело. Боль притихла, звуки сплавились в невнятный шум. Очень хотелось забыться, но не получалось. Вязкое, мутное беспокойство ворочалось внутри черепа, словно подпитывая само себя, а разум им захлёбывался и никак не мог окончательно угаснуть.

Проклятой грезилось, что она смотрит сверху — словно небо решило показать ей, как видит людей. На сухой земле лежала грязная фигура в лохмотьях, со свалявшимися волосами, в неудобной, изломанной позе. А вокруг — огромная, кажущаяся бесконечной пустошь. На её фоне человеческое тело выглядит сущей пылинкой. Кажется, дунет ветер, и пылинку унесёт далеко-далеко…

— Вставай, — сказал чей-то голос.

С трудом оторвав голову от земли, Проклятая обнаружила, что рядом с ней снова стоит та, кого здесь быть не могло. Или всё же могло? В уме всё путалось, мысли расслаивались и перемешивались, порождая одну сплошную неопределённость. Роглада никак не могла решить, происходит всё это на самом деле или нет.

— Вставай, — повторила Мудрейшая.

Её саван был точно таким, как на церемонии Прощания. Лицо, как и всегда, сохраняло серьёзность, только глаза смотрели мягко.

— Скользящий? — попыталась угадать Роглада.

Вместо ответа Мудрейшая подошла и, потянув изгнанницу за руку, поставила её на ноги. То, как она двигалась и молчала, наконец лишило Проклятую сомнений.

— Мама…

Она бы заплакала, если бы в ней осталась хоть одна лишняя капля. Сквозь муть в голове прорвались все вопросы, все слова, которые Роглада так хотела сказать той, кого у неё отняли. Но вслух получилось произнести только:

— Теперь мы пойдём домой?

Мудрейшая лишь посмотрела на дочь с печальной полуулыбкой и истаяла.

А Проклятая словно очнулась от наваждения, обнаружив, что уже какое-то время продолжает путь. Она даже огляделась, силясь понять, как далеко ушла — оказалось, на сотню или полторы шагов. Ей очень хотелось вернуться в сон наяву, который только что так внезапно прервался, но Роглада даже не стала пытаться. Просто пошла дальше.

Она уже не обращала внимания на то, что происходит вокруг — все силы уходили на то, чтобы переставлять ноги и терпеть жажду, от которой, казалось, густела кровь. Проклятая отстранённо подумала, что если встретит сейчас кого-то или что-то, то всё равно не сможет оказать достойного сопротивления.

Потом в уме что-то сместилось, и мысль полетела бесцельно, словно тряпка, сорванная с бельевой верёвки ураганом.

«Впрочем, если здесь все такие, как тот Многолап, то бояться и вовсе нечего. Он же меня практически выплюнул. Может, я вообще зря боялась? А если здесь и в самом деле есть дружелюбные существа? — Проклятая даже поразилась, почему столь очевидная мысль только сейчас пришла ей в голову. — Мне следовало не кричать на него, а попросить о помощи. У него ведь столько ног. Он точно мог бы сходить за водой».

Но эти вопросы занимали девушку недолго. Встреча с матерью, пусть и мнимая, всколыхнула где-то в глубине души ворох полузабытых образов. На место мыслей о влаге пришли воспоминания, которые вспыхивали одно за другим, застилая взор.

Вот полутёмная комната. Свет пурпурной полосой падает через окно на пол. Маленькая девочка сидит на самом её краю. Пальчики мнут фигурку из пучка жёстких волокон, в нужных местах перехваченного верёвочками.

В кажиме как будто бы никого, но на самом деле это не так. Пахнет палёным — взрослые жгли что-то в очаге перед тем, как умолкнуть. Девочка старается не нарушать тишину, потому что та нависает грозно, словно разгневанный родитель. Малютка ещё никогда не испытывала такого неприятного давящего чувства, поэтому просто повторяет за взрослыми — молчит.

Вдруг свет становится синим. За стеной поднимается шум. В комнату почти сразу вбегает нянька и, взяв девочку на руки, шепчет: «Какая ты у нас смелая, Рогладка! Совсем не плакала. Скоро, скоро мама твоя вернётся».

Ноги топчут пустошь, размечая её следами. Шаг за шагом, шаг за шагом. Где-то вдалеке слышится хриплое дыхание, перемежаемое шарканьем подошв. Нет, вокруг по-прежнему ни души и ни капли воды. Под веки словно насыпали земли. В глазах всё мутнеет.

В кажиме большое собрание. Пришёл сказитель из Высокой годры, и все собрались послушать. Роглада сидит на коленях у матери и смотрит на незнакомца во все глаза. Девочке сказали, что он приходил и раньше, просто она не помнит, потому что тогда всё проспала.

У него был мягкий голос и белый шрам на подбородке. Вокруг глаз то и дело собирались весёлые морщинки, а на щеках появлялись вытянутые ямки. Расшитую цветными нитями одежду так и хотелось потрогать – жаль, сидел этот дядя далековато. Когда он вошёл, девочка слышала, как его назвали стариком и сказочником – вполголоса, чтобы он не слышал.

Сказки Роглада очень любила.

Сказитель поведал то, что потрясло её как ничто другое. Оказалось, Жнецы, которых домашние поминали шёпотом время от времени, владели всем миром. Они повелевали небом и землёй, жизнью и смертью, и даже временем, хотя Роглада и не могла представить себе, как это. Они защищали людей от гибели, но и взымали за это плату. «Без милости Владык все мы бы и не родились», — сказал старик, сделав страшные глаза. Девочка ещё подумала: «Как же это может нас не быть?», — и пришла уже в трепет. Но её почти сразу успокоили очередной историей. А закончился рассказ и вовсе словами, сказанными с улыбкой: «Если хорошо попросить, Владыки всегда помогут».

Когда сказитель уходил, все ему кланялись. А когда его расшитая одежда скрылась за дверью, кажим вдруг стал таким обычным и скучным, что Рогладе стало грустно, и она заплакала. А мама сказала:

— Ты не сильно-то верь дяде сказителю, доченька. Верить ему сладко, да проверять – горько.

В тот миг мама показалась Рогладе самым несправедливым человеком на свете.

— Я просто не знала, — бормотали беззвучно губы. — Если бы я знала…

Боль в ноге пробивалась уже через полузабытьё и отупение. Тело колотил озноб, от которого, казалось, не спасли бы даже горящий очаг и самое тёплое одеяло. Где-то на краю ума всё время крутилась мысль о бочке с водой, осушить которую сейчас не составило бы труда. Глаза уже мало что видели, а что видели, то тут же терялось в кипящей внутри черепа боли.

Словно из глубины самого естества Роглады пробился голос Мудрейшей:

— Ты не могла знать. В этом весь смысл.

Шк-шрак, шк-шурк. Подволакивая больную ногу, Проклятая упрямо шаркала туда, куда вёл её Паук.

Слова матери гулким эхом перекатывались по уголкам сознания, то бушуя потоками смысла, то превращаясь в рябь на водной поверхности. Звучание их оставалось мучительным на всём протяжении.

— Перестань, — умоляла Роглада, не в силах больше их терпеть. — Я не хочу…

— Нет, хочешь, — отозвался голос матери. — Ты ведь до сих пор идёшь.

Шк-ширк. Шк-ширк.

— Не могло быть по-другому, — мягко добавила Мудрейшая. — Ты ведь помнишь?..

У мамы вырос большой живот. Из-за этого она перестала уходить на работу, так что Роглада наконец могла проводить с ней почти всё время. Девочке нравилось гладить мамин живот – он был круглый, и кожа на нём натянулась как на барабане. На вопрос, почему он надулся, мама с улыбкой ответила, что скоро оттуда появится маленький братик или сестрёнка. Этого события девчушка ждала с большим нетерпением, хоть и не понимала, что ребёнок делает у мамы в животе, и каким образом он туда попал.

— Когда он или она родится, ты станешь старшей, — сказала как-то мама очень серьёзно. — Я вскоре снова начну ходить на работу, а тебе нужно будет младшего оберегать. Изо всех сил. Справишься?

Девочка со всей решимостью кивнула и добавила:

— Если не справлюсь, мне Жнецы помогут.

— Жнецы ещё никому ни разу не помогли, — вздохнула мама.

Это заявление категорически разошлось с представлением Роглады о мире. На всякий случай она решила не верить и от всей души возмутилась:

— Но они же нас спасли!

А мама посмотрела на неё как-то совсем по-новому и сказала:

— Когда-нибудь ты сама всё увидишь.

Ноги снова подкосились, но на сей раз Проклятая поняла: больше она не встанет. Всё тело горело, от ломоты в суставах каждое движение отзывалось волной боли. От повязки на стопе разило тухлятиной, и под ней боль становилась уже нестерпимой. Сил развязать тряпицу уже не осталось. Впрочем, Проклятая и так поняла, что гниёт заживо, поэтому лишь слегка дотронулась пальцами, чтобы убедиться. Вместо крика из горла донёсся свистящий хрип.

Глаза различали только тёмные и светлые пятна, от которых мутило, поэтому Роглада предпочла их совсем закрыть. И едва она это сделала, как провалилась в забытьё, в котором вновь всплыло старое, но ещё более ясное воспоминание.

Роглада снова осталась одна. Нянька уложила подопечную, посидела недолго, проверила, спит ли девчонка (та умело притворилась, что да), и ушла к себе. Едва её шаги стихли в коридоре, рыжая обманщица выбралась из-под одеяла, встала у окна и принялась ждать.

У мамы заболел живот. Другие женщины её увели, поддерживая под руки. Так бывало и с другими перед тем, как в кажиме появлялся новый кричащий младенец, так что Роглада не сомневалась: дело идёт к пополнению. Не зря же она в последнее время так просила маму принести братика.

Но время шло, а мама всё не возвращалась. Отзвенел четвёртый колокол, пятый, шестой. Весь кажим улёгся спать, и Рогладе, конечно, тоже следовало. Только сон совсем не шёл. Куда лучше получалось изнывать в ожидании, слоняясь из угла в угол и время от времени выглядывая из-за занавески в коридор — тихо, чтобы никто не услышал. Не хватало ещё, чтоб её снова пришли укладывать.

Мысленно Роглада уже стала старшей сестрой. Она знала, что будет и присматривать, и помогать маме, и заботиться. Она стала замечать, как это делают домашние. Ей объяснили, что временами с маленькими детьми очень непросто, и что нужно много терпения. Роглада внимательно выслушала и заявила, что справится. Взрослые заулыбались. Девочка же рассудила так, что раз другие могут, то может и она, и трудности её не остановят.

Ни до, ни после она не испытывала столь светлого и большого чувства.

Наконец в коридоре послышались шаги. Роглада быстро, как застуканная мышь, нырнула под своё одеяло.

Две крепких женщины практически приволокли маму на плечах: она кое-как шевелила ногами и точно не могла сама стоять. Подол её испачкался красным и промок. Лицо скрывали волосы. Живот снова стал обычным.

Женщины уложили её на постель и, как-то неловко потоптавшись рядом, ушли. Мама, сжавшись в комок, легла лицом к стене и почти сразу затихла.

Роглада смутно чувствовала, что чего-то не понимает, но всё равно ждала, когда принесут ребёнка. Но вместо этого на улице вдруг прозвонил первый колокол. Кажим стал просыпаться, поднялась возня. Улица тоже оживилась: побежали первые посыльные. Несколько раз через занавеску заглядывали домашние, но никто так и не вошёл.

Роглада не могла понять, что происходит. Круг начинался как-то не так: все вели себя странно, и непонятно было, кого просить о разъяснениях. Но тут наконец зашевелилась мама.

Она застонала и повернулась на спину, не разгибая ног и не отнимая рук от живота.

Не в силах ждать больше ни мгновения, Роглада поднялась, подошла и уже вблизи поняла, что мама выглядит очень плохо: глаза покраснели, под ними залегли глубокие тени, кожа бледная, почти как у того мертвеца, которого недавно несли по соседней улице. Растерявшись, девочка начала гладить маму по голове и волосам, но та, казалось, этого даже не замечала. Просто смотрела в потолок, плотно сжав губы.

— Мам, — тихо позвала Роглада. — Мам… А где мой братик?

Ей не отвечали очень долго, но в конце концов мама с заметным усилием выдавила:

— Не будет братика.

Душа в девочке вздрогнула.

— Тогда сестричка? — спросила она, не успев даже подумать.

И тут мама сделала то, чего не делала никогда: расплакалась. При взгляде на её слёзы Рогладе тоже очень захотелось плакать. Но она, наверное, впервые в жизни, поборола это желание, а вместо этого легла рядом с мамой и обняла её крепко-крепко.

Чуть позже, немного успокоившись, мама сказала, что ребёнок не выжил, и что так бывает. Рассказала, что это уже второй раз, а первый был три года назад, когда Роглада ещё только начинала говорить. Но вообще, с другими такое тоже случается, и не так уж редко.

— Их всех тоже забирают Жнецы? — спросила Роглада.

— Нет, — голос мамы стал чуть резче.

Девочка полежала молча, размышляя.

— Но ты же можешь попробовать ещё раз?

— Нет. Больше никогда. Повитухи сказали, я уже не смогу родить.

Роглада даже приподнялась, не понимая, почему мама так категорична.

— Но мы же можем попросить Владык! Они помогут. Хочешь, я попрошу?

Мама раздражалась, когда Роглада поминала Жнецов. Девочка решила, это потому, что мама не любит никого и ни о чём просить. Но неужели даже в таком крайнем случае она откажется от помощи всемогущих?

Мама лишь погладила её по голове и сказала терпеливо:

— Думаешь, ни одна из тех, у кого ребёнок родился мёртвым, не просила его спасти? Жнецам плевать на нас, доченька. Иначе они бы не допустили смерти наших детей. Не сжирали бы каждый год по одному из них. Те, кто говорят иначе, просто врут.

И тогда у Роглады в голове внезапно всё сложилось — резко, словно ударом о стену. Девочка поняла: действительно, цельной картине мешает всего одна ложь. Лишь теперь стало очевидно, какая именно.

Мир вдруг стал очень горек и страшен, но вместе с тем и очень понятен.

— Я знаю, что ты всё равно их просила.

Голос матери постепенно вытягивал Рогладу из лап сонного окоченения. Глаза открылись, но по-прежнему видели одну лишь муть. Впереди как будто маячил человеческий силуэт, который с тем же успехом мог оказаться обычным камнем.

— Просила, хотя всё уже поняла. А в ответ получила…

Реальность вернулась окончательно, ворвавшись в разум знакомыми жаждой и болью. Однако мимо этих бессердечных надсмотрщиц в тело всё же просочилась толика сил. Её точно не хватило бы на бросок через пустоши, но для Роглады это было всё равно что полноценное второе — или какое уже там по счёту? — дыхание.

Пошевелив ногой, Проклятая убедилась, что идти больше не может. Поэтому она перевернулась на живот и поползла.

— Если бы ты знала… Нет, ты не должна была знать. Я — знала. Ты видела мой конец. Это лучший конец из тех, что доступны знающим. Он хотя бы красочный. С налётом жертвенности.

Ощупью впиваясь обломками ногтей в сухую почву и камни, обдирая об них кожу, Роглада попыталась сообразить, какой же налёт у её истории. Выходило, что никакого. Да и сама история быстро изотрётся обо время до полного отсутствия — не зря ведь её проклинали.

— О, твоя судьба интереснее моей, — отозвалась на эту мысль Мудрейшая. — Ведь ты сделала куда больше. Вынудила их себя проклясть. Народной памяти приказали тебя забыть. Теперь — не сомневайся — ты в ней навечно. Не сейчас, но когда-нибудь твоё имя обязательно вынырнет на поверхность.

«А может быть и нет. — подумала Проклятая. — А даже если и да, то что с того?»

Она старалась не замечать ничего, о чём кричало ей истощённое тело. Старалась не слышать звуков, что вырывались из её собственного рта. Они мешали ползти.

— Всё правильно, — кружился вокруг ласковый материнский голос. — Я знаю, моя маленькая. Кажется, что ты попала в худший из кошмаров. Но на деле всё наоборот. Ты нигде не ошиблась. Твоя боль во мне отзывается сильнее моей собственной, но при этом я горда тобой. Так что прошу, не останавливайся.

Роглада подтянулась в очередной раз, чувствуя грудью и животом каждую неровность, каждый камешек. На миг силы её оставили, и она обмякла. То, что говорила Мудрейшая, неожиданно облегчило боль. Пожалуй, её слова можно было принять за ложь во благо. Но всё же в них верилось.

Закрыв глаза, Проклятая ощутила подступающий ватный покой. В нём, как в густеющем тумане, постепенно терялись мысли и чувства – не исчезая окончательно, а словно выходя куда-то за пределы самой Роглады.

В этой нарастающей тишине голос Мудрейшей не просто прозвучал, а прогремел:

— Ползи.

И Роглада поползла. Вцепилась в очередную неровность, подтянулась. Через онемение в пальцах нащупала ещё один камень — большой, тёплый. Можно было попытаться его обогнуть, но метка Скользящего вела наверх. Да и Проклятая больше не собиралась идти в обход. Сейчас её упорства хватило бы переползти целую гору.

Она двинулась наверх, медленно, неумолимо, как подступающая Жатва. Борясь за каждую пядь.

Камень дрожал. Его тепло проникло под кожу, и только тогда Роглада насторожилась. Но поздно.

Камень под её весом дёрнулся, точно живой, и ухнул вниз.

Падение длилось вечность, короткую, как остаток жизни.

Полёт. Всплеск.

Объятия воды.

Глава 10

Небо снова сияло – отчётливое в каждом своём лоскутке, точно застывшее в последний миг перед тем, как распасться и погаснуть. Настолько пугающе красивым оно не было никогда. Во всяком случае, именно таким оно стало казаться после того, как к Рогладе вернулось зрение.

Лихорадка и боль тоже отступили — если лежать не шевелясь, то самочувствие можно было описать словом «сносное». Особенно после всего пережитого.

В памяти постепенно укладывалось, как Проклятая, упав в воду, сразу принялась пить. Она глотала тёплую горьковатую жидкость, а та словно исчезала после каждого глотка, поэтому Роглада пила, пила, пока не начала захлёбываться — жажда заставила её забыть о необходимости дышать. К счастью, водоём оказался неглубоким, поэтому Рогладе удалось из него выбраться, потратив остатки сил.

После недолгого забытья она, всё ещё плохо соображая, снова потянулась к воде, но вдруг обнаружила, что снова видит, хоть и неясно. За этим открытием последовало ещё одно: водоёмов вокруг оказалось множество. Одни грязнее, другие чище. Вода била прямо из щелей в камнях и каскадом спускалась по склону, заполняя естественные углубления в плитах, которые образовывали гигантскую лестницу. Обследовав несколько таких озёрец, Проклятая нашла то, в котором вода отстоялась лучше всего, и из него снова напилась, уже куда более сдержанно. Затем настала очередь отмыться.

Нога с почерневшей отвратной раной взрывалась болью от каждого прикосновения. Терпеть это становилось невозможно. Не придумав иных вариантов, Проклятая стиснула зубы и взялась за кинжал.

Роглада никогда не задумывалась, сколько боли она сможет вынести, прежде чем умереть. Ей всегда казалось, что боль сама по себе убить не может. А теперь, после всего, что испытала душа Проклятой, боль тела ей казалась и вовсе чем-то второстепенным.

Срезая омертвевшую плоть с собственной щиколотки, она узнала, что бывает боль, от которой разум просто гаснет в агонии, и уже не в состоянии ничего желать. В таком состоянии желать смерти – это роскошь. Впрочем, Скользящий эту роскошь Проклятой всё равно запретил. Поэтому, спустя несколько потерь сознания, в полном истощении сил, она снова упала на камни, но уже с очищенной раной, перетянутой более-менее чистой повязкой. Роглада понимала, что больше не сможет ступить на эту ногу — в той не хватало внушительного куска, включающего в себя сухожилия. Она вполне могла умереть от кровопотери и много ещё от чего. Но теперь она уж точно не сгниёт заживо. С этой мыслью Роглада и забылась в очередной раз.

И вот теперь, проспав Трёхликий знает сколько, она прояснившимся взором изучала небо и размышляла о судьбе. Судя по всему, последняя являлась крайне гнусной сущностью. Заставляя Рогладу страдать — и постоянно отыскивая всё новые и новые грани страдания — она не позволяла своей игрушке умереть. Злодейка будто смаковала каждый миг, непрерывно подвешивая Проклятую над бездной, но не позволяла в неё сорваться. И, судя по тому, что Роглада увидела, когда пришла в себя, судьба уж слишком этим занятием увлеклась.

Склон с горькими озёрами оказался частью большущего кратера, на дне которого сверкали крошечные кусочки изломанного неба.

Зеркальный Замок.

Это мог быть только он. На него бессловесно указывал паук Скользящего, да и чутьё кричало: это то самое место! И хотя до него ещё нужно было добраться, даже издалека отражения казались чистейшими — таких Роглада никогда не видела.

«Осталось только не разбиться насмерть на пороге», — подумала она, прикидывая, как будет спускаться.

Паук активно тянул носительницу вниз по склону, но той и без него уже не терпелось завершить путь. Нет, она ничего не ждала от Замка. Интерес к нему умер в ней где-то по дороге. Ей просто претила мысль, что весь проделанный путь окажется напрасным. Поэтому, как только почувствовала в себе достаточно сил, Проклятая начала последний рывок.

Поначалу дело шло очень медленно, но спустя несколько «ступеней» Роглада приловчилась. Переползая, повисая на руках и стараясь падать не слишком размашисто, она преодолела самый опасный участок — дальше склон стал менее крутым, а камни стали помельче. Теперь пришлось особенно следить за тем, чтобы не сломать оставшуюся ногу. С большим трудом, но Проклятой это удавалось.

Она сделала привал и снова напилась воды, которая стекала по склону сотнями ручейков. В самом низу они сливались в кольцеобразное озеро, опоясывающее остров с возвышающимся на нём нагромождением отражений.

Зеркальный Замок значительно приблизился, но в нём всё ещё невозможно было разобрать ни одного строения. Он выглядел так, словно реальность разбили на тысячи осколков, а потом небрежно сгребли их в кучу. Создавалось даже дикое впечатление, что об них можно порезаться одним лишь взглядом. И вместе с тем это место манило, влекло к себе, обещало нечто неведомое. У меня есть тайны, как бы говорило оно. Тайны, которые ты можешь вызнать, если немного постараешься. Чем дольше Роглада смотрела, тем больше понимала, что это никакой не замок, ведь подобное просто не могло было быть построено. Да и зеркальность его под большим вопросом. Не бывает таких чистых зеркал. Нет, это нечто значительно более сложное, чем материал, которому придали форму. Такие прямые линии. Такие яркие цвета. Кусочки неба смешиваются с тёмными фрагментами, перетекают в них, проистекают из них... У этих «зеркал» словно нет отражающей поверхности, зато есть оборотная сторона, которая проглядывает наружу совсем не в том порядке, в каком существует на самом деле. Да. Это не замок, это замысел. Намерение. Предопределение. Оно универсально. Всеобъемлюще. Его можно взять, им можно наполниться, с ним можно взаимораствориться. Единственное, чего с ним сделать невозможно – назвать словами. Все слова просто отскочат от этих идеальных граней, поэтому в наименовании остаётся лишь обходиться условностями. Говорить, что это какой-то Замок, и что он Зеркальный…

Перед глазами всё поплыло, поэтому Роглада спешно зажмурилась и оставила попытки осознать то, что видит. Она всего лишь попыталась, а в уме уже всё разомкнулось, перемешалось и снова сомкнулось. Возникший было страх вызвал радость, та перетекла в горечь во рту, а завершилось всё это ассоциацией со стуком по дереву.

Смешавшись, но каким-то чудом сохранив самообладание, Проклятая вдруг вышла на мысль «что я здесь делаю?». Правда, в вопросе этом не слышалось недоумения. Он скорее носил утвердительный характер. Если хорошенько подумать, вопрос этот больше походил на заявление, причём громогласное и с оттенком гордости. Суть его заключалась в том, что она ушла так далеко от дома, преодолела такие опасности, что никто из её народа и представить не мог. Им и в голову бы не пришло, что можно куда-то идти после того, как тебя изгнали и прокляли. Наверное, большинство вернулось бы к стенам города, вымаливать прощение, а остальные вынудили убить себя ещё раньше.

А Роглада — здесь. То есть Жнец знает, где. И, в общем-то, Жнец знает, зачем. А может даже Жнец не знает. Главное — она до сих пор жива. Вопреки всем событиям, порядкам, законам, людям, Жнецам, здравому смыслу.

А может быть, смысл всё-таки есть, просто она его пока не нашла.

Она спустилась ещё немного и наткнулась на место, где склон покрывала земля. Ручьи щедро напитывали её, так что она вся была покрыта бледной травой и даже несколькими чахлыми деревцами. Они оказались очень кстати. Проклятая сломала одну из высохших ветвей, зачистила её и получила нечто похожее на посох. С ним она сможет хоть недолго пройти, когда доберётся до относительно ровного участка.

А ровный участок виднелся только в самом конце. Там, где через ров перегибался каменный мост, имелась небольшая площадка. А по другую сторону моста находились… ворота? С высоты она разобрать не смогла. Но Роглада рассудила, что будет очень странно, если мост упрётся в стену. Примерно так же странно, как упасть, не дойдя до этого моста.

Чтобы уж точно этого не допустить, она начала выверять каждое своё движение настолько, насколько могла. Ничто не должно было пойти не так. И очень быстро осторожность переросла в тревожность: Проклятой стало казаться, что именно здесь, за несколько шагов до цели, ей попытаются помешать. Неважно, кто или что, но именно сейчас у неё снова всё отнимут — ведь это, в конце концов, так логично. И чем больше она об этом думала, тем более здравой казалась эта мысль.

Ведь все предыдущие разы она хоть и лишалась всего, но при этом оставалась жива. Что если таким образом судьба вновь играет с ней? Прижимая к стенке, она вновь и вновь отпускала живую игрушку — то столкнув её со Скользящим, то отведя голодное многолапое чудище, то бросив умирающую от жажды в воду. Но теперь, у крайнего рубежа, разве не логично будет с её стороны прибить наконец упрямую букашку?

Ведь это будет так забавно!

Или этот рубеж всё-таки не крайний?

Додумав эту мысль, Роглада с замиранием сердца обнаружила, что уже стоит у самого моста и вглядывается в зеркальную чащу.

— Да неужто, — тут же прошелестел в ухе знакомый голос. — Хоть кто-то добрался.

Проклятая дёрнулась от неожиданности, но так и не смогла отвести взгляда от Замка. Он завладел её вниманием полностью.

— Ты доволен? — спросила она.

Скользящий раскатисто расхохотался.

— Если ты хочешь знать, выжму ли я тебя досуха, то нет. Если, конечно, тебя оттуда не выгонят.

— А могут?

— Понятия не имею. Это враг моего врага, но мне не друг.

«Враг? ­— подумала Роглада, пытаясь найти края зеркал. — Разве это может быть кому-то другом или врагом?»

— Видимо, что меня там ждёт, ты тоже не знаешь, — сказала она уже без особого почтения.

Она вообще поймала себя на мысли, что Скользящий её почти не пугает. Возможно, благодаря тому, что она ему для чего-то нужна, и, судя по всему, ещё больше, чем раньше.

А может она уже столько боялась, что просто привыкла.

— Не знаю, — слова прозвучали инородно, словно произносить их притворщик не привык. — А что знаю, не скажу. Сама должна разобраться. Скажу только, что ему, в отличие от меня, понадобится твоё согласие. Мой тебе совет: соглашайся.

Отражения колыхались, словно водоросли под поверхностью воды. В них мелькало то, что никак не могло отражаться в реальности. Проклятой, наконец отбросившей осторожность, не терпелось нырнуть в это море; у неё в голове это выглядело как приключение, в котором не может случиться ничего плохого.

— Скажи напоследок, — попросила она, — зачем всё это? Ты ведь мог просто перенести меня сюда. Без согласия.

Внутри черепа неуловимой змеёй проскользнул смех, тихий, словно хихиканье с закрытым ртом.

— Поверь, дорогуша, если бы ты даже сюда не смогла добраться, больше пользы от тебя было бы в качестве моей игрушки.

— Даже сюда… — задумчиво повторила Проклятая.

— Иди уже, — осклабившись, протянул Скользящий.

Паук сжал руку так сильно, что причинил боль.

Роглада, опираясь на импровизированную трость, поковыляла по мосту. Пусть шаги её выглядели жалкими и неказистыми, ей самой они казались торжественным маршем. Она приблизилась к тому, к чему нельзя подготовиться, чего никто не видел и, возможно, никогда не увидит. Её жизненный путь, начавшись совершенно обычно, настолько увёл Проклятую за пределы человеческого понимания, что она уже почти потеряла это самое понимание из виду. Но несмотря на всё это, она шла вперёд без сомнений.

И каждый шаг словно порождал волны во встречающих её зеркалах.

Глава 11

Поля и леса зеленели под небом, которое то темнело, то светлело, то снова темнело — казалось, до бесконечности. В иных местах зелень желтела, облетала, укрываясь белым покрывалом, которое в итоге таяло, превращаясь в воду. Та напитывала землю, собиралась в ручьи, реки, те в свою очередь выливались в такие громадные лужи, что суши на их фоне оставалось не так уж много. И повсюду жили люди.

«Безумие, — шептала про себя Роглада, пробираясь через лабиринт живых зеркал. — Как в этом жить?»

В непривычно цельном небе пылало ослепительное светило, которое умело и приласкать, и убить. Оно шествовало от одного горизонта до другого, но совсем не так, как Предвестница. Последняя всегда приходила как наглый незваный гость — урывала кусок и, нажравшись, удалялась. Светило же восходило величественно, внушая благоговение и трепет, щедро изливало тепло, а затем, не обращая внимания на творящееся внизу, торжественно и красочно закатывалось. Под его благословляющими лучами мир словно обретал силы и наполнялся жизнью. Без него всё тонуло во мраке и засыпало. Снова и снова.

«Безумие», — повторяла Проклятая.

И не могла оторвать от него глаз.

Люди селились повсюду: в пустынях, в горах, в зелёных чащах, на островах. Они охотились, возделывали огромные поля, строили каменные города, торговали, уезжая на тысячи тысяч шагов от своих домов. Их было так много, что одни воевали с другими, другие плели интриги против третьих, третьи не отставали и подсиживали четвёртых. Всё это напоминало огромный бурлящий котёл, в котором постоянно что-то происходило. Некоторые из этих безумцев даже повелевали стихиями, жизнью и смертью, пытались подчинить себе мироздание — и никто не мог их остановить.

И уж точно никто по праву сильного не приходил и не обращал их детей в прах.

Роглада больше не могла понять, где кончается её реальность и начинаются зеркала. Она проходила сквозь невидимые преграды и оказывалась то в одном месте, то в другом, но путь не выбирала. Замок вёл её, услужливо разворачивая всё новые и новые нездешние пространства, куда бы она ни ступила.

За очередным зеркалом она увидела человека. Высокого, крепкого, с полосой седины, уходящей от лба к затылку. Он стоял на крыше башни, что возвышалась над лесами и полями. Его задумчивый взгляд блуждал по округе, и вдруг остановился прямо на Проклятой. Та от неожиданности застыла на месте.

Нет, её не удивило то, что мужчина посмотрел на неё. То ли ей показалось, то ли зеркала каким-то образом искривлялись, но его фигура выпучивалась из общей картины. Либо — что звучит дико — действительность за его спиной выдавливала его из самой себя. Казалось, ещё немного, и он просто выпадет оттуда навстречу Проклятой. Но человек лишь стоял и смотрел, устало ссутулившись. На плечах его словно висела тяжесть вечности.

— Кто ты? — спросила Проклятая.

А мужчина истлел, обратившись в скелет.

И вот он уже лежит под грудой камней на вершине дымящейся горы, которая одиноко возвышается над бескрайним водным покрывалом. Бушующие волны обрушиваются на берег, каждая новая сильнее предыдущей. Ветер ломает и валит немногочисленные деревья. Тучи, тяжелее каменной толщи, скручиваются в тугую спираль. Мир беззвучно, но заметно трещит по швам, борясь за жизнь с отчаянием зажатого в угол. Его невидимые нити звенят от напряжения, и звон этот колеблет сами его основы. Роглада даже забыла, где находится. Поняла — ещё чуть-чуть, и мироздание не выдержит.

И оно не выдержало.

Небо разлетается на куски.

Вселенский грохот заполняет голову Роглады изнутри, и она в ошеломлении падает, зажав уши руками и зажмурившись. Поэтому не глазами, но шестым чувством она уловила образ: девичья фигурка летит к непроглядно чёрному пятну. И кто-то душераздирающе кричит на самой грани слышимости…

Миг — и всё окутывает тишина.

Проклятая открыла глаза и обнаружила, что мир в зеркалах не погиб. Он лишь продолжил меняться. Где-то раскрошился, где-то перемешался. Одни горы провалились в кратеры, другие выросли на ровном месте. Почти вся вода ушла куда-то, умерло большинство растений, животных, людей. Могучее светило угасло, распалось на искры и пыль. У мира словно пропал голос — он онемел, из котла бурлящего превратившись в котёл с засохшим на дне осадком.

А его небо… это небо Роглада наблюдала всю свою жизнь.

Безумие стало реальностью.

— Нет, — прошептала Проклятая, не в силах даже моргнуть. — Всё было не так...

А Замок, не давая ей передышки, показывал каких-то жалких отщепенцев, бредущих по развалинам своего мира. Не стало каменных городов, полей, удобных мест для жизни. Выжившие шли точно как Роглада — изгнанные и брошенные на смерть. Они сбивались в группки, которые сражались или же объединялись между собой, пока не осталась одна, самая большая и сильная группа. Она-то и пришла к выстоявшей после гибели мироздания Стене. Тогда ещё Стена выглядела намного лучше…

— Не верю! — крикнула Роглада.

Но в глубине души уже верила. Ведь всё складывалось так правильно. Так понятно.

А отщепенцы, борясь с сотнями невзгод, всё пытались выжить. Напала стая бродячих хищников — кое-как отбились. Налетела буря, разрушившая только возведённые хижины — отстроились заново. Голод, болезни, внутренние дрязги и разобщение, уныние — всё это постепенно уменьшало численность и без того небольшой общины. Сначала каждого мертвеца хоронили в землю, проводили обряды прощания. Потом просто стали просто ставить памятные камни. Ещё позже стали относить тела за Стену.

И вот в поселение пришёл путник, не похожий на прочих отчаянных доходяг. С тремя парами глаз. Люди, которых уже сложно было чем-то напугать, не решались подойти к незнакомцу. Тот потребовал разговора с предводителями, и получил его. Тогда-то он и предложил им Сделку…

— Хватит!.. — взмолилась Роглада, которую стало уже колотить. — Прекрати! Я всё поняла! Скажи уже, что тебе от меня нужно?!

Зеркала неспешно померкли. Проклятая испуганно заозиралась: она вовсе не ожидала, что на самом деле сможет докричаться.

— Хорошо, — произнёс обволакивающий бесполый голос. — Можно и так.

Блестящие грани бесшумно пришли в движение, беспрепятственно проходя насквозь как Проклятую, так и друг друга. Они постепенно выстроились в коридор с такими высокими стенами, что тот походил на ущелье.

В самом конце его, на расстоянии нескольких сотен шагов, кто-то стоял.

— Озвучь мне, что ты поняла.

От одного звука этой речи в голове вновь всё стремилось перемешаться, прямо как на подходе к Замку. Но на сей раз мысль, намерение, которое составляло сущность этого места, уже настолько пропитало Проклятую, что дать неверный ответ стало невозможно.

Слова пришли сами.

— Мы — пережитки прошлого.

— Верно, — эхом прокатился голос.

— И мы же причина, по которой всё вновь изменится.

— И это верно. Этот мир давно заждался изменений. Но что им препятствует?

Время свернулось в спираль, подставив Проклятой предыдущий свой виток. В нём был свет из окна, одеялко и разбивающийся об пол пепел.

— Жнецы, — выдавила она сквозь зубы.

По зеркальным стенам пробежала вперёд волна, точно те состояли из воды.

— Иди, — повелел Замок.

Стуча палкой по каменному полу, Роглада двинулась в указанном направлении. Она даже не задумалась, нужно ли подчиняться.

— Жнецы не хотят изменений, — продолжал спокойно голос. — Мир нужен им таким, каков он есть. Но ты должна понимать: это они привели нас сюда.

Проклятая фыркнула, подняв руку с пауком:

— Кто угодно, но не они.

Ей показалось, что раздался едва слышный смешок.

— Того, кто называется Скользящим, прежде люди считали Древним Злом. Его имя произносили только шёпотом, а после этого непременно плевали через плечо. Он не из тех, кем пугают детей и даже не из тех, кому приписывают все грехи человечества. Он куда древнее любого греха. Тысячелетиями ему поклонялись и приносили кровавые жертвы. Смельчаки пред ним трепетали. Хитрецы даже подумать не могли о том, чтобы его обмануть. А потом мир изменился, и могучий Древний стал никем. Разумеется, он сумел приспособиться и обрести кое-какую силу, но новый порядок, установленный Жнецами, ему как кость в горле. Так что Скользящий слегка подтолкнул тебя, но его в свою очередь к этому тоже подтолкнули. А этой гадости, кстати, здесь не место.

Через мгновение руку Проклятой так стянуло, что она едва не упала. Остановившись, она с расширенными глазами наблюдала за тем, как паук растворяется и лёгким дымком выходит через поры, а на его месте образуется совершенно нормальная, здоровая кожа.

— Спасибо… — пробормотала она потрясённо.

Голос же продолжал как ни в чём не бывало:

— Все события связаны и проистекают одно из другого. Но среди них есть те, что образуют исходные узлы, к которым ведут все нити последствий. Сейчас Жнецы являются таким узлом. За какую нить не потяни, всё равно придёшь к ним. В конце концов, это место тоже возникло не просто так.

По стенам вновь пробежала приглашающая волна. Роглада не заставила себя просить ещё раз. Фигурка в конце зеркального ущелья снова стала медленно приближаться.

Голос, который хотелось слушать всё больше, неспешно продолжил рассказ. Он поведал, что прежде Замок был невозможен. Лишь когда Старый Мир, умирая, крошился и расползался на лоскуты, возникновение Замка стало вероятным. Затем, по мере перерождения мироздания, пока одни законы переставали работать и начинали работать совершенно другие, вероятность эта возрастала с каждым мгновением. Прежние властители стали никем и сгинули, группка изгоев же напротив вознеслась, став Жнецами. И чем больше новый миропорядок отличался от старого, тем быстрее приближался миг, когда Замок вдруг окажется там, куда сумела дойти Роглада.

Сломанный мир вынашивал Замок как плод. Тот всё набухал, наливался силой, множил внутри себя деревья возможностей и вероятностей, которые встраивались в вероятности разрушенного мироздания, искривляя все варианты его будущего. Поэтому те, кто стремились как можно скорее изжить всё старое, лишь сильнее отдаляли желаемый результат. Сами того не зная.

— Они хотели загнать Истину так глубоко, чтобы никто и никогда больше не сумел до неё добраться, — голос казался прохладным, но где-то в его основе Проклятая ощущала буйство силы. — В итоге они сжали её так сильно, что она прорвалась наружу. Здесь.

Истина.

Роглада покатала слово в голове, примеряя к тому, что видит. Нет, оно всё равно не подходит. Это всего лишь слово, хоть и близкое по смыслу. Эта Истина — не знание, не правда. Это скорее порядок вещей. Закон жизни.

Смятение от новых знаний, перечеркнувших старые, постепенно проходило, словно туман. Из-за его завесы стали проглядывать очертания чего-то столь огромного, что не могло поместиться в человеческом уме. Истина потрясала масштабами. И это казалось таким правильным, таким естественным…

— Жнецы должны уйти, — голос звоном отразился от зеркал. — В других обстоятельствах Истина не могла быть воинственной. Но сейчас у неё не может быть иной формы, кроме меча. Они сами к этому привели.

Наконец Проклятая разглядела: то, к чему она шла, имело очертания женского силуэта.

— Так для чего я здесь? — спросила она, обращаясь к незнакомке.

— Мечу нужна рука. Без руки он лишь форма.

Слова накатывали подобно волнам. Рогладу подбрасывало на них всё выше и выше; она чувствовала, что теряет связь с реальностью, и нисколько не возражала. Поняла: сейчас самое время. Ведь она наконец нашла то, что искала и сама не подозревала, что ищет. Истину. Простую и всё объясняющую. Хотелось приблизиться к ней хоть на шажок, и если не осознать, то хотя бы просто постоять рядом, ни на что не претендуя. Сама близость Истины уже представлялась ей достаточной наградой.

— Я готова, — заявила Проклятая, поколебавшись. — Боюсь только, что не смогу…

— Придержи разум. Истине в первую очередь нужен дух. Только через него откроется дорога для ума.

— Нет, я… Посмотри на меня. Что я могу против Жнецов? Разве мне по силам поднять меч, способный сразить их? Я едва не погибла даже просто по дороге сюда. Честно говоря, не очень понимаю, почему не погибла. Как бы я не украла сейчас то, что дожидается кого-то другого.

Несколько ударов сердца звенела тишина.

— Другие не дошли либо отказались. Им не хватило духа.

Роглада помолчала, обдумывая ответ.

— Ты хочешь, чтобы Жнецы ушли? — голос стал чуть более металлическим.

— Хочу, — не задумываясь, выдохнула Роглада.

— Ты отдашь жизнь за то, чтобы их власть прекратилась?

Снова вспомнилась последняя Жатва. Зубы сжались до хруста. Ответ был столь очевиден, что сам вопрос казался насмешкой.

— Отдам!

— Ты готова жить, терпя любые лишения и страдания ради того, чтобы мир вернулся к Истине?

— Да!..

Собственный решительный выкрик объяснил Проклятой, почему никого другого Замок и не ждал. Это её удел. Это её руки ждёт меч. И, во имя Истины, как же всё становится понятно!

Ведь неважно, что она обретёт здесь. У неё всё равно нет иных путей, кроме как посвятить своё существование борьбе с Трёхликим и его кликой. Роглада и жива-то до сих пор только им назло!

Сквозь дрожащие губы прорвался торжествующий смех прозрения. Глаза до рези впились в маячащий впереди силуэт.

— Ты достойна.

Проклятая вдруг ощутила, как её душа доверху наполняется странным набором чувств. Самым первым, как ни странно, оказалась благодарность — безмерная, невыразимая. За то, что всё было не зря. За дарованную надежду. Затем пришла уверенность. В Истине, в правильности собственных решений, в своих силах. И, наконец, наступила гармония. Словно всё встало на свои места, уравновесилось. Роглада и не догадывалась, насколько важно это чувство внутреннего порядка, скрепляющего всё воедино. Теперь же ей впервые стало очевидно, зачем нужно всё, что с ней случилось. Даже отчаяние. Даже боль.

Это всего лишь крохотные грузики на весах Истины.

Кажется, Проклятая кричала. Она больше не ощущала тяжести собственного проклятья: оно слетело, точно пыль, сорванная ветром. Жажда мести перестала жечь её изнутри, угасла, перестала быть главной. Ведь одно дело мстить в попытках заглушить боль, а совсем другое — нести Истину. Первое — путь жестокости, злобы, пожирающей самое себя. Второе — путь всепобеждающего смирения. На нём месть просто не важна, хоть и должна свершиться.

— Теперь ты понимаешь? — с улыбкой спросил бесполый голос.

Зеркальные стены снова пошли волнами и вдруг разошлись, создав огромный простор, накрытый куполом. В самой середине этого исполинского зала стояла точная копия самой Роглады. Постепенно отходя от нахлынувшего восторга, девушка приблизилась к ней. Внимательно рассмотрела. Глаза копии не моргали, грудь не вздымалась в такт дыханию — словно мастерски сработанная кукла, одетая в путевую одежду.

— Что это?

— Твой меч.

В лёгком недоумении Роглада осмотрела не-себя ещё раз, обойдя по кругу. Оружие на кукле напрочь отсутствовало.

— Здесь тебе предложен выбор, — продолжал голос. — Принять его или отвергнуть. Второе означает покой. Первое — вечность одиночества и скитаний.

— Покой значит смерть?

Задавая этот вопрос, девушка не испытала даже толики страха. Одно лишь чистое любопытство.

— Смерть тебя ждёт в любом случае. Но окончательная она только в одном из них.

— А во втором не окончательная? Как так?

Из пола рядом с Рогладой появилось чистейшее зеркало, в котором она наконец смогла увидеть себя. Зрелище оказалось донельзя жалкое. Исхудавшая, оборванная почти до наготы, грязная, скрюченная не хуже палки, на которую опиралась. Девушка с трудом узнавала себя прежнюю в этом облике. А главное, нынешняя внешность ну никак не сочеталась с внутренним состоянием.

— Это тело не протянет даже половины обратного пути, не говоря о том, чтобы стать мечом. Поэтому нынешняя Роглада, увы, должна умереть.

— Увы? — девушка не поверила своим ушам. — Ты сожалеешь… обо мне?

Кукла вдруг ожила и, глядя в глаза собственному печальному прообразу, сказала:

— Человек бы назвал это сожалением. Ему бы хотелось дать тебе другой покой. Тот, который ты заслужила.

Роглада молчала, во все глаза глядя на не-себя. Её собственный прежний голос звучал и снаружи, и внутри, сходясь в унисон. Этот звук никак не походил на те хрипы, что доносились из её собственного горла. Хотелось послушать ещё.

Кукла с грустью улыбнулась.

— Вместо этого тебя приходится обрекать на совсем иное. Необратимое перерождение в иное качество — уже не человека, а всего лишь существо, имеющее человеческий дух, черты и… память. Не вполне живое, созданное для конкретной задачи. Не способное обрести человеческое счастье, но способное свою неполноценность осознать. И оно, увы, может быть только таким. Поэтому тебе даётся выбор. Превратить тебя против воли — не поможет, потому что тогда ты не сделаешь того, что требуется. Можешь отказаться — тогда меч просто останется ждать кого-то другого, а ты получишь покой.

— И сколько он ждал меня?

— Примерно столько, сколько существует твой город.

— То есть больше тысячи Жатв? И пока я буду… покоиться, Жнецы сожрут ещё тысячу детей?

— Никто не знает, сколько, — кукла пожала плечами. — Есть лишь вероятности.

«Они ведь изгнали меня, — подумала Роглада. — Вышвырнули за ворота, как труп. Я для них труп и есть, и имя моё проклято. Потому что они хотят поклоняться Жнецам. Кормить зверя своими детьми, воинами и мудрецами. Что ж… Тем легче мне послать их мнение к их же ненаглядному Трёхликому».

— Если я хоть что-то могу изменить, я изменю. А что до моих страданий… Мне достаточно, что тебе есть до них дело. Они будут не зря. Да и что стоят страдания одного человека? Так ведь?

Кукла какое-то время молчала, словно в раздумьях, а затем протянула приглашающе руку со словами:

— Тебе решать.

Зал погрузился в тишину. Кукла, чуть улыбаясь, стояла с протянутой к Рогладе рукой. Та замерла на месте, слушая стук своего сердца. Нет, сомнений она не испытывала. Просто хотела попрощаться, на всякий случай. Ведь это так мало кому удаётся.

Время словно загустело. Роглада потянулась сквозь него, преодолевая за хоть и тягучие, но мгновения остаток юности, всю зрелость и, может быть, даже старость. Будто одним махом осушила полную чашу.

Рука коснулась руки.

Купол бесшумно вспыхнул, выжигая окружающий мир.

Стук внутри затих.

...

Она выбралась из кратера, лишь слегка запыхавшись. Осмотрела ладони. Вроде бы, те же самые. Так же чувствуют предметы. К ним так же пристаёт грязь. Она карабкалась достаточно долго, чтобы избавиться от ощущения, что они как чужие. Даже убедилась, что может пораниться.

Только кровь так и не потекла. А теперь ранки и вовсе как не бывало.

Роглада ничего не имела против. Она вообще стала относиться ко всему крайне практично. Например, за время восхождения она уже должна была проголодаться или хотя бы захотеть пить. Но, похоже, всё это стало необязательным. Весьма удобно. Впрочем, Замок что-то такое и обещал. Правда, появились и новые чувства, о которых её не предупредили.

Девушка оглянулась. Внизу, на месте Замка, осталась лишь груда мёртвых потемневших зеркал. Он уже был таким, когда она очнулась. Видимо, он отдал ей всё. Но пока она выбиралась из развалин, у неё в груди словно звенел невесомый колокольчик, а стоило выбраться — всё стихло, и двигаться стало чуть тяжелее. Теперь же Роглада даже не оборачиваясь чуяла место, где раньше стоял Замок. А ещё несколько других похожих мест, только где-то очень далеко. Интересно, что это всё значит?

Ну да об этом она подумать ещё успеет. Ей отсыпали столько лишнего времени, что в пору испугаться. Будет когда размышлять. К тому же, она так и не разобралась пока, каким именно образом будет сражаться. Хотя бы просто с тварями пустошей. Выглядело всё так, будто ей дали мудрёное оружие, но не объяснили, как им пользоваться. Рогладе вообще не объяснили ничего, кроме основной задачи. А может, так и было задумано? Нужно же будет хоть чем-то занять себя в странствиях.

Память и впрямь осталась при ней. И не просто осталась: она обрела подвижность и точность, которых не было раньше. При желании девушка могла бы заново прожить ту, прошлую жизнь прямо у себя в голове. Но вместо этого она взяла самые ценные свои воспоминания и аккуратно убрала в уголок. На поверхности оставила другие. Напоминающие о цели.

Глубоко вздохнув, Роглада пошагала в случайно выбранном направлении. Куда конкретно идти она понятия не имела, но точно знала, кого ищет и ни с кем не перепутает.

Своего первого Жнеца.