Пепельный странник

Глава 1

Я проснулся.

Вновь обрел возможность дышать, постепенно вернул себе слух. С трудом разлепил глаза, щурясь от непривычно яркого света. Вскоре вернулось и обоняние. Хотя это, пожалуй, стало скорее досадным дополнением к и без того паршивому состоянию. Нос пощекотал давно уже ставший привычным запах затхлости.

Моя комната, дом, город. Все они давно словно бы уже прогнили, стухли, подобные рыбе, выброшенной на соленый морской берег, залитый лучами жарящего солнца. Этот запах преследовал меня повсюду, казалось, даже во сне от него не избавиться. Я пытался забыться сотни раз. Сном, случайной незнакомкой, алкоголем. Но не получалось. Истинное забвение приносил лишь иной запах, способный избавить ноздри от остальных. Подобный волне наслаждения, яркий росчерк алым на белом полотне, первый крик младенца, последний стон умирающего... То был запах крови. Свежей, той, в которой еще теплились остатки жизни. Проливая живую кровь, я не чувствовал себя мертвым. Заставляя людей дрожать в ужасе, ощущал, как где-то в глубине моего измученного тела начинает трепетать душа.

Убийство ранее никогда не приносило мне удовольствия, но с недавних пор я осознал, что это — единственный способ оставаться живым. Когда мир вокруг давно уже рухнул, погребенный под собственными останками, люди перестали быть людьми. Словно тени они скользят в руинах некогда величественных городов, разлагаясь изнутри. Их убийство — воистину акт милосердия. Прервать столь жалкое существование. Не оставить надежды на какое-либо подобие возрождения, разорвать душу и тело в клочья. Это ли не избавление, что даруют боги?

Моя страна уничтожена, ныне живущим не вспомнить уж ее названия. По правде говоря, мы мало, что помним. Даже имен, и тех у нас давно нет. Словно бы мор, пришедший с востока, отобрал у выживших воспоминания. Люди, корчась на земле от раздиравшей тело боли, кричали что угодно, но никогда не звали на помощь. Будто бы неведомое поветрие вычистило из их памяти имена и лица всех тех, кого они когда-либо знали и могли бы позвать. Забавно. Если бы боги, которым так молились жрецы, когда болезнь только-только появилась, действительно существовали, они бы позволили подобному случиться с их народом?

Стоило больших трудов встать на ноги и, убрав прохудившуюся занавеску из куска парусины от дыры в стене, окинуть взором улицу. Когда-то здесь была торговая аллея, сновали караваны, кипела жизнь. Тут и там витали ароматы выпечки и специй, купцы зазывали людей в свои лавки. Сейчас же передо мной была лишь грязь, размытая вчерашним дождем, мерзко поблескивавшая в лучах усталого солнца. Небесное светило и само словно бы брезгливо морщилось от того, во что превратилось некогда великое государство. Прячась в сизой дымке, солнце напоминало заплывший рыбий глаз, только не моргало. Хотя, пожалуй, если бы оно мне сейчас подмигнуло, я бы уже ничему не удивился.

В грязи не улице ползали огромные серые черви. Хотя, если приглядеться, можно было понять, что это были люди. То, во что их превратило поветрие. Изможденные, словно бы в их телах не осталось мускулов, бескровные серые тела барахтались в грязи, пытаясь найти хоть какое-то подобие пищи. Они пожирали все, до чего могли дотянуться. Рыба, выброшенная на берег, трава, насекомые. Не разбирая дороги, все они ползли вперед и вперед, не зная усталости. Те же, кому удалось избежать поветрия, сотворившего с моим народом это только тем и занимались, что убивали этих существ. Язык уже не поворачивался назвать их людьми. Ведь убийство — единственный способ избежать заражения. Но я все думаю: что же с нами будет, когда жертв не останется? Мы перебьем друг друга, воспоминания о нашем мире канут в реку времени, но что станет с тем, кто будет последним? С тем, кто вонзит нож в спину мне или другому скитальцу, желая лишь ненадолго продлить свои дни. Выиграть время в этой заведомо проигранной битве с болезнью. Что, если это буду я? Останусь один на выжженной земле, истязаемой то северными ветрами, то палящим солнцем. Мне ведь останется только вскрыть себе горло, чтобы не наблюдать за метаморфозами, которые дарует поветрие.

Когда это все началось, мы и не думали, что болезнь зайдет так далеко. Поначалу заразившиеся просто отказывались от пищи, общения. Они избегали солнечного света, запирались в своих домах. Никто не предавал этому особого значения, ведь таких людей были единицы. Но мы не заметили, когда их количество начало неумолимо расти. Войдя в жилище к тому, кто заперся там более двух дней назад, я ужаснулся. Предо мной был не человек, но жалкое его обезображенное подобие. Иссушенное, словно бы в доме не было ни капли воды неделями, гниющее изнутри нечто. Мерзкая серая жижа, сочившаяся из лопнувшей кожи, давно не видящих глаз, беззубого рта, заполняла собой все помещение. Она была повсюду. Стены, пол, кровать, даже стекала с потолка. Эта липкая субстанция, запахом напоминавшая не то стухшие яйца, не то яйца самого большого в мире скунса, вестимо тоже стухшие, и была источником заражения. Но мы слишком поздно это поняли. Не найти уже того, кто принес в некогда процветающую страну это заболевание. Но, если ему за это заплатили, то он уничтожил целое государство невероятно легко и быстро. Не прошло и полугода, как мы оказались здесь. В этой секунде. В том моменте, где уже ничего нельзя изменить.

***

Будто пытаясь стянуть с лица невидимую паутину, провожу по нему пальцами. Ощущаю меж них что-то липкое и вытягиваю руку к солнцу. Что ж, это было ожидаемо. Кожа лопнула, из нее выступила та самая серая жижа. Очевидно, я не убивал никого уже более трех дней. Хорошо, что мне попался этот городок, не очищенный другими скитальцами. Стоит мне лишить жизни каждого из местных жителей, и я смогу продолжить свое странствие.

Наверное, я бы давно уже умер. Повесился бы на первом дереве у дороги, как это делали другие. Было бы сложно найти свободное место. Но несколько месяцев назад, когда я уже отчаялся, потерял любую мотивацию жить, мне явился Он. Во сне я увидел фигуру, что звала меня за собой. Облаченная во все черное, она восседала на гнедом скакуне без глаз. Все тело незнакомца было скрыто под черными одеяниями, и выделялась лишь разделенная надвое маска, прятавшая лицо. Один глаз закрыт, уголок рта поднят вверх. Второй же глаз широко распахнут, по щеке из него течет струйка черной крови, губы же сжаты в безмолвии. Это была маска скорби и радости. Такие надевали священнослужители в храмах перед мессами и другими служениями. То создание во сне протянуло мне руку, в тонкой перчатке из кожи, поманило за собой. И я пошел, побежал, но никак не мог догнать. Словно бы и не двигался с места, хоть и бежал уже на последнем издыхании. Тогда все мое существо пронзил голос. Глубокий, как воды сапфирового океана, он звенел колокольчиком и грохотал водопадом. Без единой эмоции, с одной интонацией он тёк не извне, а окутывал меня изнутри. И вся моя сущность в тот миг стремилась к нему, словно под гнетом священного ужаса, желая слушать его без малого вечность.

— Иди же ко мне. Чего ты ждешь, странник?

И с тех самых пор я иду. Каждую ночь я вижу это существо в своих снах, оно зовет меня. И каждый день я ищу его. Во сне я вижу руины старого мира, по которым странствует мой таинственный собеседник. И я иду за ним, след в след, отыскивая те места, что он мне показывает. Они всегда разные, от старинных часовен и кладбищ, до городов вроде этого. Мой проводник безустанно указывает мне на места, где еще остались те, кого можно лишить жизни. Он направляет меня, ведет куда-то. Еще ни разу я не сбился с пути, и внутри разливается невероятная уверенность. Сегодня я найду его, повстречаю своего загадочного проводника.

***

Вытирая с клинка серую жижу, в очередной раз брезгливо морщусь от ее вони. Сколько еще должно пройти лет, чтобы я, наконец, привык к ней? Я вырезал сотни людей, как живых, так и уже сожранных изнутри поветрием. Знаю, что меня преследуют за это. Другие. Менее удачливые странники, которым мешает то, как искусен я стал в мастерстве убивать. Но мой проводник раз за разом помогает мне уйти от них. Как и сегодня. Стоило мне вздремнуть после обеда, состоявшего из выловленной накануне безвкусной рыбы, как мой ночной гость указал мне следующую точку моего путешествия. Он непрозрачно намекнул на то, что по моим пятам идут преследователи, когда во сне я ощутил, как грудь пронзает клинок.

Поправляю тряпицу, что намотал на давно уже не мытые волосы, чтобы укрыть голову от палящего солнца. То скрылось, явив миру дождь. В такую погоду когда-то я, кажется, любил гулять в каком-то парке вдалеке отсюда, в моем родном городе. Сейчас же остается только прятаться под каким-то поеденным молью тканевым навесом на улице. Кажется, когда-то тут продавали овощи, на стене даже остались надписи с ценами на них. Овощи... кажется, последним овощем, что я смог найти, был слегка плесневелый кусок батата. В тот вечер мне удалось поймать в силки кролика, я стушил их вместе. И зачем только нужен был этот праздник живота, если я уже давно не ощущаю вкуса?..

Я уже практически ничего не ощущаю. Жар и холод остались на уровне инстинктов, я прячусь от солнца и кутаюсь в одежду ночью, но автоматически. Словно бы нервные окончания давно отмерли. Вкус пропал больше года назад, зато обострились слух и обоняние. Хотя от последнего я бы с радостью избавился, а со слухом у нашей расы никогда проблем не было. Все-таки длинные уши мать-природа даровала эльфам неспроста. Правда, мы давно уже звали себя «людьми», так повелось. А с приходом поветрия всем окончательно стало плевать на то, к какой расе принадлежало то или иное существо. Все равно все они умирали. Рано или поздно.

Стоит лишь на миг прикрыть глаза, как перед ними встает образ моего ночного гостя. Он зовет меня за собой, манит. Он всегда говорит что-то непонятное, тихо усмехается, зовет за собой, буквально требует найти его, когда я отчаиваюсь в своих поисках. Обещает радость встречи. Как глупо... Может, его и вовсе нет? Вдруг это все лишь в моей голове. Куда я тогда бреду? Кажется, я давно уже потерял связь с реальностью, только эти поиски дают угасающему сознанию оставаться в теле. Сколько еще я буду Тебя искать? Мчусь по призрачному следу, словно верная собачонка. Разрываю ночи громогласным: «Где ты?!»

Открываю глаза, подсознательно ощутив какую-то опасность. Оборачиваюсь. Вот и они. По улице, прикрывая головы капюшонами, бредут трое. Двое мужчин и женщина, все вооружены. Это и есть те преследователи, что ищут меня? Что ж, они нашли. Позволить ли им убить меня, или сразиться?.. Я не знаю. Запрокидываю голову, вновь прикрывая глаза. Я уже ничего не знаю. Мне хочется раствориться в этой темноте, что так редко встает перед глазами, не разрываемая присутствием моего наваждения. Слиться с каменной кладкой стены, что так приятно холодит кожу затылка. Постойте. Холодит?! Широко распахиваю глаза, с ужасом осознавая, что действительно ощутил холодок. Словно слепец, прикладываю ладонь к камню, и в самом деле чувствую его прохладу. Но как это возможно?..

— Эй, вон он! Хватайте же, быстрее! Иначе опять уйдет.

Не успеваю опомниться, как меня в четыре руки вытаскивают на улицу, швыряя лицом прямо в грязь. Они не церемонятся, тут же переворачивают меня на спину, и уже было собираются перерезать мне глотку, как вдруг...

Казалось, что шум дождя померк в сравнении с этим душераздирающим криком. За спинами моих несостоявшихся убийц на лошади восседает Он. Мое наваждение, ночной гость. Он реален. В его руке плеть с крючьями, которой он легко отвлек на себя внимание нападавших. Тонкие, подобные нитям, крючки легко жалят кожу, подцепляя и рывком отделяя ее от мяса. Следующий удар цепляет голые мышцы, оставляя после себя глубокие рваные выщерблины. Стены окрестных домов покрывают брызги алой эльфской крови. Спустя несколько десятков ударов, Он опускает плеть. Казалось, что перед моими глазами разверзлись пучины преисподней. Вместо трех живых людей в грязи валялись лишь искромсанные лохмотья кожи, изрытое и вздыбленное мясо, раздробленные на осколки кости.

Сложно даже представить, сколько благоговения сейчас в моем взгляде, что я поднимаю на своего спасителя. Ведь сейчас, спустя годы скитаний, я вижу в нем практически своего бога.

— Странник.

Я не вижу, но слышу его улыбку. Он улыбается. Он ждал этой встречи.

— Ты... убил их. Всех, — только и удается мне выдавить из себя, глядя на своего нового Бога.

— Они желали твоей смерти, — он спускается с лошади, и та растворяется в воздухе. — Неужели ты винишь себя в их гибели? Оно того не стоит. Эти эльфы жаждали твоей смерти также сильно, как ты желал встречи со мной. Но желание порождает ответственность за последствия действий, совершенных под его наваждением. Они поплатились.

Приблизившись, он легко поднимает меня на ноги, словно бы я ничего и не вешу. Вытирает с моих щек грязь и кровь. Его длань гладит щетину на них с заботой отца, мудростью наставника и желанием любовника. Затем он отстраняется.

— Ты так долго искал меня, странник. Должно быть, ожидал иной встречи. Куда более возвышенной, не так ли?..

— Да я... я чуть было не подох, пока бегал за твоей тенью! Почему ты не дал ни единого знака того, что ты — реальность? Не наваждение. Я столько раз мечтал остановиться, бросить все это, не сходить с ума по какой-то иллюзии из сна! — не знаю, откуда во мне взялась эта странная ярость, но я отчего-то выплескиваю ее на своего спасителя.

— Но я здесь. Быть для кого-то причиной страданий не только физических, но и душевных... ох, это сладчайшая пища для моей гордости, странник. Тебе ведь знакомо это чувство, — он отходит, попирает ногой останки одного из нападавших. — Ты знал, что тебя разыскивают. Оставлял следы намеренно, упивался чувством своей неприкосновенности. Водил их за нос больше полугода. И сейчас... ты рад тому, что они мертвы, но где-то внутри разочарован. Ведь их убил не ты, ведь они недостаточно страдали, не так ли?

— Что ты такое?.. Откуда тебе все известно? Почему... почему ты жив? Не изменился внешне как те, кто бегает от поветрия. Как я!

— Я не дряхлею, не умираю, не слепну, — он слегка шевельнулся. Скрипнула пропитанная многовековой кровью кожа одеяний. Прошло не более минуты, но мне кажется, что я слышу его голос спустя столетия. — Но вы, люди... поразительно, сколько ненужного хлама порою носит в себе ваш извилистый губчатый мозг. Вы все пытаетесь отгородиться от матери-природы какими-то запретами, моралью, предрассудками, и каждый раз неустанно терпите поражение.

Я не вижу его лица, но буквально ощущаю, как он позволяет себе короткую, но мудрую улыбку.

— Скажешь мне что-нибудь, странник? — он интересуется скорее для профанации, нежели действительно желая услышать ответ. Мне остается лишь качать головой, сжимая в руке рукоять клинка. — Тогда я продолжу. Ты так долго искал меня, стремился ко мне. Но готов ли ты познать то, что я способен преподнести?Познав то учение, что я преподам тебе, ты потеряешь все отголоски того, что вы зовете человечностью. Ведь ты так жаждешь познания. Не гнетешь себя виной за всех тех невинных, что убил. Не раскаиваешься за прегрешения, ведь давно уже потерял веру в любые высшие силы. У тебя осталось лишь то последнее, что делает тебя человеком. Совесть. Но это поправимо. Она сожжется, переплавится, и более никогда не подаст слабого полуживого голоса. Но ведь это куда лучше, чем вечное прозябание на ледяном краю жизни, не правда ли?

Я не могу пошевелиться, и слова вымолвить не удается. Лишь внутри разгорается желание сорвать эту треклятую маску с лица собеседника, узреть его лик, отгадать, какие же фантомы чувств там скрыты. Но нет сил даже двинуться с места.

— Ты... — собственный голос кажется настолько далеким, что я практически не узнаю его, — ...и есть дух поветрия? Той чумы, что сожрала мой народ.

— Меня зовут разными именами, — бесстрастно отзывается мой собеседник, делая шаг вперед. С изяществом его движений не смогла бы сравниться ни одна танцовщица мира, их легкости позавидовали бы и тончайшие крылья бабочки. — Кто-то зовет Смертью, иные кличут роком, возмездием. Я ангел боли, демон страданий, бог гибнущих миров. Я черный принц мира мертвых, иерофант погибели, палач, бич проклятых и их владыка. И, как ты выразился, дух поветрия? Придется запомнить.

Легким движением руки он извлекает из полов своего одеяния маску. Точно такую же, как та, что надета на нем. Протягивает ее мне, и я даже автоматически подаюсь вперед, но, стоит пальцам коснуться подарка, как руку до локтя прошибает мертвенный холод. Я в ужасе отшатываюсь.

— Ты... из-за тебя погиб мой народ, моя страна лежит в руинах! Чего ты хочешь от меня? Ради чего спас, водил за нос все эти годы?!

— Ради чего... — он сжимает руку в кулак, и металлическая маска в его пальцах сминается подобно бумаге. — Ради чего люди живут, убивают? Зачем продолжают свой род, едят пищу? У вас все имеет смысл. Что-то диктуют инстинкты, чему-то оправданием служит банальное желание. Для меня не существует первого, второе же — пустой звук. Но ты практически лишен обоих доминант. Ты, странник, интересен мне. Как когда-то была интересна твоя страна, что надоела мне несколько лет назад. Как...

— Если ты — дух поветрия, оно исчезнет вместе с тобой, не так ли? — поудобнее перехватываю рукоятку меча.

— Конечно, — он кивает, и в его голосе я слышу удовлетворение. — Хочешь убить меня? Прошу, сделай это. Твой народ это, конечно же, не вернет, но здесь сможет родиться новый мир. Иначе же...

Он не успевает договорить. Отточенным движением руки я выбрасываю меч вперед. Из рассеченного горла не брызгает привычный фонтан крови. Мой собеседник лишь замолкает, оседая в грязь. И ради этого я скитался столько лет?.. Чтобы уничтожить то существо, что создало эту чуму? И ведь оно само позвало меня. Словно хотело этого. Будто бы все это было частью его изначального плана. Опустившись на одно колено, срываю с него маску, ожидая увидеть человеческий лик. Но под маской лишь сосущая пустота, и, стоит той самой маске оказаться в моих руках, как ворох одежды с шелестом опускается. В нем больше ничего нет. Словно бы мое наваждение рассеялось туманом.

Не вдаваясь в пространные размышления, отхожу к какой-то бочке, в которой скопилась дождевая вода. Стоит умыться, все-таки я повалялся в грязи. Но лишь только взглянув на свое отражение в воде, я в ужасе хватаюсь за лицо. Я видел. Там, в треклятом отражении, я видел эту чертову маску! Она была на моем лице. Сколько бы я ни пытался сорвать ее, мне не удавалось. Словно бы металл намертво прирос к коже. Не бросая попыток избавиться от проклятой маски, слышу тихий смех. Витающий в воздухе, он наполняет все мое существо первобытным ужасом.

***

Как давно я странствую? Сколько миров уже пали и лежат, охваченные бесконечным дождем из пепла? Мне не ведомо. Никто не знает моего имени, да и сам я его не помню. Я скитаюсь, ищу ту душу, что способна была бы занять мое место. Как когда-то сделал создатель поветрия, как делали сотни иных. Все мы — воплощения человеческих пороков, бич прокаженных, палачи мироздания. Мы — мор, голод, война и смерть. Лишения всех существ мира, воплощенные в едином создании. Венце творения боли. И так было, есть и будет.

Кажется, в этой стране ходят легенды о моем предшественнике. Он всегда рядом, неотрывно следует за мною, как и сотни наших предшественников. Мы не знаем друг друга, но следуем одному пути. Если где-то есть опухоль — ее следует уничтожить. Кажется, моего милого друга здесь окрестили «Духом поветрия». Эти люди пировали, когда мое государство пало. Они были лишь рады тому, что им удастся заполучить под свой контроль новые плодородные земли. Пожалуй, пришло время принести в их радостный быт новый сказ.

Весть о Пепельном страннике.