Пепельный орден

Изгой

Ранним утром Генрих крался по пустой улице, прижимая к грудиветхий мешок с парой реп. Серый туман стлался над раскисшей дорогой. Каждыйшорох заставлял его вздрагивать и оглядываться. Хотелось верить, что удастсядобраться до школы незамеченным. Но позади уже раздавались голоса — злые,насмешливые.

Грязная вода хлестала в лицо Генриха, забивая рот и нос.Парнишка, истощённый и оборванный, корчился в холодной луже возле свинарника.Пятеро деревенских мальчишек обступили его тесным кругом и заходились злобнымхохотом. Подростки разномастные: худой рябой пастушонок, два близнеца-сопляка скривыми зубами, желтоглазый сын мельника и их ватажка Ларс — рослый, плечистыйпарень лет пятнадцати, сын местного кузнеца. Все пятеро глядели на Генриха какна подстреленного зверька. Один из них прижимал Генриха сапогом к жидкой грязи,другой с силой пинал в бок.

— Мразь! Ведьмин выкормыш! — раздались злобные крики. Худаярука Генриха скребла скользкую землю, пытаясь подняться, но очередной ударсапога в спину снова повалил его ничком. Глухо хрустнуло под рёбрами — словнотреснула тонкая кость.

Генрих не издал ни звука. Вода хлынула в горло, и онзахлебнулся кашлем. Солёный привкус крови наполнил рот: губу рассёк лежавшийпод водой камень. Липкая багровая слюна текла по подбородку, смешиваясь счёрной жижей лужи.

— Глянь-ка, он хлебает помои! — осклабившись, бросилсамый рослый мучитель, Ларс, сын местного кузнеца. Его грубый кулак впилсяГенриху в волосы. Ларс дёрнул мальчишку вверх — лицо оторвалось от грязи. Намиг перед глазами Генриха поплыло серое утро: кривые плетни заборов, сизый дымиз труб, мокрая земля. В ноздри ударил тяжёлый смрад навоза, прилипшего клохмотьям на плечах.

Генрих моргнул, ресницы дрогнули. Боль от пульсирующихсиняков разлилась по всему телу горячей волной. Из разбитого носа на губы теклакровь, в ушах звенело. Он покачивался, едва удерживаясь на четвереньках. Ларсещё сильнее сжал кулак в его спутанных волосах и наклонился к самому уху:

— Будешь знать своё место, отброс. Встанешь — глоткуперережем, как поросёнку.

Трое других мальчишек визжали от восторга. Кривляясь, одиниз них швырнул камень — острый край рассёк Генриху щёку. Тёплая кровь побежалапо коже и капала на землю.

Ларс ещё раз дёрнул Генриха за волосы, выворачивая шею.Перед лицом валялась потрёпанная холщовая торба — мальчишки раскидали ивтоптали её содержимое в грязь. Из мешка выкатилась пара сморщенных реп и кусокчёрствого хлеба — весь его скудный паёк на день — валялись вперемешку снавозом. Тощий желудок Генриха судорожно скрутило от голода и отвращения.

— Жрёшь грязь, да? Ешь, червь! — выкрикнул белобрысый Химме,подталкивая носком сапога гниловатую репу ближе к лицу Генриха.

Пальцы Генриха нащупали в грязи тот самый кусок хлеба.Краюха вчерашняя, твёрдая, но всё же еда. Теперь она валялась в навозе,разбухла от вонючей жижи. Генрих сгрёб хлебину ладонью и поднёс ко рту. Губытряслись; подбородок был покрыт ссадинами и грязью. Он откусил — и тут же,давясь, проглотил ком гнили и горькой трясины. Земля захрустела на зубах.

Хохот вокруг раздался ещё пуще. Один из мальчишек схватилвторую репу и со всего размаха швырнул в Генриха. Репа ударила по плечу,расплющилась, брызги гнили растеклись по и без того мокрой рубахе.

— Ведьмин сын жрёт за двоих — за себя и за мамашу-ведьму! —зло крикнул Ларс и вновь вдавил лицо Генриха в грязь. — Хлебай, пока дают!

Грязь и каблук Ларса перекрыли дыхание. Дышать стало нечем.Перед глазами Генриха поплыли тёмные пятна. На краю сознания будто послышалсятихий напев – отголосок материнской колыбельной. Но каблук Ларса давил горло, инаваждение рассеялось. Сопротивляться он не мог — голод и побои отнялипоследние силы. Генрих отчаянно хрипел, ловя ртом воздух в узком просвете подсапогом. На языке растеклась тошнотворная горечь навоза и плесени.

Наконец Ларс отпустил свою жертву. Голова Генриха упала взловонную лужу, но он тут же судорожно приподнялся на колени, весь дрожа. Еголадони и колени увязли в грязи. Вокруг него всё ещё толкались и хохотали.Кто-то пнул его в плечо. Позади послышалось хриплое шипение:

— Ползи в свой хлев, крысёныш, да поцелуй ножки тем, ктотебя кормит!

Новый удар — тяжёлый сапог опустился на поясницу. Генрихрастянулся животом на земле. Из груди вырвался сиплый стон вместе с брызгамигрязной воды. Над ним нависли перекошенные от злобы лица, раззявленные рты. Смокрых волос мучителей на Генриха стекали капли дождя. Виски ломило, в ушахстоял звон.

И вот мальчишки разбежались так же внезапно, как налетели.Напоследок один из них саданул лежачего ногой в бок. Последний плевок шлёпнулсяГенриху на щёку. Один из убегающих мальчишек ещё заверещал напоследок: «ведьминогосынка — на виселицу! Утопить поганца!» — и остальные ответили ему хохотом.

Лёжа лицом вниз, Генрих долго не шевелился, прислушиваясь кзатихающему топоту. Дождь накрапывал ему на затылок и спину. Каждый вдохотзывался всполохом боли в груди. Хлебный комок расползся во рту отвратительнойкашицей, и его стошнило. С трудом перевернувшись на бок, он выплюнул мерзкуюжижу. Дрожащей рукой вытер подбородок — на ладони осталось бурое месиво изкрови и грязи.

Он остался один посреди пустой, размытой дождём улицы. Вокне дальней лачуги мелькнул на миг морщинистый лик старухи Марфы. Увидевпроисходящее, она поспешно перекрестилась и скрылась, плотно задёрнувзанавеску. Никто не спешил к нему на помощь. Ни единой живой души вокруг —только тощий пёс под соседним забором смотрел жёлтыми глазами, да дождь всё также монотонно барабанил по соломенным крышам. Высоко на голой ветке над плетнёмсидела чёрная ворона. Птица каркнула протяжно, будто интересуясь, жив ли мальчишка,потом вспорхнула и исчезла следом за обидчиками.

Генрих медленно встал, шатаясь от боли. Вцепившись пальцамив рваную лямку своей торбы, он поднял её с земли. Тряпичный мешок насквозьпромок и порвался сбоку. Мальчик сгорбился, вылавливая из грязи уцелевшие репы.Он сунул одну обратно в свою порванную торбу — грязную, треснувшую, но состатками съедобной мякоти внутри. Другую запихал туда же, прижав к липкомукомку хлеба. Со двора свинарника донеслось хрюканье — голодные свиньи тыкалисьпятачками в загородку, чуя запах раздавленных овощей. Генрих машинальноогляделся: вдруг кто-то из ребят ещё тут, прячется, ждёт продолженияиздевательств.

Никого. Только дождь и пустая улица.

Спина саднила от побоев. Каждое движение отзывалось тупойломотой. Генрих прихрамывал, ощущая тянущую боль в ушибленном бедре. На левойщиколотке жгло — там остался след от удара палкой, которой Ларс пугал еговчера. Шишка на щеке налилась и пульсировала. Он вытер рукавом струйки кровипод носом и, пошатываясь, зашагал прочь от свинарника.

Над крышей церквушки на площади протяжно зазвонил колокол —начало утреннего урока. Генрих ускорил шаг насколько мог, почти бегом заковылялпо раскисшей дороге. Холодный дождь стегал по лицу и сбивал дыхание. Голодныйжелудок подводил — но останавливаться ради еды было некогда.

У раскрывшейся настежь дверцы школьной светёлки уже никогоне было — все давно внутри. Сердце Генриха ёкнуло - опоздал. Он юркнул черезпорог, стараясь прошмыгнуть на своё место незаметно.

Пахло сырым деревом и чадом сального огарка. Вдоль длиннойкомнаты тесно стояли лавки, за которыми переминались ученики. У передней стенывозвышалась фигура учителя — отца Августина. Тот уже начал молитву передзанятием. Сухие губы священника беззвучно шевелились, пальцы перебирали чётки.Его голос гудел низко, нараспев, пока ребята тянули за ним на разные лады:

— ...Да воскреснет Бог и расточатся враги Его...

Генрих старался слиться со стеной, прокрадываясь к заднейпарте. Он ступал на цыпочках, но доски пола всё равно предательски заскрипелипод мокрыми ступнями. Голоса смолкли. Дюжина пар глаз уставилась назапоздавшего. Несколько учеников скорчили брезгливые гримасы и прикрыли носы,давясь смешками. В классе тут же пополз приглушённый смех: новоприбывший вонялнавозом и выглядел, как чёрт из-под земли.

Генрих замер, втянув голову в плечи. С иконы на стене сурововзирал лик святого. Из-под ног капала грязная вода, образуя лужицу на полу.

Отец Августин умолк на полуслове. Его колючий взгляд впилсяв жалкую фигуру у порога. Несколько мгновений гробовой тишины. Лишь дождь шумитза окнами да коптит оставленная свеча.

— Какого беса тебя принесло в таком виде? — голос Августинасорвался с благостного тона на хрип. Учитель откинул на спину капюшон сутаны,обнажив жёстко стянутые в пучок седые волосы. — Грязь по колено, вонь на веськласс... Подойди сюда, отродье.

Последнее слово он выплюнул, как комок желчи. Генрих, неподнимая глаз, вышел на середину класса между рядов лавок. Его дряблая нахолоде кожа будто стянулась ещё сильнее от стыда. Мокрая рубаха липла к хрупкимплечам.

— Встать на колени, — бросил священник, указывая костлявымпальцем на пол перед собой.

Генрих поспешно рухнул на колени. Под тонкими штанамимоментально проступили новые пятна грязи. Августин обошёл его кругом, нюхаявоздух.

— Кабанье логово, — процедил он, морщась. — Чего явился?Уроки прогулял, да?

Генрих закусил губу. Он молчал, опустив голову. Холоднаявода стекала со спутанных волос прямо на пол. Ветер за окном завывал, задуваявнутрь мелкий дождик.

Августин остановился перед коленопреклонённым и сунул кончикноска своего башмака под подбородок мальчика, приподняв лицо. Генрих вздрогнул:чужой сапог касался его, как недавно сапог Ларса. Учитель посмотрел нарассечённую щёку, на разбитые губы.

— Кто это с тобой сделал? — вкрадчиво вопросил он, неубирая ботинок.

Ребята за его спиной зашевелились, ожидая зрелища. Некоторыевытягивали шеи, чтобы лучше видеть, что будет.

Генрих приоткрыл рот, тщетно подбирая ответ.

— Наверно, опять подрался с псами за объедки, святой отец, —раздался со стороны деревянных парт насмешливый шёпот.

Кое-где хихикнули. Генрих узнал голос Ларса. Августин, неоглядываясь, вскинул руку — щёлкнул указкой по столу. За партами разом утихли.

— Драка, значит, — повторил учитель глухо. — Грех на дракуотвечать дракой. Кулаком на кулак, ударом на удар. Так и до смертоубийствадойдёшь, щенок.

Сапог его исчез из-под подбородка Генриха. Секунду спустязвонкий удар хлестнул мальчика по щеке ладонью. Голова мотнулась вбок. Подглазом тут же вспух алый след от жилистой руки священника. Генрих чуть неопрокинулся навзничь, но вовремя упёрся ладонями и снова встал на колени.

— Хочешь меня ударить, да? — Августин прорычал словно зверь,нависая. Его сутана пахла ладаном и пылью. — Решил кулаками махать? Хочешьубить кого-то? Нечистый его попутал...

Генрих замотал головой, заикаясь, хотя слов не мог выдавить.

— Врёшь? — рявкнул Августин, заметив жест. — Врёшь, отродьееретическое?

От резкого окрика Генрих съёжился. Учитель хлестнул его указкойпо спине — раз, другой. Рубаха и без того мокрая, порвалась на левом плече.Резкая боль перерезала кожу на спине. Генрих выпустил порванную торбу из рук и неподвижнолежал на полу, опершись на кисти, пока удары сыпались. Ни стона, ни крика —только частое дыхание сквозь стиснутые зубы.

— Плебей! Сирота окаянный! — выговаривал Августин, с каждымсловом опуская трость. — Матерь твою ведьмой признали и сожгли — то женаследство тебе уготовано, коли будешь исчадьем идти по стопам её!

Хлёст. Щепки от сломанной указки брызнули по полу. Учительпереусердствовал: тонкая указка раскололась пополам о спину мальчика. Священниктяжело дышал, лицо его побагровело, вены на тощей шее вздулись. Взгляд горелфанатичным огнём; губы блестели слюной.

Генрих лежал ничком, стараясь не шевелиться. Горячие струйкитекли под лопаткой, где рассекающий удар разнёс кожу. Каждый вздох отдавалсяогнём.

Августин швырнул обломок трости в угол. Глаза его наконец намиг оторвались от поверженного мальчика и обвели класс. Ученики молчали,замерев на местах. Пара малышей на передней парте расплакались от страха;другие смотрели, вытаращив глаза, не смея шелохнуться.

— Что есть ведьма, дети? — вдруг вопросил учитель иторопливо перекрестился. Багровые пятна проступили у него на скулах. — Се слугадьявола, орудие его на земле. Сатана лишь и ждёт, чтоб через ведьмовское семяпроникнуть в наши души! Что сказано в Писании о таких?

Дети наперебой затараторили заученное:

— Не оставь в живых ведьмы... огнём сожжёшь нечистого...

— Тише! По одному! — прикрикнул Августин и снова наклонилсянад Генрихом. — Слышишь, отродье? Вот что делается с ведьмами и еретиками.Выжигают, искореняют заразы ради спасения душ верующих. Не вздумай пойти поскверному пути, что кровь твоя предательская шепчет!

С этими словами он вперил взор в недвижное тело у своих ног,глаза его сузились, будто выискивая признаки бесовщины. По классу пронёссяосторожный шёпот. Генрих медленно втянул под себя руки и попытался встать.Перед глазами мелькали круги. Ноги дрожали. На спине тёплая кровь смешивалась сдождевой водой и стекала в поясницу.

— Будешь стоять на коленях за дверьми до конца уроков, —бросил Августин резко. — Молись там, чтоб Господь смилостивился над твоейскверной душой.

Генрих на нетвёрдых ногах добрёл до выхода. В глазахтемнело, но он старался не упасть. Шатаясь, он вывалился за порог прямо поддождь. Дверь класса захлопнулась за спиной с грохотом, отсекая приглушённый гулголосов внутри.

Холодный осенний ливень обрушился на Генриха сплошнойстеной. Он привалился спиной к бревенчатой стене школы и медленно сполз вниз.Под коленями хлюпнула грязь. В свинцово-сером небе брезжил бледный свет —приближался полдень.

Генрих сидел под дождём, тяжело дыша. Из приоткрытого окнадоносилось унылое бормотание и монотонное чтение — должно быть, отец Августинпродолжал наставлять учеников в Писании. Генрих прижался лбом к сырой стене,стараясь унять дрожь. В ушах всё ещё звенело после побоев; каждый вдохотзывался тупой болью под разбитым ребром. Промокшая одежда липла кразгорячённым ранам на спине, вызывая резкий озноб во всём теле. Он облизнулпотрескавшиеся губы: на языке пекло солоноватой кровью. Протянув руку, онподставил рот под струи дождевой воды, стекавшие с крыши. Холодные каплиударяли по лицу, смывая кровь и грязь. Немного унять жажду удалось, но голодлишь обострился.

Подолгу сидеть на коленях было невыносимо. Генрих, кряхтя,привстал и опёрся плечом о стену. Невдалеке виднелся глиняный кувшин для водына лавочке — должно быть, его оставил кто-то из ребят. Парнишка оглянулся:вокруг ни души, все по домам на обед. Он, хромая, подошёл к лавочке и дрожащимируками поднёс кувшин ко рту. На дрожащей водной глади на мгновение отразилосьбледное чумазое лицо с безумными глазами — чудовище из самого страшного кошмараглянуло на Генриха из глубины кувшина. В горло полилась тёплая дождевая вода спривкусом дерева. Он пил большими глотками, пока тяжёлые шаги не заскрипелиизнутри школы.

Дверь со стуком отворилась. На пороге показался отецАвгустин. Его брови грозно сошлись, завидев обнаглевшего ученика.

— Ворует, ничтожество! — рявкнул священник и вскинул руку.

Генрих отпрянул, выронив опустевший кувшин. Тот глухоударился об землю. Учитель сделал шаг было к нему, но передумал — толькопрезрительно сплюнул под ноги мальчику.

— Пшёл вон отсюда, попрошайка. Чтоб духу твоего не быловозле школы! — Августин метнул короткий взгляд на перевязанную рану у себя наладони — видимо, занозил руку, ломая трость. — Проваливай, пока я стражу непозвал: сразу тебя на кол посадят, ублюдка.

Отец Августин и прежде пугал его стражей, но сейчас в жёлтыхглазах старого священника метнулся такой огонь, что Генрих не стал дожидатьсяповторения. Он нырнул за угол хибары и двинулся прочь широкими шагами, покаголос Августина не смолк.

На пустынной улочке между домами уже курились печные трубы —хозяйки готовили обед. В воздухе вился тонкий запах варёной каши, и от этогоурчание в животе стало отчаянным. Вся еда Генриха осталась на грязном школьномполу. Ноги сами привели его на задворки местной таверны, куда по вечерамсходились крестьяне. Сейчас дверь трактира была заперта, но через щели брёвенвыбивался дурманящий дух жареного лука и парного мяса.

За таверной темнел мусорный загон — плетень, за которымхозяин сваливал отбросы для свиней. Генрих, озираясь, пролез между изгородью истеной. Под ногами чавкало гнильё: шелуха, затхлая брюква, куриные кости,кислая простокваша, плесневелые корки хлеба. Дышать невозможно: смрад отбросови свиного навоза жёг ноздри, но слюна всё равно набежала во рту.

Он заметил в куче стершуюся морковку и вытащил её из-подтёртого капустного листа. По оранжевой кожуре моркови копошились белые личинки.Генрих стряхнул парочку и надеялся, что сердцевина осталась цела. Мальчиксорвал с гнили мягкие склизкие клочья и отгрыз небольшое цельное место. Вкусземли и плесени смешался с отголоском сладости. Не прожёвывая, Генрих поспешносглотнул. В живот упал тяжёлый, но реальный кусок пищи.

Кто-то вдруг схватил его за шиворот и дёрнул назад. Из рукивывалился огрызок моркови. В нос шибанул запах броженого пива и пота.

— Ах ты, крыса! Помои жрёшь?! — над головой раздался хриплыймужской голос. Голос принадлежал трактирщику Адаму. Толстые пальцы сдавили шею,и Генрих захрипел. Его рывком оттащили от свалки и швырнули в грязь.Болезненная вспышка в спине едва не лишила его чувств. Привалившись к бочонку спомоями, Генрих поднял умоляющий взгляд на красную потную физиономиютрактирщика.

— П-простите... я только кусочек... — прохрипел он,прикрывая голову руками.

Мужчина с размаху пнул его в бедро. Генрих скулил от боли.

— Прохвост малолетний! — Адам сердито сплюнул. — Вишь, онишляются тут, недобитки ведьминские, по мусору шарят! Свиньям харч грею, а этотважный нашёлся — носом тычет. Он замахнулся тяжёлым кожаным башмаком ещё раз.Генрих вжал голову в плечи и зажмурился, выставив руки. Но удара не последовало— вместо этого в плетень возле самого уха вонзился пустой глиняный горшок.Мужчина швырнул его мимо цели нарочно, лишь чтобы припугнуть. Черепки разлетелисьв стороны. Один острый осколок полоснул Генриха по уху. Из пореза потеклатёплая струйка. Генрих ощупал ухо: пальцы тут же окрасились кровью, котораясмешалась с дождевой водой на его шее.

— Ещё раз тебя увижу — пущу на колбасу, — прорычалтрактирщик, пятясь. — Надо было и тебя вместе с ведьмой матерью тогда же в огнезажарить! Проваливай, шелудивец!

Генрих не стал медлить. Со всех сил, какие нашлись, онпополз прочь на четвереньках. Висок стучал, голова кружилась от толчка иголода. За спиной Адам всё ещё громыхал бранью, но мальчик уже выбрался обратнона улицу. Едва завернув за угол, его скрутил спазм: он упал на колени ииспустил из желудка мутную воду вперемешку с жёлчью. Горькая рвота обожглагорло, но даже после неё голод не утих.

Там пахло дождём, мокрыми листьями и чуть слышно — чем-тосвежим, хвойным. Лес начинался сразу за последними дворами деревни. Дальше —поля и болота, а ещё дальше — гиблые пустоши, откуда редко возвращались живыми.Местные говорили, будто в тех чащобах по ночам ведьмы водят хороводы при светечёрных свечей. На старом дубу у распутья ещё покачивался в железной клеткепочерневший труп – недавно инквизиция казнила колдуна из соседнего села, и егоостанки теперь терзали вороны. Страшась нечистого, по вечерам жители запиралиставни покрепче и лишний раз не выходили за порог.

Генрих добрёл до покосившейся плетнёвой изгороди на самомотшибе. За ней — его пристанище: заброшенный овин, где он прятался на ночь.Когда-то этот сарай служил старому мельнику, но после пожара там остались лишьпочерневшие стены да развалившаяся кровля. Вокруг произрастал бурьян в ростчеловека. Никому дела не было до этой земли. С наступлением весны Генрих робкооблюбовал угол внутри, забиваясь каждый вечер в пахучую солому подобнозагнанному зверьку. Здесь хотя бы крыша не протекала и можно было укрыться ответра. Порой в углах слышалось шуршание крыс, да пауки мирно ткали паутину подпрогнившей балкой — ночные твари были его сожителями, и они пугали Генриха кудаменьше, чем люди за стенами овина.

Он прошмыгнул через дыру в плетне. Рыхлая земля под ногамихлюпала. Под навесом овина было сухо; в углу валялась солома вперемешку сдревесной трухой — его ложа. Рядом пристроен костяной гребень без несколькихзубцов и тряпичная кукла без глаз — эти сокровища он нашёл среди мусора наподворье учителя ещё весной. Куклу, видать, выбросили Августиновы прихвостни иГенрих приютил её, отстирав тряпицы в речке. Теперь безглазая куколка служилаему единственным товарищем по несчастью — безмолвным да неподвижным. В долгиехолодные ночи Генрих нередко прижимал тряпичное тельце к груди, как когда-тообнимал мать, и шептал в пустоту жалобы, которых никто не слышал.

Парнишка опустился на солому. Ноги не держали от усталости.Издали донёсся еле слышный крик петуха — начинался вечер. Пустой желудокболезненно сжался в тугой узел – от голода кружилась голова. Спину саднило:Генрих не видел рану, но рубаха слиплась с кожей на месте удара. Он осторожноотлепил прилипшую к ране ткань и едва не вскрикнул — резкая боль пронзила всётело, потёки запёкшейся крови оторвались вместе с холстиной, и из свежегорассечения вновь хлынула алая жидкость. Стиснув зубы, он оторвал несколькоотносительно чистых лоскутов от подола рубахи и кое-как прибинтовал плечо.Куски грязной ткани тут же пропитались кровью.

Мальчик привалился спиной к охапке соломы. Пустой желудокболезненно сжался в тугой узел — от голода кружилась голова. Тело словноодеревенело и плохо его слушалось. Дрожь в конечностях не унималась. Он порылсяпод кучей соломы и достал плотно завёрнутый в дерюжку маленький глиняныйгоршочек. На дне горшка хранились сокровища: пару сухих ягод боярышника,обглоданный куриный костяк да бурая кроличья лапка. Тем и жил. Мальчикмеханически сунул в рот обглоданную косточку и прикусил – твёрдый хрящ лишьскрипнул на зубах. Ни капли желе, ни привкуса мяса – одна видимость еды. Генрихвытащил заветный талисман — увядшую кроличью лапку на шнурке. Кое-где ещёвиднелись клочья мягкого пуха. Он зажмурился и зашептал, еле слышно: губы елеворочались от усталости, но привычные слова сами слетали с них. Шёпот этот небыл молитвой — скорее обрывки считалки, которой убаюкивала его мать.

Мама... Образ её смутно вспыхнул под веками. Пальцы мальчикасудорожно сжали кроличью лапку. Песенка матери растаяла во тьме.

...Всё вокруг горячо и красно. Сумрак, мерцающий от факелов.Малыш прячется за бочкой на площади, трясётся, зажимает рот кулачком, чтобы незакричать. На помосте, выше голов, привязанная к столбу женщина с длиннымирастрёпанными волосами. Была красивой — теперь глаза дикие, лицо в копоти. Наголову надет терновый венок, впившийся колючками в кожу. По вискам текутструйки крови. Она кричит хрипло, рвётся, но крепкие руки стражниковудерживают. Внизу плешивый инквизитор в чёрном клобуке вещает мерзким гундосымголосом о грехах ведьмы — неверности Церкви, скверне колдовства, смертоносныхпроклятиях. Грехи перечислялись долго, один ужаснее другого. Малыш почти ничегоне понимал — ему страшно до одури, глаза жжёт от слёз, он беззвучно зовёт маму.Но мама не видит его: палачи уже зажгли хворост у её ног. Сухие ветки вспыхнулимоментально, и столб охватили золотые змеи пламени. Огонь тут же перекинулся нарваный подол льняного платья женщины, взвившись к её поясу. Пламя мгновеннообвило юбку, полыхая до пояса. Босые ноги судорожно дёргались в огне, обвитаяпламенем юбка полыхала. Голову её мотало, и страшный крик перекрыл звонколокола на храмовой башне. Толпа завыла, возбужденная зрелищем. Отовсюдупонеслось хриплое: «На костёр ведьму! Сжечь еретичку!» — чужие голоса слились вяростный рёв. Кожа на обнажённых руках вздувалась пузырями и лопалась, пламялизало её связанные за столбом запястья. Жёсткие волосы вспыхнули, осыпаяискрами плечи. Шерстяные верёвки, что стягивали её руки над головой к столбу,задымились; на запястьях под ними пузырилась и трескалась кожа. В ночном небетяжело повис густой чёрный дым. Сноп искр брызнул вверх. Люди вокруг ревели.Женщина наверху тоже завыла — от боли. Подол её платья вспыхнул и обнажилобгоревшие ноги. Её ноги дёргались в огне, тряслась голова, и страшный крикперекрыл звон колокола на храмовой башне. Кожа на обнажённых руках началапузыриться и облезать, волосы занялись. Запах горелого мяса ударил в толпу.Малыш Генрих видел, как натянулись от ужаса мамины глаза. Как из раскрытого ртавырывается только беззвучное сипение — голос сорвался от воплей. Её взгляд,мутнеющий, пробежал по толпе... на миг остановился на его укрытии. Может,увидела?

— Мама!.. — вырвался из груди мальчика дикий крик.

И тут же звонкий удар тяжёлого сапога отбросил его от бочки.Взорвавшаяся болью темнота поглотила всё.

— Мама!.. — Генрих дёрнулся и очнулся, рывком подался вперёдиз своего ложа. Сердце колотилось в груди так, что, казалось, вот-вот проломитрёбра. Холодный пот струился по вискам. В овине стояла кромешная тьма, лишьсквозь обгорелые щели в стенах сочился редкий лунный свет. За входом шелестелдождь.

Он сидел, сгорбившись, пытаясь унять дрожь. Во рту стоялкислый привкус — то ли от сновидения, то ли от выпитой болотной воды. Сны давномучили его: стоило сомкнуть глаза, как возвращалась та жуткая ночь.

Генрих судорожно сглотнул. Сон и явь смешались. Казалось,крик ещё звенит в ушах, а лицо матери мерещится в углах темноты. Мальчикподнялся, покачиваясь. Перед глазами плыло от слабости. Грудь сдавил беззвучныйвсхлип. Казалось, воздух в овине душил его. Генрих закашлялся и рывкомподнялся, стремясь наружу — бежать подальше, пусть даже в самое пекло ночи,лишь бы прочь.

Он выбрался наружу сквозь проём без двери. Дождь почти стих.Холодный ветер пах гарью и сыростью. Деревня спала. Ни единого огонька вокруг —лишь громада церковной колокольни чёрным обелиском нависала над тёмными крышамиспящих изб да мерцал в отдалении деревянный сруб колодца. Бледная луна топоказывалась из-за рваных туч, то снова пряталась.

Генрих брёл по пустой улице, мимо чёрных окон, мимомолчаливых сараев. Ночная грязь чавкала под босыми ногами. В отдалении гулкоухнула сова. Подросток мелко трясся — то ли от холода, то ли от лихорадящегожара. Кроличья лапка всё ещё болталась в его кулаке, впивалась коготками владонь.

Незаметно ноги сами привели его на вымощенную булыжникомдеревенскую площадь. Здесь, на этом месте, истлела некогда его мать. С тех порпрошло время, но Генрих помнил каждую плиту на мостовой, каждый тёмный силуэтвокруг. В центре площади темнел круг закопчённой земли. В этом кругу не рослатрава, даже дождь обходил его стороной.

Генрих подошёл к границе выжженного пятна. Под коленямиподгибалось. Он опустился на землю у самого пепелища и провёл рукой по влажномубулыжнику мостовой. Камни здесь пропитались смертью. Их поверхность шершава,словно обгорелая кожа. Пальцы нащупали кусочек древесного угля — должно быть,обломок того самого столба.

Генрих вжал обугленный щепок в ладонь. Губы его дрожали. Оноткрыл рот, но сперва не смог произнести ни слова — только побитое стономдыхание вырвалось из глотки. Наконец тихий хриплый голос сорвался с губ:

— Мама...

Эхо не отозвалось. Лишь с крыши трактира соскользнулатяжёлая капля да стукнула о камень. Генрих склонился ближе к земле. Комок слёзподкатывал к горлу, душил.

— Мама... забери меня... — прошептал он еле слышно,срываясь. — Пожалуйста...

В ответ — только шорох дождя. Слёзы смешались с холоднойводой на его лице. Грудь судорожно вздымалась.

Тишину разорвал внезапный шелест крыльев. С церковнойколокольни вспорхнула стая чёрных птиц. Каркая, они пронеслись над площадью,исчезая в прорехах туч. Генрих вскинул голову на шум. Сердце покатилось вниз, впропасть отчаяния. Ему стало больно дышать.

В уголках глаз темнело, когда он снова опустил взгляд напочерневшие камни. Там, меж плит, тускло поблёскивало что-то металлическое. Онпровёл пальцами — и вытащил на свет небольшой медный медальон на обгоревшейцепочке. Знакомый медный узор дрогнул на его ладони — медальон матери, некогдазатоптанный в пепле. Шесть лет он пролежал здесь, дожидаясь.

Рука с медальоном задрожала.

— Они убили тебя... — прошептал он над поблёскивающей медью.Губы окоченели. — Они все... убили тебя!

Последние слова оборвались выкриком. В ночи этот выкрикпрозвучал надтреснуто и дико — точно вопль самого мёртвого. Генрих отпрянул,поражённый: этот дикий вопль будто вырвался не из его груди. Вокруг снова сталотихо. Только эхо шевельнулось в переулках.

Он поднялся на ноги, захлёбываясь слезами. Впервые за долгиегоды он кричал — кричал в полный голос. Из глаз хлынули запоздалые, обжигающиеслёзы. Ноги сами понесли его вперёд, сквозь обгорелое пятно, мимо колодца, ктёмному проулку. Дыхание сбивалось от рыданий. Перед взором всё плыло,крутилось.

И вдруг ему послышалось, будто во тьме кто-то зовёт поимени:

— ...Генрих...

Мальчик застыл. Зубы выбивали дробь. Он выронил из рукиугольный щепок и судорожно огляделся. Площадь пустынна. Казалось, стоит шагнутьза край света — и рухнешь в бездну.

— Генрих... — шёпот чуть различим, ласковый, словно матьзовёт домой издалека.

Он вскинул голову, вслушиваясь. Из горла вырвалсямучительный стон. Темнота сгущалась впереди, принимая очертания. Вот мерещитсянеясный женский силуэт в проёме у разрушенной ратуши. Тонкая рука манит, пальцыбелеют в лунном свете.

Генрих шагнул навстречу, не ощущая под собой ног. Мокрыймедальон плеснул холодом на груди. Скованное страхом сердце отбивало последнийтревожный такт, прежде чем провалиться в бездну.

Фигура в тенях разом исчезла — и странная тишина опустиласьна площадь. На миг стих ветер, замолкли капли дождя, будто сама ночь затаиладыхание. Но зов не умолкал. Он шёл, покорный, как во сне, туда, куда манилголос. Прочь от оставшихся позади огней, прочь из омертвевшей деревни. Прямо втемноту.

Искушенние тьмы

Генрих брёл в темноту, покорноследуя неясному зову. Площадь с обугленным пятном и редкими огоньками осталасьпозади. Холодный ветер шуршал в чёрных переулках, продувал насквозь его тонкуюрубаху. Мокрая холстина липла к коже, на груди тяжёлым грузом покачивалсямедный медальон на обгорелой цепочке. Ледяной металл отзывался ознобом прикаждом шаге.

За последними избами начиналсялес. Ноги сами несли Генриха вперёд, минуя покосившиеся плетни задворок. Подбосыми ступнями чавкала размокшая дорожная грязь, забиваясь меж пальцев. Каждыйшаг отзывался тупой болью в избитом теле. Но мальчик уже не ощущал ни ран, нихолода – только пустоту и тихий зов, что тянул его во мрак. Губы его шепталичужие слова без звука, а сердце билось глухо, словно чужое.

Где-то впереди за огородамичернела старая дорога. На перекрёстке у векового дуба вздымался тёмный силуэтклетки, подвешенной на ржавой цепи. Когда Генрих приблизился, цепь тихозаскрипела на ветру. Внутри железной клетки неясно белело что-то – кости, обрывкиткани. Труп колдуна, сожжённого инквизицией, чернел там, как почерневшийвисельник на ветру. Сухие когтистые пальцы торчали сквозь прутья.

Генрих застыл на миг, ощутив, какпо спине пробежал липкий холод. В горле застрял ком. От дуба пахнуло тлением игарью. Где-то наверху негромко кряхтела и постукивала по металлу птица – воронаили филин, пирующий на мёртвом. Ветви дуба шевельнулись, словно огромная лапапотянулась к мальчику.

«Не смотри…» – мелькнуло на краюсознания, но он уже отвернулся сам, опустив взгляд. Зубы выбивали дробь. Плечисодрогнулись от беззвучного рыдания. Это не мама. Не она ждёт в холоднойклетке. Мама где-то дальше, зовёт…

Он шагнул прочь от дуба, прочь отпроклятого перекрёстка. Вокруг начинались дикие заросли. За узкой тропой пообеим сторонам вздымались тёмные стены елей и дубов. Лес встретил его мёртвой,гнетущей тишиной. Только собственное хриплое дыхание да шорох мокрых веток надголовой сопровождали Генриха.

Генрих шёл, не разбирая дороги,то спотыкаясь о скрытые мхом корни, то продираясь сквозь мокрый колючийкустарник. Ветви хлестали по лицу, оставляя тонкие жгучие царапины на коже. Изразодранной рубахи на плечах свисали клочья ткани. По спине расползалосьгорячее жжение: свежая рана вновь открылась, тёплая кровь сочилась из-подсырого грязного бинта и стекала вниз по пояснице. Но Генрих почти не ощущалболи. Лесная темнота кружилась вокруг, как живое существо, шептала на ухошелестом листвы.

– Генрих… – едва слышно донеслосьвпереди меж чёрных стволов.

Он поднял голову. Ветвисплетались над тропой, не пуская лунный свет. Где-то далеко меж деревьев намгновение мерцнул слабый огонёк – и тут же погас, будто маня за собой. Мальчиксвернул с едва заметной тропы, шагнул вглубь чащи. Ноги утопали в прелой листве.Под босой ступнёй хрустнула упавшая ветка – громкий треск разнёсся по мёртвойтишине, и Генрих вздрогнул. Сердце пропустило удар. В ушах гулко отдавалсясобственный всхлип.

Вскоре земля под ногами сталавязкой, топкой. Ледяная вода проступала из чёрной почвы. Мальчик оступился – ипо щиколотку ушёл в жидкую грязь. Он вскрикнул от неожиданности и рывком выдралногу из липкой трясины. Ступню обожгло холодом, будто ледяные пальцы ухватилиза лодыжку. Генрих пошатнулся и ухватился за ближайший ствол дерева. Серыйлишайник крошился под его ладонью.

В сыром воздухе запахло гнилойтиной – значит, поблизости болото. Генрих невольно вспомнил деревенские страхи:будто в подобных болотных чащах по ночам ведьмы водят хороводы при чёрныхсвечах. По коже пробежал озноб, но странный зов не умолкал.

Густой туман стелился над землёй,цепляясь за коряги и валуны. Меж чёрных стволов застыл белёсый сумрак. Морокмешал разглядеть что-либо впереди. Генрих замер: впереди не различалось никакойтропы. Колени подгибались, голова кружилась – как легко было бы рухнуть ничкомв мокрый мох и забыться. Но странная сила не давала ему остановиться.

– Сюда… – шёпот вдруг прозвучалотчётливее, настойчиво. Где-то слева, за кисейной завесой тумана, будтомелькнула тень.

Генрих сделал несколько неверныхшагов, пробираясь через низкорослый ельник. Липкие ветви чертили по щекам новыецарапины, цеплялись за волосы. Меж колен вцепился колючий куст – мальчик сусилием раздвинул прутья руками и протиснулся вперёд. Перед глазами поплылитёмные круги.

И вдруг прямо перед ним изкисельного тумана вырос чёрный силуэт строения.

Полуразрушенная избушка пряталасьв густых зарослях, укрытая вековыми елями и бурым плющом. Бревенчатые стеныпочернели от времени и сырости. Сквозь проломы в прохудившейся крыше наружуторчали побеги молодого клёна. В рассохшихся рамах пустыми глазницами чернелиокна. У покосившегося крыльца криво висела старая дверь с выцветшими резнымиузорами.

Генрих остановился, переставдышать. Сердце тяжело ухало в груди. Никогда прежде он не забирался так далекоот деревни. Но что-то неуловимо знакомое витало вокруг – тот самый хвойный духи смрад болотных трав, что порой втихомолку исходил от материнской одежды.Густой запах полыни и горьких кореньев щипал ноздри, и перед внутренним взороммальчика промелькнул образ: мать в тёмном платке, склонилась над кипящимкотелком, перемешивая варево из трав.

...Он видит себя маленькиммальчиком у материнских ног. В очаге пылает тихий огонь, в котелке бурлитпахучее зелье из лесных трав. Мама помешивает отвар, тихонько напевая знакомуюколыбельную. Она оборачивается, проводит тёплой ладонью по его волосам – имальчик улыбается, чувствуя себя в безопасности. Спокойно. Хорошо...

Оцепенение внезапно спало. Генрихбросился к покосившейся двери и с разбегу навалился на неё всем телом. Дверь неподдавалась – разбухшие за годы доски клинило в перекошенной раме. Мальчикударил раз, другой, налегая худым плечом, пока наконец трухлявый внутреннийзасов не треснул. Щель распахнулась, и Генрих, потеряв равновесие, ввалилсявнутрь, споткнувшись о высокий порог.

Внутри избушки было темно итесно. Генрих поднялся на ноги, прислоняясь спиной к стене. Под пальцамиосыпалась сухая грязь и шелуха старой коры – бревна за годы покрылись плесенью.В ноздри ударил густой дух пыли, прелых трав и чего-то горького, едкого. Где-топод потолком тихо скрипнула рассохшаяся балка. Мальчик замер, вслушиваясь. Вгруди колотилось сердце. В пустоте хижины не слышно было ни дыхания, ни шороха– только собственная кровь пульсировала в висках.

Он сделал робкий шаг вперёд – ибосой ногой во тьме задел какой-то глиняный горшок. Тот с грохотом покатился пополу и вдребезги разбился. Брызнули осколки и пыль, взвился резкий запахзасохших трав. Генрих застыл, всполошённо озираясь во тьме. Из груди вырвалсясдавленный хриплый шёпот:

– Ма-ма?..

Ответом была тишина. Лишь мелкийшорох донёсся из дальнего угла – вероятно, вспугнутая крыса убегала в щель.

Генрих дрожащей рукой вытермокрое лицо и шагнул дальше. Впереди смутно вырисовывался сероватый квадратдверного проёма – открытая дверь впускала внутрь бледное сияние ночного неба.Глаза понемногу привыкали к мраку. Выяснилось, что избушка состояла из единственнойкомнаты. В полутьме обозначились тени мебели – длинный стол у дальней стены,низкий комод, развалившееся кресло в углу. Под ногами шуршали россыпи высохшихлистьев, занесённых ветром. Паутина цеплялась за волосы и кожу, склеивая пальцылипкими нитями.

Холод проникал внутрь сквозь щелимежду брёвнами, но здесь хотя бы не моросил дождь. Генрих нащупал рукой стену идвинулся вдоль неё, шаря ступнёй по полу. Неподалёку от двери пальцы наткнулисьна металлическую полосу – кочерга или прут. Рядом стояла опрокинутая железнаяподставка. Он догадался: это очаг. В очаге на ощупь лежали твёрдые комья золы иобугленные головни. Мальчик присел и аккуратно копнул золу – рука нащупалачто-то твёрдое. Кресало! Рядом – кремень.

Он с жадностью схватил заветныепредметы. Из памяти сами собой всплыли нескладные наставления пьяного кузнеца,у которого Генрих как-то выпрашивал огонь. Несколько раз мальчик ударилкресалом о кремень – посыпались тусклые искры, озаряя очаг и сгоревшие поленьяслабым оранжевым всполохом. В этом резком, мгновенном свете из тьмы выпрыгнулипугающие картины. На стене над очагом свисали связки высушенных трав и пучкикореньев – их колышущийся силуэт на миг превратился в длинноволосую ведьму,тянущую к мальчику костлявые пальцы. Генрих отпрянул, у него вырвался тихийвсхлип; худой дрожащей рукой он стиснул на груди холодный медальон, точноталисман от ужаса, – и тут же ударил кремнем ещё раз. Искры вспыхнули вновь. Наэтот раз в углу на полу блеснули два крохотных огонька – словно чьи-то глазасмотрели из темноты. Мальчик застыл, но огоньки тут же исчезли: вероятно,отблеск попал на осколок стекла.

Генрих лихорадочно нащупал в золегорсть соломы и сухих щепок – должно же загореться. Он поднёс кремень и высекискру прямо в ладонь с трутом. Сухой мох и солома вспыхнули с противным чадом.Мальчик приложил тлеющий трут к тонкой лучине, готовый со страху дуть на огонёкизо всех сил, но пламя и само разгорелось – лучина занялась ровным огнём.Трясущимися руками Генрих достал из очага кривой кочергой старый прогоревшийфакел – почерневшую деревянную палку с обуглившимся клочком ткани на конце. Онподнёс горящую лучину – тряпка вспыхнула, озарив хижину дрожащим жёлтым светом.

Теперь на стенах плясали длинные,ломаные тени, и хижина перестала быть сплошной чёрной пустотой. Генрихогляделся кругом, подняв факел повыше. На столе вдоль дальней стены тусклоблеснули склянки и кривые колбы. Повсюду валялись книги – толстые фолианты вкожаных переплётах с выцветшими золотыми узорами. Между раскрытых книг лежалижёлтые листы бумаги, исписанные мелким убористым почерком. На одном из такихлистков Генрих различил выведенное дрожащей рукой своё имя – дальше слова былоне разобрать: чернила расплылись от сырости. Пятна чернил и тёмно-бурые разводыпокрывали старые страницы. Вдоль стен тянулись полки, заставленные десяткамисклянок, глиняных баночек, тканевых мешочков. Между ними виднелись странныемелочи: обглоданный крысиный череп, связка мелких костей на нитке, высохшаялапка неизвестной твари. Какие-то ёмкости были перевязаны бечёвкой, изнекоторых торчали засохшие пучки трав. В крупном медном ступе застылапочерневшая масса – истолчённые ингредиенты давних зелий. Пахло пылью, горечью иещё – железом и старыми сушёными травами.

Рядом с очагом на вбитом в стенугвозде висело нечто вроде оберега – сплетённый из веток символ, похожий начеловеческую фигурку с перекрещёнными руками. Над ним углём на потемневшембревне начертаны таинственные знаки. Сухая паутина затянула их линии, но теперьони чуть мерцали под копотью в свете факела. То ли руны, то ли незнакомые буквы– Генрих всё равно не смог бы прочесть. Он провёл пальцами по вырезанным знакам– и вдруг отдёрнул руку: на подушечках осталось тёмно-бурое крошево. Кровь.Кто-то когда-то начертал эти символы кровью.

Дрожащая тень оберега металась назакопчённой стене, окружённая пляшущими огненными бликами. Факел в рукемальчика затрещал – на пол посыпались горячие искры. Генрих нервно покосился наних и сделал пару шагов вперёд, к столу. Под ногой что-то захрустело. Онопустил факел ниже и увидел, как блеснули на полу осколки. Тут и там валялисьбитые склянки, опрокинутые ступки, проржавевшие железные инструментынепонятного назначения. Прямо перед ногами лежала на боку массивная книга вбагровом кожаном переплёте, размером почти с церковный фолиант. На её обложкерасползалась паутина трещин, а по центру алело тиснёное изображение – странныйузор, переплетённый с фигурой змеи или дракона. Когда-то на змеиной чешуесветилась позолота, но теперь остались лишь тусклые проблески. Мальчиксглотнул. Ему вспоминалось, как отец Августин твердил: дьявол прячется в книгахеретиков. Что каждого, кто откроет их, бес попытается совратить.

Но Генрих больше не чувствовалблагоговейного страха перед словами священника. Все прежние страхи осталисьтам, за стенами этой хижины. Здесь, внутри, они не имели власти. Здесь жилидругие страхи – тёмные, первобытные, затхлые, но свои. Генрих медленно опустилсяна колени перед массивным томом и выдохнул дрожащий жар. Протянул руку, чтобыкоснуться обложки…

...Пальцы мазнули попотрескавшейся коже. Пыль осыпалась в трещины. Генрих затаил дыхание. Сердцетолкалось в груди, готовое выпрыгнуть. Он приподнял тяжёлую деревянную обложку– петли глухо скрипнули.

Страницы внутри оказалисьплотными, шершавыми на ощупь. На самой первой странице корявыми черниламивыведен крупный символ – переплетение кругов и линий. Под ним крупными буквамина непонятном языке красовалось название книги. Генрих поводил пальцем по чужимписьменам, не умея прочесть ни слова. От его пальцев на пыльном листе осталисьбагровые отметины – с разбитого плеча на ладонь натекло достаточно крови, итеперь она отпечатывалась на всём, к чему он прикасался.

Мальчик жадно перелистнул жёсткийлист. На следующей странице мелькнули столбцы мелкого текста и цветная гравюрасбоку. В дрожащем свете факела казалось, будто рисунок шевелится. Генрих поднёслицо ближе. На гравюре была изображена человеческая фигура – странно вытянутая,худая, нагота её покрыта сеткой тёмных жил, точно корней. Вместо рук у существа– клубящиеся тени. Лица не разобрать: вместо глаз у него зияют две бездонныедыры, из которых словно капает густая тьма. Чудовище будто смотрело прямо на негосо страницы.

Генрих похолодел, но не отпрянул.Сердце завороженно замерло на миг. Он жадно разглядывал жуткий рисунок, неморгая. Кто это? Что превратило человека в такое чудовище? Страницы пахли пыльюи старой, засохшей болью. Генрих провёл ладонью по корявым чернилам подиллюстрацией, силясь выхватить хоть какие-то знакомые буквы. Но язык был чужим– то ли латынь, то ли иное наречие колдунов. Ни единого понятного слова. Толькозловещий рисунок, да рядом – схематические фигурки, напоминающие рецепт.Возможно, рецепт какого-то страшного колдовства…

Генрих пролистнул ещё страницу,потом ещё. Ему попадались странные зарисовки: лунные фазы вокруг черепа;ведьма, скачущая на спине громадного козла; рядом с текстом – подробныеизображения трав и непонятных символов. Длинные колонны текста тянулись ровнымистолбцами, перемежаясь формулами на полях. Местами попадались пятна – бытьможет, слёзы или кровь, а может, пролитое зелье разъело бумагу.

На одном из разворотов взглядГенриха притянула тёмная клякса, в центре которой виднелся бурый отпечатокладони. Чья-то рука, измазанная кровью, в гневе ударила по страницедавным-давно. От этого пятна лучами разошлись по бумаге тонкие трещинки,расплылись строчки вокруг. Генрих невольно представил: быть может, это мама вотчаянии хлопнула ладонью по книге, узнав что-то страшное. Или она пыталасьпризвать кого-то – и ритуал сорвался? Кровь на странице уже выцвела до цветаржавчины. Его собственные пальцы, едва касаясь древних рисунков, тоже оставлялибагряные следы. Новая кровь поверх старой.

Генрих упёрся ладонями в шершавыекрая фолианта. Губы его дрожали. Из глаз капля за каплей текли слёзы, падалипрямо на страницы. Перед взором плясали расплывчатые контуры строк. Вместо нихон видел другое – лица своих обидчиков, перекошенные злобой. Вот ухмыляющийсяЛарс с узкими свиными глазками; вот жёлтые, налитые ненавистью белки отцаАвгустина; вот красная, опухшая ряха трактирщика, разевающая рот в крике. Сдесяток злобных лиц смеются ему в глаза, хором выкрикивают проклятия.

«Утопить поганца!» – визжиткто-то в памяти.

«На костёр ведьминого выродка!» –вторит другой, и гулкое эхо подхватывает: «сжечь, сжечь, сжечь…»

На краю сознания дрогнул другойзвук – тихий материн напев. Но озлобленные голоса тут же заглушили егошипением.

Генрих стиснул зубы так, чтосвело скулы. Ладони на книге дрожали. Горячая слеза сорвалась с ресниц и упалана жёлтую страницу. И вдруг мальчик сам прошептал – сперва еле слышно, затемгромче, увереннее:

– Сгорят… Все сгорят…

Он поднял лицо к закопчённомупотолку. В дрожащем свете факела зрачки его блеснули бешено. Внутри нарасталрёв – чудовищный вой ненависти. Обида, боль, страх, горе – всё смешалось в этомглухом звуке. Он рвался наружу, раскаляя грудь изнутри.

– Все вы сгорите!!! – голосГенриха сорвался на надтреснутый крик.

В ту же секунду где-то в углу созвоном лопнула склянка. Шорох прокатился по стенам. Взметнулось пламя факела,рухнула с полки тяжёлая ступка, громыхнув, словно удар колокола. Тенизаметались, как чёрные бесы. На миг почудилось, будто в тёмном углу шевельнуласьфигура – совсем как тогда, на площади. Генрих замер, трясясь всем телом. В ушахстоял звук собственного крика. Плечи ходили ходуном; сердце бешено колотилось.Взгляд метался по тёмным углам. Что он наделал? Он сорвался…

...Ночной ветер полощет чёрныезнамёна дыма. Посреди деревенской площади полыхает огромный костёр. Языкипламени взвиваются высоко к тёмному небу, облизывая деревянный столб. К столбукрепко привязан парень в изорванной рубахе. Генрих.

Вокруг столба столпилась толпа.Знакомые лица исказились в огненном свете. Вот худое лицо Ларса с горящимизлобой глазами. Рядом отец Августин, обнажив жёлтые клыки в довольной ухмылке.Трактирщик Адам поджигает факел от жаркого костра и орёт что есть мочи:

— Сжечь ведьмовского выродка!Сжечь!

Толпа ревёт в ответ. Десяткиглоток вторят: «сжечь, сжечь!» Их лица пляшут в багровом мареве, расплываютсядо неузнаваемости, превращаясь в хохочущие черепа.

Огонь бушует всё сильнее. Пламяуже лижет ноги привязанного мальчика. Генрих чувствует жар – нестерпимый,обжигающий. Ему не вырваться: верёвки впиваются в запястья, словно железныепуты. Чёрный дым стелется по площади, забивает рот и нос горькой копотью.Сквозь треск горящего хвороста Генрих слышит хриплый плач – чей, не разобрать.

Огонь облизывает его рубаху.Вот-вот вспыхнет ткань...

Вдруг медный медальон на грудимальчика вспыхивает холодным светом. Яркая голубая вспышка разрывает тьму.Верёвки на запястьях лопаются, будто прогнившие нитки.

Генрих поднимает голову. Глазаего отражают не пламя, а ледяное сияние. Страх исчез. Он больше не связан.

Наступает тишина – огоньсмиряется, словно преклоняясь перед новой силой. Толпа застыла в оцепенении.Отец Августин вытягивает вперёд трясущуюся руку с крестом.

— Мерзость... Нечисть! – шипитон, бледнея. – Чур тебя!..

Генрих легко шагает вперёд изогненного плена. Пламя расходится перед ним, как покорный зверь. Руки мальчикараскинуты в стороны. Медальон горит ледяным синим сиянием у него на груди.

В глазах Генриха пляшут отражениятёмных фигур – обезумевших людей вокруг. Он медленно обводит их взглядом. Ларс,побелев, пятится назад. Крест отец Августин выроняет из онемевших пальцев.Никто не смеет двинуться. Когда Генрих произносит первое слово, его голосзвучит низко, гулко – говорит не ребёнок, а безжалостный дух:

— Горите.

Ларс вспыхивает – мгновенно,будто факел, пропитанный смолой. Его крик срывается, превращается в визг. Ещёмиг – и от мальчишки остаётся лишь почерневший остов, осыпающийся пеплом. Тутже пламя охватывает остальных. В один миг всё вокруг полыхает: и отец Августин,и Адам, и десятки обезумевших жителей – все объяты ужасом и огнём. Крикисливаются в сплошной вой. Запах горелой плоти перекрывает дыхание. Чёрныефигуры мечутся по площади и падают замертво одна за другой, обращаясь вобугленные трухи.

Генрих стоит посреди бушующегопламени, невредимый. Из груди вырывается хриплый смех – чужой, дьявольскийхохот. Жёлтые отблески пляшут у него в зрачках. Мир тонет в огне.

— Хватит, сынок... – раздаётсявдруг тихий голос.

Из тьмы, за охваченными пламенемдомами, выходит женская фигура. Мать. Она приближается неслышно. На фонегудящего пожара её очертания кажутся прозрачными, глаза полны печали.

— Мама... – сипло произноситГенрих. Радостная улыбка искажает его закопчённое лицо. – Я наказал их...Видишь? Я отомстил за тебя!

Но чем ближе подходит призрачнаяженщина, тем явственнее отражается ужас на её бледном лице. Она смотрит не напылающие трупы вокруг, а прямо на сына. В глазах матери – страх. Её рукидрожат.

— Мама? – голос Генрихасрывается. Он шагает к ней, но фигура отпрянула. Женщина прижимает ладонь корту; взгляд её – отчуждённый, пустой. Будто не узнаёт его. Будто боится.

Генрих тянет к ней руку. Пальцыего в копоти и крови. Он хочет что-то сказать, но мать отступает всё дальше,растворяясь в мареве огня и дыма.

— Мама!.. – хрипит Генрих. – Неуходи... Мама!

— Мама! – Генрих дёрнулся иочнулся. Он лежал на холодном полу хижины, всем телом колотился озноб. Спинанестерпимо жгла – рана вновь раскрылась и кровоточила под рубахой. Ещёмгновение он видел перед собой дрожащие отблески пожара и материн взгляд, полныйужаса… и видение растаяло.

Генрих медленно поднялся на ноги.Его виски пульсировали. В груди ещё клокотал отголосок крика. Он опёрся о столдрожащей рукой. Факел всё ещё горел, но от него остался лишь коптящий огарок,цепляющий пламенем прелые листья на полу. Генрих поднял обгоревший факел иосторожно затушил его в сырой золе очага. В хижину вернулась полутьма. Толькобледное дыхание рассвета просачивалось сквозь щели да пустые окна. Ночьблизилась к концу.

На крючке у двери виселпотемневший шерстяной плат – тот самый, что некогда согревал плечи матери.Генрих сорвал его со стены. Сукно пахло затхлой плесенью и полынной горечью;рыхлые волокна осыпались пылью, жгущей пальцы. Мальчик крепко завернулся ввыцветший плат – холод немного отступил.

Мальчик приблизился к распахнутойдвери и вышел на гнилое крыльцо. Серое утро встречало его холодным туманом итишиной. Лес вокруг застыл в ожидающем молчании. Где-то далеко ухнула последняяночная сова. На востоке между чёрных стволов едва брезжил первый свет,окрашивая низкие облака в болезненный пепельный цвет. Генрих сжал в рукетяжёлый фолиант – прижимал его к груди точно щит. На обложке алел тёмныйотпечаток его ладони.

Над головой встревоженно каркнулаворона и сорвалась с ветки, взлетев в предрассветное небо. Генрих проводил еёвзглядом. Сухие губы шевельнулись:

– Никто больше меня не тронет...Никогда…

Тихие слова растаяли в тумане.Мальчик опустил глаза на медный медальон у себя на груди. Символ на егоповерхности едва различимо блеснул в сумеречном свете – будто откликнулся.Генрих стиснул медальон окоченевшими пальцами. Холодный металл впивался в ладонь,но эта боль только укрепляла его решимость.

На груди под лохмотьями всё ещёболтался на шнурке старый талисман – увядшая кроличья лапка. Генрих сдёрнул еёи швырнул под гнилое крыльцо. Теперь он в ней не нуждался.

За спиной лежала мёртвая хижина –убежище ведьмы, последнее пристанище его матери. Впереди между деревьямиклубился сырой туман. Там, вдали, оставался чужой мир – тот, что отнял у неговсё. Мир, которому вскоре предстояло трепетать.

Генрих выпрямился, прижимаяфолиант к груди и сжимая в другой руке медальон, и сделал первый шаг в бледное,холодное утро.

В это мгновение меж деревьевбудто скользнула тонкая тень – неясный женский силуэт, что тут же растаял втумане. Словно сама ночь провожала ведьминого сына.

Впереди раскинулась тьма,невидимая чужому глазу. И теперь он уже не боялся её.