Пепельные сказки

О мёртвой невесте

В последний раз обмакнув перо в чернильницу, я поставил в конце письма небольшую аккуратную подпись и отложил бумагу в сторону. Кажется, на сегодня с работой покончено. Если, конечно, не заглянет кто из деревенских. Но, по моим прикидкам, новостей на сегодня вроде как не ожидалось: Ирфа разродиться должна бы позже, ближе к лету, купцы тоже будут только на следующей неделе, да и при смерти у нас никого нет…

Встав из-за стола, я подошёл к окну, сквозь которое лились первые весенние лучи, и потянул на себя одну из створок. В нос мне тут же ударил запах влажной хвои, свежести и дыма. Вот те раз, ещё снег толком не стаял, а они уже что-то жгут! Хотя потом, конечно, не до того будет: все уйдут в поля да на реки, промыслом заниматься… Это моё дело, писчее, временам года не подчиняется: знай записывай, что в деревне происходит, да прошения от старосты в город отправляй. А у прочих сейчас самое трудовое время пойдёт, и до него хорошо бы все хвосты подбить.

Я хотел было уж отвернуться от окна, но заметил знакомый силуэт, направляющийся в сторону моей избы по истоптанной снежной тропке. Нахмурился. Что могло сегодня понадобиться старосте? Всего несколько дней назад ведь заходил…

Мои размышления прервал гулкий стук в дверь. Я поспешил ко входу и пропустил гостя, отметив тревогу на его округлом лице.

— Случилось чего? — обеспокоенно спросил я, наблюдая, как он снимает с ног заснеженные валенки.

Старосту нашего села, Глуховья, звали Надим. Он вступил в свои права, можно сказать, не так давно: ещё и пяти лет не минуло, как его предшественник изволил преставиться. Нового старосту избирали, как водится, голосованием, и мнения тогда разделились… Но Надим всё же победил — с небольшим отрывом.

Я тогда не слишком понимал, почему избрали именно его. Молод, неопытен, не слишком расторопен, да и напору в нём нет… А вот поди ж ты, всё-таки сумел завоевать любовь односельчан. Сейчас, с прошествием времени, я склонен согласиться с большинством голосовавших: Надим прекрасно заботится о деревне, знает и хлопочет о заботах каждого, но и о себе не забывает. Женился по любви на девице из соседней деревни, сюда её перевёз, а в позатом году она первенца родила. Словом, образцовый мужик.

— Случилось, случилось, Белар, — ворчливо прогудел в ответ староста. — Старика Уруха мавка утащила.

Я напрягся.

— Когда?

— Вчерась ночью, — со вздохом ответил Надим, вешая на свободный крючок тяжёлый зимний тулуп. Он вообще завсегда был мерзлячий, теперь до самого схода снега будет по-зимнему одеваться.

Жестом пригласив гостя к столу, я предложил ему стакан брусничного морса. Староста с благодарностью кивнул и сделал несколько громких глотков. Да, морс у меня что надо — всей деревней закупают. Я уж даже по ягоду ходить перестал, обленился: всё равно принесут несколько вёдер, только и успевай варить…

— А отчего решили, что мавка? — спросил я, усаживаясь напротив старосты.

— Дак некому больше… — пожал плечами он. — Мне уж с неделю в деревне жалуются на мавкин вой на реке. Бабы стирать идти боятся, детей тоже не пускают. Слыхал, поди?

— Не слыхал, — задумчиво ответил я. Вообще-то мне положено быть в курсе всех новостей, а тут…

— Да, — махнул рукой Надим, отчего-то смутившись, — не бери в голову.

Его реакция мне не понравилась.

— Ты для чего пришёл, Надим? Письмо в город, верно, отправить хочешь? — сощурился я. Староста торопливо кивнул. — Тогда выкладывай, в чём дело.

— Ладно уж, — неохотно протянул он, допив морс и с сожалением отставив пустую кружку в сторону. — Первыми Ания с Мушкой её услыхали. На реку ходили, да тут же и убежали: боязно, дескать, утопит ведь. Я в тот раз, каюсь, над ними посмеялся только: ну, бабы, что с них возьмёшь! А вот потом…

Надим покачал головой, снова с надеждой заглянул в пустой стакан. Я не стал изображать непонимание и налил ещё: так было быстрее и проще. Староста немного повеселел, хотя общей угрюмости всё равно не растерял, и продолжил:

— Овца у Тихола пропала, помнишь? — Я кивнул. — Думали, волки задрали, а потом останки нашли… у реки, да следы на них не волчьи вовсе. Тоже вроде как на совпадение списать можно, но я в тот раз уже задумался. Однако ж тебя пока не стал беспокоить. А на днях, Белар, видели её. Мавку-то. — Он глотнул ароматного горячего отвара. Помолчал. — Урух и видел… да ещё пара зевак с ним. Вышла к ним и смотрела долго… пристально эдак. Так вот, мавка эта, говорят, как есть твоя Велена.

С этими словами Надим виновато посмотрел на меня. Я лишь потёр переносицу, не найдясь, что ответить. М-да…

Велена была моей невестой. Свадьбу назначили аккурат на эту весну, но ей не суждено было состояться. Зимой Велена уехала на народные гулянья в соседнюю деревню и не вернулась. Она звала меня с собой, упрашивала, но я эти празднества никогда не любил… отказал. А зимы у нас лютые, поди знай: то ли заплутала в пурге, то ли замёрзла по дороге, то ли волков повстречала. По деревне злые языки шептались, мол, сбежала с кем-то, но в открытую мне об этом говорить никто не решался: нрав у меня был тяжёлый. Да и глупо ссориться с единственным грамотным человеком в поселении, себе дороже выйдет.

А теперь она мавка… Не сбежала, выходит. Утопла.

— Ты, Белар, не серчай, что я сразу не сказал, — нарушил гнетущую тишину Надим. — Не хотел раны твои почём зря бередить.

Я только отмахнулся. Что уж теперь? Так или иначе всё бы вскрылось: раз Велена стала мавкой, значит, смерть была, как у нас говорят, «нехорошей». А как в официальных бумагах пишут — насильственной. В таких случаях докладывают в город, вызывают мага-дознавателя, а он расследует убийство. За тем, собственно, Надим и пришёл ко мне.

— Давай уж, излагай… — Я привычным жестом достал чистый лист бумаги, перо, чернила. О Велене старался не думать, но рука моя предательски дрогнула, и капля чернил оставила в углу листа небольшую кляксу. Ничего, уж потерпят в светлом граде Вышене измаранную бумагу. Больно она дорогая, чтоб из-за такой мелочи новый лист брать.

Когда письмо было готово, я аккуратно промокнул излишки чернил и поднял взгляд на старосту.

— Письмо с обозом передадим?

— Ты что, какой обоз! — замахал руками Надим. — Дело-то срочное! Гонца отправим. Я сейчас от тебя выйду и сразу к Пеше, пускай коня седлает.

— Да я сам могу… — начал было я, но Надим проявил неожиданную настойчивость:

— Нет, Белар, чем быстрее, тем лучше. Человек погиб, не шутки это. Да и не нужно тебе лишний раз в этом деле копаться, что ж я, не знаю, что ты до сих пор по Велене скорбишь… Все знают. Вот и молчат при тебе про мавку-то.

Я скрипнул зубами. Надим был прав: в деревне всякий знал, как сильно мы с Веленой любили друг друга. А после её смерти у меня едва ли остались шансы завести семью, с моим-то характером. Чудо, что Велене я пришёлся по сердцу…

Моё лицо на мгновение исказилось болезненной гримасой, и следующую фразу я произнёс резче, чем планировал:

— Не нужно меня жалеть, Надим. Уже ничего не исправить.

Староста тяжело вздохнул, покачал головой. Одним глотком осушив бокал, он встал из-за стола.

— Ладно, пойду. А ты шибко себе голову не забивай, найдём мы этого убивца, и пусть уж его в городе судят по всей строгости. Велену-то не вернуть, конечно, зато хоть душа её покой обретёт.

Я понуро кивнул, не найдя в себе сил на хоть какой-нибудь ответ. Убийца… Надо же, как всё обернулось. Я только-только начал забывать о произошедшем, а теперь придётся заново окунаться во всё это.

Звук закрывшейся за старостой входной двери вывел меня из оцепенения. Маг. Скоро сюда приедет маг-дознаватель. Никогда не доверял этим городским выскочкам: по деревням навроде нашей такие ездят задрав нос… Честно говоря, я совершенно не был уверен, что приезжий маг разберётся в этой истории и найдёт убийцу. Чаще всего они либо обвиняют первого попавшегося, либо просто упокаивают нежить вообще без разбирательства. Шанс, конечно, есть, но… стоит ли покорно доверяться судьбе?

Нет. Я должен сам всё проконтролировать. Так оно надёжнее будет.

Следующие полдня я провёл в разговорах с теми, кто видел или слышал мавку. Выяснял, переспрашивал, уточнял детали… Люди говорили неохотно, отводили глаза, не хотели ранить. Их аккуратность, однако, только мешала: мне нужны были любые подробности!

Большая часть рассказов оказалась пустым трёпом и фантазиями, но моя настойчивость была вознаграждена. Те двое мужиков, что видели смерть старика Уруха, смогли пролить свет на случившееся.

— Урух на рыбалку нас позвал, — пробасил Ульм, старший из них. — Лёд, дескать, вскрылся, пора ужо… А ухи-то свеженькой давно охота! Ну, так мы и пошли… Уж нашли место хорошее, осесть надумали, слышим: воет ктой-то! И не волк, волка-то мы уж отличили б. Струхнули, конечно… Про мавку от баб слыхали, дак думали, трёп пустой! А вой-то всё ближе да ближе. Мы собираться стали, ну её, рыбалку эту, от греха подальше. Глядь — стоит! Прямо перед нами!

— Сама синяя, а волосы мокрые да тёмные, как трава в болоте, — поёжился второй мужик, Кухт. — До сих пор пред глазами стоит. Спать не могу толком, всё мерещится, что снова вой её слышу… А самое жуткое, что Веленка то была! Я вначале думал: почудилось, а только мы все её признали…

— А дальше-то что было? — уточнил я, делая пометку в записной книге.

— Урух ещё пуще нашего перепугался, — продолжил Ульм. — Закричал, руками махать стал, мол, покойная Велена за ним пришла… Я ещё удивился: с чего б она за ним стала приходить?

— А он прощения просить стал, просит и пятится от неё, — добавил Кухт. — Мы как есть застыли на месте, от ужаса и шагу ступить не можем. А Веленка смотрит на Уруха эдак грустно-грустно и головой качает. Ну и потом…

— Кинулась она на него да и утащила в пучину, — припечатал старший. — В мгновение ока, мы и сделать ничего не успели… Жалко старика… Белар, так это что ж, он Веленку сгубил, что ли?

— Это мы выясним, — скрипнул зубами я. — А что именно Урух говорил ей? За что прощения просил?

Ульм почесал бороду:

— Мы толком не поняли, но говорил он и впрямь странно… Кухт, ты помнишь, как там точно он сказал-то?

— «Прости, Веленушка, не знал я, что до того дойдёт», — подумав, сказал Кухт. — И ещё, дескать, она сама до того довела… Разозлила она его чем, что ли? Только что ж она такого сделала Уруху, что он её… того?

— Не гоните коней, — вздохнул я. — Всё разузнаем. Да только кажется мне, что не Урух то был.

Наутро вся деревня гудела свежими сплетнями о том, кто б это мог сгубить красавицу Велену. Моя цель была достигнута: теперь всякий знал, что я собираю сведения о мавке, и любая новая информация поступала ко мне напрямую. Толку от этого, правда, пока было мало, но я надеялся, что скоро произойдёт ещё что-то, что поможет в дальнейшем расследовании. Сам я к реке не ходил. Боялся: вдруг Велена выйдет ко мне? Вдруг мне придётся заглянуть в её глаза: некогда любимые, а теперь — мёртвые…

Книги о нежити у меня имелись: разжился не так давно у знакомого купца. «Вот и пригодится обновка», — невесело подумалось мне.

О мавках там было не слишком много сведений. Но после их изучения не осталось сомнений в том, что Велена стала именно мавкой, а не какой другой нежитью. Синяя кожа, волосы, похожие на длинные водоросли, вой у реки, утопление жертв в воде… Всё сходилось. Но что теперь с этим делать? По всему выходило, что только ждать.

***

Утром третьего дня я проснулся от настойчивого стука в дверь.

— Кто там ещё… — пробормотал я, выходя в сени. За дверью стоял бледный как полотно Надим.

— Ирфа… — еле слышно произнёс он.

— Чего Ирфа? — не понял я. — Родила, что ли? Рано ж ещё…

— Её… мавка утащила, — едва совладав с голосом, сказал староста. И тут же разрыдался, как мальчишка: Ирфа была его сестрой…

— Заходи, — посторонился я.

Что-то не складывалось. Мавки преследуют тех, кого считают — прямо или косвенно — повинными в собственной гибели. И при чём здесь Ирфа? Они ведь с Веленой были подружками…

— Как это произошло? — наливая две полные кружки морса, спросил я.

— Она, дурочка, к реке пошла, с Веленкой поговорить решила! А та её и… того. Почему, Белар? Почему?!

Надим снова зарыдал, закрыв лицо крупными мозолистыми руками. Дела… Я вздохнул:

— Чего ж её не остановил никто?

— Дак не сказала она никому…

— А ты-то откуда знаешь, что она с мавкой говорить пошла? — как бы между делом уточнил я.

— Дак это… — Староста приложился к кружке, махом выпив добрую половину. — Девки рассказали. Ирфа с ними пошла, они думали, уж подруг своих Веленка не тронет…

— Понятно, — вздохнул я. Да, Ирфа всегда была своевольной, поди такой что запрети… Жалко девчонку.

Проводив осиротевшего старосту, я задумался. Чем могла провиниться Ирфа? Как это связано со стариком Урухом? Разве что… Ирфа могла что-то знать. Знать — и молчать об этом. Тогда возникает новый вопрос: кто следующий?

Где-то с неделю в деревне было тихо. Мавка словно затаилась. Но я понимал: дело в том, что люди перестали ходить к реке. А её сила не настолько велика, чтобы добраться до деревни… По крайней мере, пока.

— Да где этот дознаватель? — ярился Надим. — Уж сколько минуло, а его всё нет!

— Я же говорил, — морщился я в ответ. — Этим городским шишкам нет дела до наших проблем.

Весна медленно, но верно вступала в свои права, снег таял, образовывая лужи вокруг домов и у дорожек. Я стал реже выходить на улицу: мне везде начал мерещиться запах тины…

По просьбе старосты я искал способы упокоить мавку без посторонней помощи. Страницы книг пестрели описаниями ужасных ритуалов: вбивание осинового кола в сердце, отсечение головы с погребением вдали от воды... Но для этого мавку следовало изловить, а такая мысль граничила с безумием. Нежить не остановится, пока не доберётся до каждого причастного. Только вот эта «причастность» зачастую оказывается весьма спорной, и гибнут ни в чём не повинные люди. Неужели без мага мы обречены ещё на несколько смертей?..

Он всё-таки явился. Долговязый, весь в чёрном, с крупным хищном носом на мрачном лице, он походил на старого ворона. И конь под стать: такой же худощавый и жилистый. «Ещё и с норовом», — с недовольством отметил я, когда конюший с визгом отдёрнул укушенную руку. Встречать мага вышла вся деревня: как же, спаситель…

— Кто здесь староста? — окинув взглядом собравшихся, спросил дознаватель.

Надим с готовностью вышел вперёд, снимая шапку:

— Я, господин маг. Надим меня звать.

— Это у вас тут мавка? — уточнил он, спрыгивая с седла.

— У нас, у нас, господин, — закивал староста.

— И письмо вы отправили? — поднял бровь маг, не удосуживаясь представиться в ответ. Я неуютно передёрнул плечами.

— Неграмотные мы, — потупился Надим. — На то писарь у нас имеется. Вот он, Белар-то, и есть.

Дознаватель испытующе посмотрел на меня. Я глядел исподлобья, не в силах скрыть раздражение от его приезда. Молчание тянулось несколько долгих мгновений, затем маг кивнул каким-то своим мыслям и отвернулся. Не сказав больше ни слова, он крупным шагом направился к единственному постоялому двору Глуховья.

Первые сутки он сновал туда-сюда: видимо, в поисках улик. Надолго спустился к реке, обошёл всю территорию деревни и даже тропы вокруг неё, с полчаса топтался на одной из дорожек. И уже на следующий день подрядил всё того же мальчишку-конюшего вызывать в свою комнату возможных свидетелей.

Первым он потребовал, как и ожидалось, Надима. Беседовали они долго. Я был уверен, что следующим буду я сам, но позвали тех двоих рыбаков. А потом девок, что были с Ирфой. Потом других…

В конечном итоге я оказался в комнате господина дознавателя глубоким вечером.

— Садись, — кивнул на стул напротив себя маг. — Белар, верно?

Я кивнул.

— Моё имя — Кракасс Виссен. Я занимаюсь расследованием дела о Велене, в связи с чем должен задать тебе несколько вопросов.

— А что же ты меня сразу после старосты не вызвал? — не удержался я. — Я всё-таки не абы кто ей был.

— Я не обязан объяснять свои методы, — сухо произнёс Кракасс. Даже имя у него какое-то воронье… — Итак. Расскажи о том, как и когда пропала Велена.

— Неужто тебе вся деревня не рассказала ещё? — рыкнул я.

— Это отказ от помощи магу-дознавателю? — спокойно поинтересовался Кракасс.

— Нет, — выдавил из себя я. Ещё не хватало, чтобы он меня в город из-за этого потащил…

— Тогда отвечай. Как и когда?

— Зимой минувшей. — Я вновь окунулся в лёд своих воспоминаний. — В Боровом гулянье было большое. Это село соседнее, крупное, они каждый праздник с размахом отмечают. И с ближайших деревень туда народ стягивается… С нашей вот тоже. Веленка эти праздники любила очень, ни одного не пропускала. Так и в тот раз, собралась да поехала. Вот только не вернулась уже… Сразу понятно было, что не вернётся уж, да только я всё одно её ждал. Месяц минул, другой… я и смирился. А теперь вот — мавка.

— А что же ты с ней не поехал? Я слышал, Боровое не так уж близко от вас. Дорога непростая, а зимой ещё и опасная.

— Велена-то праздники любила, а я нет. Домосед я. Потому и в писари пошёл.

— И больше никто из вашей деревни на эти гулянья не поехал? Только Велена?

— С подружками она уехала… Те вернулись рано, сказали, она задержится ещё. Ну и… задержалась.

— Что за подружки? Кто именно?

— Ирфа, Альма и Никша. Только Ирфу…

— Знаю. Есть соображения, почему мавка её утащила? А заодно Уруха? Как они связаны?

Я пожал плечами. Соображения-то у меня имелись, только я не собирался выполнять за городского выскочку его работу.

— Ясно. И последний вопрос: Велена была тебе верна?

Я вздрогнул. Посмотрел на него искоса. С тихой угрозой спросил:

— Какое это имеет отношение к делу?

— Самое прямое. Одни люди убивают других людей, и на это всегда есть причины. Ну?

Я понял, что уже выдал себя своей реакцией, и скрывать правду нет смысла. Но слишком многое сообщать тоже не хотел, поэтому отвечал медленно, осторожно подбирая слова:

— Был… случай. Мы с ней разругались после этого, свадьбу отменили. Потом, спустя два года, снова сошлись. Я заново предложение делал. Только вот пожениться уже не успели…

Я умолк. Кракасс не отрывал от меня своего изучающего птичьего взгляда и тоже долго молчал, что-то обдумывая. Потом махнул рукой, позволяя мне покинуть его комнату, и я с огромным облегчением вышел вон.

На улице было ветрено, в лицо летел мелкий снег. Какое-то время я стоял на пороге постоялого двора. Желания идти домой не было. Немного поразмыслив, я направился к той дорожке, возле которой давеча топтался маг.

Тропа как тропа. Что он здесь углядел? Взрыхлив талый снег носком сапога, я внимательно оглядел землю вокруг. По этой тропе ходят нечасто. В той стороне — Веленкин дом… и ещё парочка. Когда жива была, она от моего дома по ней домой ходила. Неужто маг мог это почуять? Он ведь ещё до допросов своих тут топтался, не мог знать, где она жила. Поди знай…

Наутро ко мне зашёл Надим.

— Ну ты как, сосед? Опросил тебя маг? Чего говорит-то?

— Опросил… — буркнул я, приглашая гостя разделить со мной утреннюю трапезу. Надим вежливо отказался, дескать, уже поел дома. Я пожал плечами. — Говорить ничего не говорит. Думает только. Как считаешь, Велену правда кто-то… из наших?

— Уж я и не знаю, чего думать, — вздохнул Надим. — Да только кто мог? Бессмыслица какая-то, Белар, не по нраву мне это всё…

— Он меня про девок расспрашивал, — вспомнил я, — с которыми Велена в Боровое ездила. Их он тоже вызывал на разговор?

— А то как же, — закивал староста. — По одной, за час-другой до тебя. Я уж был у обеих… Молчат и трясутся, ни слова не вытащить из них. Мага, дескать, боятся.

Я задумчиво кивнул. Понятно, чего боятся. Они последними видели Веленку живой, с них и спрос. Тем более что одна из них уже мертва, что как-то подтверждает её причастность. Вот бы с кем сейчас потолковать, так это с ней! Ну да что уж теперь…

После ухода Надима я надеялся какое-то время побыть один и обдумать происходящее, но меня почти сразу прервал гулкий стук. Открыв дверь, я на мгновение замер: на пороге стоял Кракасс.

— Могу войти? — полюбопытствовал он.

— А ты, случаем, не упырь? — едко уточнил я. — Говорят, они без приглашения хозяина войти в дом не могут.

— Ещё как могут, — ошарашил меня Кракасс. — Сколько людей из-за этой сказки перемёрло… Так что ты кого попало действительно в дом не пускай.

И, оттеснив меня в сторону, уверенно прошёл внутрь. По-хозяйски осмотревшись, он уселся за мой рабочий стол и выжидающе воззрился на меня.

— Ты ведь знаешь, зачем я пришёл?

— Догадываюсь, — вздохнул я. — Снова об измене Велены расспрашивать будешь?

— Буду, — кивнул Кракасс. — Белар, пойми, это моя работа. Ты умный мужик, наверняка уже понял, что я не спустя рукава её выполняю. Если ты мне посодействуешь, я быстрее раскрою дело, уберусь отсюда и перестану мозолить тебе глаза. И заодно напоминать одним своим видом о смерти твоей невесты. Уговор?

— Уговор, — немного помедлив с ответом, согласился я. С такими аргументами сложно было спорить. — Что ты хочешь знать?

— Как, когда, почему, — пожал плечами Кракасс. — Вполне обыденные вещи.

— Когда — я уже упомянул, это случилось два с лишним года назад. А вот как и почему… — Я задумался. С чего бы начать?.. — Ну, по мне сразу видно, что характер у меня непростой. Дрянной, откровенно говоря.

Кракасс кивнул: видно, дескать. Я продолжил:

— Велена помоложе меня была на пяток лет. Открытая, добрая, жизнерадостная… Не знаю уж, чего она во мне нашла. Но она и вспыльчивая была, точно спичка: только заденешь чем — раз! — и уже полыхает. Остывала она тоже быстро. А вот я днями после ссоры могу молчать. Так оно вроде ничего было, ссорились да мирились потом, всё как у всех… А тут — обидел я её. Крепко обидел, сказал, мол, хозяйка из неё никудышная. Она тогда на очередные гулянья ездила каждую неделю, а я порядок люблю… Зашёл, значится, к ней, а в избе кавардак жуткий. Как, говорю, нам жениться, если ты за одной собой убрать не можешь? Велена одна жила-то, потому как осиротела рано. Ну и понеслось… Она меня крепко тогда сковородкой приложила. Я ей наговорил всякого да и ушёл. Из дому неделю не показывался, и она не заходила. А потом, уж когда помирились, призналась: я, говорит, отомстить тебе хотела. Мы тогда и разошлись, не смог я ей измены простить.

— Но потом-то сумел, — напомнил Кракасс.

— Сумел, — кивнул я. — Два года маялись оба, не сошлись ни с кем другим. Решили: судьба. Ан нет… Не стало Веленки.

— И кто это был? — спросил дознаватель. Я поморщился, понимая, на что он намекает. — Белар, я же всё равно разузнаю. Не ты, так кто другой расскажет.

— Он не знал, — процедил я: воспоминания всё ещё причиняли боль. — Велена тогда сказала ему, что мы разошлись.

— Белар. Кто это был?

— Это… Надим, — отведя взгляд в сторону, ответил я. — Жене его не говори только. Она не знает. Пусть это на его совести уж будет, он в Велену с юных лет влюблён был, она и воспользовалась случаем.

— Я так и думал, — кивнул маг, вставая из-за стола. Наклонившись, он поднял с пола что-то мелкое и тёмное. — Кусочек глины… А говоришь, порядок любишь. Зря только на Велену наговаривал.

Я молча отвернулся.

Мавка всё не являлась, и по деревне снова поползли слухи. Кто-то говорил, что она боится господина дознавателя, кто-то — что убийцей была Ирфа, которая спустилась к реке в надежде вымолить прощение у покойной подружки… Все эти сплетни мне, как всегда, рассказывал Надим. Каждый вечер он приходил выпить со мной морса и поговорить.

Возможно, не всякий на моём месте смог бы спокойно — и, в общем, даже по-дружески! — общаться с бывшим дружком невесты. Однако я понимал, что вражда со старостой — дело гиблое, а потому постарался наладить с ним отношения, ни словом ни делом не намекая о том, что всё знаю. Надим, впрочем, тоже виду не подавал. Так и жили.

В тот вечер мы снова сидели вдвоём у меня дома.

— Никша с самого приезда дознавателя из дома носу не кажет, — продолжал рассказывать Надим. — Альма ей еду носит, но тоже не разговаривает ни с кем… Обе в чёрном, скорбят то ли по Ирфе, то ли по Веленке, то ли по обеим сразу…

— А ты не помнишь, — вдруг спросил я, — что именно они сказали, когда без Велены в деревню вернулись?

— Помню, отчего ж не помнить, — кивнул староста. — У неё, дескать, дела личные в Боровом были, задержаться пришлось.

— А что за дела, не говорили?

— Нет… да и я спрашивать не стал, мне оно ни к чему — в бабьи дела лезть.

Я сам не знал, для чего спрашиваю его об этом. Какое это теперь имело значение? Но вся эта история снова и снова крутилась у меня в голове, не давая покоя. Что-то не складывалось, что-то было не так…

За окном резко завыл ветер. Надим поёжился, предвкушая непростую дорогу до дома.

— Ладно, сосед, пора мне…

В этот миг во дворе что-то оглушительно грохнуло, как будто огромный камень раскололся, и весь дом основательно тряхнуло. Входная дверь распахнулась с жалобным скрипом. Ледяной ветер обдал нас волной, и все три свечи на столе разом потухли. Затем резко стало очень тихо. Я замер, вслушался. Снова этот запах…

Из темноты сеней послышался тихий хлюпающий звук. Шаг. Ещё один.

— Нечисть не может войти без разрешения хозяина… — неуверенно пробормотал Надим, судорожно сглатывая.

— Назад! — прохрипел я, дёргая Надима за рукав. Мы оба вжались в стену, понимая, что бежать некуда. Наши взгляды были прикованы к тёмному проёму, из которого всё громче и ближе слышались шаги мокрых ног. Сердце заколотилось как бешеное, дыхание перехватило: лунный свет выхватил черты существа, когда-то бывшего Веленой. Моей невестой.

Она была всё в том же платье, в котором уехала зимой на гулянья. Его алый орнамент ярко выделялся на фоне синей кожи, мокрые длинные волосы липли к бледным рукам, а на тонкой шее багровел отвратительный след удушья… Бездонные омуты глаз были тёмными, без зрачков — из-за чего я не понимал, на кого из нас она смотрит. Ещё один её шаг заставил кровь застыть в жилах: люди так не двигаются. Никто так не двигается.

— Предатель… — просипела мавка, не раскрывая рта. Надим побелел и ещё сильнее вжался в стену. Я судорожно пытался сообразить, что может нас спасти, но в голове было пусто.

Мавка двигалась резко, отрывисто — на тусклом свету блеснули длинные острые когти. Я схватил Надима за локоть, зажмурился… и услышал громкий возглас на незнакомом мне языке, такой громкий, что в ушах зазвенело. Резко запахло гарью. Мавка зашипела, и я с ужасом рассмотрел в её пасти ряд острых зубов. Она рванулась было вперёд, но между нами и ею вспыхнула стена пламени. Воздух затрепетал, поплыл золотыми рунами… В дверном проёме возник высокий худощавый силуэт Кракасса. От его руки к стене пламени тянулись пульсирующие золотые нити.

— Сгинь! — рявкнул он с неожиданной для меня яростью. Существо издало оглушительный вой, заметалось в поисках выхода. С тела мавки хлынули потоки мутной воды. «Скоро…» — прошелестел напоследок тихий голос.

И мавка с шипением исчезла. На полу осталась лишь лужа зелёной воды да вьющиеся над ней клочья тумана. Кракасс опустил руку, и золотые нити погасли. Он осмотрел нас с Надимом всё с тем же беспристрастным выражением лица и произнёс:

— Вам очень повезло, что я был неподалёку. Отдыхайте, господа. Завтра нам есть о чём побеседовать.

И растворился в темноте дверного проёма.

Мы с Надимом молчали, кажется, целую вечность, пытаясь отдышаться.

— Белар, — дрожащим голосом позвал староста, — почему она пришла сюда? Она что… винит нас в своей смерти?

Я кивнул:

— Винит. Как винила и Уруха с Ирфой… У нечисти своя логика, Надим. Она эдак и всю деревню выкосить может, но убийца — всего один.

Наутро я долго не вставал с постели. Ожидал вызова от господина дознавателя. Но никто не пришёл, а потому я всё-таки встал, сготовил себе нехитрый завтрак, налил морса, неспешно поел, подумал о своём… Никого не было. Вид за окном картину тоже не прояснил: всё как всегда, ничего интересного. Пришлось одеваться и выходить на улицу.

На полдороги к постоялому двору я встретил Альму.

— А где господин Кракасс? — спросил я её.

— К реке пошёл, — пожала плечами девушка, кутаясь в зимнюю шаль. — Тебе он зачем?

— Да ночью ж… — начал было я, но вовремя сообразил: Альма ничего не знает, раз спрашивает об этом! Значит, Надим никому не стал говорить, и мне не стоит.

Девушка впилась в меня пристальным взглядом:

— Что — ночью?

— Вспомнил кое-что важное о Велене, рассказать ему иду, — наспех соврал я.

— А-а, — разочарованно протянула Альма, немного расслабившись. — Ну, коли срочно, иди к реке, а нет — так дождись.

К реке идти я желанием не горел. Вернулся домой, сел за документы… С этой историей я напрочь забросил работу, сосредоточиться на делах было трудно. Так и просидел за столом невесть сколько, лишь пару строчек вывел… Взгляд блуждал, то и дело возвращаясь к месту, где была лужа. Вроде вытер начисто, а доска там всё одно словно темнее других…

Резкий стук в оконное стекло заставил меня вздрогнуть.

— Белар, там маг всю деревню собирает! В церкви!

***

Под сводами храма собралась действительно вся деревня. Жители Глуховья расселись по своим привычным местам на лавках, взгляд каждого был прикован к господину дознавателю. Он неспешно прохаживался между рядов, вызывая шепотки то тут, то там. «Чего тянуть? Ужо солнце село…» — услышал я. «Тише ты, магу виднее, как работу свою вести,» — зашипели в ответ.

— Господа, — громко произнёс Кракасс, — я рад сообщить вам, что дело о мавке почти завершено.

Прерванные было перешёптывания грянули с новой силой, но почти сразу стихли: всем было интересно, что скажет господин дознаватель.

— Для уверенности в собственной версии я хотел бы провести так называемую очную ставку. Сразу поясню: я буду задавать вопросы некоторым присутствующим, а они — отвечать на них. Все остальные слушают. Таким образом, у нас появится общая картина произошедшего. Приступим…

Все замерли, словно мыши в норах. Кому будет задан первый вопрос?

— Никша, — обратился Кракасс к девушке, робко жмущейся к подружке Альме. Она и сегодня бы не вышла из дома, если бы не требование господина мага. — Вы с Альмой и Ирфой минувшей зимой вернулись в деревню без Велены. Почему?

— Но, господин, я ведь уже рассказывала… — тихо произнесла Никша, не отрывая взгляда от пола.

— Знаю, но нам нужно сложить все кусочки воедино. Пожалуйста, расскажи, как всё было?

Приободрённая тёплым и вежливым тоном Кракасса, Никша всё-таки заговорила:

— После гуляний, как водится, подошли к извозчику. Уже заплатили, ехать собрались, и тут Веленка говорит: мол, не поеду с вами! Позже вернусь. Мы давай расспрашивать, а она упёрлась и всё тут, не поеду я.

— Альма, ты подтверждаешь слова Никши? — повернулся ко второй девушке маг. Альма коротко кивнула. — Никша, ты забыла упомянуть то, о чём рассказала мне, когда я вызывал тебя.

Я сощурился. Девушка прижалась к подруге ещё ближе и пробормотала:

— Я слышала… как Велену кто-то позвал по имени.

— Мне ты этого не говорила! — удивлённо и немного обиженно воскликнула Альма.

— Видела ли ты говорившего? Знаком ли тебе его голос? — уточнил Кракасс. Никша отрицательно замотала головой. — Хорошо… Дальше. Альма, не было ли каких-то предпосылок считать, что Велена останется в Боровом и не вернётся вместе с вами? Может, она намекала на что-то?

— Вроде бы нет… — задумчиво проговорила Альма. — Хотя знаете, когда мы ехали в Боровое, я заметила, что Веленка многовато вещей с собой взяла. Мы на пару дней всего, как обычно, а у неё что-то около трёх тугих котомок с собой в санях было! Да только я не спросила у неё об этом, из головы вылетело.

Кракасс кивнул и двинулся дальше:

— Ульм, Кухт, скажите, где вы были той ночью, когда пропала Велена не вернулась из Борового?

Мужики побледнели. Первым в себя пришёл Ульм:

— По домам были, господин дознаватель…

— А что делали за день до этого?

— Так это… Лёд добывали, для перевозки рыбы-то.

— И Урух с вами?

— Не-е… — протянул Кухт. — Он тот день у писаря гостил.

Внимание присутствующих устремилось ко мне. Я кивнул, подтверждая слова рыбака.

— Ну а ты, староста, где был в тот день? — обернулся Кракасс к Надиму.

— Поля объезжал, я говорил уж…

— Значит, никто тебя в тот день не видел и подтвердить это не сможет. Так?

— Выходит, так… — растерялся староста.

— Помимо прочего, нападение мавки произошло минувшей ночью случилось в доме Белара, когда ты гостил у него. — В толпе снова зашептались. — Надим, ты ничего не хочешь рассказать?

— Я… да я не… я этого не делал! — в ужасе замахав руками, вскричал Надим. — Белар, скажи ему! Это не я!

Староста в отчаянии обернулся ко мне, в его глазах застыла мольба о помощи. Я не мог произнести ни слова. Всё складывалось ровно так, как я хотел, но отчего-то это не приносило мне никакой радости…

— Это не он, — глухо произнёс я.

— Как же так, Белар? — покачал головой Кракасс. — Разве не его ты всё это время пытался подставить?

Толпа ахнула. Надим застыл, не отрывая от меня глаз. Я и сам оцепенел: старый ворон всё знал!

— Белар… — неуверенно позвал Надим. — О чём это он говорит? Это ж неправда?

— Да, Белар, о чём это я говорю? — переведя на меня тяжёлый взгляд, сухо произнёс маг. Я прикрыл глаза: всё было кончено.

— Кракасс говорит правду, Надим. Прости меня… если сумеешь.

— Но зачем?.. — В голосе старосты смешались обида, изумление, гнев… и облегчение от того, что его самого больше не подозревали.

— Позволишь мне? — с напускной учтивостью обратился ко мне Кракасс. — Я расскажу твою историю, а ты потом скажешь, ошибся ли я где-нибудь.

Я махнул рукой: делай что хочешь, господин дознаватель… Мне уже всё равно. Кракасс одним жестом добился полной тишины в начавшем было нарастать гуле и начал:

— Господин Белар — ответственный и уважаемый человек, а помимо этого, единственный в деревне обучен письму и грамоте. Его выдающиеся таланты, увы, идут рука об руку с гордыней: когда на выборах старосты он проиграл с разрывом в один голос, это был серьёзный удар по его самолюбию. Я узнал об этом из старых записей о Глуховье, прежде чем наведаться в ваши края…

Так вот, Белар затаил обиду на своего соперника Надима, который ко всему ещё и женился удачно, ребёнка завёл — дом полная чаша! А Белару долго не везло в любви… пока он не встретил Велену. И казалось, что всё стало налаживаться! Но тут — серьёзная ссора, после которой Велена заявляет Белару, что была ему неверна. Она обижена, она хочет мести… А чтобы сделать ещё больнее, в роли любовника представляет давнего соперника Белара — Надима.

— Постой!.. — вскинулся я, игнорируя выкрики из толпы. — Так это была неправда? Она не изменяла мне тогда?

— Верно, — кивнул Кракасс. — Я допросил всех и перепроверил даты. Если бы ты не сидел сиднем дома целую неделю после вашей ссоры, то знал бы, что Велена уезжала к родным в Боровое и не могла изменить тебе с Надимом.

Я был ошарашен. Обездвижен. В ушах гудело, а голова, казалось, сейчас лопнет.

— Я продолжу… — не обращая внимания на моё состояние, сказал Кракасс. — Спустя два года Белар мирится с Веленой, но уже не верит ей без оглядки: её старый обман пустил в нём корни. Поэтому, когда его невеста уезжает на гулянья, он не едет с ней, но… едет за ней. Перед этой поездкой он беседует у себя дома со стариком Урухом, поделившись своими подозрениями. Велена взяла с собой слишком много вещей! Зачем бы это? Урух пытается отговорить Белара, но безуспешно. Именно за этот разговор старик и погиб впоследствии от рук мавки.

Маг сделал небольшую паузу, посмотрел на меня. Я не выдержал и отвёл взгляд.

— И на этот раз Велене действительно было что скрывать: она задумала сбежать с любовником из Борового, да только сделать этого не успела. О её планах знала лишь верная подружка Ирфа, которую мавка тоже посчитала виновной. Не отговорила, не уберегла… Ну а дальше дело техники: Белар находит свою возлюбленную в чужих объятиях, подстерегает её в одиночестве и убивает. Тело прячет в овраге недалеко от Борового, а ночью спускает его в прорубь.

— Но… Как ты про овраг-то узнал? — оторопело спросил я, не замечая, что место вокруг меня опустело.

— Синяя глина под твоим столом, — напомнил Кракасс. — У вас в Глуховье такой нет, я проверил. Только ближе к Боровому… как раз в оврагах. Но дальше начинается самое интересное! Велена пропала, вся деревня сочувствует писцу, который стал вдовцом, не успев жениться. Всё прекрасно. Однако по весне — вот незадача! — тает лёд, и жаждущая мести мавка получает возможность убивать. Вначале она убивает овцу, чтобы набраться сил после долгого плена подо льдом. Потом свою смерть находит старый Урух, который подозревал, что Велена пропала неспроста, но ничего не сказал… Тут уже староста забил тревогу и приказал Белару писать в город. По сути, докладную на самого себя. Для убийцы это всё равно что явка с повинной! Но отказать старосте он не может, это бросило бы на него подозрение. Поэтому Белар в своём письме использует намеренно обтекаемые формулировки и канцелярщину. Задумка была в том, чтобы письмо затерялось в стопке ненужных и несрочных донесений, и всё бы получилось, но так вышло, что оно попало в мои руки. Я сразу заподозрил неладное: уж если мавка где завелась, все требуют дознавателя чем скорее, тем лучше! А тут напротив, словно избегают помощи… В общем, я сам и вызвался доехать да посмотреть, что у вас тут творится. И мой приезд Белару очень не понравился, а потому он все свои показания давал таким образом, чтобы подставить Надима, который когда-то перешёл ему дорогу. Говорил в основном правду, но не всю. И, к слову, у него были все шансы провести меня: ведь странное письмо отправлено от имени старосты! Однако последнее явление мавки развеяло мои сомнения.

— Но ведь мы оба были там, — неуверенно возразил Надим. — Как вы поняли, что мавка пришла за Беларом?

Кракасс оживился, повысил голос, обращаясь ко всем жителям деревни сразу:

— Вы не обратили внимание на некоторую странность этой весной? — Люди неуверенно забормотали что-то. — Единственный дом, вокруг которого не сохнут лужи — это дом Белара. Несмотря на то, что он находится на возвышенности.

По толпе пронеслись удивлённые возгласы.

— Мавка — дух воды. Её сила — в её стихии, она не могла просто взять и утащить жертву из сухого дома. И добраться до убийцы напрямую тоже: ведь он не спускался к реке, осознавая риски. Поэтому она стала прокладывать себе дорожку, медленно, но неуклонно. Отсюда и пауза после смерти Уруха и Ирфы. Твой дом, Надим, куда ближе к реке… Если бы Велену убил ты, мавка добралась бы до тебя куда быстрее.

Кракасс вновь встретился со мной взглядом: тяжёлым, непроницаемым.

— Скажи, Белар… я ошибся в чём-то?

Я отрицательно мотнул головой, осознавая своё поражение. В горле стоял ком.

— Что теперь? Заберёте меня в тюрьму Вышеня? — глухо спросил я.

— Это один из вариантов, — кивнул Кракасс.

— А что, есть и другие? — невесело усмехнулся я.

— В городе тебя ждёт суд и, скорее всего, виселица. Либо же… ты можешь остаться и встретить свою судьбу, спустившись к реке. На мой взгляд, это более достойный исход для умного человека, но решать тебе. Выбирай, ночь тебе на раздумья. Самосуд не затевать! — Последнюю фразу он рявкнул, снова подняв глаза на жителей деревни. — Иначе все посевы вам сгною!

Я вернулся в свой дом в полном одиночестве. Брошенное Надимом напоследок: «Ненавижу!» жгло сердце сильнее всяких мук совести за Велену… Всё-таки это было наше с нею дело, а в итоге по моей вине погибла сестра старосты вместе с нерождённым племянником.

Кракасс дал мне выбор, но судьба моя была предопределена, я знал это точно. По правде говоря, я знал это с самого начала, когда мавка только объявилась на нашей земле… Только вот мне не хватало смелости принять эту судьбу. Теперь же я ощущал себя живым мертвецом, а мертвецы не чувствуют страха.

Я взглянул в окно. За раздумьями и впрямь пролетела вся ночь… уже начало светать.

***

Наутро Кракасс постучался в дверь дома Белара, но никто не открыл ему. Прождав пару минут, он вошёл внутрь — в хижине было пусто.

— Господин дознаватель! — послышался с улицы возбуждённый окрик. — Господин дознаватель, там у реки…

Кракасс молча кивнул и устремился за провожатым.

На берегу столпились жители деревни: Кракасс узнал Надима, его жену, Альму с Никшей, давешних рыбаков…

— Расступитесь, — приказал Кракасс.

У самой кромки воды лежало бездыханное тело Белара. Лицо его было спокойным и безмятежным. Рядом, на песке, виднелись следы босых женских ног, уходящие в воду.

— Мавка больше не придёт, — тихо произнёс Кракасс. — Она получила то, что хотела.

— Господин маг, у Белара в руке чегой-то, — заметил Кухт.

Кракасс пригляделся. И впрямь: между пальцев покойного торчал клочок бумаги. Наклонившись, он вытащил находку и развернул её. Строчки немного поплыли от воды, но были вполне читабельны: «Кракасс, передайте Надиму мои последние слова. Надим! Я был хорошим писцом, но плохим человеком. Надеюсь, ты найдёшь в себе силы простить меня. Твой бывший друг и вечный должник, Белар».

Маг подозвал к себе старосту и зачитал ему содержание записки. Надим разрыдался, наконец выпуская скопившееся напряжение. Кракасс похлопал его по плечу и отошёл в сторону. Он ещё раз окинул взглядом толпу людей, реку, тело на песке… и направился к постоялому двору, собирать вещи. Дело было закрыто. Лужи вокруг дома Белара уже начали подсыхать, но Кракасс знал: раны, нанесённые Глуховью этой весной, не заживут ещё очень долго.

Сказ о Морошке

В небольшом зеркальце отражалось сердитое девичье личико. Марена, хмурясь, вертела безделушку так и эдак, но выражение её лица оставалось недовольным.

— Нервничаешь, ягодка? — подмигнул девочке проходивший мимо Велеш. Высокий и статный, правая рука её отца, он нянчился с Мареной сколько она себя помнила и даже спускал ей некоторые шалости, коих не одобрил бы папа.

— Хочу выглядеть грозно, — не отрывая насупленного взгляда от зеркала, ответила Марена. — Может, измазаться сажей?

— Попробуй, — серьёзно кивнул Велеш. — Дичь решит, что мы не моем детишек, и побоится, что ты наградишь её блохами.

— Я уже не ребёнок! — вздёрнула нос девчушка. — Мне назавтра четырнадцать, ты забыл? Это будет моя первая охота!

— Забудешь тут, — усмехнулся Велеш, присаживаясь рядом. — Ты уже месяц кряду об этом твердишь.

— Расскажи про свой первый лов, дядя Велеш, — наконец повернулась к нему девица, сверкнув тёмными глазами. — Как это было?

— Да я уж и не помню, — отмахнулся дядюшка. Марена же продолжала сверлить его взглядом, явно не желая отступать.

— Ты упряма, как горный козёл, — вздохнул Велеш. — На что тебе эта история?

— Дядя, ты такой смешной, — фыркнула девчушка. — Я хочу знать, что ждёт меня завтра!

— Надеюсь, тебя ждёт совсем не это… — хмуро проговорил Велеш, смотря куда-то перед собой. Помолчав ещё немного, он покачал головой. — Нет, Морошка. Моя история тебя, пожалуй, только расстроит. Завтра у тебя будет славный лов, и тебе не стоит забивать голову всякой ерундой.

Велеш называл Марену то Морошкой, то ягодкой. Причиной тому была копна светлых, золотисто-рыжих волос девочки, которые она чаще всего носила собранными в пучок.

— Не расскажешь, да? — обречённо уточнила будущая охотница.

— Может, в другой раз, — мягко, но непреклонно ответил Велеш.

— Поняла, — тяжело вздохнула Марена: когда дядя говорил таким тоном, дальше просить смысла не было.

Ночь прошла беспокойно — девочке всё время казалось, что она проспала рассвет, — однако наутро она чувствовала себя довольно бодро. Дорогу до места засады она почти не заметила: видимо, отец специально выбрал место поближе к временному лагерю. Зато теперь время тянулось немыслимо долго… В полном молчании Марена ждала лишь сигнала отца: остальные ловцы тоже заняли свои позиции по обеим сторонам лесной дороги. Тревога продолжала стискивать в своих когтях беспокойное сердечко девочки, и Марена то и дело нервно теребила выбившуюся из причёски прядь волос.

Наконец послышался клёкот ястреба, служивший первым условным знаком: в зоне видимости появилась дичь. Медленная, неповоротливая, она неспешно двигалась в сторону их ловушки, не подозревая о своей скорой судьбе… Стук сердца стал таким быстрым, что Марена почти оглохла от гула в ушах. Велеш, стоявший неподалёку, ободряюще подмигнул девочке, и та неуверенно улыбнулась в ответ.

Второй сигнал. «Пора!» — одними губами прошептал дядюшка. Со всех сторон раздался зычный боевой клич, и Марена, повинуясь какому-то непонятному ей чувству, громко взвыла вместе со всеми, выхватывая из-за пояса парные кинжалы. Ловцы, продолжая неистово кричать и улюлюкать, бросились вперёд, плотным кольцом окружая добычу. Тревога Марены уступила место жгучему любопытству, и она принялась разглядывать, кого же они собрались потрошить.

Дичь представляла собой несколько гружёных всяким добром телег, запряжённых волами. Были, конечно, и сопровождающие: перепуганные торговцы в пёстрых тряпках.

— Привет вам, путники! — заглушая все звуки, прогремел насмешливый бас Рыжего Брая, главаря банды Клятые Гончие, отца Марены. Огромный, как гора, даже рядом с волами он смотрелся внушительно. Огненно-рыжие волосы Брая были собраны в пышный курчавый хвост, бородатое лицо пересекало несколько уродливых шрамов, а в руке угрожающе сверкал боевой ятаган.

— Мы не хотим драки, — широко улыбнулся предводитель банды. — Просто отдайте нам половину вашего добра, и разойдёмся миром.

Марена с интересом оглядела торговцев, пытаясь угадать, кто у них главный. Её взгляд зацепился за двоих крепких мужчин: остальные члены обоза с надеждой смотрели в их сторону. «Возможно, братья», — предположила юная охотница. Мужчины обменялись парой фраз, и один из них, спрыгнув с телеги, направился к началу колонны. Остановившись в паре метров от Рыжего Брая — совсем недалеко от Марены, — он прогудел:

— Негоже, атаман, людей простых обирать. Мы честным трудом промышляем, а ты с нас половину содрать хошь, как с куста. Непорядок это.

Охотница подивилась храбрости толстого купца: не всякому под силу перечить её отцу! Брай, казалось, тоже не ожидал от торговца такой прыти, но лёгкое изумление на его лице быстро сменилось раздражением.

— И что же ты предлагаешь? — вкрадчиво уточнил он. По спине Марены пробежали мурашки: уж она-то знала, что такой отцовский тон не сулит ничего хорошего.

— Четверть, — приосанился мужик, решив, что дело принимает нужный ему оборот.

— Торговаться вздумал, шельма? — прорычал главарь, вмиг растеряв всякое дружелюбие. — Хочешь в цене сойтись?.. Что ж, сойдёмся на этом!

Тут Брай сделал резкий выпад, взмахнул правой рукой — несмотря на свою грузность, он передвигался очень быстро, — и голова купца покатилась по земле, прямо в сторону побледневшей Марены. Словно заворожённая, она смотрела в остекленевшие глаза торговца, в которых навеки застыли удивление и страх. Тёмная кровь лужей расплывалась под осевшим на землю телом, ручейками стекала под ноги охотников. Марена проследила взглядом за одной из струек, ведущей к её сапожкам, и заметила на носках и голенищах алые брызги. «Брызнуло, когда голова летела…» — растерянно подумала девочка.

Пока она застыла на месте, вокруг кипела суета: Брай отрывисто раздавал указания ловцам, те стаскивали с возов разномастные тюки; купцы угрюмо молчали, опустив глаза и примирившись с судьбой; их близкие — теперь Марена разглядела, что среди людей на телегах были и женщины, и дети, — причитали и хныкали, но не слишком громко, явно боясь ещё одной вспышки гнева главаря банды.

— Морошка, — вдруг прозвучало совсем рядом. Девочка вздрогнула и взглянула на Велеша, который незаметно встал рядом с ней. — Ты должна помогать другим ловцам. Твоему отцу… — он замялся. — Надо, чтобы ему понравилась твоя первая охота. Ты понимаешь?

— У меня кровь на сапожках, — только и смогла ответить девочка.

Велеш с нескрываемым сочувствием посмотрел на неё. Затем наклонился и тщательно вытер уже немного подсохшие капли крови рукавом своей рубахи.

— Мы потом всю её отмоем, я обещаю, — ласково сказал он. — А сейчас пойдём со мной. Ты справишься.

***

— Ты в своём уме?! — кричал Велеш тем же вечером в палатке Брая. — На первом налёте своей дочери устроить резню!

— Пусть привыкает, — лениво отозвался рыжий верзила, перебирая ворох разноцветных тканей в одном из тюков. — Я учу её жизни, она мне потом ещё спасибо скажет.

— Да ты… — Велеш проглотил ругательство, — ты вообще понимаешь, что это может её сломать? Она ребёнок, мать твою, Брай!

— Хватит! — рявкнул атаман, ударив по столу огромным кулаком. Выхватив кинжал из ножен, он положил его в раскрытую ладонь. Когда лезвие сверкнуло на тусклом свету, лицо Велеша исказила гримаса отвращения. — Скажи, твоя спина всё еще ноет, когда ты смотришь на него? Вижу, что ноет. Так же, как и моя разукрашенная морда, когда ты достаёшь свой.

Велеш молчал.

— Мы остались живы только потому, — продолжил Брай, — что убили тех подонков, которые три дня испытывали наши детские тушки на прочность. Скажи мне, зачем мы забрали кинжалы, которыми нас резали, как свинят?

— Чтобы никогда не забыть, — глухо ответил Велеш, избегая смотреть на кинжал в руке старого друга.

— Верно, — кивнул Брай. — Чтобы никогда не забыть, какой бывает цена. Что до Марены… Наш с тобой первый лов был много хуже.

***

Холодный ручей охотно впивался в светлую поношенную рубаху, пока Велеш методично оттирал с неё засохшие пятна крови. Сапожки Марены, уже вычищенные, сохли в стороне.

— Никогда не отмывай кровь в тёплой воде, — сказал он. — Схватится, и рубаха на выброс. Поняла?

— Я не хочу убивать людей, — пролепетала Марена. — Я думала, мы просто охотимся за сокровищами, которые найдём в повозках…

Велеш не знал, что ответить. Он совсем не был готов к такому разговору.

— Далеко не всегда приходится убивать, — наконец проговорил он. — Чаще всего дичь можно взять без крови… Но иногда она сопротивляется.

— Ты тоже убивал, да? — вдруг спросила Марена.

— Я… — Велеш повернулся к ней. В глазах девочки читалась обречённость. — Да, Морошка. Я стал убийцей в свой первый лов. И мне это совсем не понравилось.

Немного помолчав, он добавил:

— Знаешь, ты попробуй поговорить с отцом. Он очень любит тебя, просто не всегда может показать это. Сегодня тебе нужна его поддержка, не моя.

***

В палатке Брая ещё горел свет: после налётов атаман не спал почти всю ночь, перебирая трофеи. Марена осторожно приблизилась ко входу, однако сделать последний шаг оказалось невыносимо трудно. Набравшись решимости, она всё-таки переступила порог и вошла внутрь.

— А, это ты, Мара. — Отец отложил в сторону какую-то шкатулку и испытующе уставился на девочку. Рядом с ним стояла пивная кружка, опустошённая явно не единожды за сегодняшний вечер: весь лагерь до сих пор гудел, отмечая первую охоту наследницы Рыжего Брая. — Ну? Как оно?

— Пап, скажи, — девчушка замялась. — Почему мы занимаемся ловом? Я имею в виду… Те купцы — торгуют, кто-то выращивает зерно, разводит животных, а мы… Просто отбираем у других то, что они сделали сами. Разве это честно?

— Конечно, честно, куколка! — хохотнул отец. — Слышала поговорку: «Волк — санитар леса»? Он убивает больных и слабых, не допускает, чтобы зверья в лесу развелось слишком много… В итоге выживают только здоровые и сильные, и для них вдосталь еды. Так поступаем и мы. Без ловцов вокруг была бы разруха.

— Но зачем убивать?.. — голос Марены дрогнул.

— Затем, что таков закон жизни, — резко ответил Брай. — Если ты ловец, то всегда рискуешь. Покажешь слабость — убьют. Это недопустимо. Ты должна это понимать. Именно поэтому сегодня я показал тебе, как это делается.

— Ты убил его только потому, что там была я?! — вздрогнула Марена.

— Не совсем, — поморщился отец. — Если бы он не противился, остался бы жив. А так…

— Я хочу жить нормальной жизнью, — возразила Марена. — Не убивать и красть, а заниматься чем-то законным!

— Так ты больше ничего не умеешь, — улыбнулся атаман. — Я с пелёнок учил тебя обращаться с оружием, выслеживать, охотиться… Осталось только научиться убивать, но ты вся в меня. Это нетрудно, увидишь.

— Я не хочу! — взвизгнула девочка, чувствуя нарастающую злобу — как и каждый раз, когда отец что-то решал за неё. — У меня будет нормальная семья, муж и дети, а не… вот это!

— Кто ж тебе запретит? — Брай терял остатки терпения. — У нашей Магды уже подрос парнишка, ему шестнадцать минуло. У Кальта — близнецы, выбирай любого. Подрастёшь, выйдешь замуж, если надо — и детей родишь, в чём беда-то? Твоя мама ведь родила тебя, будучи ловцом.

— Мама умерла, потому что мы воры! — прошипела Марена, уже вконец вышедшая из себя: взрывным характером она и впрямь пошла в отца. — Если бы мы жили, как нормальные люди, ты позвал бы лекаря, и она осталась бы жива!

ХРЯСЬ! — В волоске от головы Марены пролетела пустая кружка и разбилась о стену сзади. Инстинктивно зажмурившись, девочка вновь открыла глаза, когда огромная фигура отца нависла над ней.

— Не смей так говорить, — прохрипел Брай. Его лицо побагровело от гнева, сливаясь с бородой, и лишь глубокие шрамы выделялись на нём широкими белыми полосами. — Не смей, поняла?! Ты будешь моей преемницей, хочешь ты того или нет! Разговор окончен!

Марена пулей вылетела из палатки и, не разбирая дороги, устремилась в лес: куда угодно, лишь бы подальше отсюда! Изнутри её разрывала жгучая смесь ярости и боли, ветки кустов хлестали по лицу, оставляя царапины, но девочка этого не ощущала. Выбившись из сил, она рухнула прямо на землю и горько разрыдалась. Её завывания глушила мокрая от росы трава, которую Мара в ярости рвала непослушными пальцами. Так минула целая вечность. Слёзы высохли, ярость — тоже, осталось лишь гнетущее опустошение... Марена перевернулась на спину и вдруг краем глаза заметила неподалёку чей-то силуэт. Мгновенно вскинувшись, она выхватила из-за пояса кинжал и угрожающе зарычала.

— Ягодка, это я, — раздался знакомый до боли голос Велеша. Девочка тут же бросила нож на землю и кинулась к нему в объятия, снова почувствовав на щеках горячие слёзы. — Прости меня, я должен был предусмотреть…

— Ты не виноват, — всхлипнула Марена. — Его не переделаешь.

— Он не со зла, — неловко сказал Велеш.

— Я знаю. Но я не хочу такой жизни… Хотя, видно, ничего не поделать.

На какое-то время между ними повисла тишина. Велеш гладил девочку по голове и о чём-то напряжённо размышлял. Наконец он неуверенно сказал:

— Ты могла бы убежать.

Марена отстранилась и недоверчиво взглянула в лицо дядюшки. Поняв, что тот не шутит, она возразила:

— Я не могу… Не могу бросить отца. И тебя тоже. Да и куда я пойду?

— Наш лагерь сейчас разбит аккурат меж трёх деревень. — С каждым словом голос Велеша приобретал всё большую уверенность. — Ты можешь податься в любую из них, а потом дальше и ещё дальше. Никто из наших не сможет тебя разыскать, я позабочусь об этом. А бросить нас… Уж не пропадём с твоим папашей, поверь мне!

Видя сомнение на лице девочки, он добавил:

—Ты хочешь попробовать жить иначе или всё же готова смириться с нашим ремеслом? Вопрос Велеша попал точно в цель: Марена резко помотала головой. — Хочу жить как все… — пискнула она, ещё крепче прижавшись к дяде. — Ну вот и славно, — улыбнулся тот, отгоняя прочь мысли о том, что, скорее всего, в последний раз вот так приглаживает её непослушные золотисто-рыжие кудри.

Побег было решено не откладывать. «К рассвету все будут крепко спать после нынешней попойки, — вспоминала Марена слова Велеша, собирая вещи в заплечную сумку. — Обойти дозорных я тебе помогу. С собой бери то же самое, что и на посвящение в ловцы».

Хотя первый налёт Марены случился лишь сегодня, ловцом она стала считаться значительно раньше. В банде существовал обряд, который предстояло пройти каждому ребёнку, коему исполнялось десять: в одиночестве провести в глухом лесу три дня, имея при себе довольно скудный запас провизии. Обычай был суров, но закалял дух будущего ловца, а также проверял его умения в охоте, поиске источников питьевой воды и постройке убежища. «Вот и пригодятся мои навыки», — удовлетворённо подумала Марена, укладывая в сумку последнюю важную вещь: плетёный браслет с вышитыми на нём звёздами. Это был подарок от папы в честь прохождения того самого ловецкого испытания. Далеко не самый дорогой или красивый из отцовских даров, он тем не менее был для Марены ценнее прочих: в тот день глаза Брая лучились гордостью за успех дочери, и любые цацки меркли в сравнении с этим взглядом.

Когда Велеш заглянул в палатку, Марена уже ожидала его в полной готовности. Знаком велев ей идти за собой, дядя двинулся в сторону леса. Шли молча, опасаясь лишних ушей. И, хотя у девочки в голове пчелиным ульем роилась масса вопросов, она решила повременить с ними до более безопасного места.

Когда чаща расступилась, открыв перед ними широкую полосу луга, Велеш наконец остановился.

— Морошка, — тихо сказал он. — Я не умею красиво говорить, но сейчас я скажу кое-что очень важное. Поэтому слушай внимательно, хорошо?

Марена с готовностью закивала, полностью обратившись в слух.

— Я давно видел, что наша жизнь не для тебя, — с трудом подбирая слова, начал дядюшка. — Надеялся, что ошибаюсь, но, как видишь… Ты очень похожа на свою маму. Ей никогда не нравилось наше ремесло, она терпела всё это лишь из-за Брая. Линни очень сильно его любила.

— Какая она была? — шёпотом спросила Марена: до сих пор Велеш не заговаривал с ней о матери.

Дядя улыбнулся:

— Яркая, взбалмошная и немного безумная. Этим ты пошла в неё. А вот настоять на своём не умела — Брай творил что хотел… Но её это, кажется, не шибко огорчало.

Девочка впитывала каждое слово Велеша, боясь упустить хоть один звук.

— А ещё, — тот наклонился поближе и заговорщически шепнул, — она была ворожеей.

— Как это? — охнула Марена.

— Умела кое-что, — расплывчато ответил Велеш. — Брай всё жалел, что Линни не успела тебя обучить… Зато осталось вот это.

С этими словами он вытащил из кармана какой-то продолговатый предмет на шнурке и надел его девочке на шею. Тут же взяв вещицу в руки, Марена принялась её разглядывать.

— Это медвежий клык, — подсказал Велеш. — Он зачарован на крови твоего отца, а значит, пригодится и тебе. В чужих же руках это просто старая кость.

— И что он делает? — не в силах оторвать взгляда от талисмана, спросила Марена.

— Пока клык холодный — всё хорошо. Если нагреется — тебе грозит опасность. А если покраснеет… сама Смерть наступает тебе на пятки. Спрячь под рубаху и никому не показывай.

— А откуда он у тебя? — сощурилась Марена, подняв глаза на Велеша.

Тот рассмеялся:

— Твой отец берёг клык к твоему совершеннолетию, а я знал, где он его хранит. Сразу Брай пропажу не обнаружит, а уж потом я расскажу ему правду. Как охолонёт немного.

— Дядя Велеш, мы когда-нибудь ещё увидимся?.. — робко спросила девчушка.

— Я не знаю, — честно ответил тот, — но мы будем на это надеяться, так?

Девочка кивнула, едва сдерживая слёзы. Она вдруг позабыла все остальные вопросы, которые до сих пор казались ей очень важными.

— А теперь я расскажу, что ты должна будешь сделать, — тон Велеша сделался серьёзным. — Прямиком за этим полем ты найдёшь большую деревню. Обойди её кругом, так, чтобы тебя не заметили. Будь осторожна: местные встают с первыми лучами солнца. За деревней — развилка, выбирай левый поворот, но по самой дороге не иди, пробирайся лесом. Это выйдет дольше, но безопаснее. Заметай следы. Сегодня не охоться, еды тебе пока хватит. И самое главное: до темноты ты должна успеть добраться до села Заречье и заночевать у кого-то из местных. Я понимаю, тебе проще устроиться в лесу, но чем быстрее ты начнёшь привыкать к обычным людям, тем лучше. Я не прощаюсь, ягодка. У тебя всё будет хорошо. Но, случись что, ты всегда сможешь нас отыскать… Беги, Морошка. Не забывай старика Велеша.

— Никогда, дядюшка, — утерев непрошеную слезу, Марена постаралась сосредоточиться на дядиных инструкциях, а не на его последних фразах, которые всё-таки вышли прощальными, как бы он ни старался этого избежать.

Крепко обнявшись напоследок, они наконец разошлись: высокий худощавый мужчина с небольшой проседью в тёмных волосах долго смотрел вслед совсем юной девочке, переступающей порог во взрослую жизнь.

***

Несмотря на лёгкую грусть, Марена была полна азартного возбуждения, переполнявшего её: она чувствовала, что приняла правильное решение. Конечно, во многом это была заслуга дяди Велеша, но, если бы девочка захотела остаться, тот не стал бы её отговаривать. Поэтому сейчас Марена по праву гордилась своим первым взрослым поступком и уверенно шла вперёд, навстречу своему, несомненно, светлому будущему.

Поле оказалось довольно большим, и у девочки ушло не меньше часа, чтобы пересечь его и выйти-таки на окраину деревни, уютно устроившейся в низине меж трёх пологих холмов. Помня предостережения дядюшки, Марена шла пригибаясь, благо в высокой траве было нетрудно укрыться от любопытных глаз. Решив немного передохнуть, девочка принялась с любопытством рассматривать деревянные домики: так близко к селениям навроде этого она ещё не подходила. «Когда вырасту, у меня тоже будет такой, — подумала она, восхищённо глядя на самый большой дом с резными ставнями, добротным крыльцом и аж двумя пристройками. — Это же гораздо лучше любой палатки! Там, наверное, все наши ловцы уместились бы…»

Утолив жажду, путница направилась дальше, опасаясь потерять слишком много времени. Обходя деревню, она пару раз была вынуждена падать на землю, прячась от пастухов, погоняющих коровьи стада. Этих животных Марена видела впервые. Они были помельче волов, но намного красивее: девочку очаровали нарядные пятна на их шкурах. Одна из коров прошла совсем рядом с ней, задев её спину жёсткой кисточкой хвоста, но, кажется, даже не обратила на это внимания. Марена же озадаченно разглядывала коровье вымя. «Она чем-то болеет, что ли?..» — нахмурилась охотница и, осторожно подняв голову, оглядела других бурёнок. Заметив, что эта причудливая штуковина есть и у них, девочка пришла к выводу, что это для чего-то нужно.

В остальном путь до развилки прошёл без приключений. Марена остановилась у придорожного указателя, корявые надписи которого гласили: Заречье — справа, Двулесье — слева. Девочку охватило беспокойство: «Но ведь Велеш говорил, что мне налево… Или он сказал Двулесье, а не Заречье? Тьфу ты, поназовут — не отличишь, а людям мучайся потом… Превеликие боги, что же делать?»

Стараясь не поддаваться панике, Марена рассудила, что по большому счёту без разницы, как будет называться село, где ей предстоит провести всего лишь ночь. Хлебнув ещё немного воды, она нырнула в густые лесные заросли по левую руку от дороги. Среди деревьев девочка чувствовала себя в полной безопасности, поэтому смутное волнение о правильности выбора на развилке быстро оставило её, сменившись мыслями о доме: «Интересно, меня уже хватились? И куда Велеш направил поисковый отряд? А как там папа?..»

При мысли об отце Марена почувствовала укол вины: суровый предводитель ловцов дорожил дочерью больше всего на свете после смерти жены. «Папа всё равно не отпустил бы меня. И у него есть Велеш. Он справится. Мы все справимся!» — успокоила девчушка сама себя.

Когда начало смеркаться, девочка решила выйти на дорогу и проверить, далеко ли ещё до деревни.

— Дела… — присвистнула Марена: огоньки селения оказались гораздо дальше, чем она ожидала. Даже если дальше идти дорогой, а не лесом, до заката было не поспеть. — Ну что ж, надеюсь, местные не очень крепко спят.

Двулесье оказалось небольшим селением, насчитывающим где-то с десяток подворий. В лунном свете было сложно разглядеть что-либо, и Марена, особо не раздумывая, направилась к ближайшему из домов, в одном из окошек которого всё ещё горел свет.

Громко постучав в дверь, она услышала чьи-то голоса. Потом — шаги, скрип засова…

— Пустите на ночлег, добрые люди! — радостно протараторила Марена.

Когда глаза девочки попривыкли к свету, она разглядела хозяев дома: встревоженную женщину и мрачного мужчину. До Марены запоздало дошло, что обычные дети едва ли просятся среди ночи к незнакомцам в столь беззаботном расположении духа. Что поделать: скрывать чувства она ещё не умела, а новообретённая свобода радовала её несказанно.

«Как бы за упыря не приняли…» — обеспокоилась охотница и постаралась улыбаться не слишком уж восторженно.

— Девочка, ты откуда?.. — со смесью страха и сочувствия спросила женщина. В этот момент Марена немного смутилась: она не подумала заранее о том, что станет рассказывать о себе. Времени на раздумья, впрочем, не было, и пришлось говорить как есть:

— Из леса, сбежала от банды ловцов…

Хозяева недоумённо переглянулись, и девочка поняла, что нужно что-то добавить:

— Я только ищу, где бы переночевать, а наутро дальше двинусь... Пустите, пожалуйста, я много места не займу!

Взгляд женщины сделался ещё более сочувственным, и она с мольбой обернулась к мужу. Тот с явным неодобрением что-то проворчал, но посторонился, пропуская нежданную гостью внутрь.

— Меня Альвой звать, это Кай, муж мой, — представилась хозяйка. — Ты проходи, проходи, покормлю хоть тебя чем-нибудь!

Кай, по-прежнему хмурясь, ушёл в спальню, но дверь закрывать не стал: видимо, прислушивался к происходящему. Марена же с огромным удовольствием уплетала домашние булочки, поставленные перед ней на стол заботливой хозяйкой.

— А тебя-то как зовут, солнышко? — спросила Альва, с умилением наблюдая за девочкой.

— Марена, — представилась та, прожевав очередной пирожок. — Отец иногда Марой кличет.

Женщина явственно побледнела и прошептала:

— По имени богини Смерти?..

— Мама родами умерла, — пожала плечами охотница. — Папа любил её очень… В сердцах и назвал меня эдак вот. Поначалу, говорят, не подходил ко мне даже, горевал по маме. А потом, когда опомнился, имя уже и приклеилось.

Альва покачала головой, явно не зная, что сказать.

— А как же ты к разбойникам-то угодила? — после недолгой паузы спросила она, решив сменить тему.

— К каким таким разбойникам? — нахмурилась Марена. — Я же говорила про ловцов!

— Да-да, так они себя называют, — отмахнулась Альва. — Как ни назови, всё едино.

— Но у разбойников нет Кодекса! — возмутилась Марена. — Нет никаких понятий о чести!

Из спальни послышался приглушённый кашель. Бросив взгляд в ту сторону, Альва аккуратно уточнила:

— А у ловцов, значит, есть?

— Конечно, — горячо закивала девчушка и принялась загибать пальцы. — Не посягать на необходимое, не требовать больше двух третей, не брать больше, чем сможешь унести, не…

— Постой-постой, — прервала её Альва. — Ты хочешь сказать, что ты тоже из этих… ловцов?

Марена медленно, осторожно кивнула.

В спальне что-то загремело. Звук раздался так неожиданно, что охотница вздрогнула.

— И ты сбежала, потому что?.. — тихо спросила хозяйка.

— Потому что мне не хочется никого убивать и грабить, — опустив глаза в пол, ответила девочка. — Это неправильно.

На долгое время во всём доме воцарилась тяжёлая тишина, прерываемая лишь треском дров в печи да скрипом деревьев за окном. Марена иногда кидала осторожные взгляды на Альву. Хозяйка же сосредоточенно размышляла о чём-то.

— Я постелю тебе на полатях, — наконец кивнула она своим мыслям и поднялась из-за стола. — Доброй ночи.

— Доброй ночи, — эхом откликнулась Марена, растерянно кроша в руке остаток булочки.

***

Настил над печью был хорошо прогретым от жара печи и невероятно уютным. Никогда ещё девочке не доводилось спать в настолько комфортных условиях. Завернувшись в покрывало, она приготовилась ко сну.

— По твоей прихоти мы впустили в дом воровку! — вдруг послышался приглушённый бас Кая почти сразу после того, как закрылась дверь в спальню. Марена замерла, навострив уши.

— Тише, — одёрнула его Альва. — Разве не видишь, девочка напугана и хочет себе мирной судьбы! Мы должны помочь ей!

— Никаких долгов перед разбойниками и их отпрысками у меня не имеется, — отрезал мужчина. — Не понимаю, почему ты сразу не выставила её за дверь… Вот увидишь: завтра мы проснёмся нищими! Её наверняка подослали специально, ты об этом не подумала?

— Я в это не верю, — мягко ответила женщина. — Марена славная и добрая девочка, и я вижу, что она говорит правду.

— Имечко ещё это!..

— Дети невиновны в ошибках своих родителей, Кай, — упрекнула мужа Альва. — Тебе ли не знать.

— Чем я заслужил такое наказание… — простонал хозяин, вконец отчаявшись убедить жену в своей правоте.

— Своей твердолобостью, — с уверенностью ответила Альва. — Давай-ка спать.

Марена какое-то время ворочалась, обдумывая услышанное. В голове копошились вопросы, планы, сомнения… В конце концов усталость взяла своё, и девочка крепко уснула.

***

Первая мысль, посетившая Марену по пробуждении, была о том, насколько же домашняя кровать лучше её привычного тюфяка — и неважно, что «кроватью» были всего лишь полати. «Как же хорошо…» — сладко потянулась девочка и, взбодрившись, принялась собираться.

— Доброе утро! — поприветствовала её Альва, входя в дом со стороны сеней. — Уже встала?

— Я обычно и раньше встаю, — улыбнулась Марена. — Но постель тут больно уж хороша!

Девочка подобрала с пола свою заплечную сумку и вновь обернулась к женщине:

— Спасибо за кров и угощение, Альва! Была рада встрече!

— Ты уходишь? — вскинула брови женщина. — Поешь хоть перед дорогой!

— Кай недоволен, что я здесь, — возразила Марена. — Мне лучше бы не задерживаться.

— Кай ушёл в поле, до заката теперь не жди, — махнула рукой Альва. — Клади свою сумку, говорю!

— А булочки ещё остались? — с надеждой уточнила девочка.

— Боюсь, ты вчера умяла их все, — рассмеялась хозяйка. — Но это не беда, сейчас поедим каши и напечём ещё.

— Я не умею готовить, — смутилась Марена. — Меня совсем не учили, похлёбку только… на костре…

— Это ничего, я тебя научу. — Альва, казалось, совсем не удивилась. — Считай, что это мой подарок тебе.

— А я смогу? — встрепенулась девочка. Добрая женщина лишь усмехнулась, жестом подзывая её к печи. Утро обещало быть насыщенным.

К обеду бытовые познания Марены значительно возросли. Больше всего девочку впечатлила утренняя дойка: теперь вопрос о назначении коровьего вымени отпал сам собой. Поднимающееся само собой тесто в жаркой печи, хитроумное устройство колодца во дворе, кормление кур и даже сбор зелени в огороде — всё это было пропитано такой новизной, что время летело незаметно…

— Пора обедать! — Голос Альвы вывел девочку из глубокого погружения в процесс прополки грядок: рядом с ней уже набралась приличная гора сорняков. Только теперь Марена почувствовала, как сильно успела проголодаться.

— Я думала, к обеду буду уже далеко отсюда, — смутилась девочка, не желая, впрочем, обижать гостеприимную хозяйку. — Я могу и в дороге поесть, у меня даже припасов немного осталось… Мне не хочется никого тяготить.

— Какие тяготы, брось! Ты посмотри, как много ты сегодня для меня сделала, от тебя польза одна! — Альва с теплом посмотрела на девочку. — Солнышко, может, ты у нас и останешься?

— Остаться? — Сердечко Марены заколотилось в груди. — Насовсем?..

Предложение Альвы звучало так соблазнительно, так маняще! Не об этом ли говорил Велеш, когда советовал Марене найти хорошую семью?

Имелись у этого решения, однако, и внушительные подводные камни. Первым — и самым большим — был Кай. Если его супруга сразу прониклась к девочке, то хозяин дома был явно не рад такому соседству. Тут и ведуна не спрашивай — Кай будет против того, чтобы Марена осталась.

Вторым камнем (не сильно меньшим, кстати) был риск того, что её отыщут: слишком близко от земель Клятых Гончих.

И кроме того… Марене было попросту страшно окунаться в эту новую жизнь — такую желанную ею ещё вчера. Тревога, знакомая девочке с детства, вновь опутала своими ледяными побегами всё её существо. Неприятные мысли скользили в голове холодными рыбинами. Каждая из них имела дурную привычку хлёстким ударом хвоста бить в самые уязвимые места…

Не смогла стать настоящим ловцом. Не оправдала папиных ожиданий.

Бросила семью. Отказалась от роли наследницы превосходного предводителя Гончих.

Оставила Велеша, который так и не завёл собственной семьи и любил Брая и Марену как родных.

И последняя, самая страшная рыбина нанесла своим колючим плавником особенно болезненный удар: «Что, если я не смогу оправдать и ожиданий Альвы тоже?..»

— Я могу подумать? — Ком в горле мешал говорить, каждое слово давалось с трудом. Марена очень надеялась, что её реакция не расстроила Альву: это последнее, что она хотела бы сделать.

— Дума, что хлеб — времени просит, — благосклонно кивнула женщина. Марена не сдержала улыбки, услышав любимую пословицу одного из ловцов.

— Спасибо! — Девочка огляделась. — Тебе нужна ещё моя помощь сегодня, или…

— Такие решенья принимаются в одиночестве, уж мне ли не знать! — оборвала Марену мудрая хозяйка. — Ступай. Я приму любой твой ответ.

Бывшая охотница одарила Альву полным благодарности взглядом и, не раздумывая, направилась в лес — благо что деревушка Двулесье не зря носила своё название. Марену обступили деревья, укрыли её своими ветвями и кронами от тяжких невзгод, выгнали из беспокойной головы всех до единой скользких рыбин. Закрыв глаза, девочка вдохнула пряный аромат хвои и древесной коры… и растворилась в нём.

***

Альва заканчивала последние домашние дела. Когда солнце наклонилось совсем близко к горизонту, женщина стала иногда поглядывать на лесную опушку. Наконец на фоне рыжих от закатного света сосен возник силуэт хрупкой девочки, и где-то под океаном спокойствия болью откликнулось давно позабытое желание.

У Альвы и Кая не было детей. «Боги не дали», — так шептались в деревне. Говорили ещё, что Альва когда-то разродилась раньше срока — ребёнок не прожил и недели. С тех пор минуло уж почти два десятка лет, и вновь отяжелеть ей ни разу не удалось. Кай поддерживал жену как мог, и она нашла утешение в его заботе, хотя забыть о мечте стать матерью Альва так и не смогла.

И вот, когда она уже почти смирилась с тем, что старость они с мужем встретят вдвоём, на пороге появляется ребёнок, отчаянно ищущий тепла. Со странным прошлым, с пугающим именем и с чудными убеждениями — но добрый, чуткий и наивный. Понять злость Кая его супруга тоже могла, но интуиция подсказывала: появление девочки — тот самый подарок судьбы, о котором она давно и усердно молилась богам.

Марена остановилась на пороге: маленькая, растерянная и очень-очень храбрая: не всякий взрослый готов взять на себя ответственность за столь трудный выбор! Альва молча смотрела на девочку, ожидая её ответа. Было непросто скрывать собственное волнение, но разве не в том состоит главная задача материнства — становиться оплотом незыблемого спокойствия, когда внутри у ребёнка бушует буря?

— Я хочу остаться, — шёпотом, не поднимая глаз, сказала Марена. — Кай, наверное, будет против, а ещё меня ищет отец, но… Ты ведь и так это знаешь, да?

— Знаю, — отозвалась Альва.

— Значит, ты не считаешь это большой бедой, — кивнула девочка. — А раз так, то и я не буду. Вот.

Только теперь она осмелилась посмотреть Альве в глаза — та улыбалась.

— А ещё меня можно звать Морошкой, — добавила девчушка. — Дядюшка это придумал, из-за цвета волос…

— Марена — тоже очень красивое имя, — ответила вдруг Альва. — Пусть оно не смущает тебя. Но для домашних, думаю, Морошка — отлично подойдёт!

Женщина подошла к своей новоиспечённой подопечной и осторожно обняла её. Марена ответила на объятие и удивилась: этот же жест от отца и от Велеша ощущался совсем иначе. Жёстче, грубее, что ли… От Альвы пахло свежими булочками, теплом печи и травяным чаем. Её руки держали девочку нежно и бережно. «Так обнимала бы мама», — вдруг подумалось Марене. И от этой мысли на душе почему-то стало легко и спокойно.

***

К возвращению Кая все домашние дела были переделаны. Увидев, что Марена никуда не ушла, глава семьи лишь посмотрел на Альву и кивнул в сторону окна, жестом приглашая жену на разговор. Та подмигнула девочке, накинула тёплую шаль — и супруги вышли из дому, закрыв входную дверь. Морошка выглянула в окно, надеясь снова подслушать что-нибудь, но Кай с Альвой не стали стоять у дома, а, кажется, отправились прогуляться. Вздохнув, девочка вернулась к столу, на котором стоял недопитый чай.

***

Супруги под руку шли в сторону догорающего заката.

— Ну и почему она до сих пор здесь? — спросил Кай, когда они отошли достаточно далеко.

— Тебе не кажется, что её появление неслучайно? — вопросом на вопрос ответила Альва.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился мужчина.

— Боги ничего не свершают просто так. Я думаю, они послали нам эту девочку… потому как своих детей мы не нажили.

Кай удивлённо вскинул брови, но промолчал, задумавшись о словах супруги. Спустя время он покачал головой:

— Ох и затеяла ты дело… Ну, положим, она и впрямь не воровка — иначе уж давно сбежала бы с награбленным. Да и взять-то у нас не шибко что есть, она б тогда к Нараю али к Сиву сунулась…

Альва молчала, внимательно слушая рассуждения мужа.

— Слухи пойдут, — продолжил он. — Я сегодня бешеный был, что пёс на травле, ляпнул мужикам-то, в поле, про девку эту. Так и так, мол, разбойничья дочка прибилась на ночлег… А теперича, коли она останется — местные тут же поймут, что да как.

Кай выглядел раздосадованным: видно было, что он успел остыть за день, и сам не желал выгонять девчонку на улицу.

— Можно подумать, про нас раньше никто не судачил, — хмыкнула Альва. — Пусть себе болтают, мне до того дела нет.

— Расскажи про неё хоть. — Мужчина приобнял жену за плечи. — Хочу знать, что за зверёныша мы подобрали.

***

Кай оказался прав: слухи действительно пошли. Местная ребятня обходила Марену стороной по наказу матерей. Тётушки при её виде шептались, бросали осуждающие взгляды и показательно хватались за сумки. Мужчины что-то ворчали сквозь зубы и презрительно сплёвывали на землю.

Альва переживала, что девочку сломает такое давление, но та оказалась крепким орешком. Воспитанная среди ловцов, Марена легко сносила любые грубости, а на самые громкие замечания в свой адрес ещё и отвечала — едко и хлёстко. Охотников задирать несгибаемую девчонку поубавилось довольно быстро, особенно после того, как она устроила хорошую взбучку соседским мальчишкам. Те вздумали «проучить разбойную крысу», но не учли, что девочку с детства натаскивали драться и — что важнее — побеждать.

Когда Морошка пришла домой растрёпанная и с подбитой губой, Кай зверски сверкнул глазами и, засучив рукава, направился было в сторону соседского дома — но девочка остановила его, заверив, что горе-обидчикам уже перепало с лихвой. Тот случай серьёзно сблизил Кая с падчерицей, и с тех пор они часто проводили вечера за занятиями борьбой и метанием ножей, найдя в этом общее увлечение.

Время, как известно, меняет если не всё, то многое. И к наступлению зимних холодов слухи в деревне поутихли, сменившись обсуждениями того, насколько сильными будут морозы в этом году да выйдут ли лютовать в деревню волки. Пару раз Морошка замечала, что клык медведя на её шее нагревался, но всякий раз угроза оказывалась пустяковой, навроде того нападения мальчишек. «Лишь бы не краснел», — с надеждой подумала девочка, убирая талисман за пазуху.

За окном шёл мягкий снег, укрывая плотным одеялом дома, луг и весь лес. Становилось по-настоящему холодно.

***

— Скоро уж солнце начнёт на весну поворачивать, — услышала однажды Марена от Кая, разливая по глиняным чашкам травяной чай. — Время к Новогодью готовиться.

На лице девочки расцвела счастливая улыбка: Новогодье было её любимым праздником. В самую тёмную ночь всегда получались самые яркие огни, а самые страшные сказки перерастали в самое же неудержимое веселье…

— А как здесь проводят пору Новогодья? — с трепетом уточнила Марена.

Выяснилось, что обряды ловцов и сельских тружеников мало чем отличались. Это несказанно порадовало Морошку: она переживала, что может остаться без излюбленных традиционных занятий.

Обычные бытовые хлопоты, успевшие немного приесться, окрасились в праздничные оттенки: всё вокруг теперь напоминало о скорой поре веселья. Из закромов каждым хозяином доставался заранее купленный у заезжих торговцев зачарованный уголёк: следы, что он оставлял, светились в темноте тёплым оранжевым цветом. Таким угольком было принято расписывать крыльцо, оконные ставни, ворота и двери. Рисовали в основном обережные символы: близилась Смертная ночь, самая долгая в году, а часы тьмы, как известно, — раздолье для всяческой нечисти. Помимо защитных знаков выводили и различные узоры, просто красоты ради. Для Альвы это была особая традиция: с малых лет она имела страсть к рисованию, и картинки её руки смотрелись словно живые. К дому на окраине потянулись соседи с просьбой «вывести на воротах и крылечке что-нибудь разэдакое» — как и каждый год. В благодарность за труд все несли кто во что горазд: сушёные яблоки, свежие гусиные яйца, травяные сборы от разных хворей, а кто-то попросту отдавал мешочек с горстью медных монет.

Вечерние прогулки по деревне превратились в настоящее зимнее чудо: вот на соседском доме раскинула свои крылья Жар-птица, а вот прямо над окнами деревенского старосты расцвели диковинные цветы… Роспись на избах уютным тёплым светом обволакивала всю деревню, а выйдя на холм, можно было увидеть, как таким же сияющим маревом окутаны все окрестные селения. «Прямо как созвездия в небе!» — с восторгом думала Морошка.

Альва никого не подпускала к незавершённому рисунку, а особенно настырным детям доставалось резкое: «Дуракам полработы не показываю!», но отказать Морошке в просьбе понаблюдать за её трудом женщина не смогла. Девочка с открытым ртом наблюдала, как из плавных узорчатых линий являются всё новые и новые сюжеты… Да и сама Альва удивительным образом преображалась во время этого процесса: глаза её горели живым огнём, из растрёпанной косы то и дело птицами выпархивали длинные прядки смоляных волос, а лицо становилось моложе на добрый десяток лет. «Это тоже ворожба, — вдруг поняла Марена. Каким-то неведомым образом она чувствовала, что от рисунков Альвы веет чем-то колдовским: так же, как от её талисмана с клыком. — Она не знает об этом, но творит то, что невозможно создать без чар! И все вокруг это чуют, потому и просят украсить рисунком и их дом».

Перед наступлением Смертной ночи в домах были погашены все огни. Очаги надлежало начисто выскоблить, а все уголья вынести на улицу и сложить в центре села, перед домом старосты. Поверх укладывались груды хвороста, готовясь стать большим праздничным костром, из которого на рассвете каждый хозяин унесёт домой по угольку, чтобы уже из него разжечь очаг заново.

Когда совсем стемнело, и обережные знаки засияли в полную мощь, вокруг будущего костра стали собираться люди — большинство из Двулесья, но были и пришлые. В основном это были странствующие торговцы, что решили остаться, как тут говорили, «на огонёк». Отовсюду слышались звонкие голоса, хохот и песни, изо ртов присутствовавших валил густой пар, а ресницы покрывались инеем… К куче хвороста вышел седовласый староста. Все тут же умолкли, затаив дыхание, пока он разжигал пламя — и наконец рыжие языки взвились вверх, враз сгрызая тонкие веточки и осторожно облизывая толстые поленья. Обведя всех торжествующим взором, староста гаркнул:

— Тьма сгущается — солнце возвращается! — Его слова потонули в восторженном рёве толпы. Празднование началось.

Дикая пляска затянула Марену в самый центр кутерьмы, откуда-то лилась музыка, а люди всё кружились в танце, и отсветы огромного очищающего костра ложились на их лица яркими сполохами… Здесь не осталось места предрассудкам, и Морошка теперь была своей: такой же, как остальные. Её пламенные косы выбились из-под тёплого платка и вились диковинными змейками, когда их хозяйку кружил какой-то паренёк — не тот ли, кого Марена по осени наградила смачным синяком? Как знать, ведь сейчас он смотрел на неё совсем иначе… Хоровод шёл дальше, хлопки в ладоши и гром стука сапог от прыжков по стоптанному снегу создавали какой-то особый вибрирующий ритм, а костёр тем временем только-только набирал свою силу…

Из жаркой кутерьмы Марену вдруг выдернула на окраину поляны чья-то сильная рука. Насмотревшиеся на пёстрое пламя глаза не сразу привыкли к темноте, и первая мысль, которая пришла девочке в голову, была о том, что вот так перед Новогодьем непослушных детей похищают диковинные козлорогие существа — прямо как в страшных историях, которые давеча рассказывал Кай… Буйное воображение уже заставило Марену испугаться: вдруг это отец нашёл её? Сердце ушло в пятки, и лишь спустя несколько секунд, когда сквозь тьму проступили знакомые черты, девочка ахнула:

— Велеш! Что ты тут делаешь?

— Привет, ягодка, — тепло улыбнулся дядюшка. — Рад тебя видеть. Вижу, жизнь ладится?

— Да, дядя, — зарделась девочка. — Я хотела уйти дальше, но… в общем, так вышло.

— Понимаю, — кивнул Велеш. — Что твой клык?

— Не краснел, — тут же насторожившись, ответила Марена, машинально ухватившись за ворот. — А что…

— Слухи шли долго, но всё ж таки… Кто-то из Гончих услыхал сказ о разбойничьей дочке, нашедшей кров в Двулесье. Как ты понимаешь, об этом тут же узнал и Брай.

— Ты не говорил ему правды? — нахмурилась Марена.

Велеш досадливо поморщился:

— Я собирался. Но он как помешался после твоего ухода! С тех пор только о том и твердил, чтобы тебя найти и вернуть: наследница, дескать, должна принять власть, и всё тут… Ты бы ушла в другое село, а? Подальше куда-нибудь, а может, и до города какого…

Марена качнула головой:

— Я обрела здесь семью и не уйду дальше.

— Брай в гневе, — предостерёг её Велеш. — Как бы с твоими близкими не сотворил чего…

Внутри у девочки всё заледенело.

— Мне нужно идти, — с сожалением сказал дядюшка и крепко обнял Марену. — Я постараюсь сдержать его, но сама понимаешь…

Морошка кивнула, отпуская Велеша из объятий. Мгновение — и он растворился в ночи, как и не бывало. Девочка достала из-за пазухи медвежий клык. Он сиял кроваво-красным и почти что обжигал руку. «Не заметила из-за плясок», — безучастно подумала Марена и спрятала оберег обратно.

***

«Тьма сгущается, солнце возвращается…» — повторяла она про себя вновь и вновь, направляясь в сторону леса. Огни костра и домов скрылись за холмом, и Марену окружили деревья. Её защитники, её вечные союзники — они и теперь внушали девочке уверенность в собственных силах.

«Тьма сгущается…»

Марена чётко знала, куда идти. Она шла, ориентируясь по одной лишь ей видимой нити. Пускай Линни не успела научить дочь своей премудрости, многому Морошка обучилась самостоятельно — хоть и неосознанно.

«…солнце возвращается».

Лес шептал Марене направление, и, когда она дошла до нужного места, умолк, сплотив за её спиной войско деревьев. Девочка остановилась на лесной прогалине, залитой лунным светом. Холод был такой, что любого пробрало бы до костей, но Марену грел жар собственной решимости, стучавший в висках ритмом недавних плясок у костра. Клык медведя раскалился пуще прежнего и непременно оставил бы ожоги на тонкой коже, если бы мог причинить вред своей хозяйке.

Из укрытия чёрной чащи на свет вышел Рыжий Брай — беззвучно, не потревожив лес даже скрипом снега.

— Меня ищешь? — окликнула его Марена, инстинктивно положив руку на рукоять кинжала, прихваченного из дому.

— Сама пришла, — удовлетворённо кивнул отец, сделав вид, что не заметил её жеста. — Идём домой. Будешь наказана за своевольство.

— Я не пойду с тобой.

— Ещё как пойдёшь! — вспылил отец, двумя хищными прыжками приблизившись к девочке. — Ты обязана мне подчиняться, я — главный, а ты — моя наследница, и ты шагу больше не ступишь без моего дозволения, тебе ясно?

— Не пойду, — твёрдо повторила Марена, удивляясь собственной сдержанности: раньше она уже пришла бы в ярость от командного тона отца. Но теперь на карту было поставлено слишком многое.

В глазах Брая появился нездоровый блеск, их заволокло пеленой безумия — точно так же, как когда он убил торговца, вздумавшего сбить цену. Главарь Гончих потянулся за ятаганом:

— Ты сделаешь так, как я велю, или…

Марена дёрнула рукой — в серебристый снег между ними упало что-то тёмное и узорчатое. Брай моргнул, словно бы очнувшись, и опустил взгляд на брошенный дочерью предмет. Света луны недоставало, так что ловцу пришлось поднять вещицу, чтобы рассмотреть её.

— Ты подарил мне его, когда я прошла ловецкое испытание, — с горечью сказала девочка, смотря на браслет с вышивкой в руках отца. — Это был дар твоей гордости за меня. Я была точно такой, какой ты хотел меня видеть: смелой, ловкой, отважной. Славная наследница для банды Клятых Гончих.

Она сделала паузу, подбирая слова, и продолжила:

— Но я выросла и перестала быть твоим достойным продолжением. Велеш сказал… маме тоже не нравилась жизнь в банде. Только ей не хватало смелости, чтобы воспротивиться. А у меня столько же отваги, сколько и у тебя, папа. И потому я могу сказать тебе: я не хочу быть ловцом. Я недостойна твоей гордости за меня, недостойна твоей любви. Недостойна этого браслета. Я смирюсь с этим, я переживу… Оставь мне совсем немного: мою свободу. О большем я просить не стану.

Рыжий Брай смотрел на крохотный браслет неотрывно, как околдованный. Затем он медленно поднял глаза и встретился взглядом с Мареной — девочкой, которую он сам когда-то назвал в честь Богини Смерти. И теперь эта девочка — уже совсем взрослая, как же летит время! — в канун Смертной же ночи одними словами, без всякого оружия, рвала в клочья всю его убеждённость в собственной правоте. Она была меньше и слабее него, но её поистине стальная воля не позволяла ей прогнуться ни под кого — даже под мнение отца.

В горле у Брая пересохло, и ему пришлось откашляться, прежде чем заговорить:

— Ты права. Мне тяжело видеть, как единственная дочь не хочет продолжать дело моей жизни. Я был уверен, что это лишь детская придурь, потому и хотел тебя заставить… Думал, это пойдёт тебе на пользу. Я вообще всё делаю только во благо тебе. Даже если получается паршиво…

И не говори, что ты недостойна чего-то. Это не так. Твой папаша — старый дурак и не умеет говорить «люблю», тяжко мне это… Даже Линни, матери твоей, говорил с трудом. Хотя любил, конечно, пуще жизни своей. Любой мой подарок был вместо этих слов. Это, может, и не то, но… как умею.

Живи свою жизнь, куколка. Я буду тебя навещать, и не спорь! Надо же мне знать, что с тобой всё в порядке. А коли надумаешь вернуться — я всегда буду ждать тебя.

Рыжий Брай, грозный предводитель Клятых Гончих, умолк. Марена молча подошла к отцу и крепко обняла его, ощутив привычную смесь запахов стали, пота и дыма.

Самая тёмная ночь пошла на убыль.

***

Смертная ночь стала для Марены моментом перерождения: обновлённая, окрылённая разговором с отцом, она летела домой огненной птицей, согревая своим теплом всё вокруг.

Деревья расступились перед ней торжественным коридором, и Марена вышла на дорогу, ведущую к деревне.

Гулянья подходили к концу. Сытый костёр устало доедал остатки поленьев, сияя угольями. Морошка направилась было к Альве и Каю, которых углядела на другом краю площади, но почувствовала, как кто-то осторожно коснулся её руки.

— Тебя ведь Морошкой кличут?

Тот самый юноша, что кружил её сегодня, никаких сомнений.

— Да, — кивнула девчушка, холодно сверкнув очами. — А ещё — Марой и Мареной.

— Красивое имя, — серьёзно ответил парнишка, введя собеседницу в замешательство. — Ты славно танцуешь!

— Спасибо, — растерялась Морошка. — А ты…

— Меня Вальдом звать, — представился юноша и вдруг ухмыльнулся, — это мне ты синяк оставила тогда. Я видел, как ты косилась на мой глаз. Не признала?

— Тут темно, легко спутать, — почему-то смутилась девочка.

— Да уж, — хмыкнул Вальд. — Тебя зато ни с кем не спутаешь. Станцуем ещё?

Марена глянула на Альву с Каем. Те, кажется, не успели заметить её отлучки и выглядели вполне спокойными. Альва была увлечена выбором самого красивого уголька из кострища, а Кай терпеливо ждал рядом, держа наготове щипцы.

— Станцуем, — сдержанно кивнула Морошка. Вальд галантно подал ей руку, и они вновь вошли в круг пляски.

До первых рассветных лучей было ещё далеко. Но в эту ночь — в эту особую ночь — ярче высоких звёзд, ярче обережных знаков, ярче большого костра сияли пламенные сердца людей, которые истово, рьяно, непреклонно верили в то, что после Тьмы всегда непременно восходит Солнце.

Лесная Царевна

Резкий крик ворона то и дело рассекал густоту векового леса. Проходил сквозь раскидистые кроны могучих вязов и тополей, пронизывал иглы елей и сосен, вселял тревогу в сердца путников, забредших в самую чащу Чёрного Бора. Зоркий вороний глаз выхватывал четыре человеческие фигуры. Первым ступал рослый чернобровый мужчина с большой плетёной корзиной, что уже вполовину была полна алыми ягодами земляники. За ним, чуть позади, шла его жена с туеском: ладная женщина с пышными формами и ямочками на щеках. И последними, след в след друг за другом, плелись двое ребятишек с лукошками. Старшему на вид было лет двенадцать, младшему — около семи. Ворон снова хрипло каркнул и угрюмо нахохлился.

— Говорят, они беду кличут, — насупившись, сказал младший мальчишка.

— То сказки, — махнула рукой его матушка. — Всякая птица кричит оттого, что своих кличет. До людских бед ей дела нет.

— А дед Озим сказал… — начал было старший мальчик, но тут же был прерван отцовским басом:

— Сколько раз я тебе говорил не ходить к этому старику? Он давно уж из ума выжил!

— Зато он знает много стр-р-рашных историй! — скорчил рожицу младший.

— Мне всё равно, — строго отрезал отец. — Чтоб больше туда не ходили, оба!

— Да, папа… — нестройным хором пробурчали мальчики.

Всё это время женщина молча к чему-то прислушивалась. Нахмурившись, она тронула мужа за рукав:

— Верн, ты слышишь?

Тот, подождав немного, отрицательно мотнул головой.

— Как будто ребёнок плачет… — почти шёпотом, чтобы не услышали мальчишки, сказала женщина.

— Мавка? — тут же напрягся Верн. — Ты уверена?

— Как знать… — задумчиво ответила она. — Может, и впрямь дитёнка потерял кто?

— Мирша, ты что! Хочешь рисковать своими детьми, чтоб спасти чужого?

— Сама схожу, — упрямо заявила женщина. — Не прощу я себе, коли не проверю!

— Стой уж тут, — вздохнул Верн и поставил корзину на тропу. — А вы, разбойники, охраняйте мать! И чтоб ни шагу, покуда не вернусь, поняли?

Он отломал крепкую ветку у деревца неподалёку, очистил её от мелких сучьев и пошёл в сторону, указанную Миршей. Перед каждым шагом Верн тщательно проверял дорогу прутом: мавки были известны тем, что заманивали путников прямиком в болота.

Пройдя совсем немного, мужчина тоже услышал детский плач. Судя по звуку, идти было не слишком далеко — если, конечно, это действительно ребёнок… Скрипнув зубами, Верн направился дальше.

Заросли орешника расступились, и взору мужчины предстала поляна, в центре которой высился огромный дуб — толщины такой, что и десять человек его б не обхватили. Подивившись такому чуду, Верн задрал голову: верхушка кроны терялась где-то высоко в небесах. И лишь вновь услышав приглушённый писк, мужчина опустил взгляд и увидал колыхание зарослей папоротника у подножия великого древа. Подойдя ближе, Верн отогнул один из листьев, где, словно в зелёном ложе, затерялся светлый комочек…

Мирша уже начала волноваться, когда из глубины леса наконец раздались тяжёлые шаги, сопровождаемые треском сучьев. Подавшись навстречу, женщина увидела в руках Верна небольшой свёрток: тот обернул находку собственным плащом. Из-под тёмной ткани выглядывал завиток белокурых волос. Мирша ахнула, бережно принимая в свои руки драгоценную ношу:

— Как сердцем чуяла…

— У ней ножка в траве запуталась, — прогудел Верн, — оттого и плакала. В папоротнике её нашёл.

— Ну, папоротников цвет! — хохотнула женщина, качая свёрток.

— Мама, а что это? — загомонили мальчишки.

— Это, озорники, ваша младшая сестрица, — ответила им женщина, смотря на девочку с той особой улыбкой, на которую способны лишь матери.

— Вот откуда дети берутся! — восторженно выдохнул меньший мальчик. Старший снисходительно фыркнул.

Обратная дорога была непростой: лес словно не желал отпускать своих гостей восвояси. То на пути возникали невесть откуда взявшиеся заросли крапивы, то бревно поваленное, а в конце семья и вовсе заплутала, выйдя много севернее деревни… Но, долго ли коротко ли, а домой воротились аккурат к ужину.

Так в их семье появилась Ольма. Девочка была совсем крохой, когда её нашли — потеряться сама она никак не могла. Верн с Миршей рассудили, что ребёнка оставили в лесу намеренно: может, злая мачеха, а может, просто лишний рот прокормить было невмоготу… Нежданное прибавление, конечно, и новым родителям добавило хлопот, однако ж оставить дитя на верную гибель они никак не могли.

***

Появление ещё одного ребёнка стало не единственной трудностью, с которой Верну и Мирше пришлось столкнуться в тот год. Чёрный Бор и прежде таил в себе опасность, но теперь стал и вовсе уж непроходимыми дебрями. Началось с малого: заросли терновником все нахоженные тропы, и сколько его ни рубили — он гуще прежнего нарастал заново. После в Бору стали пропадать люди — даже и те, что никогда в нём не плутали. А потом и вовсе из лесу в деревню начали наведываться то волки, то медведь, то росомаха… Так в Бор и стали ходить только взрослые мужчины, да и то — лишь по большой нужде.

Верн был одним из тех, кто отправлялся туда чаще прочих: ему нужно было кормить семью. Мирша лишь тяжело вздыхала, молясь за него богам всякий раз, когда он собирался на охоту. Дети канючили, упрашивая отца взять их с собой. Даже Ольма тянулась к отцу крохотными ручонками, когда видела, как он надевает перед выходом из дому свой плащ, в котором и принёс её из лесу.

Девочка росла настолько непохожей ни на кого из своей приёмной семьи, что скрыть правду возможным не представлялось. Верн и Мирша — как и большинство жителей деревни — были крупного телосложения, с тёмными жёсткими волосами и серыми глазами.

Ольма же с малых лет была изящной и тоненькой, точно вьюнок, с непослушной копной почти белых волос и пронзительно-голубыми глазами, которые то темнели, словно глубокие омуты, то искрились светом, как озёрный лёд.

На внешности отличия не оканчивались. Игры любого толка Ольма не признавала, и всякие потуги новой семьи приучить малышку к «ладушкам» и прочим потешкам быстро пошли прахом. Как и давнишняя мечта Мирши заплетать маленькой дочурке косы: при любой попытке причесать Ольму гребень тут же ломался, теряя деревянные зубья.

Очень долго малышка не разговаривала. Даже не агукала, как все малыши, только пищала, когда хотела чего. Мирша с Верном уж стали подозревать, что девочка немая, но в какой-то момент она таки заговорила — притом сразу предложениями, хоть и короткими. С той поры девчушка всё время что-то напевала по-птичьи себе под нос, но тяги к общению с людьми не выказывала.

Когда Ольме минуло шесть лет, её, как водится, принялись обучать домашнему хозяйству. Мирша диву давалась, сколь легко дочери давались одни вещи и сколь тяжко — иные. Тесто у Ольмы не поднималось, пряжа спутывалась, веретеном она в кровь исколола себе все пальцы. А вот в огороде да с животиной домашней словно чудеса творила: что посадит своими руками, польёт водой или просто слово какое скажет — всё тут же в рост шло, а урожай давало такой, что нарадоваться нельзя было. А коль захворает скотина какая, Ольме стоило раз подойти да пошептаться о чём-то с ней — и всё как рукой снимало. Слух об одарённости девочки быстро разлетелся на всю деревушку, и соседи стали просить Миршу, чтоб пустила дочь к ним в огород подсобить по хозяйству. Та не противилась, но втайне переживала за Ольму: как бы не сглазил кто, как бы от зависти недоброе чего не затеял… Верн от опасений жены только отмахивался:

— Вишь, какая польза от нашей Ольмы! И у нас хозяйство ладится, и соседи теперь за её труды в ответ помогают… А страхи свои брось, пустое это!

Мирша кивала его уверениям, но вышивала для дочери обережные символы на всех платьицах.

Сама же Ольма, пусть к людям не шла ни в какую, а животине да росткам в огороде помогала с большой охотой. Казалось, это заменяло ей общение со всяким человеком.

Нрав у Ольмы был тихий, но упрямый: всегда послушная воле матери с отцом, порой она вставала на своём так крепко, что толку спорить не было. К примеру, всякий раз она покорно терпела тщетные попытки матери заплести ей косы — но как-то наотрез отказалась выхаживать соседского телка, пояснив, мол, духи лесные его потребовали. Наутро бычок издох. Случалось такое, правда, довольно редко, а потому никого всерьёз не тревожило.

***

— Матушка. Хочу в лес с папой, — заявила однажды Ольма в своей певуче-птичьей манере. Мирша чуть не уронила котелок:

— Что ты, соловушка! Разве не слыхала, какие там страсти?

— Папа ходит, — коротко возразила девочка.

— Папа большой и сильный, как медведь, — начала объяснять Мирша. — Коли встретит беду — та сама его испугается. А с тобой что угодно случиться может!

— Но мне хочется, — нахмурилась Ольма.

— Золотко, нельзя тебе в лес, — тяжело вздохнула женщина. — Мы ведь… нашли тебя там когда-то.

Девочка навострила уши. Слова давались Мирше с большим трудом, но она заставила себя продолжить:

— После мы ходили туда с тобой, но… Чёрный Бор стал меняться. И в первый такой поход по ягоды ты уползла в колючие заросли, откуда я тебя едва достала, а во второй мы и вовсе чуть тебя не лишились.

Мирша опустила глаза и ссутулилась. Она говорила уже почти неслышно:

— Это я виновата… не уследила… Посадила тебя на полянке, а сама ягоду собирала. Поворачиваюсь — лапа! Когтистая, чёрная! И ты смеёшься, тянешься к ней — ну что с ребёнка взять, для тебя это всё равно что игра была… Я тебя в охапку — и бежать к Верну и мальчишкам, перепугалась — жуть! Те мне не поверили спервоначалу, думали, привиделось. Ну а потом уж, когда в лесу люди пропадать стали, тогда им и пришлось на веру мои слова взять. С той поры в Бор токмо Верн ходит, и то, — она вздохнула, — я себе места не нахожу. Ольмушка, милая! Я не вынесу, коли лес тебя заберёт… Не ходи туда, не кличь беду!

Девочка какое-то время удивлённо и озадаченно молчала, а потом твёрдо проговорила:

— Да, матушка. Я не стану тебя расстраивать.

Мирша крепко обняла дочь, утирая слёзы краем фартука.

***

Шли годы, проходили лета и зимы… Ольме сравнялось четырнадцать, и росла она настоящей красавицей: тонкий гибкий стан, потемневшая до цвета спелой пшеницы волнистая грива волос и изящные, тонкие черты, чем-то напоминающие звериные: то лисьи, то беличьи, а то и вовсе волчьи. Эта дикая девичья красота бросалась в глаза, что вновь пробудило старые тревоги Мирши о сглазах и завистниках.

— У неё старший брат и отец есть, уж убережём от беды! — успокаивал жену Верн. Ивар к тому времени уже давно был женат на девушке из соседней деревни и уехал туда. Отец с матерью уговаривали его остаться, но парень уж давно мечтал оказаться подальше от Чёрного Бора. Гладу же зимой минуло двадцать, и Верн частенько брал его с собой в лес, учил охоте и другим премудростям. Ольма была страшно недовольна тем, что брат может ходить в чащу, а она — нет, но тут оба родителя были непреклонны: девочка была ещё слишком мала, а Чёрный Бор год от года лютовал всё пуще… Вот и повелось так, что пригляда за девушкой почти не осталось, оттого и волновалось сердце Мирши, и она настрого запретила Ольме после заката всякие гулянья.

— Выйдешь замуж — другой разговор будет. С мужем по темноте ходить не страшно, а сейчас побереги красу, — строго говорила она дочери.

Опасения Мирши не были пустыми: у Ольмы уже пару лет как появился приятель, с которым та, против обыкновения, проводила довольно много времени. Никаких подружек девушка так и не завела: как ни старалась мать найти для неё подходящую компанию, заботы других девиц Ольму не интересовали. «Говорят только про пряжу, выпечку и платья», — морщилась она всякий раз, возвращаясь домой после того, как Мирша упрашивала её провести «хоть один вечерок» среди других девочек.

А вот соседский сынок Митий чем-то сумел завлечь нелюдимую Ольму. На все расспросы матери девочка, застенчиво улыбаясь (сроду за ней такого не видано было!), отвечала: «Он умеет петь голосами птиц и зверей». Сразу после домашних дел Ольму как ветром сдувало, и появлялась девушка лишь к закату: с искринками в глазах и цветными перьями в волосах. «Лазоревки прилетали», — с улыбкой говорила она.

Немудрено, что постепенно Ольма и Митий придвигались всё ближе к лесной границе на своих прогулках: больно уж влекло туда девушку, а парень хотел ей угодить и, чего греха таить, понравиться.

Две маленькие фигурки сидели на пригорке посреди опушки и любовались стоящей пред ними стеной чёрной чащи. Буйный ветер трепал верхушки деревьев, высоких настолько, что их ветви терялись в безупречной глубокой синеве бескрайнего летнего неба. Птицы всех мастей пели, стрекотали и тренькали, порхая вокруг.

— Гнёзда вьют, — нарушил тишину Митий. Ольма кивнула:

— Вон там, в шиповнике, семья ежей живёт. Они туда сено носят, а ласточки на гнёзда себе утаскивают. Непорядок.

С этими словами она встала и подошла к кустарнику. Ласточки не то что не испугались — они словно обрадовались её присутствию, закружившись вокруг девушки чёрными стрелками. Митий покачал головой: он никак не мог привыкнуть к тому, что Ольму не боялся ни один зверь. Девушка в это время что-то нашёптывала птицам, севшим ей на руки и плечи. Те отрывисто что-то просвистели в ответ и упорхнули прочь.

— Принесут сюда сена, помогут ежам, — пояснила Ольма, вернувшись к Митию и встав напротив него. — А после снова за свои гнёзда примутся.

— Это правильно, — кивнул парень и вдруг замялся. — Ольма, тебе говорили, что… ты очень красивая?

Девушка нахмурилась:

— Любое создание красиво по-всякому. Ты тоже. И ласточки, шиповник, лес… — Последнее слово она произнесла с особой нежностью, обернувшись в сторону стены деревьев. — Только вот я не могу на него посмотреть.

— Из-за матушки? — уточнил Митий, тайком вздохнув: перемена темы его не обрадовала.

— Да, — кивнула Ольма, вновь усевшись рядом с другом. — Боится, что пропаду. Говорит, там нечисть водится, утащит…

— Если б за тобой присмотрели, никто б и не утащил, — задумчиво сказал Митий, пожёвывая травинку.

— Отец тоже против, — сердито буркнула Ольма. — Только Глада с собой берёт. А сам Глад отца не ослушается, побоится.

— Но мне-то никто ничего не запрещал, — хмыкнул парень, искоса наблюдая за подругой. — А мне уж шестнадцать, я почти взрослый, смогу за тобой присмотреть.

Девушка ощутимо напряглась, посмотрев Митию в глаза. Потом медленно повернулась в сторону шумящего Бора: ей казалось, тот звал её к себе… Тряхнув головой, Ольма отогнала наваждение.

— Неправильно. Матушка плакать будет, коли узнает.

— Откуда ж она узнает? — вскинул брови Митий. — Я не скажу, ты тоже не говори. Разве что, — он рассмеялся, — сам Чёрный Бор ей расскажет. Но, я думаю, ему это ни к чему.

— Всё одно, — упрямо сказала Ольма. — Неправильно. Солнце садится, я пойду.

Парень снова вздохнул. «И чего этой девице надо? Поди разбери, что в голове у ней варится…» Поднявшись, он понуро побрёл за подружкой, провожая ту до дома.

Всю ночь Ольма ворочалась и не могла уснуть. Ей всё казалось, что лес зовёт её прямо из открытого оконца, манит, шепчет что-то… В голову крались сомнения: предложение Мития было таким желанным… А сейчас ещё и отец с братом уехали помогать Ивару строить баню, так что никто не заметит… И кроме того, за столько-то лет походов в лес с ними ведь ничего не случилось! Даже Ивар ходил, пусть и нехотя — и всё одно жив да здоров. Так, может, ничего страшного?.. Один раз. Просто посмотреть, что там… И сразу обратно.

На следующее утро Ольма не могла дождаться окончания домашних хлопот, думая лишь о том, как пойдёт в лес. Эта мысль гибким побегом оплетала всё её существо, вытеснив, словно сорняк в саду, все остальные. А где-то рядом притаилась и горечь чувства вины перед матушкой за обман…

Митий встретил подругу, как всегда, за оградой её двора, опершись плечом о частокол. В глазах подошедшей девушки мелькнуло что-то странное, и парень подобрался, выжидающе заглядывая ей в лицо.

— Что?.. — не выдержав, спросил он.

— Я передумала, — тихо ответила Ольма и до боли прикусила губу, всё ещё борясь со своими чувствами.

— Вот и славно! — обрадованно улыбнулся парень. — Увидишь, всё пройдёт как по маслу! Не о чем волноваться. Пойдём.

Снова стена леса перед глазами. Ольма невольно остановилась, решаясь на последний шаг. Митий молча стоял рядом, не торопя подругу. Наконец, тряхнув белокурой головкой, девушка зашла под сень деревьев, мигом укрывшую её от сторонних глаз.

Воспоминания, образы, чувства — всё разом нахлынуло на Ольму, и она с жадным интересом рассматривала каждую травинку вокруг.

— Ну как ты? — поинтересовался Митий.

— Чую, будто я… Дома?

— Ещё бы, у тебя ж со зверьми больше общего, чем с людьми, — весело фыркнул Митий. — Негоже птичку в лес не пускать!

Ольма словно не слышала его слов. С нежностью прикасаясь к коре дубов и сосен, к листьям дикой малины, к податливым побегам хвоща и папоротника, она шла вперёд, чувствуя, как струится сквозь её тело сила всего Леса, как бьётся его большое могучее сердце, как радуется оно её приходу. Каждый шаг давался ей всё более уверенно, и вот она уже почти летела к источнику зова, который теперь слышался совершенно отчётливо. Митий едва поспевал за ней, перепрыгивая поваленные деревья и ямы.

Внезапно Ольма остановилась.

— Что такое? — спросил запыхавшийся уже парень, отметив, что дыхание самой девушки оставалось безупречно ровным.

— Он рядом, — тихо ответила она. — Я его чувствую.

— Кого? — встревожился Митий.

— Не знаю, просто… чувствую что-то, — туманно ответила Ольма, двинувшись дальше.

До сих пор парень был уверен, что мечта девушки побывать в лесу — просто невинная девичья блажь, исполнив которую, он станет её героем. Теперь же поведение Ольмы заставило его по-новому посмотреть на подругу. Черты её лица словно ещё сильнее заострились, во взгляде сквозило что-то по-звериному дикое… Это можно было списать на игру лесных теней и воображения — что Митий и сделал, не желая думать о чём-то ином. «Она просто заигралась», — сказал он себе и направился следом за ней.

Заросли орешника расступились перед Ольмой — Митий был готов поклясться, что она при этом их даже не коснулась, — и друзья ступили на широкую лесную поляну, в центре которой высился настоящий царь: огромный раскидистый дуб, размеры которого потрясали воображение.

— Здесь, — коротко сказала Ольма, прикасаясь к его коре и чувствуя, как в руку толчками идёт тепло. — Меня нашли здесь. Только что-то не так… — Она нахмурилась. — Им тут отчего-то плохо, они тоскуют…

Митий не ответил, оглядывая место. А тут было на что посмотреть: помимо орешника, со всех сторон Сердце Леса окружали колючий терн и высокая жгучая крапива, зато всё пространство под кроной дуба казалось пустым, устланное лишь мягкой травой и мелкими голубыми глазками незабудок. Солнечные лучи лились сквозь просветы в кроне резных листьев, яркими зайчиками играя на буйных зарослях. И — совершенная тишина, удивительная для леса. Где-то вдалеке были слышны лишь отзвуки жизни Бора, но здесь они тонули и рассеивались.

— Так красиво, — восхищённо сказал Митий, озираясь кругом. Подойдя к застывшей Ольме, он осторожно тронул её за плечо. — Тебе нравится?

Та с улыбкой кивнула, наконец посмотрев на друга. Глаза её сияли.

— Спасибо, Митий! — рассмеявшись, девушка обняла его от полноты чувств — первый раз. Парень замер было, но тут же ответил на её жест, зарываясь лицом в пшеничные волосы…

— Ольма… — хрипло прошептал он. Девушка вопросительно посмотрела на него, приподняв голову — и Митий, наклонившись, пылко поцеловал её, прижимая к себе, не обращая внимания на протестующий писк и сопротивление, полностью сосредоточившись на своих ощущениях, на её нежной коже под пальцами: руки, плечи, шея… Ольма отчаянно трепыхалась, пытаясь выкарабкаться из сильной хватки, извивалась ужом под немыслимой тяжестью, и в момент, когда к горлу подкатила плещущаяся через край паника, она зажмурилась, и… всё прекратилось.

Осторожно открыв глаза, Ольма увидела пятящегося Мития, на лице которого застыл настоящий ужас. На него, не издавая ни звука, с оскалом на страшной морде, надвигался огромный чёрный медведь. Девушка застыла: она никогда не видела этих зверей вблизи. Когда Митий спиной упёрся в стену терновника, медведь поднял тяжёлую лапищу с когтями-лезвиями и низко зарычал. «Предупреждает», — поняла Ольма, так и не двигаясь с места. Парень же с воем кинулся прочь, не разбирая дороги.

Медведь повернулся к девушке, подошёл к ней и, бережно обнюхав, боднул её лобастой головой. Ольма погладила зверя между ушами, и тот издал короткий довольный рык.

— А он обещал присмотреть за мной, — сказала девушка медведю, почёсывая седую морду, пересечённую множеством шрамов. — Ничего. Сама тоже неплохо справляюсь.

***

Ольма вышла на опушку леса, прощально проведя рукой по коре одной из сосен. Время в чаще пролетело совершенно незаметно, и пора возвращаться пришла очень быстро. Сердце девушки разрывалось от тоски, но дома ждала мама.

В деревне что-то происходило. Слишком оживлённо. Шумно. Напряжённо… Ольма замерла, не зная, чего ожидать, и опрометью бросилась в сторону дома. Скорее, скорее! Гул сердца отдавал в уши, в голове не крутилось ни единой мысли, пейзаж вокруг слился в пёструю кашу… Ещё быстрее!

Во дворе металась встревоженной птицей Мирша. Завидев дочь, женщина кинулась ей навстречу, утопив в объятиях. Ольма покорно уткнулась лбом в её фартук:

— Мама, прости… Я всё же пошла в лес. Я ослушалась… — И всхлипнула.

— Знаю, знаю… — прошептала Мирша, гладя девушку по голове. — Всё знаю, ш-ш… Не плачь, пойдём скорей в дом. В деревне нынче неспокойно.

— Отчего? — с напряжением в голосе спросила Ольма, когда Мирша закрыла входную дверь.

Женщина поморщилась:

— Слух пошёл… О том, что в деревне лесная ведьма. Потому Чёрный Бор, дескать, и лютует.

— Откуда? — упавшим голосом спросила Ольма, заранее зная ответ.

— Митий, — процедила Мирша. — Ты прости уж меня, дочка, да только мне этот прохвост сразу не по душе был. Повздорили, чай?

— Мы в Бор пошли, — снова виновато опустила голову девушка. — А там он волю рукам дал, — на этом моменте Ольма заметила, как глаза матери потемнели, наливаясь кровью, и поспешно продолжила. — Но меня уберёг сам лес. Не знаю, как объяснить…

Мирша кивнула, собираясь ответить что-то, но её прервал громкий гул с улицы.

В их дворе собралась вся деревня. Многие жители держали в руках вилы или лопаты, большинство гневно сверкало глазами. Мития видно не было.

Мирша вышла на крыльцо, перегородив собой входную дверь — точно медведица, готовая убить за своего детёныша.

— Чего надобно? — грубо спросила она. Вперёд вышел хлипенький мужичок, вполовину мельче самой Мирши, и елейным голосом проговорил:

— Здрава будь, хозяйка, мир дому твоему…

— И тебе того ж, Сентий, — перебила его Мирша, прищурившись. — Ещё раз спрашиваю: чего надобно?

— Дык это, — растерялся тот. — Говорят, дочка-то твоя — ведьма лесная, лес зачаровала, от и нет житья нам, людям простым.

— И чего вы хотите? — ещё мрачнее уточнила женщина.

— Ну, как положено, — взгляд говорившего вконец потух, — ведьму предать священному огню, чтобы, значит, чары её колдовские развеять…

— Ты если хоть на шаг к моей дочери подойдёшь, я сама тебя священному огню предам, — прошипела Мирша, заставив собеседника вздрогнуть. Затем она обвела взглядом остальных собравшихся. — Люди добрые! Что ж это делается? По навету наглого юнца вы готовы сжечь заживо невинную девочку? Когда лес начал свои зверства, ей и двух лет не было! Какая ж она ведьма? Окститесь! Ладно сопливый мальчишка, но уж вы-то… Стыдно должно быть.

Она неодобрительно покачала головой, поджав губы. Под её взглядом люди теряли свой запал, понуро опускали головы и чесали в затылке. Гнев толпы — что спичка: вмиг разгораясь, вмиг и тухнет. Бормоча невнятные извинения, люди стали расходиться по домам. Внимательный глаз Мирши заметил Мития, сбежавшего раньше прочих.

***

Несколько дней Ольма не выходила из дому, боясь встречи с недовольными соседями. Её матушка была рада, что дочь в безопасности, однако понимала, что долго так продолжаться не может, поэтому надеялась на скорое возвращение Верна и Глада. Благо, ждать пришлось и впрямь недолго: на пятый день Ольма услыхала знакомые тяжёлые шаги.

Девушка вскочила с места и кинулась на шею отцу и брату: никогда ещё она не была так рада их видеть. Верн с Гладом на миг замерли, не ожидав от Ольмы такой тёплой встречи, но тут же заключили её в круг объятий, развеяв этим простым жестом все её тревоги и страхи.

Ольма сидела на том же пригорке перед лесной опушкой, на сей раз одна. С тоской глядя на любимый пейзаж, она чувствовала себя совершенно потерянной — словно ей не было места среди людей. Кроме приёмной семьи, её и в самом деле никто не волновал… С Митием ей нравилось гулять лишь потому, что он тоже любил природу — пусть и не так, как она сама, а всё-таки…

А теперь и общения с ним не стало. Но Ольме это почему-то и не было нужно: она искала друзей лишь для спокойствия матери, хотя на самом деле ей куда приятнее было обходиться вовсе без людей. Как сейчас. Ведь вокруг столько всего живого, что ты никогда не можешь остаться по-настоящему один!

Птицы внезапно умолкли. Ольма обернулась. Позади неё в нескольких метрах стоял Митий.

— Надо мной теперь вся деревня потешается, — прорычал он. — Из-за тебя! Из-за твоего ведьмовства! Ведь это ты натравила на меня того медведя, да? Признавайся!

Ольма покачала головой:

— Это всё лес. Он защищал меня.

— От чего? — ещё пуще разозлился парень. — Нашлась недотрога! Ничего бы с тобой не сталось! А вот я по твоей прихоти стал посмешищем…

Тут он прищурился, с подозрением глянув на Ольму:

— Лес, говоришь, защитил?.. Ну так сюда он, пожалуй, не доберётся! А вот тебя стоит проучить за то, что ты сделала!

Девушка испуганно попятилась от бывшего друга, в глазах которого плясали искорки безумия. Обернувшись, она почувствовала нарастающую панику: до леса было слишком далеко… Добежать не выйдет.

Митий тоже это понял, поэтому, кинувшись к Ольме, без труда заломил ей руки за спину и больно дёрнул за длинные волосы:

— Да успокойся, ничего я тебе не сделаю, просто чуток разукрашу, чтоб думала в другой раз…

Резкий удар под рёбра заставил девушку согнуться пополам и упасть в траву. Страх вдруг ушёл. Лёжа на земле, она всем телом чувствовала, как тянутся к ней живительные нити леса. Ещё один удар — и резкая боль вспышкой разбудила смутные образы, выстроила кусочки разрозненных картинок в единое целое. Лесная опушка, шиповник, птичьи гнёзда, медведь… Огромный дуб. Ольма всё вспомнила.

***

Когда деревья в лесу становятся совсем старыми и закрывают кривыми толстыми ветвями всё небо, а новые не могут найти себе места под солнцем, когда зверям становится нечего есть, а травам не хватает воды и тепла — рождается Лесная Царевна. Она появляется цветком папоротника в одном из укромных уголков, и всяк зверь, всякая птица, всякое дерево оберегают её и помогают ей. Царевна наполняет лес своей живой силой, даёт ему возможность перерождения. А когда она вырастает — становится полноправной его хозяйкой, и её собственная жизнь повязывается с ним единой нитью. Теперь, коли умрёт Царевна — умрёт и сам лес, и наоборот.

Время Чёрного Бора близилось к закату — и он явил этому миру свою новую хозяйку. Когда девочку забрали из леса, он стал терять силу и гибнуть: оттого и появились непроходимые заросли, оттого и стали выходить к людям голодные звери… Оттого и тянуло Ольму обратно всё больше и больше с каждым годом. Лес медленно умирал без своей Царевны.

***

Всё ещё лёжа на земле, девушка вдруг расхохоталась, заставив Мития в недоумении отпрянуть:

— Ты что, умом тронулась?

Ольма, не ответив, провела по земле узкой ладонью: ноги её обидчика тут же опутали дикие травы, намертво пригвоздив того к земле, а самые длинные стебли связали и руки. Парень попытался дёрнуться, но путы были крепки — и теперь панический ужас начал нарастать уже в его собственной груди.

— Ольма, ты что… — сглотнув, сказал он. — Мы же друзья, я ведь пошутил…

Изменившиеся черты лица Ольмы делали её больше похожей на мавку или русалку — но никак не на человека. Чёрные омуты глаз без зрачка контрастировали с бледной, почти белой кожей, волосы гривой развевались за спиной, на тонких пальцах заострились длинные ногти… Снова рассмеявшись, она вскинула руки и закружилась вокруг своей оси, лихо притаптывая левой ножкой. Небо вмиг почернело от обилия разномастных птиц, заполонивших его: там были и смоляные вороны, и пёстрые иволги, и хищные беркуты, и крохотные зарянки — все они, забыв о том, кто из них добыча, а кто охотник, пришли на помощь своей хозяйке. От их клёкота и гомона заложило уши, но Митий не обратил на это внимания. Беспомощный, опутанный по рукам и ногам, он в ужасе смотрел, как Ольма, всё ещё смеясь, указывает рукой в его сторону — и крылатая лавина резко обрушилась вниз, разинув острые клювы, расставив изогнутые когти... И света белого не стало.

***

— Получается, мы выкрали тебя из леса, а не спасли? — ошарашенно прикрыла рот рукой Мирша.

— И лес стал свирепствовать тоже по нашей вине? — угрюмо поддакнул ей Верн.

— А ты все эти годы рвалась домой, к настоящей семье… — понуро добавил Глад.

Ольма тепло улыбнулась. Сейчас о её нечеловеческой сути снова ничто не напоминало, но девушка словно расцвела, сияя радостью.

— Окажись я настоящим ребёнком, я не выжила бы в лесу, — мягко сказала она. — Вы всё сделали правильно. Пока есть такие люди, как вы, этому миру не грозит гибель. Здесь, — она обвела глазами всю избу, — я знавала лишь любовь и ласку. Теперь я понесу их в свой лес. И каждый из вас всегда будет там желанным гостем.

***

С той поры всё встало на свои места. Чёрный Бор быстро наполнился жизнью. Деревня вздохнула спокойно: потихоньку в лес снова потянулись целые семьи, по грибы да по ягоды. Мирша, Верн и Глад нет-нет да захаживали к огромному дубу, чтоб увидеться с Ольмой, всегда радушно встречающей их.

А вот Мития никто больше не видал. В деревне шептались, что он не вынес позора да и утопился. Слухи эти разносились ветром, а на верхушках вековых сосен перезвоном рассыпался смех Лесной Царевны.

Волчьими тропами

Среди людей принято считать, что оборотни живут по-волчьи, по-звериному: спят вповалку в тёмных пещерах, едят лишь сырое мясо, а ипостась человека принимают затем только, чтобы заманить в лес очередную жертву… И если бы эти слухи были правдивы, то подобная история никогда бы не случилась.

Свирепый Сварг был вожаком стаи оборотней, насчитывающей две полусотни голов. Своё место он занял по наследству от отца, став пятым по счёту вожаком рода. Однако это звание нельзя получить лишь по праву рождения — любой наследник сперва должен доказать, что достоин вести стаю. Со слабым вожаком стая слабеет и гибнет, а потому не может допустить к власти негодного.

Сварг негодным не был. С самого детства он проявлял себя как смелый волк и, что ещё важнее, — как хороший лидер. С возрастом ум его заострился, амбиции возросли, а излишняя самонадеянность успешно сгинула после нескольких попыток свержения. Под руководством Сварга стая выросла почти вдвое: к ней примкнули многие семьи помельче, да и волчат стало выживать куда больше прежнего. Он был жёстким, как вековые деревья, но справедливым; холодным, как речные камни, но истово любящим свою стаю. О таких, как Свирепый Сварг, ещё при жизни слагают легенды… И именно такие, как он, часто являются объектом самой лютой ненависти.

История, о которой пойдёт речь, случилась поздним летом, уже на самом его исходе. Солнце ещё грело, но ветер уже нёс с собой запахи осени, а темнота ночи начинала понемногу брать верх над светом дня.

Свирепый Сварг был у себя, в той комнате, что называлась «местом для дум», и размышлял о том, где лучше выстроить новый дом для юного Ярваса, который недавно доказал своё право на совершеннолетие. Если бы на вожака сейчас мог посмотреть кто-то из людей — едва ли он смог распознать в нём оборотня. Высокий широкоплечий мужчина сидел в самом обычном кресле, прикрыв глаза. Говорят, у оборотней острые уши, из которых торчат клоки густой звериной шерсти — однако ничего подобного в облике Сварга не наблюдалось. Даже чёрная борода с едва заметной проседью была аккуратно подстрижена, а волосы подобающим образом расчёсаны. И лишь когда вожак открыл глаза, стала ясна его звериная природа: янтарные, с узким хищным зрачком, они никак не могли принадлежать человеку. Его прервал — нет, не стук в дверь, а предшествующий ему запах другого члена стаи.

— Войди, — сказал оборотень.

Дверь распахнулась, и в комнату вошла девушка с копной тёмно-серых волос, отливающих сталью.

— Ясных ночей, Сварг, — склонила она голову в знак почтения.

— Лютава, — добродушно кивнул вожак. — С чем пришла?

От его глаз не укрылось, что девушка смущённо отводит взгляд и переминается с ноги на ногу. Будь она в звериной ипостаси, точно прижала бы уши к голове и поджала хвост.

Лютава — она же Люта, как прозвала её приёмная мать — пока не имела второй части имени и совершеннолетней не считалась, хотя этот день должен был вот-вот настать. Оборотни взрослеют долго, и пусть на охоту их пускают с младых когтей, взрослыми считаются лишь после двадцати лет. Но, несмотря на близящийся порог совершеннолетия, Лютава оставалась наивной и непосредственной — сущий ребёнок. Сварг считал её кем-то вроде дочери, так как выросла девочка именно в его доме и под присмотром его жены, но родной им не была. Родители Люты погибли, когда та была ещё совсем несмышлёнышем, и волчонка забрал себе в семью вожак. Помимо неё он взрастил ещё двоих сыновей, оба из которых уже прошли обряд взросления и покинули отчий дом, перебравшись в собственные по соседству. Старший и сам готовился стать отцом, средний собирался жениться. Стая росла.

— С просьбой о совете старшего, — ответила Лютава, наконец подняв глаза — такие же жёлтые, как у любого из оборотней.

— Слушаю. — Сварг выпрямился и подался чуть вперёд, выказывая внимание к делу своей воспитанницы.

— Я знаю, что это запрещено, — дрожащим голосом проговорила Люта, вновь опустив голову, — но я тайком бегала в деревню людей. Мне было интересно, какие они… как живут. И так вышло, что я завела дружбу с одним из них. Мы виделись, разговаривали. Он славный.

Слова давались Лютаве тяжело. Она путала буквы, говорила отрывисто, не знала, куда деть руки. На которых, к слову, даже начали чернеть и удлиняться ногти… «Неконтролируемое частичное обращение, — подумал вожак. — Совсем плохо дело».

— Скоро моё совершеннолетие, — продолжила Люта. — Я бы хотела вашего благословения на свадьбу.

Сварг знал, что она попросит именно об этом. Быть вожаком — значит быть в курсе всего, что происходит в стае. Даже того, о чём не знает больше никто… Поэтому он, конечно, видел, как Люта самовольно отлучается, когда думает, что её не хватятся. Чуял запахи, которые она приносит на волосах. Он всё знал — и знал также, что ответит ей, когда она придёт к нему со своим вопросом.

— Ты не понесла от него? — уточнил Сварг. Нужды в этом не было: и так ясно, что нет. По волчице всегда видно, в тяжести ли она — это отсеивает от неё других самцов. Однако вожак хотел посмотреть на реакцию Люты. Девушка зарделась, но гордо вскинула подбородок:

— Что вы! Я сказала ему, что до свадебного обряда не стану… Это не в наших обычаях.

Сварг кивнул. Затем сделал вид, что надолго задумался о чём-то. Наконец, когда молчание затянулось настолько, что заполнило собой всё пространство комнаты, сказал:

— Лютава, ты знаешь правила не хуже меня. Оборотень не может связывать судьбу с человеком. И это не моя прихоть. Он видел тебя в звериной ипостаси? Молчишь… Не видел, стало быть. Значит, ты понимаешь, о чём я говорю. Люди не могут мириться с нашей натурой, она отвращает, пугает их. Они никогда не смогут понять нас, а всё непонятное они стремятся уничтожить. — Помолчав, он добавил: — Но ведь тебя не остановит мой запрет, так ведь? Сбежишь, если я не дам добро?

Люта вздрогнула: она не ожидала, что вожак разгадает её запасной план, и теперь не знала, как реагировать.

— Есть только один выход, который я могу тебе предложить, — вздохнул Сварг. Лютава в надежде встрепенулась. — Существует некий… обряд. Он позволяет человеку переродиться и стать одним из нас. Твой возлюбленный пойдёт на это?

— Я… не знаю… — в растерянности пролепетала девушка.

— Тебе бы лучше убедить его, — серьёзно посоветовал вожак. — Иначе ты лишишься либо семьи, либо этого человека. Если он готов пойти на такой шаг ради тебя, это сделает ему честь.

Он с удовлетворением наблюдал, как неуверенность в глазах воспитанницы сменяется решимостью.

***

Путь от родного поселения до человечьего занимал около двух часов пешим шагом и вчетверо меньше — крупной рысью в волчьей ипостаси. Лютаве была ведома по меньшей мере дюжина разных дорог к деревне её возлюбленного, Дана: она давно привыкла скрываться и путать след. Сейчас волчица, конечно, выбрала самую короткую из этих троп.

Назначать встречи в их ситуации было не так-то просто. Требовалось, чтобы Люту никто не заметил, иначе в деревне тут же подняли бы тревогу, ведь оборотней местный люд боялся как огня. И даже человечий облик не смог бы никого обмануть: глаза выдавали. Поэтому чаще всего о встрече уговаривались заранее, а если у кого-то одного не выходило прийти — приходилось пользоваться условными сигналами.

Благо что на этот раз и Лютава, и Дан смогли прийти в назначенное место вовремя. Это была небольшая пещера у реки, скрытая густыми зарослями. Люта нашла её случайно, по запаху: раньше здесь было логово медведя, но зверь по какой-то причине давно покинул его, оставив лишь застарелые метки. Вместе с Даном она натаскала сюда шкуры животных, мешочки с травяными чаями и несколько бурдюков с питьевой водой. Это место стало их маленьким личным раем, в котором они забывали обо всём на свете. Долгие разговоры под треск костра, шёпот о самом сокровенном, холодные ночи, в которые они согревали друг друга своим теплом — всё это оба несли в сердце, хранили, словно сокровище. Да всё это и было сокровищем, ведь что может быть ценнее любви?

И всё-таки Лютава волновалась. Приближаясь к заветной пещере, гадала: согласится ли Дан на предложение вожака? Разделит ли вместе с ней волчью судьбу? Не побоится, не побрезгует ли?..

Дан уже ждал её внутри. С радостью бросившись ему в объятия, девушка застала его врасплох: походка оборотня почти бесшумна в любой ипостаси. Первые несколько минут им было не до разговоров, ведь не так уж часто они могли видеться, смотреть друг другу в глаза, заливисто хохотать невесть над чем… И лишь потом Дан спросил, как прошёл разговор. Сердце девушки вновь заколотилось о рёбра. Согласится или нет?..

***

Обряд перерождения был сложен и требовал серьёзной подготовки. В известность были поставлены все взрослые члены стаи. Посредине поселения, на площади, установили особый обрядовый камень, начертив на нём руны жизни, смерти и нового начала.

Лютаве повезло: вожак сказал, такой ритуал возможно совершить лишь в день совершеннолетия оборотня, который возьмёт на себя смелость дать человеку новую жизнь. Таким образом волчонок перерождался в волка вместе с человеком. Это мог быть кто угодно, но Люта, конечно, хотела сделать всё сама, раз уж ей выпал такой шанс.

Её человек согласился. Сварг не сомневался, что так оно и будет, но в глубине души надеялся, что тот струсит, а Лютава разочаруется в своём выборе. Но богам было угодно иначе…

Вожак наблюдал за приготовлениями с крыльца своего дома. Всё было почти готово, и время ещё оставалось — но Сварг начал тревожиться. А ну как передумала и сбежала вместе со своим избранником?

Но в этот момент острый глаз выхватил из темноты два силуэта, направляющихся к поселению. «Идут! Идут!» — послышалось отовсюду отрывистое тявканье членов стаи. Никто из них не обращался в зверя, но волк в любой ипостаси остаётся волком. Сварг поднял голову к небу. Луна уже взошла. Можно начинать.

Лютаву отвели в дом, чтобы должным образом подготовить к ритуалу, а человека оставили в центре очерченного круга на площади. «Хилый. Слабый», — презрительно сморщился Сварг, обнажив клыки. Неужели Люта не могла найти достойного из волков? Да хоть бы и в чужой стае, всё лучше, чем связываться с человеком…

Время бежало удивительно быстро. Сваргу показалось, будто прошла всего минута, а Люту — всю разукрашенную рунами, как подобает — уже вывели в центр круга. «Пора».

— Стая! — громогласно рыкнул Сварг, удовлетворённо отметив, как человек вздрогнул от его возгласа. — Сегодня у моей дочери, Лютавы, первая Ночь Волка. Из волчонка она станет полноправным членом стаи. Но прежде она проведёт обряд перерождения, который видели на своём веку лишь старейшие из нас. Человек!

Тот вновь вздрогнул, но послушно поднял голову на вожака. Сварг не удосужился заранее узнать его имя.

— Ложись на обрядовый камень. И помни: волк всегда остаётся волком, в какой бы ипостаси ты его ни застал.

Человек сомневался, Сварг видел это и чуял его страх. Оно и немудрено: вокруг было столько голодных жёлтых глаз и клыков… Иной бы, пожалуй, уже обделался от ужаса.

Лютава ободряюще коснулась руки своего возлюбленного и что-то прошептала ему на ухо. Тот кивнул и последовал указанию вожака, улегшись на обрядовый камень. Вся стая тут же пришла в движение. Точно пчелиный улей, повинуясь скорее инстинкту, нежели знанию, волки замкнули круг и пошли вдоль камня, своими шагами создавая какой-то странный гипнотический ритм… Люта стояла в центре этого дикого танца и какое-то время смотрела на соплеменников. Потом подняла вопрошающий взгляд на вожака. Сварг кивнул ей, и девушка обратилась.

Обращение — это красиво. Зрелищнее, пожалуй, лишь полнолуние в ясную погоду, так считал Сварг. Всего несколько секунд, неуловимо быстрый кувырок в воздухе — и вот на поляне уже стоит величественный серый зверь. Шерсть его переливается светом рун, что были начертаны на коже человеческой ипостаси, во взгляде — ум и решимость, пружинистые лапы готовы к прыжку… И прыжок не заставляет себя ждать: раз — и гибкое волчье тело уже приземляется над слабым человечьим. Кажется, от страха тот не кричит лишь потому, что замер, точно кролик. Луна уже вошла в полную мощь, освещая всё-всё на площади…

Люта завыла, обращаясь к небесному светилу: за помощью в перерождении, за одобрением своего взросления. Вой её длился долго, переливаясь всеми возможными оттенками звука… Стая продолжала отбивать ритм. Человек не шевелился, хотя Сваргу даже с его места было видно, как того бьёт крупная дрожь.

И вот, в решающий момент, Люта резко опустила голову и впилась белыми клыками в уязвимую человечью шею — и он всё-таки закричал от боли, но крик этот был недолог. Стая остановилась. Умолкла. Было в этом молчании что-то торжественное.

Волчица подняла окровавленную морду, довольная собой. Глаза её сияли, и если бы она могла говорить в этом облике, спросила бы: «Сейчас? Он переродится прямо сейчас?»

Сварг молчал. Не было нужды ничего говорить. Люта глядела на тело своего возлюбленного, так и не ставшего ей мужем. Теперь секунды тянулись долго-долго, и прошла, кажется, целая вечность, прежде чем вожак заметил, как радость в глазах волчицы гаснет, сменяясь совсем иными эмоциями. Осознание. Ужас. Боль. Гнев. Отчаяние.

Она тут же обратилась вновь. Растрёпанная, всё ещё с окровавленным лицом, она взвыла уже по-человечьи:

— Ты обманул меня!

Всё так. Не существовало никогда обряда по превращению человека в оборотня. Лютава этого не знала — и только что убила своего возлюбленного, став взрослой. Так было нужно. Так было правильно.

***

В голове было мутно и тошно, в ушах звенело, а перед глазами плясали цветные круги. Кровь во рту ощущалась тошнотворно сладкой — хотя раньше Люте всегда нравился её вкус. Девушка встряхнула головой в надежде прийти в себя, но от этого цветные круги зарябили ещё сильнее, а к головокружению прибавилась тупая боль, сдавливающая виски. Мыслей не было. Какое-то очень долгое, бесконечное время их не было совсем. Казалось, сознание всеми силами противится тому, чтобы принять произошедшее, пытается не разрешить ему стать правдой. Как будто от этого хоть что-то зависело… Ведь всё уже произошло. Дан мёртв. Она сама — своими клыками! — совершила страшное. Вся боль, вся тяжесть сплелись в тугой комок и потребовали срочно найти кого-то, на кого можно возложить ответственность за смерть Дана. Иначе она повисла бы на шее Люты чудовищным, неподъёмным грузом.

И, конечно, виноватый был тут же найден. Меркнущее сознание сфокусировалось, муть и тошнота уступили место гневу, нашедшему выход в яростном крике — Люта даже не заметила, как обратилась в человека:

— Ты обманул меня!

Никогда ещё она не обращалась к Сваргу столь неуважительно. Люта почитала его не только как приёмного отца, но и как вожака, а чувство иерархии в стае много сильнее любых семейных уз.

— Зачем вы это сделали?.. — дрогнувшим голосом продолжила она. Гнева не хватило надолго: стоило лишь вспомнить о статусе Сварга, как инстинкты подавили ярость. У вожака всегда есть причины поступать так или иначе. Вожак всегда прав. Вожаку виднее…

Гневный оскал сошёл с её лица, гордо расправленные плечи чуть поднялись, рефлекторно пряча уязвимую шею, из глаз ушёл лихорадочный блеск. Сейчас ей хотелось лишь одного: чтобы Сварг ответил. Объяснил, почему принял такое решение. Ведь он имел полное право не делать и этого.

Её взгляд невольно зацепился за других членов стаи, которые всё ещё стояли вокруг неё. На лицах некоторых виднелось сочувствие, на иных — безразличие, на третьих — лишь снисходительная улыбка… Кто из них знал заранее, что не существует никакого обряда перерождения? Люта не смогла бы определить. Да и какая, в сущности, разница… Главное — что знал Сварг. Знал — и обманул. Сейчас эта ложь казалась Лютаве гнуснейшим предательством, от которого клокотало всё её существо, несмотря на инстинкт подчинения.

Вожак всё-таки ответил.

— Я сразу сказал тебе: оборотень не может связывать свою жизнь с человеком. Теперь, вкусив людской крови, ты знаешь, что такое — быть настоящим волком. Отныне имя твоё — Смертная Люта. Стая! Принимайте волчицу в ряды старших!

Волки радостно взвыли, поздравляя Лютаву с новым именем и статусом. Сама же она не могла оторвать непонимающего взгляда от удаляющейся спины вожака…

***

Первую Ночь Волка было принято проводить в кругу товарищей по охоте. Обычно это делалось в лесу, в каком-нибудь укромном месте. В случае Лютавы таким местом стала небольшая поляна у старого дуба, скрытая от посторонних глаз густыми зарослями колючего кустарника.

Ближайшими подругами Люты были Леста и Рьяна, сёстры-близнецы, всего на пару сезонов старше неё самой. Они единственные из всей стаи знали о её связи с Даном, а потому сейчас глядели на неё с искренним сочувствием.

— А я сразу говорила, не доведёт это до добра, — вздохнула одна из сестёр.

— Рьяна! — возмутилась вторая. — Люте и так непросто!

— Знаю, — огрызнулась та. — А что теперь поделаешь?

— Я дала ему обещание, — глухо проговорила Лютава.

— Что? Какое такое обещание? — напряглась Леста, повернув к ней голову.

— Я дала Дану слово, что с ним всё будет в порядке. Только так он согласился на обряд, — прошептала Лютава. — А теперь… Выходит, я сама же напала на него и нарушила свою клятву.

— И вовсе не так выходит, — горячо возразила Рьяна. — Ты не нарочно это сделала. Вожак ввёл тебя в заблуждение, иначе ты бы не укусила Дана. И вообще не привела бы его в стаю!

— Клятва требует мести, — прорычала Лютава. — И раз Сварг виноват, то ему и ответ держать.

— Очнись, Люта, — осуждающе покачала головой Леста. — Волчица не имеет права бросать вызов вожаку. Твоя клятва важна, но иерархия в стае много выше неё. Не сходи с волчьей тропы, не стоит гневить богов. Ничего хорошего этот выбор не принесёт.

Волчьей тропой было принято называть самые древние обычаи оборотней, на которых строился весь уклад их народа. И прямое неповиновение волчицы вожаку было одной из таких троп.

— Леста права, — кивнула Рьяна. — Вспомни, сколько волчиц до тебя попадали в капкан, где им приходилось выбирать меж личным долгом и подчинением вожаку? Нарушение клятвы не сожжёт тебя, если случилось так, что обещание идёт вразрез с законами стаи. Ты свободна от данного слова, Люта.

Лютава молча кивала, соглашаясь с подругами. А что она могла возразить? Эту тропу вытоптали много веков назад их общие предки. С чего бы сейчас возникла причина свернуть с неё?

Уснуть девушке не удавалось. Леста и Рьяна, свернувшись одним серо-бурым клубком, давно уже мирно посапывали в корнях столетнего дуба. Лютава же сидела, прислонившись к стволу дерева, и смотрела в темноту. На губах и языке ей всё ещё чудился привкус крови Дана. Теперь он не казался отвратительным, однако заставлял снова и снова проживать момент, когда Лютава вонзила клыки в беззащитную шею человека, что ей доверился… Девушка сморгнула набежавшие слёзы, утёрла лицо рукавом.

— Не могу так, — прошептала она сама себе. — Не могу просто смириться.

Любовные клятвы страшнее прочих. Они жгут душу и сердце, заставляя забыть об иерархии, статусе, законах. Люта вдруг чётко осознала, что должна сделать. Все доводы, причины в мгновение ока стали неважными. Волчья тропа, только что бывшая надёжной и ясной, вдруг затерялась в высокой густой траве.

Девушка отодвинулась от дерева, резким кувырком обернулась волком. Напоследок посмотрела на спящих подруг. «Простите», — подумала на прощание. И, сверкнув жёлтыми глазами, потрусила в сторону родного дома. За смерть Дана виновный должен отплатить своей кровью, а там… будь что будет.

Люте не впервой было пробираться домой тайком: сколько уж раз она прибегала так с ночных свиданий! Воспоминания снова больно резанули сердце, и волчица ускорила шаг. Нужно было покончить с этим как можно быстрее.

Попасть в спальню к Сваргу было не намного сложнее. Вожак и его жена ценили уединение, а потому привыкли спать по отдельности, в разных комнатах. Бесшумно открыв дверь, Люта вошла в спальню. Зоркие глаза хищника хорошо видели в темноте, а потому девушка, нигде не споткнувшись и не издав ни единого звука, подкралась к кровати, и…

Постель была пуста. Разочарованно отпрянув, Люта принялась лихорадочно соображать: неужели именно сегодня вожак решил навестить супругу? Или…

— Я знал, что ты придёшь.

Глубокий низкий голос подействовал на Лютаву как ушат холодной воды. Она замерла, боясь пошевелиться. Затем всё-таки медленно обернулась. Сварг сидел в кресле, скрытый тенью, лишь янтарные глаза поблёскивали. И почему-то не недобро, как ожидала Люта, а… печально. С сочувствием.

— Мне жаль, Люта, — к облегчению девушки продолжил Сварг: от растерянности Лютава совершенно не знала, что говорить. Ведь она пришла затем, чтобы убить — не просто вожака, но того, кто взрастил и воспитал её. — Я недосмотрел… Стоило приложить больше усилий для того, чтобы ты не ступила на этот путь. Но когда я заметил твои отлучки, было уже поздно что-то предпринимать. Я виноват перед тобой, девочка. Но я не мог поступить иначе. Ты не послушала бы меня, и это могло стоить тебе жизни. Совсем как твоей матери.

Люта застыла, не веря своим ушам.

— Но мои родители умерли, когда…

— Твоим единственным родителем была мать! — оскалившись, рыкнул Сварг. — Отца же можно назвать лишь ошибкой природы. Он был человеком. Трусом и лжецом. Когда твоя матушка отяжелела, она не сразу рассказала ему об этом: понимала, что тот будет против и потребует скинуть дитя. Пришла уже с ребёнком, думала пробудить в нём отцовские чувства. Что ж, чувства-то она вызвала, да только не те… Ублюдок побоялся, что в людской деревне прознают о его связи с волчицей, и напал на неё. Еле лапы унесла… Детёныш остался цел, а вот её мы спасти не смогли.

Сварг помолчал, нахмурившись. Воспоминания о тех днях до сих пор вызывали у него боль, хоть и минуло уж двадцать лет.

— Я тогда только стал вожаком. Не успел разобраться, не смог предотвратить… В её смерти была и моя вина. Потому я и взял осиротевшего детёныша в свою семью. Тебя, Люта. И вновь не уберёг…

— Значит… — Девушка сглотнула. — Значит, я — полукровка?

— Нет, — поморщился Сварг. — Хвала всем богам, нет. При связи оборотня с человеком кровь волка всегда берёт верх. Полукровок не существует. И, надо сказать, ты взяла лучшие качества от своей матери. Она была прекрасной охотницей и верным товарищем… Стая до сих пор скорбит о ней, хоть и не знает никто из волков о тайне твоего рождения. И не стоит им знать.

Повисло неловкое молчание. Вожак долго смотрел на Лютаву: исподлобья, выжидающе. Сказал:

— Теперь ты услышала всё, что должна была. Стоило давно об этом рассказать, но… как-то не до того было. Да и не люблю я вспоминать эту историю. Я исполнил свой долг. Можешь брать то, за чем пришла, Смертная Люта.

Сварг расстегнул ворот рубашки, обнажив горло. Девушка же словно окаменела и не могла двинуться с места. Она и сама не понимала, что выбило её из колеи больше: рассказ вожака или его готовность умереть от её клыков.

Время шло. Сварг ждал, не отводя от Лютавы тяжёлого взгляда. А та всё медлила, кусая губы: ей совсем не нравилось предложение вожака «довершить дело», несмотря на то, что за этим она сюда и пришла. Вся её решимость испарилась в одночасье, уступив место сомнению. Что-то было не так, что-то не давало ей сделать последний шаг на пути к цели… Но что?

Рассказ о судьбе матери? Тайна о собственном происхождении? Или…

— Я не буду этого делать, — наконец выдохнула девушка, поняв, что её останавливает.

— Отчего же? — вскинул брови Сварг. Удивлённым его, впрочем, нельзя было назвать. Скорее всего, решил, что воспитанница просто струсила.

— Вы сказали, что не уберегли маму, — напомнила Люта, — а теперь и меня. И ещё сказали, что чувствуете вину за это. Если я сейчас убью вас, это станет вашим искуплением. Расплатой за совершённые ошибки. Но я не буду брать на себя вашу ношу. Спасибо, что рассказали мне правду. Теперь я не держу на вас зла, но и искупления дать не могу. Не имею я такого права. Я — просто волчица, вы же — вожак стаи. Каждому своё.

Вот теперь Сварг по-настоящему удивился. Слова Люты задели его за живое, но поспорить с ней он не мог… Ведь она была абсолютно права.

— И что ты намерена делать? — осторожно уточнил оборотень.

— Мне стоит уйти, — с грустью в голосе ответила Люта. — Я нарушила клятву, данную Дану, и мне больше нет места в стае.

Вожак поморщился:

— Ты имеешь право не исполнять её, я же…

— Я знаю, — печально кивнула девушка. — Слово вожака сильнее личных клятв. Но после всего… Я просто не могу остаться здесь. Так будет правильно.

— Воля твоя, — неохотно ответил Сварг. — Но если ты когда-нибудь захочешь вернуться — стая всегда тебя примет, покуда я жив. Помни об этом.

— Спасибо, — искренне поблагодарила Люта, впервые за последнее время слабо улыбнувшись. — И ещё кое-что… У меня будет к вам последняя просьба перед уходом.

— Любопытно. Какая же?

— Дан должен был стать оборотнем. Так мы с ним думали. И пускай этого не случилось, но… Я хочу похоронить его по нашим обычаям, чтобы хотя бы после смерти мы с ним смогли встретиться в небесных лесах. Это возможно?

Сварг задумался. На его лице отражались противоречивые чувства. Он явно не был в восторге от идеи Люты, но при этом страстно желал сделать для неё что-то напоследок…

— Ладно, — всё-таки согласился он. — Даю тебе дозволение вожака. Сможешь сама провести обряд?

Люта с готовностью кивнула. И, медленно подойдя к Сваргу, неуклюже обняла его. В этот жест она вложила всё, что смогла. Благодарность за его согласие, признательность за все годы воспитания, боль от утраты любимого, тяжесть перед своим уходом и ещё тысячу вещей, которые невозможно передать словами… И вожак, конечно, всё понял. Он ответил ей своим объятием: поддержкой, мольбой о прощении, горечью грядущей разлуки, отцовским напутствием… и бесконечной любовью.

***

Когда последний камень был уложен на свежую могилу, в которой упокоилось тело Дана, уже начинало светать. Лютава подняла голову к небу и зашептала потаённые ритуальные слова, призванные помочь душе оборотня найти дорогу к бескрайним небесным лесам и воссоединиться с сородичами. По щекам девушки текли горячие слёзы, губы дрожали, но она продолжала говорить, говорить, говорить…

«Прости меня, милый Дан, — думала она, — прости, если сможешь. Я так хотела быть вместе с тобою, что погубила тебя. Надеюсь, твоему духу понравится быть оборотнем… Надеюсь, мой ритуал поможет тебе хотя бы посмертно стать одним из нас».

Закончив, она завыла, подняв голову к небу: не оборачиваясь в зверя, но совсем по-волчьи. Эту жалобную песнь подхватили кроны высоких деревьев, капля за каплей вытягивая из сердца боль и тоску…

И в какой-то момент Люта услышала, как её собственному вою вторит ещё один: словно бы издалека, но совсем рядом. Его можно было бы спутать со свистом ветра, но девушка точно знала: это дух Дана поёт вместе с ней. Поёт о том, что всё у них получилось. О том, что он прощает её, о том, что любит, о том, что будет ждать на небесных волчьих тропах столько, сколько понадобится. Мокрое от слёз лицо Лютавы озарила улыбка.

Она ещё долго сидела у груды камней. Точно такая же груда только что свалилась с её души, перестав терзать своим тяжким грузом. Люта наслаждалась ощущением того, что всё — правильно. Всё — так, как должно быть.

Девушка не знала, что ждёт её там, куда она отправится. Не знала она также, вернётся ли однажды в стаю. Но на душе её было на удивление легко и спокойно.

Волчья тропа широка и надёжна. По ней можно идти всю жизнь. Не сворачивать, не останавливаться. Так поступают многие.

С волчьей тропы можно свернуть. Заблудиться в лесу, потом вернуться обратно.

А можно не возвращаться и проложить свою. Кто знает… Может, она будет счастливее?

Наследие Ярвена-старшего

Детство моё было вполне счастливым. Любящие меня и друг друга родители. Достаток, благодаря которому я ни в чём не знал нужды. Место в элитной академии при дворе Императора. Друзья. Грандиозные планы на грядущую жизнь...

Бывали, конечно, и пасмурные времена, но они быстро сменялись солнечными — стоило только подуть переменному ветру.

Но однажды пасмурное время задержалось надолго. По императорскому указу мой отец принял участие в очередной дипломатической миссии и где-то в чужой стране подхватил заморскую лихорадку. Вернувшись, он тут же слёг, а местные лекари — даже придворные! — беспомощно разводили руками. Хорошо было лишь то, что симптомы проявили себя уже по пути делегации домой, а потому на каждого из её участников наложили запечатывающие чары. Это позволило «закупорить» заразу в заболевшем человеке и не бояться её распространения.

То была хорошая новость для всей столицы… но она не слишком утешала нас с матерью. Заболеть и тоже слечь нам, разумеется, не хотелось — однако смотреть на отца, ещё месяц назад излучавшего всем своим видом здоровье, власть и силу, было просто невыносимо. Он угасал на глазах, и любые наши старания могли лишь ненадолго облегчить его муки.

К отцу я всегда имел очень сильную привязанность. Да, он много работал и не так уж часто бывал дома, но тем не менее всегда находил для меня время. Когда я был совсем мал — отец придумывал какие-то невероятные игры для развития ума и тела: он всегда считал это равно важными вещами. Когда я стал постарше — сам учил меня точным наукам, и мы забегали далеко вперёд от программы академии, так что я обгонял сокурсников чуть не на год, чем всегда несказанно гордился. И даже теперь, когда я был официально совершеннолетним, он продолжал натаскивать меня уже в

вопросах своей службы, явно готовя к тому, чтобы я мог продолжить его путь.

Теперь, вспоминая те дни, я понимаю, насколько сильно меня изменила болезнь отца. Мне-то казалось, что я держался достойно — а тем временем огромные глыбы замка моего мироздания обрушивались с ужасающим грохотом. Этот грохот глушил все остальные ощущения, вводил в беспомощное оцепенение — которое я по сей день ненавижу всем сердцем. Я не позволял себе думать о том, что стану делать, если отца не станет, гнал от себя эти мысли поганой метлой — а они копились где-то на краешке моего сознания липкими сгустками, терпеливо ожидая своего часа…

Я мало что помню из происходившего в тот период. Даже время года отпечаталось в памяти только потому, что осень всегда казалась мне тягостной порой, когда всё медленно умирает — и это совпадение ужасно выводило меня из себя.

Ярким пятном, бельмом выделявшимся среди тех тягучих чёрных месяцев, стал день, когда всё изменилось. Я вспоминаю его с отвращением и с нежностью одновременно: как знать, кем бы я стал, если бы не череда событий, последовавших за ним? Иногда мне кажется, что эта лавина сломала меня и сотворила настоящее чудовище. Иногда — что она же позволила мне выковать стальной характер и, как следствие, приобрести могущество. Вновь и вновь размышляя об этом, я всегда прихожу к выводу, что колесо Судьбы уже не развернуть в обратную сторону — а потому нет никакой разницы между тем, кем мне пришлось стать и между тем, кем я так никогда и не стал.

Это было очередное серое утро. Я сидел в нашей домашней библиотеке и занимался бумагами, оставленными отцом. Они не были моей обязанностью, но я искал хоть какие-то пути отвлечения. Для этого хорошо подходили ежедневные усердные тренировки, после которых я валился с ног от усталости, и письменная работа, целиком занимающая беспокойный ум — в общем, всё то, что с таким усердием отец взращивал во мне долгие годы.

Меня отвлёк звук закрывшейся двери: в библиотеку кто-то вошёл. Дописав до конца предложение, я поднял голову — напротив письменного стола стояла матушка. Замкнувшись в своих занятиях, я редко находил время на общение с нею, и вот только теперь осознал, как она переменилась. Эти два месяца не пощадили её: в тёмных волосах пробежали дорожки седины, некогда гордо расправленные плечи устало ссутулились, а под глазами залегли тёмные круги бессонницы. Полагаю, я и сам выглядел немногим лучше, но осознание того, что тяжело не одному мне, пронзило меня острым уколом вины. Всё-таки, как мужчина, я обязан заботиться о матери…

— Яр, отец зовёт тебя, — произнесла она негромко.

Я вскочил с места:

— Ему плохо?

— Нет-нет, — поспешно успокоила меня матушка. — Хорошим его состояние назвать, увы, тоже нельзя, но… Словом, приступа не было. Он просто хочет о чём-то поговорить с тобой.

Я кивнул и, поспешно встав из-за стола, порывисто обнял матушку перед уходом: мне хотелось хоть как-то поддержать её. Мама с благодарностью уткнулась лицом мне в плечо — и с каких это пор я стал настолько выше неё?.. Поцеловав её тёмную макушку, я направился к выходу из библиотеки.

Напряжение ослабло после заверений матери в том, что всё в порядке, но уходить не спешило. Так бывало всякий раз, когда я думал об отце: нёс ли ему завтрак (я намеренно выбил это занятие у служанки: хотел каждое утро лично проверять его состояние), вспоминал ли о нём при взгляде на размашистую подпись на бумагах, пытался ли заснуть, убегая от настигающих тревожных мыслей… У меня вообще, говоря строго, осталось всего два состояния: напряжение и сосредоточенье. Они передавали друг другу эстафету, не оставляя места ничему другому. Не помню, к примеру, когда в прошлый раз чувствовал себя расслабленным. Тугой комок нервов, которым я стал, не мог позволить себе такой роскоши — это почти наверняка убило бы меня.

Постучав в дверь, я выждал немного и вошёл в отцовские покои. Пригласить меня войти сам он не мог: болезнь нещадно сдавливала его лёгкие, и некогда громкий голос превратился в своё жалкое подобие.

— Отец, ты хотел меня видеть? — Я учтиво склонил голову.

— Ярвен, мальчик мой, — сипло сказал он, — присядь со мной рядом.

Я немедленно выполнил отцовскую просьбу и выжидающе посмотрел в его глубокие серые глаза.

Моим полным именем было Ярвен-младший, сын дома Каур. Мама всегда звала меня просто Яр, чтобы различать с отцом, носившем то же имя. Никому другому — даже друзьям — не дозволялось звать меня иначе, чем Ярвен. На этом, к слову, тоже настоял отец, говоря: «Тот, кто уважает своё имя, будет достоин и уважения окружающих».

Пока он собирался с мыслями, я всматривался в черты его лица. Высокие скулы, орлиный нос с небольшой горбинкой, чёрные жёсткие волосы… и стальной цепкий взгляд, который не смогла погасить даже лихорадка.

Все вокруг, не сговариваясь, твердили, что я — копия отца, разве что не настолько худощавый. Это, признаюсь, очень мне льстило. Ярвен-старший был тем идеалом, на который я равнялся, и подобные сравнения всегда грели мне душу.

— У меня к тебе крайне важный разговор, — наконец сказал он, не сводя с меня глаз. — Слушай внимательно и запомни всё, что я скажу.

Я с готовностью кивнул. Отец одобрительно похлопал меня по руке — я отметил, насколько сухой и горячей стала его кожа, — и начал говорить:

— Нет нужды рассказывать тебе о том, чем я занимаюсь по службе: ты обучен всему, что следует знать. Но есть ещё одно обязательство, о котором не знает никто. Даже Велана.

Я удивлённо вскинул брови: мать не была из тех пустых барышень, что смыслят лишь в модных нарядах и побрякушках. Деньгами распоряжаться она, конечно, не умела, но уж о делах отца знала действительно многое: они были очень близки, и Ярвен-старший всецело доверял жене. А тут — что-то, чего не знает мать, но должен узнать я…

— Это обязательство я получил ещё до нашей с ней женитьбы, — продолжил отец. — Я уже тогда служил при дворе, хоть и далеко не в той должности, что теперь. Нас, молодых придворных, было несколько — все по протекции, иных не допускали, — и, помимо службы, мы были обязаны обучаться у советников. Откуда бы ещё мы набрались необходимого опыта для более высокого звания?

Одним из моих наставников был могущественный чародей, Саргос из дома Гьяр. Право, не представляю, сколько ему было лет, но он уже увядал…

Иной человек спросил бы: для чего моему отцу, Хранителю Дипломатических Мостов, упражняться в магии? Я же знал, что по долгу службы тому часто приходилось иметь дело с иностранными магами: многие из них занимали высочайшие посты, взять хотя бы короля-чародея Маура Тёмного, властителя Экинии. Задачи, которые стояли перед моим отцом, всегда были сопряжены с большим риском — а потому высокие магические навыки для него являлись необходимостью.

— Несколько лет я обучался у Саргоса, — продолжил отец после пары глотков отвара, прописанного лекарем. — Строгий был человек, требовательный, но оценивал нас по справедливости. И вот однажды он позвал меня в свой рабочий кабинет. Я не удивился: такое бывало и раньше, мало ли какое поручение могло быть у главного чародея к своему, можно сказать, подопечному.

Однако наш разговор приобрёл неожиданный для меня оборот. Оказалось, что место Стража Магических Завес при дворе Императора он получил после сражения с неким тёмным чародеем-одиночкой, что называл себя Астар из дома Друос — ты знаком с его историей, так что не стану вдаваться в детали. Так вот, сокрушив врага, Саргос забрал у того древний фолиант, опаснейший источник запрещённых почти во всём мире заклинаний… Чародей никому не сообщил о своей находке, побоявшись, что за книгой начнётся охота, и стал её добровольным хранителем. И вот, спустя много лет, он почувствовал, что его время на этой земле подходит к концу — а значит, пора передать свою ношу кому-то другому. Этим «кем-то», как ты уже догадался, стал я. За годы своей службы у Императора он взрастил нескольких достойных чародеев, но их сила была столь же велика, сколь и их тщеславие, а потому Саргос не стал подвергать своих учеников соблазну. Во мне же он увидел того, кто умеет хранить тайны и дорожит любым проявлением жизни в этом мире… Кроме того, я ведь не был обучен магии слишком уж глубоко, и не смог бы воспользоваться фолиантом, не приложив перед тем колоссальных усилий.

Отец перевёл дух. Пусть и ослабленный болезнью, говорил он, как всегда: чётко, убедительно и отнюдь не коротко. Издержки службы, я полагаю. Сама же история увлекла меня неимоверно, но мне совсем не нравилось, к чему она ведёт…

— Я вижу, ты уже всё понял, мой мальчик, — грустно улыбнулся отец. — Всё верно. Жизнь не слишком справедлива, но она подарила мне так многое, что я не смею быть неблагодарным. Мой путь тоже скоро закончится, я чувствую это. Но я спокоен: у меня есть достойный наследник, которому не зазорно передать дела, даже столь деликатные. Теперь — о том, где хранится фолиант и что тебе ещё следует знать…

Дальше последовали указания, инструкции и предостережения. Отец прошёлся и по служебным делам, а я, хоть и помнил каждую мелочь, внимал каждому его слову. В душе при этом с ужасающей скоростью образовывалась огромная зияющая дыра. Больше всего мне хотелось взвыть от бессильной ярости, упасть на пол прямо рядом с отцовской кроватью и рыдать, как сопливый мальчишка… Но я не мог. Это стало бы показателем моей слабости, а я, как мужчина, как единственный наследник, как гордость своего отца, не имел права быть слабым.

— Для меня великая честь быть твоим сыном, — тихо сказал я после того, как все деловые вопросы были решены. С этими словами я сжал руку отца: это было то единственное проявление чувств, которое я мог себе позволить.

— Я многого добился на службе, — в тон мне сказал он, — но ты — поистине главное достижение моей жизни. Я уверен в тебе, Ярвен-младший из дома Каур. Тебя ждёт великое будущее.

Сердце защемило от невыносимой боли: только что волею отца я перестал зваться «сыном дома Каур» и приобрёл имя взрослого мужчины. Я почти услышал, как льдина беззаботного детства с громким треском откололась от острова моей жизни, замёрзшего за эту осень, и устремилась прочь. Совсем скоро я забуду о том, что когда-то был совершенно счастлив.

***

Последующие дни снова слились в сплошную серую кашу. Разве что тревога перестала покидать меня даже во время занятий, став моей постоянной спутницей. В голове снова и снова сами собой крутились слова отца. Я всё ещё пытался настроить себя на его выздоровление, но каким-то шестым чувством понимал: он уже не поправится… Каждое утро, заходя в его покои с завтраком, я боялся увидеть бездыханное тело. Однако то же чувство, что говорило мне о скорой смерти отца, подсказывало: не я буду первым, кто её застанет.

Так и случилось. О кончине Ярвена-старшего мне доложила одна из служанок, пришедшая к нему прибраться в покоях. Я тогда готовился ко сну… Усталость тут же как рукой сняло.

Дальнейшие события помнятся мне очень плохо, словно в тумане. Я не хотел верить в то, что отца больше нет — он был моей опорой и поддержкой, и теперь, лишившись его, я словно перестал принадлежать этому миру. Организация похорон, рассылка чёрных писем родственникам, друзьям и сослуживцам, их визиты и соболезнования, даже обряд с принесением умершему обещаний и ритуальное сожжение тела — всё это прошло словно мимо меня. Как будто бы не я занимался этим, стремясь оградить матушку от излишних хлопот. В память врезалось только то, что в тот день выпал первый снег.

Четыре десятка дней после похорон члена семьи считались священным временем оплакивания, а потому нас с матерью никто не беспокоил. Я уважал традиции, но бездействие сводило меня с ума… Всё моё существо требовало заниматься хоть чем-нибудь, лишь бы не думать об утрате, не калечить себя изнутри и дальше. Повезло, что я был не один: в моей поддержке нуждалась мать, и я старался уделять ей как можно больше внимания. Я не мог дать многого, поскольку сам был изранен, но старался изо всех сил — и это было лучше, чем ничего. Мы под руку гуляли по заснеженному саду, чаще всего — молча. Иногда я читал ей какую-нибудь книгу, почти не вникая в смысл... Вероятно, именно чувство ответственности за матушку не дало мне тогда окончательно потерять рассудок.

Однако положенный нам период покоя был грубо прерван — и видят боги, лучше бы я весь этот срок пребывал в полном уединении! На исходе второго десятка дней я увидел из окна, как на территорию усадьбы въехала незнакомая упряжка. Вернее, что-то в ней всё же казалось мне смутно знакомым, но я никак не мог понять что… Пока из старенькой неброской кареты не вышел дородный пожилой мужчина с неаккуратной засаленной бородой и крупными залысинами на висках. С трудом уняв нарастающее раздражение, я быстрым шагом направился к покоям матери. Столкнулся с ней в дверях: судя по выражению лица, она тоже заметила карету.

— Что он здесь делает? — еле сдерживая гнев, спросил я.

У меня оставалась крохотная надежда на то, что матушка непричастна к происходящему, а потому срываться на неё было бы неразумно. Но когда она потупила взгляд, теребя в руках край шейного платка, я тут же понял: ещё как причастна. Прикрыв глаза, я прислонился спиной к стене и в отчаянии простонал:

— Что же ты натворила…

— А что такого? — наигранно удивилась мать. — Он наш родственник, и довольно близкий, я решила, что могу его пригласить, и…

— Что такого?! — вскинулся я. Мне было трудно держать себя в руках: я был в настоящем ужасе. — Да это надругательство над отцовской могилой! Насмешка над его покойным духом! Ты не могла хотя бы выждать положенные сорок дней почитания?

— Я осталась без мужа, — вздёрнула подбородок мать, переходя в нападение. — Мне нужна поддержка!

— Разве я недостаточно поддерживал тебя, мама?.. — прошептал я. Ситуация до сих пор не укладывалась у меня в голове.

— Ты потерял отца, — холодно ответила Велана. — Не заставляй меня терять моего.

Развернувшись, она направилась к главному входу — очевидно, встречать гостя. Я же никак не мог отойти от стены, на которую опирался. Меня начало тошнить, голова жутко кружилась, а в горле резко пересохло. Краем глаза заметив проходящую по коридору служанку, я крикнул ей принести мне воды. Выпив полграфина, я начал потихоньку приходить в себя. Нужно было срочно что-то предпринять... Пока не произошло ничего непоправимого. Решив, что разберусь на месте, я устремился в гостиную, надеясь застать там и мать, и её гостя.

Его звали Зьор из дома Фарлан. Назвать этого человека своим дедом для меня было кощунственно даже в мыслях: столь стойкое отвращение я к нему испытывал. Лично мы встречались лишь однажды, потому я и вспомнил его карету с таким трудом. Это был единственный раз, когда отец поддался на уговоры матери и пригласил к нам Зьора. Мне тогда только минуло двенадцать лет. Гость пребывал в восторге от того, что ему наконец-то позволили увидеться с внуком, а я был приучен уважать старших. Кончилось всё тем, что Зьор напоил меня вином, а после хохотал над тем, как потешно я шатаюсь, пытаясь добраться до своей кровати.

Когда это увидел отец… О, судя по тем историям, что я слышал потом от матери и от слуг (сам-то я был не в состоянии ничего запомнить), моему так называемому «дедушке» перепало так, что он должен был вообще позабыть дорогу к нашему дому. Не знаю, преувеличивал ли конюх, когда со смешком рассказывал, что отец гнал этого шутника со двора плетьми, но я вполне мог себе это представить: такое было вполне в духе моего дражайшего родителя.

Знакомство Зьора и Ярвена-старшего не задалось с самого начала. Родители моей матери были из дворян — но практически обнищавших из-за разгульного образа жизни главы семьи. Спьяну Зьор мог раздаривать налево и направо семейные реликвии, отдавать за бесценок драгоценности жены и дочери — лишь бы произвести впечатление на того, кто составлял ему компанию в попойке. Немудрено, что мой отец, который вообще не притрагивался к спиртному, не нашёл с ним общего языка. С женой Зьора, матерью Веланы, тоже возникли трудности: по неизвестной причине она невзлюбила моего отца и была против того, чтобы отдавать за него дочь. В какой-то момент ситуация так накалилась, что пьяный Зьор накинулся на Ярвена, и у них вышла потасовка, после которой мой отец перестал появляться в доме Фарлан. И если бы всё это действо происходило в той же Экинии или соседствующем Ланаате — обручиться против воли родителей девушки им никто не позволил бы. Ну, разве что создать узы по воле богов, но это надо найти служителя церкви, который согласится на обряд. У нас же дело обстояло проще: исполнилось двадцать лет — выбираешь себе судьбу сам. Мои родители поженились, но отец поставил условием, что в их доме не будет ноги ни Зьора, ни его жены. Как я уже упомянул, однажды это правило было нарушено — и ни к чему хорошему это не привело. Поэтому теперь, в священный срок почитания памяти Ярвена-старшего, худшее, что можно было сделать — это пригласить сюда Зьора.

Я со злобой передёрнул плечами, напустил на себя безразличный вид и вошёл в гостиную. Велана с её родителем, как я и предполагал, оказались там. Кажется, она показывала ему, как изменился особняк в его отсутствие.

— Добрый день, Зьор из дома Фарлан, — учтиво, но с явственным холодом в голосе сказал я, обратив на себя внимание. — Вы, вероятно, помните меня: Ярвен-младший из дома Каур. Мы с матушкой рады, что вы нашли время, чтобы навестить наш дом. Но, как вам известно, у нас траур.

Я сделал особый акцент на последнем слове, с удовлетворением заметил, как недовольно скривилось лицо матери, и продолжил:

— Поэтому мы с удовольствием предложим вам отобедать вместе с нами. Конюх позаботится о ваших лошадях, а после мы проводим вас и продолжим предаваться почитанию покойного.

Повисло неловкое молчание. Я тихо радовался произведённому эффекту: отец бы мной гордился.

— Ну и шутки у тебя, Яр, — вымученно рассмеялась мать. — Это же твой родной дедушка, не признал, что ли?

Она сверкнула глазами, намекая на то, чтобы обсудить этот вопрос позже. Я открыл было рот, чтобы возразить, но меня перебил сам Зьор:

— Действительно, Яр, что ты, в самом деле, не чужие же люди! Иди сюда, я тебя обниму…

Широко расставив руки, Зьор направился в мою сторону. Я отшатнулся от него, как от бешеной собаки, и рявкнул:

— Нет у меня дедушки! А вы, господин, извольте обращаться ко мне моим полным именем. Сейчас мы не имеем права принимать гостей, и вам прекрасно об этом известно! Поэтому собирайтесь и уезжайте из нашего дома, пока об этом недоразумении никто не узнал.

— Это и мой дом тоже, Яр, не забывайся, — нахмурилась мать. — Мы с твоим отцом прожили здесь куда дольше твоего, так что и прав я имею поболе. Зьор — мой гость, и пока я желаю его видеть, он будет здесь оставаться. Это не обсуждается. И веди себя как подобает, не заставляй меня краснеть перед людьми!

Я ошалело уставился на неё. Отчитывать меня, как ребёнка, в моём-то возрасте! Да ещё при постороннем человеке! Хотя, видимо, Зьора она не считала таковым…

— Это мне-то вести себя как подобает? — переспросил я, не в силах переварить услышанное. — Заметь, не я сейчас топчусь на вековых традициях! Что бы сказал отец?..

— Твоего отца больше нет, — отрезала она. — Решения нужно принимать ради живых, а не ради мёртвых.

Я не нашелся с ответом и умолк, глядя, как мать провожает Зьора наверх в какие-то из гостевых покоев. «Ничего, это она при нём не захотела признать свою ошибку, — постарался успокоить себя я. — Стоит поговорить с ней наедине, когда она успокоится».

Велана даже разговаривать со мной не пожелала. Сказала, что я позорю её своим поведением, и захлопнула передо мной дверь. Я начинал не на шутку закипать: она ведь просто уходит от темы нарушенного запрета отца!

Что делать дальше, было непонятно. У меня не осталось сил на то, чтобы оспаривать решение матери: обычно она всегда интересовалась моим мнением даже по пустякам, а тут… «Знала, что не соглашусь». С другой стороны, могла же она сама навестить Зьора? Почему было обязательно звать его к нам? Всё это было похоже на какой-то странный протест, но я не понимал, чего ради.

Наши прогулки по саду и вечерние чтения прекратились. Я вновь был предоставлен сам себе. Углубившись в тренировки и занятия, я старался не замечать каркающего смеха Зьора, то и дело разносящегося по коридорам, его отвратительной привычки шумно сморкаться прямо за столом и грубоватых шуточек, над которыми глупо хихикала мать, стремясь ему угодить. Со мной гость поначалу пытался наладить общение, но неизменно натыкался на стену моей растущей день ото дня ненависти и в конце концов оставил меня в покое.

Мне казалось, что я опустился на самое дно отчаяния, что хуже быть уже не может, и просто ждал, когда кончится срок траура, чтобы начать заниматься уже своими служебными делами. Для этого следовало отправиться во дворец Императора и узнать, на какое место он меня назначил. Догадки у меня имелись, но вариантов было несколько… Может, к тому времени мать уже наиграется в свой бунт и спровадит Зьора восвояси. Не останется же он тут насовсем!

При этой мысли я почувствовал неприятный холодок между лопаток. Жена Зьора умерла ещё до того памятного дня, когда ему разрешили погостить у нас впервые — потому он и приехал тогда один. Что, если мать теперь просто не пожелает отправить его домой?..

На тридцатом дне траура Зьор снова попытался завязать со мной разговор во время ужина.

— Яр, слушай… — бойко начал он.

— Ярвен, — сухо поправил я.

— Да, конечно… Ярвен, у нас с твоей матушкой есть к тебе разговор.

Я поднял взгляд на мать. Та снова прятала глаза, делая вид, что её это не касается. Что-то удумала и решила сделать грязную работу руками папаши? Посмотрим. Я повернулся к Зьору:

— Слушаю.

— Траур вскорости истечёт, — продолжил он, радуясь, что я не отказался от беседы. — Тогда и вступит в силу раздел имущества… Кое-что пойдёт тебе, кое-что — твоей матушке, как ты знаешь.

— К чему это вообще? — процедил я. Тема разговора не нравилась мне категорически. — Какая разница, кому что достанется, если мы живём под одной крышей?

Последний вопрос я адресовал уже матери, буравя её взглядом. Та упрямо смотрела себе в тарелку, словно сейчас ей была интересна только тушёная телятина.

— Ну, есть вещи, которые нельзя поделить… — задумчиво протянул Зьор, приглаживая спутанную бороду. — Скажем, одежда, драгоценности, некоторые бумаги… Ценные книги.

Я похолодел. Велана упорно молчала, Зьор испытующе смотрел на меня.

— Мать, — каким-то не своим голосом позвал я. — О чём это он говорит?

— Да уж наслышаны про твою драгоценную книжонку, — хохотнул Зьор, через весь стол потянувшись за утиной ножкой. Пузо его при этом измазалось в соусе из собственной тарелки.

— Мама, ты что, подслушала наш разговор с отцом? — в отчаянии спросил я.

— А что мне оставалось делать? — наконец подала голос мать, с раздражением отложив вилку. — Я волновалась за его состояние, мне нужно было знать, что он хочет тебе сказать! И хвала богам, что я это сделала: в руки моего сына чуть не попала опаснейшая книга, подумать страшно!

— А этому-то ты зачем рассказала? — Я с отвращением кивнул на Зьора.

— Как зачем! — снова вклинился упомянутый и изрядно мне надоевший родственник. — Веланушке нужен был совет от умудрённого опытом человека, что делать с этой жуткой вещицей…

— Да вас это вообще не касается! — не выдержал я, резко встав из-за стола и ударив по нему кулаком.

Тут до меня запоздало дошли слова матери о том, что книга «чуть не попала» в мои руки… Внутри что-то словно оборвалось.

— Мама, — вновь понизив голос, вкрадчиво сказал я, — ты ведь не трогала фолиант?

Вновь молчание и взгляд, устремлённый в стол. И ехидная усмешка Зьора, которую мне вдруг очень сильно захотелось стереть с этого наглого лица.

— Нет… — Я неверяще покачал головой. — Нет, ты же не могла…

Последние слова я говорил, уже почти бегом направляясь к тайнику в одном из коридоров. Знал, что обнаружу в нём, но не мог не проверить. Так и есть… Там, где ещё совсем недавно лежал древний фолиант с затейливыми резными узорами на обложке, теперь было пусто.

Было странное ощущение, что мою мать кто-то подменил другим человеком. Потому что иначе я никак не мог объяснить происходящее, которое всё чаще начинало казаться мне каким-то нереальным. Не могла моя матушка, которую я знал всю жизнь, так отнестись к последней воле своего горячо любимого мужа!

Велана и Зьор всё ещё сидели в обеденной зале.

— Немедленно объясните мне, что происходит, — холодно потребовал я, исподлобья глядя то на мать, то на непутёвого родственника.

— А нечего было убегать, — фыркнул Зьор. — Я же сказал: разговор есть. Садись, и продолжим.

Понимая, что мне придётся принять правила этой дурацкой игры, чтобы узнать, куда они дели книгу, я неохотно сел на своё место. Зьор с удовлетворением хмыкнул:

— Вижу, ты убедился в том, что сокровище твоё теперь в надёжном месте.

— Оно и было в надёжном месте, — недовольно прорычал я.

— Если бы это было так, никто бы его и не нашёл, — возразил Зьор. — Но дело не в этом. Теперь надо придумать, как им правильно распорядиться…

— «Распорядиться»? Отец же прямо сказал, что оставляет книгу мне, о чём тут можно думать?

— Хранить такие вещи слишком опасно, так что пусть этим занимается кто-то другой, — отмахнулся Зьор. — Я найду, кому можно выгодно продать твою книжку, и мы забудем об этом неприятном происшествии.

— Ты соображаешь, что несёшь? — мягким тоном спросил я, смотря на Зьора, как на умалишённого. По правде сказать, теперь я действительно думал, что он не в себе — потому и перешёл к нему на «ты». — Этот фолиант — одна из ценнейших и опаснейших вещей всего мира, о его существовании знают единицы, а ты хочешь заработать на нём, как на породистом жеребце?

— Яр, выбирай выражения! — одёрнула меня мать. — Зьор втрое старше тебя! А что касается книги, то я считаю, что такая большая ответственность явно не для двадцатилетнего мальчишки. Ты ещё мал, чтобы решать подобные вопросы, так что дай это сделать опытным людям.

— Если ты не забыла, я совершеннолетний. А значит, считаюсь взрослым человеком, — напомнил я. — Который, кстати, способен справиться с организацией похоронного обряда, управлением ценными бумагами и двумя десятками слуг.

— Нашёл с чем сравнить! — закатила глаза Велана и вдруг покосилась на меня с показным испугом. — Или дело в том, что ты сам хочешь изучить заклинания из этой книги?

— Я не…

— Подумать страшно, что может случиться, если ты не удержишься от соблазна! А в твоём возрасте это очень вероятный шаг…

— То есть ты готова нарушить последнюю волю покойного? — со вздохом уточнил я, уже даже не пытаясь спорить: было очевидно, что этот бой мне не выиграть.

— Яр, твой отец умирал и нёс явный бред, — натянуто улыбнулась мать. — В здравом уме он ни за что не взвалил бы на тебя такую ношу. Ты должен это понимать. Расстанься уже с детскими иллюзиями, мир не так прост, как тебе кажется. Это сложно, я понимаю, но тебе придётся с этим смириться.

От того, что от меня осталось, оторвался ещё один очень важный кусок. Я никак не мог понять, что это, но ощущение утраты было таким острым, что я почувствовал физическую боль где-то в районе солнечно-лунного сплетения. Только тогда до меня дошло: этим куском была уверенность в моей семье.

Я остался совсем один.

***

Следующие сутки я потратил на поиск фолианта. Выказав напускную покорность решению матери и Зьора, я, стараясь не попадаться им на глаза, начал осмотр особняка. Сначала сам: методично осмотрев каждый этаж вместе с подвалом и все знакомые мне тайники, простучав все стены и перерыв каждую комнату. Потом, скрипя зубами, прибег к помощи тех слуг, которым доверял больше всего — конечно, я не говорил им, что конкретно нужно искать, но обязал докладывать обо всём, что покажется им необычным. Однако всё было тщетно…

Глубокой ночью, перебрав всю библиотеку, я понял, что остались лишь покои матери. Вообще-то стоило с самого начала устроить поиск именно в них, но строго воспитанный пиетет к родителям не позволял так поступить. Я до последнего надеялся, что обнаружу книгу в другом месте. А теперь вариантов не оставалось… Либо я переступлю через свои принципы, либо действительно буду вынужден смириться с потерей важнейшей реликвии.

Муки выбора долго не давали мне уснуть. Если я решусь, назад пути уже не будет. По сути, выбирать приходилось между уважением к матери и обещанием отцу. Из груди вырвался нервный смешок: к такому я точно не был готов… только вот это никого не волновало.

Лишь на рассвете я забылся беспокойным сном.

Верно говорят: утро вечера мудренее. По крайней мере, по пробуждении я чувствовал в себе силы и решимость — а сомнения, ещё несколько часов назад казавшиеся непреодолимыми, уже почти оставили меня. За завтраком я вёл себя как обычно, благо бесстрастность всегда удавалась мне лучше любых других эмоций. Пропуская мимо ушей праздную болтовню Веланы и Зьора, я сосредоточенно размышлял над планом действий.

В покоях мать проводила весь вечер после ужина, всю ночь и утренние часы. В остальное время она занималась другими делами, но часто проходила мимо своей комнаты и могла зайти за чем-нибудь. Кроме того, в полдень туда наведывались служанки, чтобы прибраться. Однако я точно знал, что после завтрака мать всегда отправлялась на прогулку в сад — правда, уже без меня, но сейчас это было мне на руку. Времени будет не так уж много, но должно хватить: покои не такие уж большие. Значит, действовать нужно прямо сейчас, сразу как закончится трапеза… Волнение подступило к горлу, и я сделал пару больших глотков ягодного морса.

— Ярвен, дорогой, ты не хочешь сегодня прогуляться вместе с нами? — вдруг спросила мать. Да, интуиция у неё отменная, ничего не скажешь! Это первый раз, когда она решила позвать меня вместе с ними.

— Нет, спасибо, — сдержанно ответил я. — У меня много срочных дел.

Мой отказ не выглядел подозрительно: даже если бы не план обыска, я всё равно не пошёл бы на прогулку в компании Зьора. Его общество и так порядком меня утомило.

Несколько мгновений мне потребовалось, чтобы преодолеть внутренний протест и всё-таки открыть дверь материнской спальни. Убедившись, что вокруг никого, я вошёл и заперся изнутри: в случае чего решат, что дверь заклинило, а я выберусь через окно. Не хотелось бы, конечно, но шансы такого расклада малы.

Я оценочным взглядом прошёлся по всей комнате, прикидывая, куда мать могла спрятать фолиант. Тщательному осмотру подверглись полки книжного шкафа и туалетный столик, все стены были ощупаны на предмет потайных ниш. Превозмогая неловкость, я осмотрел даже гардероб. Ничего. А время уходило…

Задумавшись, я сел было на край кровати, но услышал скрип половиц под своей ногой. Сердцебиение участилось: неужели оно?.. Опустившись на колени, я поддел дрожащими пальцами край неплотно прилегающих дощечек. Да!!! Я нашёл тайник!

Чувство триумфа опьянило меня, но тут же исчезло, сменившись горьким разочарованием: фолианта под половицами не оказалось. Только какие-то письма… У меня не было привычки читать чужие переписки, и я почти убрал стопку бумаг обратно, когда взгляд зацепился за знакомое имя. Я сощурился: с кем это мать могла переписываться о Саргосе — том самом чародее, что передал моему отцу фолиант? Отмахнувшись от угрызений совести, я углубился в чтение.

***

Когда двери покоев, которые я предусмотрительно отпер, распахнулись, и в комнату вошла мать, я ждал её, устроившись в кресле.

— Ничего не хочешь мне объяснить? — не дав ей взять инициативу, я кивнул в сторону писем, сложенных стопкой на небольшом столике меж двух кресел.

Велана побелела, но более ничем не выдала своих чувств — я невольно поразился её выдержке.

— Ты прочёл их? — уточнила она, опускаясь в кресло напротив. Я кивнул. Мать ненадолго закрыла глаза и тяжело вздохнула.

— Я надеялась, ты никогда не узнаешь… — с сожалением проговорила она, устало потерев переносицу. — Но, видно, богам угодно иначе.

Крикнув служанку, матушка велела подать нам чаю, а также «занять господина Зьора на пару часов». Я мысленно присвистнул: разговор предстоял даже более серьёзный, чем можно было ожидать…

Когда дверь за служанкой закрылась, Велана отпила немного чая из небольшой фарфоровой чашки. Пару минут матушка молчала, размышляя о чём-то. Я терпеливо ждал. Наконец взгляд её прояснился, и она, впервые за долгое время взглянув мне прямо в глаза, начала свой рассказ.

— Понимаешь ли, мой дорогой, дело вот в чём… История с этой проклятой книжкой началась очень давно. Ещё до твоего рождения, на самом деле. Да-да, я уже давно знаю о ней, не удивляйся!

Так вот… Я тогда была юна и наивна, а ещё — очень сильно любила своих родителей. Как ты знаешь, я не из самой благополучной семьи… — она скорбно поджала губы. — Мой отец всегда отличался пагубным пристрастием к спиртному, но хуже всего было даже не это. Будучи пьяным, он ни в чём не знал меры и при этом был подвержен азарту. Его так называемые друзья, разумеется, начали этим пользоваться… так отец проиграл огромную часть родового наследия, и наша семья стала почти что нищей. К моему совершеннолетию ситуация ухудшилась настолько, что наше поместье было заложено за долги. Ещё немного — и мы все то ли оказались бы на улице, то ли просили бы на коленях милости у Императора… который, как тебе известно, мягким нравом не отличается.

Мы с мамой были в отчаянии и не понимали, что нам делать. Папа продолжал пить — уже с горя… В подобных случаях обычно выправляют положение браком одного из детей с наследником более обеспеченной семьи. Как единственный ребёнок дома Фарлан, я была готова пойти на такой шаг, но моя мама воспротивилась этой идее. Из гордости, как мне кажется… Хотя кто знает наверняка? Она не стала объяснять своего решения, настрого запретила и всё.

— Кого-то мне это напоминает, — не удержавшись, хмыкнул я.

— Да, ты прав, — неловко улыбнулась матушка. — Я и не подумала, что это будет так выглядеть для тебя.

Я махнул рукой, словно говоря: «ничего страшного» и призывая её продолжать. Велана кивнула:

— Что ж… Я могла бы выйти замуж и без дозволения матери, но всех предыдущих кандидатов на мою руку она отвадила, а новых не предвиделось: мы никого не принимали, да и сами никуда не ездили, денег-то ни на что не осталось. В общем, ситуация сложилась совершенно проигрышная. И тут я неожиданно получила письмо… От лорда Дариела, переписку с которым ты нашёл. Правда, тогда я ещё не знала, с кем имею дело. Он просил меня о встрече, намекая на то, что может решить все проблемы нашего дома. Не то чтобы мне было нечего терять, но, как я сказала, я была наивна и очень сильно хотела помочь отцу с матерью — потому и согласилась, особо не раздумывая. Разумеется, условием этой встречи было моё молчание. Мы договорились увидеться ночью недалеко от нашего поместья… — Взгляд матушки стал туманным, словно она вновь переживала те давние события. — Я понимала, что меня могут хватиться. И на этот случай, чтобы мама ничего не заподозрила, я обставила всё так, будто бы сбегаю на свидание: предупредила свою служанку, написала фальшивое романтическое письмо, которое спрятала под подушкой… Настоящее же письмо от лорда я сразу сожгла: там не было никаких гарантий, которыми я могла бы воспользоваться, а вот опасность для меня оно представляло немалую.

Я лишь покачал головой: вот в кого, оказывается, моя собственная предусмотрительность. Велана сделала паузу, прервавшись на новую порцию чая. Я последовал её примеру.

— Встреча состоялась. Я дрожала, как осиновый лист, — усмехнулась матушка после пары глотков. — Лорд сделал мне предложение, весьма похожее на то, от которого отказалась моя мать. Мне нужно было выйти замуж за указанного им юношу — моего ровесника, кстати, — и все долги нашего дома будут выкуплены. Знакомство и периодические «случайные» встречи мой благодетель обязался взять на себя, от меня требовались лишь кокетство и обаяние… Конечно, мой будущий муж должен был оставаться в неведении касаемо этого плана. — Мать опустила голову. — Было и ещё одно условие: докладывать лорду о любых сведениях касаемо Саргоса, если услышу о нём от мужа хоть что-то. Особенно — если речь пойдёт о какой-нибудь книге.

Я почувствовал, как в груди нарастает волнение: мы подобрались к самому главному.

— Решение лорд обязал меня принять сразу… Кроме прочего, одного моего обещания было мало: требовалось принести клятву на крови, что я выполню все эти условия. — Матушка тяжело вздохнула. — Лорд уверял меня, что в сведениях, которые я стану передавать, не будет ничего опасного или предосудительного… А у меня не было других идей, как исправить нашу ситуацию… Поэтому я согласилась. Как ты понимаешь, клятву на крови невозможно нарушить, сохранив при этом жизнь.

А дальше в наш дом стали приходить приглашения на различные праздники и балы при императорском дворе. От такого не отказываются, тем более что все расходы были оплачены. На первом таком празднике я и встретила того юношу.

— Это был мой отец, да? — с некоторой горечью в голосе спросил я. Всегда ведь считал, что родители поженились по любви, а тут такое…

— Да, это был Ярвен, — кивнула мать. — Он был обходителен, галантен, умён и красив — мне не приходилось прилагать особых усилий, чтобы изображать интерес к нему. Не могу сказать, что я чувствовала влюблённость, но его ухаживания были весьма приятны. А потому дело, на которое я подписалась, казалось мне тогда очень простым. Правда, родители были против… Но они ничего не могли сделать. Я вышла замуж, помня и о дополнительном условии: слушать и докладывать. А Ярвен много говорил о Саргосе, особенно поначалу: всё-таки любимый учитель… Правда, в тех разговорах не было ничего интересного, но я всё равно исправно писала лорду Дариелу письма.

Всё немного осложнилось, когда я поняла, что влюбилась в Ярвена. Это было, с одной стороны, очень приятно, ведь он-то любил меня уже давно, но с другой… теперь мне было неловко от своего обмана. Однако я была вынуждена молчать.

Годы шли, о Саргосе Ярвен говорил всё меньше, потом и вовсе прекратил… Я даже подумала, что моё дело окончено. И вот, спустя столько лет, лёжа при смерти, муж вдруг говорит мне, что должен срочно с тобой поговорить! Моя интуиция буквально кричала, что я должна услышать вашу беседу. И она меня не подвела, как видишь…

— Я так понимаю, в твоей клятве было ещё одно важное условие, — тяжело вздохнул я.

— Догадался… — протянула матушка. — Да, ты прав. При обнаружении книги я обязана была тут же отправить её Дариелу. Что, собственно, и сделала.

— Ну а Зьор-то тут каким боком? — не выдержал я, с укоризной взглянув на матушку.

— Договор с лордом распространялся только на старые долги, — ответила она, опустив глаза. — Я надеялась, что мой отец образумится… Но этого не случилось. Своими выходками он сначала довёл мать до сердечного приступа, от которого она скончалась, а потом снова крупно проигрался. Всё повторилось, поместье заложено, жить ему негде… Я осознаю, что он пьяница, дебошир и далеко не самый приятный человек, — тут она твёрдо посмотрела мне в глаза, — но он единственная родня, которая у меня осталась, кроме тебя. Я не могу позволить, чтобы он сгинул в какой-нибудь канаве.

— Я… понимаю. Но ты рассказала ему о книге!

— Ну, я ведь должна была как-то объяснить тебе её пропажу, — пожала плечами Велана. — Я думала, через время ты успокоишься и смиришься.

— Помнится, сама ты не пошла на поводу родительского запрета, — фыркнул я.

— Как видишь, я не учусь на чужих ошибках, — криво улыбнулась мать и, тут же посерьёзнев, добавила, — ты уже взрослый, Яр. В твоём возрасте я вляпалась в эту неприятную историю, и мне очень жаль, что она коснулась и тебя… И конечно, мне очень хочется, чтобы ты забыл об этой книге и жил как ни в чём не бывало. Так будет безопаснее всего, и это то, чего хочет для своего ребёнка любая мать. Однако я знаю, что ты не сможешь так поступить. Поэтому делай то, что считаешь нужным — но будь добр, избавь меня от переживаний и ничего не говори мне. Я устала от этих тайн и хочу просто спокойно пожить. Имею право, после стольких-то лет.

***

Наконец всё встало на свои места. От признания матери мне не стало легче: всё-таки это было пусть и вынужденное, но предательство, — зато я теперь понимал её мотивы, а ещё — знал, что делать дальше.

Быстро собрав минимум необходимых вещей, я оседлал коня и отправился к дворцу Императора, не дожидаясь окончания траура. Я должен был вернуть фолиант любой ценой, чего бы это мне ни стоило. Не просто так сам лорд Дариел — один из самых приближенных к Императору людей! — закручивает интриги длиной в двадцать с лишним лет, лишь бы заполучить его в свои руки. Зачем ему это нужно? Какие цели он преследует? Почему он действует тайно? Если бы Император был в курсе, то лорд мог бы просто изъять книгу у моего отца… Это значило, что Дариел затеял какую-то опасную игру. Я должен был успеть остановить его.

Во дворце меня хорошо знали, поэтому пропустили без вопросов. Выловив одного из слуг, я узнал, у себя ли лорд Дариел. После его испуганного — неужели я так плохо выгляжу? — кивка я направился к нужной мне комнате. Всё шло гладко, и лишь постучав в дверь кабинета лорда, я понял, что не придумал никакого плана. Мысленно выругавшись, решил, что стану действовать по ситуации и вошёл в неизвестность.

Лорд ожидал меня, сидя за рабочим столом из чёрного дуба. Я словно по-новому взглянул на этого человека: раньше мы изредка пересекались в коридорах и на званых вечерах, но никогда не общались. Выглядел он намного моложе своих лет — впрочем, как и любой сильный маг. Гладко выбритое лицо, волнистые светло-русые волосы до плеч — и внимательный хищный взгляд, которого я не замечал прежде. Я почувствовал, как холодею под этим взором, хотя в кабинете было довольно тепло. Кажется, я добровольно зашёл в мышеловку… И пути назад уже не было.

— Ну здравствуй, Ярвен-младший из дома Каур, — властным голосом поприветствовал меня лорд.

— Доброго вечера, лорд Дариел из дома Блишше, — с лёгким поклоном ответил я, садясь в кресло напротив.

— Полагаю, дело неотложное, раз прерванный срок траура не смутил тебя, — насмешливо сказал он, внимательно наблюдая за мной.

— Это так, — коротко кивнул я. — Я нашёл письма своей матери и вынудил её рассказать мне о том, куда исчез фолиант. Быть может, вы подскажете мне, где он сейчас находится?

— Какой прямолинейный молодой человек, — покачал головой Дариел. — Горячее сердце затмевает доводы разума. Порой это приводит к неприятным последствиям. К тому же, ты ведь даже не знаешь, о чём просишь.

— Я всего лишь хочу знать, где имущество моего отца, которое тот завещал мне оберегать, — процедил я, начиная злиться. Хотя чего я ожидал? Что лорд спохватится и тут же принесёт мне книгу? Самонадеянный болван. Дариел прав: мне сперва стоило всё обдумать. Но что уж теперь…

— Прежде эта книга была имуществом моего наставника, — возразил лорд. — А учитель твоего отца присвоил её себе. Так чьё же это имущество в большей степени: твоё или моё?

— Вы ученик Астара? — ахнул я. — Того тёмного чародея, которого сокрушил Саргос?

— Не сокрушил, а жестоко убил! — вдруг рявкнул Дариел. — Историю пишут победители: нетрудно очернить имя побеждённого врага. Саргос забрал книгу, которая ему не принадлежала, и скрыл знания, которые она хранит, от всего мира! Ты знаешь хоть, что это за фолиант? О чём он?

— Отец сказал, что в ней написаны запрещённые заклинания… — нахмурился я.

— Отчасти. Но в основном — это неизвестные заклинания, которые придумал и вывел сам Астар. Естественно, Саргосу это не понравилось, ведь мой наставник был единственным его конкурентом на пути к месту Стража Магических Завес. А тут такие способности… Саргосу это было не нужно, вот он и избавился от соперника, а книгу даже открыть побоялся, — Дариел брезгливо поморщился. — Я просто вернул себе наследие своего учителя.

— Заставив мою мать участвовать в ваших интригах? — скептически уточнил я.

— Она сама согласилась, — лорд пожал плечами, — я ни к чему не принуждал её.

— Но откуда вы знали, что фолиант именно у моего отца?

— Я не знал, — огорошил меня Дариел. — У Саргоса было двенадцать учеников, которые были под моим подозрением. Проверить нужно было каждого.

— И что, вы для каждого подобрали… соглядатая? — нервно сглотнул я.

— Само собой, — кивнул он, словно не замечая отвращения в моём взгляде. — Почти с любым человеком можно договориться, люди в этом смысле очень просты… В большинстве случаев моими глазами и ушами стали жёны или любовницы этих учеников, реже — их слуги или горничные. Правда, спустя столько лет я начал терять терпение… Мне захотелось ускорить процесс.

— И как же вы это сделали? — задав этот вопрос, я почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Нужно было спровоцировать передачу книги следующему хранителю, — по-акульи улыбнулся Дариел. — А для этого нужна весомая причина.

— Это вы… — Я непроизвольно сжал кулаки. — Из-за вас отец заболел!

— Для мага моего уровня это нетрудно устроить. Времени всё равно понадобилось много: возникли бы подозрения, если бы ученики Саргоса начали умирать один за другим. Поэтому я не спешил. Но мне повезло: твой отец оказался четвёртым!

Я сделал глубокий вдох, стараясь успокоиться и не давать волю гневу. Ко мне внезапно пришло понимание, что и я уже не выйду живым из этого кабинета. Пользуясь безупречной репутацией и высоким положением, Дариел просто скажет Императору, что я обезумел от смерти отца и ввалился в кабинет лорда с обвинениями, а потом и напал на него. Даже траур нарушил — бедный мальчик, не вынес горя и повредился в уме…

Я продолжал задавать вопросы, тянул время, уже почти не слушая ответов Дариела и судорожно пытаясь придумать выход из ситуации. Но чем дальше, тем явственнее я ощущал тупик, в который сам себя загнал. А ведь сам ещё сегодня хвалил себя за предусмотрительность!

Время уходило. Я понимал, что если ничего не предпринять, то сейчас я проживаю свои последние минуты. Одна и та же мысль бешено металась по кругу: «Что делать?! Что мне делать?»

***

Уйдя глубоко в себя, я выстроил снаружи ледяной кокон спокойствия. Время словно замедлилось, растянулось вокруг меня. Откуда-то издалека был слышен голос Дариела, а какая-то часть моего сознания продолжала тянуть время, ведя с ним диалог…

Лорд уже знал, что убьёт меня, поэтому мог позволить себе некоторую вольность в виде разговорчивости. Он был много сильнее. Опытнее. Опаснее. В открытом бою у меня не было никаких шансов против такого соперника.

Что я могу противопоставить ему, чтобы выжить? Пожалуй, только старый добрый эффект неожиданности. Назойливо мельтешащие мысли о книге я с сожалением убрал на второй план, полностью сосредоточившись на собственном спасении.

Хитрости и уловки меня не спасут: за моими плечами слишком мало боевого опыта, да и тот всего лишь тренировочный… Значит, до сражения доводить нельзя. Звать на помощь? Глупо и бесполезно: на кабинете наверняка стоит защита от прослушивания.

Оставалось только бегство. До входной двери далеко — я не успею добраться до неё прежде, чем Дариел дотянется до меня смертельным заклинанием. Окно тоже далековато, да и просто спрыгнуть не выйдет: высоко, а времени на то, чтобы аккуратно слезть по стене, у меня нет…

Зато куда ближе была расположена ещё одна дверь. Точнее, небольшая дверца. Она находилась сбоку от стола, прямо за книжным шкафом: не зная о её существовании, можно было и не обратить на неё внимания. Однако я провёл во дворце много времени, и пусть конкретно в этом кабинете оказался впервые, это не имело значения: все они были сделаны по одному образцу. Дверца, привлекшая моё внимание, вела в так называемую рабочую зону — небольшую комнату для практик: магических, алхимических или каких угодно других. Другого выхода она не имела, зато прекрасно запиралась изнутри простейшим заклинанием, которое включало мощную охранную блокировку: Император заботился о сохранности своих ближайших подданных. Он выделил им эту зону не только для всяких изысканий, но и для защиты от любых посягательств извне. Ясное дело, сам он мог бы открыть любую из этих дверей, однако для других людей такой фокус потребовал бы куда больше времени… На это я и рассчитывал. Время. Пока Дариел откроет дверь, я успею вылезти из окна рабочей комнаты и скрыться.

План вышел рискованный и ненадёжный, но другого у меня не было. Кроме того, я заметил, что лорд уже начинает терять терпение.

— А знаешь, Ярвен, — сказал он, задумчиво сощурившись. — Мне сейчас пришло в голову… Ведь, если бы не моё вмешательство в судьбу твоих родителей, ты и вовсе не появился бы на свет. Можно сказать, я некто вроде твоего второго отца… или доброго дядюшки. — С этими словами он снова хищно улыбнулся.

Я оторопел, но постарался быстро взять себя в руки: не время и не место!

— В таком случае можно ли считать, что вы совершили братоубийство? — Я посмотрел лорду прямо в глаза и одновременно начал выплетать под столом заклинание.

— Да, с родственниками тебе не сильно повезло, — Дариел продолжал улыбаться, но голос его резко стал ледяным, а взгляд потемнел. За секунду до того, как он был готов метнуть в меня что-то явно смертельное, я успел вскинуть руки из-под стола и бросить в него шар-ловушку. Примитив, конечно, но для того, чтобы выиграть несколько секунд — самое то, а большего мне и не требовалось. Дариел застыл, а я стремглав ринулся в сторону неприметной дверцы, молясь лишь о том, чтобы она оказалась открытой…

Повезло!

Пока лорд, чертыхаясь, стряхивал с себя нити паутины-ловушки, я активировал магический замок изнутри рабочей зоны. Короткий характерный щелчок — и я выдохнул, утерев со лба выступившие от напряжения капли пота. Теперь Дариел меня не достанет — какое-то время. Однако расслабляться было рано: мне ещё предстояло спуститься по стене во внутренний двор.

Обернувшись, я замер: окна в комнате не оказалось. Но оно должно здесь быть! Все дворцовые кабинеты построены одинаково! Присмотревшись, я подавил разочарованный стон: кладка в центре стены явно была более свежей, чем вся остальная. А значит, окно здесь действительно было, только вот его почему-то заложили… Тупик.

Привалившись к стене, я сполз вдоль неё на пол. Идей больше не было. Да и сил, честно говоря, тоже. Несправедливость всей ситуации настолько доконала меня, что я был готов просто сидеть и ждать, когда Дариел вскроет замок и убьёт меня. Что ещё мне оставалось? Отец убит. Мать, втянувшая нас всех в этот кошмар, отказалась участвовать в его развязке. В моём доме поселился пьяница, склонный к азарту и насилию. Я ничего не упустил?

Ах да. Само моё рождение — плод дворцовой интриги ученика тёмного чародея.

Я устало закрыл глаза. Будь что будет. У меня больше нет сил сопротивляться. Каждый раз, когда я пытаюсь что-то сделать, становится только хуже…

Чёрные липкие сгустки сомнений, переживаний, невыплаканных на похоронах слёз, бессильной ярости и отчаяния дождались своего часа. С момента, как стало известно о болезни отца, я отодвигал их от себя, копил где-то на границе разума: не до них было… Теперь же, в момент, когда я сдался, плотина с оглушительным треском рухнула. Моё сознание начало стремительно заполняться ядовитой смолой, и я был не в силах ей противиться. Пусть так. Теперь это не имело никакого значения.

Я потерял счёт времени. Быть может, прошло несколько часов, а может, всего минута… Опустошение, которое я испытывал, не позволяло обращать внимание на такие мелочи. Поэтому, когда где-то на окраине моего восприятия возник какой-то новый звук, я не сразу заметил его. Но тот был назойлив, как жужжащая муха, и мне с неохотой пришлось вынырнуть из омута своего безразличия. Сначала мне показалось, будто это скрежет открывающейся двери — однако я быстро понял, что звук исходит вовсе не от входа, а откуда-то из глубины комнаты. Волей-неволей мне пришлось, наконец, осмотреться.

Аккуратная кладка белого камня на стенах резко контрастировала с тёмным, почти чёрным паркетом пола. Несмотря на отсутствие окон, в комнате было довольно светло благодаря ярким магическим лампам на стенах — и этот белый свет ещё больше подчёркивал пустоту помещения. В центре не было вообще ничего: ни ковров, ни кресел, ни столов. Всё говорило о том, что эту площадку привыкли использовать как тренировочное поле боя, где ничто не должно мешать концентрации при оттачивании навыков. Мой взгляд скользнул дальше, к дальней от двери стене — там длинным рядом разместились стеллажи с книгами и различными артефактами. В углу — широкий массивный стол, заваленный неразобранными рукописями, книгами и письмами. И, по всему судя, звук шёл именно с той стороны.

Я медленно поднялся с пола и стал осторожно приближаться к письменному столу. Это было даже чудно: в последнее время я везде передвигался почти бегом, а здесь… шаги давались мне с большим трудом. Меня вообще, кажется, двигало вперёд лишь осознание того, что совсем скоро дверь откроется, и я так и не узнаю, что же издавало этот странный звук.

По мере моего приближения он начал меняться. Словно его источник заметил, что я иду к нему. Это было очень пугающе, но вместе с тем я испытывал жгучее любопытство. Из лёгкого шуршания он превратился в нечто, более всего напоминающее… шёпот. Я не мог разобрать слов, но он был убаюкивающим, обволакивающим всё моё существо… Меня настигла запоздалая мысль о том, что это может быть ловушкой, но остановиться я уже не мог. Подойдя к столу, я с неожиданностью понял, что мне не нужно копаться в завале бумаг, чтобы найти искомое: я словно бы знал, где оно лежит. Источник звал меня уже не снаружи, а из моей собственной головы. Шёпот наконец приобрёл очертания в виде конкретных слов, и я услышал: «Сломленный будет вскормлен заново…». Эта фраза повторялась снова и снова множеством голосом, с каждым разом всё более настойчиво и словно бы даже торжественно. Я позволил ей пролиться внутрь моего сознания, не противясь и не сомневаясь — и она хлынула горячим потоком, заполняя моё опустевшее сердце. Перемешалась с ядовитой смолой моего разума, образовав какую-то дикую смесь…

Я и не заметил, как в моих руках оказался источник этого спасительного шёпота. Не знаю, где он лежал: руки словно сами нашли его, а разум в этот момент был окутан вязким густым туманом. Фолиант, завещанный мне отцом — а это, конечно, был именно он! — теперь казался мне живым существом. Он едва заметно вибрировал, откликаясь на прикосновения моих пальцев. Невероятно красивая, тёмно-фиолетовая с бордовыми переливами, объёмными узорами и совершенно нечитаемым названием, книга сейчас казалась мне настоящим произведением искусства. И как я раньше не заметил, насколько она прекрасна?..

Пока я любовался, снова послышался шёпот тысяч голосов, который вкрадчиво предложил: «Мы можем помочь тебе. Прочти нас…»

— Я не могу… — почему-то вслух отозвался я, нервно облизнув пересохшие губы.

«Ты погибнешь», — тихим свистом звучало в моей голове.

— Но запрещённые заклинания!.. — в отчаянии прошептал я. — Это против закона!

«Ярвен-старший умер из-за своей порядочности. У тебя есть шанс пойти по его стопам. Смерть твоего отца ничего не изменила в жизни его убийцы. Что изменит твоя?»

— Ничего, — ошеломлённо выдохнул я.

Ничего не изменится. Дариел убьёт меня, как очередную досадную помеху на пути к его непостижимому плану. Никто и никогда не узнает истинной причины моей бесславной гибели. А книга… Она так или иначе будет прочитана: мной или им. И, возможно, пусть лучше это буду я?.. Ведь у меня нет никаких жестоких планов по разрушению мира. Книга всего лишь поможет мне выжить… почему бы не попробовать?

Дрожащими пальцами я расстегнул застёжку на кожаном ремешке, открыл фолиант — и умер.

Последнее моё воспоминание — это хор тысяч и тысяч голосов: «Сломленный будет вскормлен заново…»

***

Ярвен-младший умер и возродился из того пепла, что составлял его обугленное, почти погибшее сознание. Мне теперь трудно отождествлять себя с тем наивным несчастным мальчиком, которым я был тогда. Отчасти, правда, я им никогда и не являлся… Но давайте обо всём по порядку.

Я действительно умер — это я могу утверждать со всей уверенностью. Открыв книгу, я испытал такую боль, которую не смогло бы перенести ни одно живое существо. Моя агония длилась, кажется, целую вечность — а после, придя в себя, я внезапно понял, в чём на самом деле была ценность книги. И вместе с тем — её опасность.

В фолианте было заточено древнее существо, которое долгие столетия неистово жаждало выйти на свободу. Заклинания, записанные в книге, конечно, тоже были важны, но что может парочка заклятий в сравнении с могущественным духом?

Ни Астару, ни Дариелу не было известно о том, что именно требуется, чтобы выпустить демона — но они знали о самом его существовании и явно хотели воспользоваться им в корыстных целях. Астар, однако, так и не смог найти разгадку к фолианту: когда книга попала в его руки, в ней было всего несколько запретных заклятий и куча пустых страниц — но никаких намёков на то, как войти в контакт с демоном. Тогда чародей начал пытаться экспериментировать, изобретая собственные заклинания и записывая их всё в ту же книгу. Так и не успев найти ключ к своему сокровищу, Астар умер от рук Саргоса, который даже не помышлял о сделке с демоном. Ну а мой отец и вовсе не знал никаких деталей, а потому и мне не смог рассказать ничего важного.

Демону нужен был Сломленный. Человек, в котором почти не осталось жизни: пустой сосуд, на дне которого еле-еле плещутся последние капли душевного равновесия. Пустота нужна была как новое вместилище для самого демона, а остатки жизненной силы — как крючок, за который он смог бы зацепиться. Предыдущие владельцы фолианта обладали цельной, нераздробленной душой, в которой не было места для контакта с духом. А вот я стал идеальной кандидатурой для этой цели.

Моё собственное воспалённое сознание соединилось с сущностью демона, и я стал чем-то средним между юношей, известным как Ярвен-младший, и древним духом по имени Иггнисхар. Воспоминания, черты характера, знания, навыки, чувства… Всё смешалось. И если поначалу я ещё мог разделить свои и его желания, то теперь никто не смог бы определить точно, где кончается Ярвен и начинается Иггнисхар.

***

Дух был прав: я действительно не пережил бы тот день, если бы не книга. Почти сразу после того, как я пришёл в себя, дверь открылась. Вошедший Дариел заметно нервничал, не зная, чего можно от меня ожидать. Я невольно усмехнулся, вспомнив, как боялся его буквально несколько минут назад.

Дальнейшие события сильно удивили меня и были чем-то очень привычным для Иггнисхара. Молниеносно приблизившись к лорду, я прикоснулся к его лбу сложенными особым образом пальцами — Дариел словно впал в оцепенение, но совсем не такое, как от шара-ловушки, а много глубже. Замысловатые пассы второй рукой — и воспоминания лорда о моём сегодняшнем визите были словно выжжены горячим пламенем. Ещё одно заклинание — и вот лучший в империи маг с подобострастием во взгляде внимает моим приказам. Новоприобретённая власть кружила мне голову…

— Забери книгу и снова спрячь её в тайнике. — Я, как дворянин, и раньше говорил довольно властно, но это не шло ни в какое сравнение с тем, как прозвучал мой голос сейчас. — И запомни ещё кое-что: все эти годы ты искал книгу для того, чтобы…

Выйдя из кабинета Дариела, я нашёл слугу, видевшего меня сегодня, и подправил и его воспоминания. После этих мер предосторожности оседлал коня и уехал домой: мне следовало соблюсти срок траура, чтобы не вызывать ни у кого подозрений. Тем более что до его конца оставалось всего несколько дней…

За это время я успел выдворить Зьора из нашего поместья, определив его в одну из деревень под моим управлением. Матушка в отчаянии кричала, что её ненаглядный папочка там окончательно сопьётся, на что я резонно заметил, что в поместье у него ещё больше шансов на такой исход — и ей пришлось смириться с таким решением. С моей новой личностью никто не мог со мной спорить. И мне это нравилось.

По истечении траура я отправился на приём к Императору, который должен был определить моё место при дворе. На этой встрече я тонко намекнул на то, что имею сведения, которые хотел бы передать Его Величеству без свидетелей. Наш Император грозен, но крайне любопытен, поэтому уже через пару часов после моего назначения на пост Посланника Мировых Ветров я сидел в его личном кабинете: единственном, который был сделан иначе, чем любой другой во дворце. Дверей здесь было несколько, и мне было очень интересно узнать, куда они ведут…

Я рассказал Его Величеству о том, что лорд Дариел, нынешний Страж Магических Завес, готовит государственный переворот. Для этого последние несколько лет он искал — и нашёл! — книгу с запретными заклинаниями. С их помощью он и планировал совершить покушение на Императора.

Кабинет лорда был подвержен тщательному обыску, фолиант — обнаружен, а сам лорд — арестован и приговорён к смертной казни за государственную измену.

Место Дариела освободилось, и долго на нём не задерживался ни один чародей — моими стараниями, разумеется: я не мог допустить, чтобы какой-то другой маг получил достаточную власть и мощь. Всего спустя пять лет Император назначил на этот пост меня. Среди придворных прошла волна недовольства: мой возраст был непозволительно мал для такой должности. Однако моё влияние на Императора к тому времени было столь велико, что всякие претензии в мой адрес он резко пресекал.

Впервые в моей жизни со времён болезни отца всё шло так, как я хотел.

Иногда я задумываюсь: мог ли гордиться мной Ярвен-старший, если бы остался жив? По какой-то причине моя демоническая часть всякий раз резко обрывает эти размышления, и я никогда не успеваю прийти к ответу на этот вопрос. Но, кажется, теми самыми горькими каплями на дне сосуда моей души я понимаю: открыв в тот день книгу, я навсегда утратил то, что делало меня человеком.

Зимняя песнь

Метель. Кругом, куда ни глянь, белая-белая земля. Горизонта не было видно вовсе: снег сыпал крупными хлопьями так, что поле сливалось с небом, и одним лишь богам ведомо, где затерялась граница одного и другого.

Я шла вперёд, не зная ни сна, ни усталости. Холод был мне вечным добрым спутником. Снег плотным плащом, единственной опорой ложился мне на плечи. Я вскинула голову и вдохнула колючий морозный воздух. «Ни конца ни края этому не видать…» — тоскливо пронеслось у меня в голове, и я пошла дальше, не сбавляя шаг. Работы предстояло немало.

В бездонном сундуке моей памяти скопилось множество имён, придуманных для меня людьми. Белая Дева, Морозница, Снежная Вестница, Хозяйка Льдов… Марена. Богиня холода, ночи и смерти. Зима.

Моим любимым, однако, стало имя «Зимняя Песнь». Так меня прозвали в одной отдалённой деревушке, там, где мои вьюги и впрямь можно сравнить с пением, а северное сияние в чистом ледяном небе льётся музыкой без единого звука прямо в душу.

— Скоро взвоет Зимняя Песнь, — говорили они друг другу. — Пора дома утеплять да запасы пересчитывать.

И я приходила, год от года собирая свою заслуженную дань. Мёртвыми птицами, не сумевшими добраться до тепла. Замёрзшим лесным зверьём, не нагулявшим жира до холоду. Случайными путниками, угодившими в пургу… Кровавая жатва не была моей прихотью — лишь суровой необходимостью. Оставались жить самые сильные, умные, ловкие. Иным не место среди живых, среди тех, кто продолжает Род. Таков порядок.

Самые мудрые из людей — глубокие старцы, хитрые ведуньи да любопытные дети, ещё слушающие сказки, — знали, куда я ухожу с приходом весны. Понемногу подбираю подол белоснежного плаща, сверкающим снежным покрывалом постеленного по равнинам: сначала с южных земель, а потом всё дальше, севернее… И вот последним хлёстким движением одёргиваются льдистые юбки, из-под них поднимают крошечные головки подснежники — вестники жизни, обещания о скором тепле. А я, махнув напоследок длинной чёрной косой, отправляюсь в свой Зимний Чертог на далёкой земле: отдыхать от дел, набираться сил к следующему путешествию.

Весна, лето, осень — бурной и пёстрой чередой они один за другим проносятся в людской жизни, и вот наступает время, когда я вновь надеваю свой серебряный высокий венец...

В этот год всё было так, как всегда. До поры.

Бескрайнее, чёрное от осени, поле в одну ночь оказалось под плотным снежным одеялом. Я знала: земле-матушке нужен отдых и покой, чтобы по весне вновь смогла дать богатые всходы и досыта накормить всех своих детей. Щедро укрыв её и погрузив в долгий сон, семимильными шагами уверенно пошла дальше: зиму ждали уже повсюду.

Однако где-то в середине пути мне пришлось задержаться. Снежный подол расстилался вперёд меня на несколько верст, прятал от моих зорких глаз лишнее и, напротив, указывал на важное. Вот чётко проглядывающие на белом тёмные силуэты деревенских домов, за ними — округлая опушка с облетевшими деревцами. И вдалеке, посреди огромного поля — крохотное тёмное пятнышко. Я, вздохнув, поджала губы: каждый год одна и та же безрадостная картина.

Их всегда было немного, но ни один мой приход не обходился без них: оставленных на морозе детей. Порой они просто терялись, порой — становились «лишними ртами», которые невмочь прокормить, порой — были брошены по воле неласковой мачехи… Иногда я находила их уже остывшими: осень была не намного милосерднее моих вьюг. Однако сейчас, кажется, ребёнок был ещё жив…

Так и есть. Тёмный комок едва заметно шевельнулся под взглядом моих льдистых глаз, и из-под шерстяной шубки показалось кукольное детское личико в обрамлении льняных прядок волос.

— Здравствуй, — поприветствовала я свою находку.

— Привет, — неуверенно улыбнулась девчушка — на вид ей было лет двенадцать, не больше. — Ты кто?

— А на кого похожа?

Девочка наморщила лоб, сосредоточенно размышляя. Румянец уже сошёл с лица, ей оставалось совсем недолго. Я пришла вовремя, чтобы сделать её смерть безболезненной и быстрой.

— На нашу соседку, тётушку Нельгу, — наконец вымолвила она, заставив меня в удивлении вскинуть тонкие брови. — Только она не такая… белая.

Я не удержалась: мой смех острыми сверкающими льдинками рассыпался по округе.

— Так как же тебя звать? — продолжила допытываться девочка. — Я вот Веста. А ты кто?

— Марена, — я испытующе посмотрела на девочку, наблюдая за её реакцией. Синие глаза малышки восхищённо вспыхнули — и тут же погасли.

— Та самая? — заворожённо промолвила она и запнулась. — Значит… ты заберёшь меня в Навье царство?

— Да, — кивнула я. — Там тебе будет лучше, чем здесь. Я проведу тебя лёгкой дорогой.

— Ладно, — задумчиво ответила Веста. — Спасибо тебе, Марена-матушка, за заботу. Позволь отблагодарить тебя.

Голосок девчонки дрожал: то ли от холода, то ли от страха, поди разбери. Однако её слова вызвали во мне любопытство: лёгкая смерть и впрямь была даром, но её редко оценивали по достоинству.

— Как же ты намерена меня отблагодарить?

— Ты, верно, не знаешь наших обычаев… — протянула Веста. — Мне следует тебя накормить, напоить да в баню сводить. Только вот угощать нечем. Я уже съела последний сухарик, — тут она перешла на доверительный шёпот. — Припрятала в варежке, когда выходила из дому.

— Напоить, я полагаю, тоже не выйдет? — понимающе хмыкнула я.

— Не выйдет, — вздохнула Веста. — Зато у нас в деревне есть такая банька! Сегодня к вечеру её как раз натопят…

Я заглянула в её лукавые глаза и покачала головой. Ишь, какова плутовка! Задумала заманить меня в горячую баню, чтоб я растаяла и в Навь её не забрала! Ничего бы не вышло, разумеется: от богини не так-то просто избавиться, но какова дерзость… Мне бы рассердиться, но отчего-то вместо злости я чувствовала лишь любопытство. Оно и немудрено: по долгу службы мне редко попадалось что-то интересное…

— От бани я, пожалуй, откажусь, — задумчиво ответила я, с удовлетворением наблюдая за вмиг насупившейся девочкой. — А вот не хочешь ли ты, Веста, позабавиться?

— Как это? — недоверчиво, но заинтересованно буркнула та.

— Загадаю тебе четыре загадки. Отгадаешь — отпущу живой, а нет — в Навь со мной отправишься.

— А отчего именно четыре? — полюбопытствовала девочка.

— Сама посуди: сколько в мире сторон света? Сколько ног у оленя? А времён года? Четыре — природное число, верное.

— Я согласная, — уверенно кивнула Веста, побледнев даже пуще прежнего. Я, сжалившись, незаметно махнула рукой, на время оградив её от изнуряющего холода, а вдобавок от голода и жажды: иначе она б и до конца первой загадки не дотянула.

— Первая загадка будет самой простой… — я сделала паузу, — найди в этом поле две одинаковые снежинки.

— Они же растают, — с укоризной посмотрела на меня Веста. — У меня тёплые пальчики.

— Не растают, я наложила на тебя особые чары, — отмахнулась я. — И снег теперь тебя жечь не станет. Помни главное: снежинки должны быть точь-в-точь одинаковыми! Сроку тебе до заката.

Как раз светало. У Весты был в запасе весь день, хотя шансов ей это давало немного: ведь одинаковых снежинок не бывает. Если девчонка так же умна, как кажется, то догадается. А если нет… Что ж, Навь — отнюдь не самое скверное место.

***

Веста методично пересыпала снег горсть за горстью, вглядываясь в сверкающие узорчатые искорки. Поначалу ей показалось, словно задание Хозяйки Зимы будет очень простым: вокруг столько снежинок, уж всяко найдётся две одинаковых! Но не тут-то было: сколько ни вглядывалась девочка в их тонкое кружево, каждая белая частичка имела свой собственный рисунок.

— Верно, я не там ищу, — сказала себе Веста. — Может, одинаковые снежинки рядом не падают?

И, зачерпнув горсть прохладного — но вовсе не жгущего руки благодаря Марене — снегу, девочка вперевалку отправилась в сторону восходящего солнышка, утопая по колено в белой рыхлой каше. Однако и тут её поджидала неудача: как ни силилась Веста отыскать близнеца хоть для одной снежинки, ничего не выходило.

Время шло, солнце поднималось всё выше и уже перевалило за зенит. Девочка упорно перебирала снег. Тот искрился на свету, мешал рассматривать узоры, утомлял и без того сонные глаза. В конце концов Веста поняла, что уже не может отличить одну снежинку от другой, и вовсе не потому, что они одинаковые, а потому, что усталость сливала их в единое белое марево…

— У меня ведь ещё полно времени… — пробормотала девочка. — Ничего, если я отдохну, совсем немного…

Последние слова заглушила снежная перина: Веста тут же погрузилась в глубокий сон.

А привиделось ей всё то же белое поле… Над ним мерцала полупрозрачная дымка навроде тумана, окутывающая заодно и саму девочку. Всё вокруг было зыбким и сказочным, казалось: протяни руку, тронь — и картинка тут же рассыплется той самой горстью снежинок. Веста неуверенно поднялась и немного прошла вперёд, с удивлением заметив, что перестала проваливаться в снег. Но на нём вовсе не было твёрдой корки наста, как она решила сперва — просто её неуклюжие валенки ступали по ровной белой поверхности так легко, словно бы девочка ничего не весила.

— Мне нужно найти две одинаковые снежинки, — напомнила себе девочка.

— Таких не сыскать, — вдруг послышались слова, словно бы сплетённые из многих и многих голосов. Они звучали гулко, но не слишком громко, как будто издали. Веста обернулась по сторонам, но так никого и не увидела.

— Кто вы? — спросила она.

— Зимние ветры, — прозвучало в ответ. — Мы приносим с собой метель, вьюгу и буран. Мы знаем каждую снежинку, и все они особые, непохожие друг на друга.

— Хозяйка Зимы дала мне задание, и я должна его выполнить, — возразила Веста. — Неужто ничего нельзя сделать? Добрые ветра, помогите советом!

Ветры долго молчали, шурша и перешёптываясь о чём-то меж собой. Девочка переминалась с ноги на ногу, ожидая ответа.

— Мы поможем, — наконец сказали голоса. — Слушай же. Всякая снежинка сама решает, какую форму ей принять, каким узором выткаться. Тебе слова нужны заветные. Скажешь их, и сможешь со снежинками перемолвиться, а там, быть может, и уговоришь какую из них сменить свой рисунок. Слова такие: «Снежный глас хочу слыхать, зимнюю красу встречать. Шёпот прочь, мне ждать невмочь!» Запомнила?

— Запомнила! — закивала Веста. — Спасибо, добренькие ветра, век вам благодарна буду!

Поклонившись в пояс, девочка очнулась ото сна. Она лежала на спине, раскинув руки широко в стороны. Где-то вдали ей всё ещё чудились тихие отзвуки голосов зимних ветров.

Вспомнив своё видение, Веста резко вскочила и мысленно повторила заветную фразу. Потом, преодолевая робость, — уже вслух. Поначалу голосок девочки звучал тихо-тихо, но уже к концу первой фразы обрёл какую-то певучую силу. Казалось, сами слова были сплетены особым образом: когда Веста закончила говорить, воздух вокруг неё мерцал так же, как в давешнем сне. Какое-то время ничего не происходило, но упорства девочке было не занимать, а потому она молча ждала чуда.

И чудо, конечно, случилось. Оно всегда случается, если в него по-настоящему верят.

Тишина сменилась нарастающим писком, который довольно быстро стал столь громким, что, казалось, поле вокруг Весты было заполнено вовсе не снегом, а ящиками с цыплятами. Девочка зажала уши, не в силах вынести этот непрерывный гомон, и вскричала:

— Помолчите!

Удивительно, но писк и впрямь стал намного тише. Настолько, что стало возможным отнять руки от ушей, что Веста и сделала. Затем внимательно вгляделась в источник присмиревшего звука и невольно ахнула: это были снежинки. Каждая из них теперь выглядела живой, пусть и не имела ничего похожего на человеческое лицо. Понимая, что не сможет говорить со всеми одновременно, Веста аккуратно взяла в руки несколько снежинок.

— Простите, что я на вас кричала, — повинилась она. — Просто было страшненько шумно.

Снежинки в руке девочки защебетали одновременно:

— Мы не сердимся, — пискнула одна.

— Не волнуйся, мы не в обиде! — молвила вторая.

— Можно было и повежливее попросить, — проворчала третья.

Веста, покачав головой, тихо порадовалась, что зачерпнула всего три снежинки, а не, скажем, семь или того хуже — с десяток.

— Я бы не стала мешать вашим разговорам, — уверила своих собеседниц девочка, — но мне очень-очень нужна ваша помощь. Хозяйка Марена наказала мне отыскать две одинаковые снежинки. Теперь уж я знаю, что таких не бывает на свете, но, быть может, кто-то из вас согласится на время переменить облик и стать такой же, как другая?

— А для чего это Хозяйке? — осведомилась третья, ворчливая снежинка.

— Игру затеяла… — вздохнула Веста. — Коли не сыщу — отправлюсь в Навье царство, а мне этого вовсе не хочется…

Поле вокруг девочки вновь взволнованно застрекотало — много тише, чем в первый раз, но всё равно довольно шумно. «Совет держат», — подумала девочка.

— Что нам с того, что мы тебе поможем? — вновь подала голос ворчунья, когда остальные снежинки стихли. По-видимому, она пользовалась у остальных уважением.

— А чего вы хотите? — растерялась Веста.

— Каждый год мы падаем с неба где попало, — подала голос первая из снежинок. — То и дело разлучаемся с подружками и соседствуем с соперницами…

— Нам это совсем не по нраву! — подтвердила вторая. — Хотим сами выбирать, где выпасть!

— Хозяйка слишком занята, чтобы внимать каждой из своих снежинок, — подытожила третья. — Но если ты передашь ей нашу просьбу, то мы согласны тебе помочь.

— А если она не согласится? — дрогнувшим голосом уточнила Веста.

— Нам и попытки хватит, — милостиво сказали все трое, на сей раз — в унисон.

***

День клонился к закату. Я оглядела свои владения с высоты соколиного полёта и осталась довольна: зима пришла уже почти всюду. Теперь же у меня оставалось ещё одно важное дело. Право, мне было даже любопытно, справилась ли девчонка с моим заданием.

Увиденное, однако, повергло меня в некоторое недоумение. Довольная Веста уверенно протягивала мне руку, с которой сверкали две совершенно одинаковые снежинки. Я нахмурилась и вгляделась в рисунок: может, просто похожи? Нет, обе точь-в-точь повторяли узор друг друга. Признаться, когда я давала девочке это задание, я хотела лишь, чтобы она сказала, что оно невыполнимо… Но Веста смогла меня удивить.

— Как ты это сделала? — не сдержавшись, спросила я.

Сбивчивый рассказ девчонки многое прояснил, но странное, неведомое мне прежде ощущение растерянности никуда не делось.

— …и они попросили передать тебе кое-что, — донёсся до меня сквозь размышления звонкий голосок Весты.

— Снежинки? Попросили? Тебя? — с нарастающим недовольством уточнила я. Что за наглая девица! Мало того, что ей без году неделя, ещё и человечьего рода, а мои подданные через неё что-то передают! Срам какой…

Выслушав просьбу снежинок, я, скрипнув зубами, махнула рукой:

— Да будет так.

Хотелось, конечно, отказать — просто из вредности. Но Веста честно выполнила задание и передала просьбу своих помощниц, хотя вполне могла схитрить и не делать этого.

— Правда, из-за своеволия снежинок, которые сами будут выбирать себе место зимовки, отныне в одних местах будут сугробы по пояс, а в других — снег едва-едва припорошит грязь, — с ехидством добавила я. — О ровных белых коврах на полях можно позабыть. Но ничего, я найду, как сгладить это упущение.

Девочка молча смотрела на меня, смущённо теребя рукав шубки. Снежинки она уже аккуратно ссыпала наземь — и я заметила, как «близнецы» вновь стали разными. Не могут они подолгу быть одинаковыми: каждая норовит выделиться.

— Теперь тебя ждёт второе испытание, — торжественно объявила я. — Пока ты под моей опекой, еда тебе не нужна, а выспалась ты уже вдосталь, так что приступать можешь сразу же. Дай мне руку.

Веста вздрогнула: то ли от ледяного прикосновения моей руки, то ли от того, что мы тут же взмыли ввысь. Поле осталось далеко внизу, пронеслось мимо и пропало. Мы были так высоко, что острые зубья моего венца пронзали собою тёмные тягучие облака, оставляя в них глубокие рытвины. Я искоса глянула на девчонку. Та, мёртвой хваткой вцепившись в мою ладонь и широко распахнув глаза, со смесью восторга и ужаса глядела на проносящиеся внизу просторы.

— Нравится? — участливо спросила я. Веста часто закивала, не отрывая взгляда от заворожившего её вида. Хмыкнув, я сбавила скорость и начала снижение: мы уже прибыли. На сей раз мною была выбрана лесная опушка. Ближайшие к нам пушистые ели выглядели столетними — впрочем, уж я-то знала, что так оно и было.

— Какие!.. — только и смогла вымолвить Веста, задрав голову.

— Отсюда начнётся твой путь к выполнению второго испытания, — начала объяснять я. — Видишь ли, на зиму всякое дерево должно уйти в глубокий сон, чтобы по весне вновь ожить и встрепенуться. Для этого нужно спеть каждому из них снежную колыбельную. Этому лесу я ещё не пела, так что ты здорово мне поможешь. Но помни: каждому дереву! Ежели пропустишь хоть одно, то, считай, проиграла. Всё ясно?

— Ясно, — серьёзно кивнула девочка, всё ещё глядя на старые ели. — А какую колыбельную надо петь?

— Слушай и запоминай…

Я пела шёпотом, чтобы не убаюкать лес прежде, чем за это возьмётся Веста. Мой тихий голос сплетался с далёким воем вьюги, ближайшие ели тянули ко мне свои лапы-ветви, силясь услышать долгожданные слова колыбельной. Они устали, они хотят отдохнуть…

Прошелестели последние строки, и я умолкла. Песнь, разумеется, была не просто песнью, а своего рода заклинанием, поэтому я была уверена, что Веста запомнит её слово в слово.

— Очень красиво, — почему-то шёпотом сказала девочка.

— Спасибо, — искренне поблагодарила я. Мне и впрямь было приятно: снежную колыбельную я когда-то придумала сама и до сих пор гордилась ею, как собственным ребёнком. — На этот раз в твоём распоряжении вся ночь. К рассвету лес должен спать крепким сном!

Сказав так, я вновь взлетела и отправилась дальше: колыбельную нужно было спеть не только здесь. Я не оборачивалась, поэтому не увидела, как Веста, не останавливаясь у елей и не спев им, уверенно пошла в глубь чащи.

К рассвету я и сама только-только успела закончить: лесов в округе было видимо-невидимо. Разумеется, мне-то не приходилось петь каждому из деревьев по отдельности! Стоило лишь пожелать, и сила моего голоса охватывала земли на многие вёрсты вперёд, покрывая сном лес за лесом... А вот Весте минувшей ночью, должно быть, пришлось нелегко. Самое время проверить, успела ли она управиться.

Девчонка обнаружилась в самом центре леса, приютившись в корнях огромного дуба. Первой моей мыслью было: «Не сдюжила, половину только прошла», но я тут же осознала свою ошибку. Весь лес спал. Это я чуяла совершенно точно, но снова не понимала, как такое возможно: ведь Веста не на другом его конце, а в самой чащобе! Вновь чувствуя нарастающее раздражение, я, тем не менее, всё равно спросила:

— Как?

Девчонка засияла от гордости. Ей явно льстило, что она может меня удивить. Это, признаться, злило ещё сильнее.

— Когда ты сказала, что спеть нужно каждому дереву, я сразу поняла, что не успею до утра, — бойко затараторила она. — Я ещё в полёте этот лес приметила, он большущий! Насквозь до утра пройти можно, но мне-то всем спеть нужно… Тогда я вспомнила, что моя бабушка рассказывала: мол, всякое дерево корнями с собратьями своими переплетается, а куда не дотягивается — там грибы ему своими корешками помогают… И так вот, через корни, деревья и общаться меж собой могут, и об опасности предупредить, и поделиться чем полезным, коли нужно. Потому-то они так близко друг к дружке и растут, леса образуя, а не поврозь: прямо как люди в деревнях! Вместе оно всяко проще… Так вот, я и решила, что попрошу самое большое дерево посерёдке леса, чтоб оно слушало колыбельную да дальше по корешкам её передавало. Правда, эту самую серёдку леса я не знала, как найти, но тут уж мне сами деревья и подсказали.

Закончив, она вновь уставилась на меня во все глаза. Я не знала, что и сказать: способ-то до смешного прост, а поди догадайся… Меня охватила невесть откуда взявшаяся тоска: сейчас, играя с этой девчонкой, я чувствовала жгучий азарт — в противовес обычно свойственной мне безучастности. Выполняя год за годом свою работу, я не слишком-то задумывалась о том, нравится ли она мне. Что-то было более приятным, что-то — менее, но всё моё существо было подёрнуто завесой оцепенения и равнодушия.

Несносная девчонка же будила во мне неведомые доселе любопытство, воодушевление и интерес. Только вот… ещё два испытания — и она уйдёт навсегда. Неважно, в Навь или восвояси: так или иначе я снова останусь наедине со своим холодом. Помимо прочего, меня ужасно злило, что эта маленькая пройдоха за такой-то короткий срок успела въесться мне в сердце!

— Умно, — коротко сказала я, но девчонка расцвела и от такой похвалы. — Ну что, готова выполнить последнее задание?

— Но… ты ведь говорила, их будет четыре, — удивлённо подняла бровки Веста.

— Ты славно справляешься, не вижу толку зря тянуть время: у меня и так забот немерено, — сказала я, покривив душой: на самом деле мне просто хотелось поскорее покончить с этой игрой и не терзать себе душу.

— Как скажешь, — кивнула девочка и с готовностью протянула мне ладошку. — Куда теперь?

Перед нами вновь простиралась снежная равнина, но на сей раз она не искрилась в солнечном свете: небо заволокло серыми тучами, под стать моему угрюмому настроению. Я звучно хлопнула в ладони ровно восемь раз — и прямо из-под земли взвилась восьмёрка дивных среброгривых коней, один другого краше. Пофыркивая и топча копытами снег, они встали перед нами, ожидая моих приказов.

— Выбери того, кого сможешь оседлать, — сказала я Весте. — Согласится лишь один из них. Коли выберешь нужного — на нём и уедешь восвояси. Ну а коли нет — не серчай.

Веста кивнула, рассматривая лошадок. В этот раз я не стала никуда уходить, желая понаблюдать, как девчонка будет делать свой выбор. Та немного потопталась на месте, задумчиво покусывая нижнюю губу, а потом уверенно подошла поближе к первому из коней. Наклонившись, она зачерпнула горсть снега… и зашвырнула её прямо в лошадиную морду!

Я ошалело наблюдала за этим странным зрелищем. Конь принялся с недовольством отфыркиваться: ещё бы, к такому обращению он явно не привык. Веста же подошла к следующему животному и повторила свою выходку — результат был тем же. Меня переполняло любопытство: девочка ведь явно чем-то руководствуется! Ну да ничего, после спрошу.

Тем временем Веста поравнялась с пятым жеребчиком, и очередная снежная горсть полетела в конский нос… но встретила бойко лязгнувшие зубы: конёк с радостью проглотил «подарок» и принялся гарцевать, словно прося повторить весёлую игру.

— Этот! — уверенно воскликнула Веста, потрепав коня по крутой шее.

— Верно, — протянула я. — Но почему…

— Мне показалось, что нужный мне конь должен быть похож на меня, — пожала плечами девочка. — А значит, он любит играть и веселиться, вот я и придумала такую забаву.

— Добро, — слабо улыбнулась я, испытав жгучую горечь пополам с облегчением. Вот и всё. — Седлай его и скачи куда душа пожелает. Ты свободна, Веста.

— Спасибо тебе, Хозяйка, — с теплом в голосе ответила девочка, поглаживая своего коня по длинной серебристой гриве.

Сердце предательски дрогнуло. Когда я уже была готова отвернуться и улететь прочь, Веста робко добавила:

— Только вот мне некуда идти. Я нигде не нужна…

Я замерла, недоверчиво глядя на неё.

— Дозволь мне остаться и помогать тебе, Хозяйка Марена, — тихо-тихо, смотря куда-то себе под ноги, пролепетала Веста.

— Зачем тебе это? — хрипло прошептала я. — Зима сурова, в ней нет места радости… Никто не любит холод.

— Я придумаю! Придумаю, за что его любить! — радостно воскликнула Веста. — Ну пожалуйста… я тебе пригожусь!

— Даже не сомневаюсь, — ухмыльнулась я. — Что ж, давай посмотрим, какие у нас ещё дела остались на сегодня…

***

С той поры Веста стала верной спутницей Марены, вечно юной девочкой, что приносила вместе с лютыми холодами зимние забавы. На окнах домов стали появляться затейливые узоры, а замерзающие озёра начали гудеть странные песни. Откуда-то из темноты порой настигал прохожих меткий одинокий снежок, и вот уже вся деревня, заливисто хохоча, норовит попасть друг в друга белым комком: так и появилась эта славная игра. Потом — снеговики, санки, коньки, снежные крепости… И много всего ещё, что люд прозвал проделками Весты-затейницы…

И, конечно, именно с той поры в сказках даётся всего три испытания, а не четыре: ведь всякий знает, что не стоит испытывать терпение Хозяйки Зимы.

_______________________