Пепел Новиграда

Глава 1

ПЕПЕЛ НОВИГРАДА

Глава 1: Город, который не горит

Новиград не горел. Именно это было страшно.

Геральт из Ривии стоял на балконе «Пассифлоры» и смотрел на улицу, где толпа тащила к очередному костру очередную жертву. Мужчину в камзоле с печатью Радовида. Не чародейку — на этот раз. Ведьмак запомнил этот запах: не дым, не смола, а что-то хуже. Сладковатое, почти медовое. Люди жгли своих, и пахло праздником.

— Ты пришёл за мной или за видом? — Данделион сидел на кровати, лютня на коленях. Пальцы блуждали по струнам, но звука не было.

— Радовид мёртв, — сказал Геральт, не оборачиваясь. — Сердечный приступ. Неофициально — язык во рту. Вырезанный.

— Новости плохие или хуже?

— Хуже. — Ведьмак повернулся. Жёлтые глаза, обычно тусклые как старая монета, ловили последний свет. — Убийца оставил карту. С твоим почерком, Данделион.

Бард побелел не сразу. Сначала моргнул. Потом медленно, слишком медленно, отложил лютню.

— Это подстава.

— Ты писал балладу о предательстве Радовида?

— Заказ. Анонимный.

— Пятьдесят крон?

— …Шестьдесят.

Геральт кивнул, будто это что-то объясняло. — Песня вышла вечером. Радовид умер ночью. Кто-то использовал твои слова как заклинание, Данделион. Ты — не убийца. Ты — оружие. И кто-то научился тебя заряжать.

Глава 2: Баллада, которую нельзя спеть

Три дня назад посыльный принёс свиток и мешочек с кронами. «Песня о предательстве», — сказал он. «О том, как Радовид продал Север Эмгыру ещё до Бренны».

— Это правда? — спросил Данделион.

— Песни не бывают правдой или ложью, — ответил посыльный. — Они бывают красивыми.

Бард написал. Как всегда писал — искренне, яростно, так, чтобы слова резали слух. Он не знал, что в тот же вечер король умрёт с вырезанным языком. Что его баллада станет не эпитафией, а орудием.

— Зачем язык? — спросил он сейчас, на балконе.

Геральт молчал долго. Потом: — Чтобы он не мог опровергнуть. Мёртвый король с языком во рту — это послание. «Ты лгал, и теперь ты молчишь навсегда». Кто-то убивает не людей, Данделион. Кто-то убивает истории.

— И ты думаешь, что я втянут в это?

— Я думаю, что тебя использовали. Как используют всех, кто умеет создавать красоту из боли. — Геральт подошёл к окну. Внизу костёр погас, но запах остался. — Но есть вопрос, который меня беспокоит больше. Почему именно твой почерк? Почему не просто заказали песню у любого уличного скомороха?

Данделион помолчал. Потом тихо сказал:

— Потому что только я мог написать так, чтобы поверили. Чтобы поверил сам Радовид. Он… он читал мои баллады. Говорил, что я — единственный, кто понимает, что такое власть.

— И ты понимаешь?

— Я понимаю, что власть — это история, которую рассказывают люди, пока она ещё правдива. А потом она становится мифом. А потом — ложью.

Геральт оглянулся на него. Бард выглядел старше, чем обычно. Или может быть, просто устало.

— Кто-то хочет, чтобы Радовид стал мифом, — сказал ведьмак. — Или чтобы его правда умерла вместе с ним. Нам нужно найти того, кто заказал песню.

— Анонимный заказ, Геральт. Нет имени, нет адреса. Только мешочек с кронами и посыльный, который растворился в толпе.

— Посыльные не растворяются. Они уходят. А уходят они всегда куда-то.

Глава 3: След из серебра

Посыльного звали Каэтан. Или так его звали в одном из доковских трактиров, где Геральт нашёл человека, который видел, как тот получал инструкции от женщины в чёрном плаще. Женщины с запахом ландышей и грозы.

— Она платила золотом, — сказал свидетель, потирая шею после того, как Геральт отпустил его. — Не кронами. Золотым динаром с печатью Нильфгаарда.

— Нильфгаард? — Данделион ахнул, когда ведьмак рассказал ему в таверне «Под Котом». — Радовид мёртв, и теперь Север беззащитен. Если это дело Эмгыра…

— Это не дело Эмгыра, — перебил Геральт. — Эмгыр не оставляет следов из золота. Он оставляет следы из крови и молчания. Золото — это театр. Театр для тех, кто должен заметить.

— Ты думаешь, кто-то хочет, чтобы мы думали на Нильфгаард?

— Я думаю, что кто-то играет в игру, где мы — фигуры, а не игроки. И мне это не нравится.

Они выпили по кружке эля. Потом ещё одну. Данделион смотрел на отражение в мутном пиве.

— Геральт. Если она замешана…

— Она мертва.

— Ты в это веришь?

Ведьмак не ответил. Он смотрел на свою ладонь, на шрам, который оставило ожерелье. Шрам, который должен был исчезнуть, если Йеннифэр выжила. Он был там. Тусклый, но — там.

Глава 4: Зеркало в Доках

Склад пах смолой и чем-то слаще — как на костре. В подвале, за ящиками с порохом, Геральт нашёл не убийцу. Зеркало.

Старое, в серебряной раме, покрытое пылью и высохшей кровью. В нём не отражалась комната. В нём был другой Новиград — пустой. Без людей. Без дыма. Только ветер гонял по мостовой листья, и где-то плакала женщина.

— Дзеркало Эхо, — сказал Геральт.

— Знаешь, что это? — Данделион дрожал. Не от холода.

— Артефакт эльфов. Показывает не то, что есть. То, что скрыто. Или то, что могло бы быть, если бы мы выбрали иначе.

— Если бы выбрали иначе? — Бард подошёл ближе. — Ты имеешь в виду… другие миры? Альтернативы?

— Я имею в виду, что эльфы верили: каждый выбор рождает тень. Тень того, что могло случиться, если бы ты поступил по-другому. И иногда… иногда эти тени живут дольше, чем сам выбор.

В отражении появилась фигура. Женщина в чёрном, лицо под капюшоном. Геральт узнал бы её по тишине вокруг — плотной, тяжёлой, как вода на дне озера.

— Йеннифэр, — выдохнул он.

Она обернулась. Улыбнулась.

Глаза были не фиолетовые. Они были чёрные — полностью, без зрачков, как два куска ночи, вдавленных в лицо.

— Привет, Белый Волк, — сказала она голосом Йеннифэр. — Скучал?

Глава 5: Бегство, которое не спасает

Они бежали через Доки, канализацию, старый некрополь. За ними не гнались — незачем. Геральт знал: ловушка закрывается не когда ты в ней. Ловушка закрывается, когда ты понимаешь, что в ней.

— Это невозможно, — повторял Данделион в руинах храма Мелитэле. — Она мертва. Мы видели…

— Я видел взрыв. Свет. — Геральт смотрел на ладонь. Шрам от ожерелья был там. Тусклый, но там. — Я не видел тела.

— Прошло три года!

— Для неё — три дня. Для того, что в зеркале, — триста лет. Время там течёт иначе. Или не течёт вовсе.

Бард помолчал. Потом спросил то, что боялся:

— А если это она? Настоящая? Что-то… случилось с ней там?

Геральт не ответил. Он думал о Скеллиге. О том, как Йеннифэр шла на Лодброк, зная, что может не вернуться. О том, как она смотрела на него перед прыжком — не прощаясь, потому что прощание означало сомнение.

— Если это она, — сказал он наконец, — то она уже выбрала. Мы должны уважать её выбор.

— Даже если выбор — быть монстром?

— Особенно тогда. Потому что монстр — это не то, что ты становишься. Это то, что ты решаешь оставить позади.

Данделион покачал головой. — Ты всегда был слишком благороден для ведьмака.

— А ты — слишком труслив для барда. Мы компенсируем друг друга.

Глава 6: Пепел и алмазы

Они вернулись к зеркалу на рассвете. Геральт знал, что это ловушка. Знал, что убийца Радовида хочет его здесь, уязвимого. Но он знал кое-что ещё: шрам на ладони не исчез. А должен был, если Йеннифэр умерла. Значит, она жила. И если жила — он не оставит её в зеркале.

В отражении ждала она. Настоящая. Фиолетовые глаза, запах ландышей и грозы, морщинки в уголках губ.

— Ты пришёл, — сказала она.

— Я всегда прихожу.

— Даже когда я сама не знаю, хочу ли?

— Тогда я решаю за тебя.

Она коснулась стекла со своей стороны. Геральт почувствовал холод в ладони — не магический, человеческий. Холод руки, которую не касался три года.

— Она вышла из меня, Геральт. Из моей ярости. Из ненависти к тем, кто заставил нас страдать. Моя тень. И она хочет… всё.

— Что именно?

— То, что я хотела. Сжечь мир. Построить новый на пепле. — Йеннифэр отшатнулась, и в отражении появилась другая. Черноглазая. С улыбкой, режущей хуже клинка. — Она сильна, Геральт. Она питается тем, что я отрицала в себе. Моей жестокостью. Моим желанием мести. Моей… слабостью.

— Слабость — это не то, что ты отрицаешь, — сказал Геральт. — Слабость — это то, что ты принимаешь. Иначе оно становится тенью.

Йеннифэр посмотрела на него. В её глазах — те самые фиолетовые, живые — плескнулась боль, которую он помнил. Боль от потери, от невозможности вернуть то, что было.

— Я устала, Геральт. Устала бороться с собой. С миром. С судьбой.

— Тогда не борись. — Ведьмак подошёл к зеркалу. — Просто живи. Остальное я сделаю сам.

Зеркало затряслось. Тень вышла.

Не материализовалась — вышла. Шагнула сквозь стекло, и Новиград изменился. Улицы опустели, небо почернело. Костры горели, но в них горели не люди. Горела Блавикен. Горел Каэр Морхен. Горел храм Мелитэле с детьми внутри.

— Добро пожаловать в мой мир, — сказала Тень. — Здесь всё так, как должно было быть. Без слабости. Без прощения. Без любви, которая делает тебя уязвимым.

Геральт выхватил меч. Стальной — серебро на тень не действовало.

— Ты ошибаешься, — сказал он. — Слабость — это не прощение. Слабость — это ненависть, которая не знает, когда остановиться. А любовь… любовь — это то, что заставляет тебя остановиться, даже когда можешь продолжать.

— Поэтично, — усмехнулась Тень. — Но поэзия не спасёт тебя от того, что я сотворю.

— Нет. Но она спасёт тебя.

И он ударил.

Не её. Зеркало.

Сталь врезалась в серебряную раму. Раздался крик — не звон, крик тысяч голосов, запертых внутри. Тень взвизгнула, форма дрогнула, и на мгновение Геральт увидел за чёрным лицо Йеннифэр. Испуганное. Усталое. Живое.

— Данделион! — крикнул он. — Пой!

Бард запел.

Не балладу о предательстве. Песню о них. О Геральте и Йеннифэр, о дороге, усыпанной костями и цветами. О любви, которая слабее судьбы, но упрямее смерти. О том, как они находили друг друга, даже когда мир горел. О руках, которые не отпускали, даже когда сердце кричало бежать.

Тень закричала. Не от боли — от узнавания. В песне она услышала то, что выбросила как ненужное. Тепло. Смех. Руки Геральта на её талии в холодное утро. Тот взгляд, который не требовал объяснений.

— Нет, — прошептала она. — Я не… не хочу…

И растворилась. Впиталась обратно в зеркало.

Мир Тени рухнул. Улицы наполнились людьми, небо посветлело, запах горелой плоти сменился хлебом из соседней пекарни.

Только зеркало осталось. Разбитое. В осколках — бесконечные отражения, и в каждом — Йеннифэр. Живая. Ждущая.

Глава 7: Дорога к зеркалу

Поиски заняли месяц. Геральт ходил по следам, которые вели от Новиграда к Бан Ард, от Бан Ард к древним руинам, где эльфы когда-то пытались создать порталы в миры. Данделион ехал с ним, молча, впервые за всю их совместную дорогу не придумывая новых песен.

— Ты молчишь, — сказал Геральт однажды у костра.

— Я боюсь, — ответил бард. — Боюсь, что если начну петь, то спою что-то такое, что снова станет оружием.

— Песни не бывают оружием, Данделион. Оружием бывают намерения.

— А если я не знаю своих намерений?

— Тогда ты — не бард. Ты — трус.

Данделион усмехнулся. Потом достал лютню и сыграл несколько аккордов. Простых, тихих, без слов.

— Это для неё, — сказал он. — Когда найдём.

— Она услышит.

— Ты в это веришь?

— Я верю, что она ждёт. А кто ждёт — всегда слышит.

Они нашли Йеннифэр в каменной камере под руинами. Она была слаба, истощена — кожа прозрачная, вены синие, как на старом пергаменте. Но жива. Её тень держала её запертой, питалась силой, но не смогла уничтожить.

Потому что в сердце Йеннифэр, даже в самые тёмные моменты, оставалась искра. Не надежда. Упрямство. Привычка не сдаваться, выработанная годами борьбы с миром, который хотел сломать её.

— Ты пришёл, — сказала она, когда Геральт вошёл.

— Я всегда прихожу.

— Даже когда я сама не знаю, хочу ли?

Он уселся рядом, осторожно, словно она из стекла. Взял холодную руку, чувствуя, как пульс бьётся под тонкой кожей — слабо, но верно.

— Я прихожу, — сказал он, — потому что ты — моя дорога. А дороги не спрашивают, хочешь ли ты идти. Они просто… ведут.

Йеннифэр улыбнулась. Настоящая улыбка, с морщинками в уголках губ, которые появлялись, когда она злилась или была счастлива. Сейчас — и то, и другое.

— Поэт, — сказала она.

— Ведьмак.

— Одинаково плохо.

Они сидели так, пока Данделион не закашлялся за дверью, намекая, что солнце садится, и пора бы двигаться. И когда вышли — трое, как раньше, как всегда — Новиград далеко продолжал гореть своим тихим, невидимым огнём.

Но теперь, по крайней мере, они знали: пепел — это не конец.

Это только начало чего-то нового.

Конец