Пепел и Чёрные Пики

Пролог

Мир кочевого счастья. Повозки, раскрашенные в цвета заката. Гитары, звенящие под луной. Костёр, в котором трещат ветки яблони, а в дыму кружатся искры - будто духи предков танцуют для живых. Здесь Луна и Мерула родились под двойной луной - так сказала повитуха, у которой вместо глаз были лишь дымчатые стёкла.

— Одна видит то, чего нет, другая увидит то, что скрыто, — прошипела она, перерезая пуповины ножом с костяной ручкой.

Двойняшки Луна и Мерула выросли среди цыган, которые не боялись ведьм, а гордились ими. Их приёмная мать, Маришка, сама читала судьбы по птичьим костям, а отец, Чёрные руки Янош, умел заговаривать раны. Сёстры были не изгоями, а благословением — Луна с её лунными обрядами, Мерула с острым умом и жаждой знаний.

Цыганский двор: колыбель ведьм. Табор у чёрной реки. Их домом был не дом, а кольцо повозок, поставленных кругом, как зубы в пасти волка. Колёса сняты, чтоб не укатились души, борта раскрашены — синим от сглаза, красным от крови, зелёным от тоски по дороге.

В центре - костёр, который никогда не гас. Его кормили не дровами, а старыми грёзами: бросали в пламя куклы умерших детей, письма от забытых любовников, когти воронов - чтобы дым уносил всё лишнее прямо к звёздам.

Кровь не значит родство. Их приёмный отец, Янош Чёрные Руки, был кузнецом, заговорщиком - но ковал не подковы, а замки, которые заговаривал после. Замки для сундуков, где хранились грехи. Говорили, что если он возьмёт тебя за запястье, то узнает, сколько ты ещё проживёшь. Мать, Маришка птиций Язык, иногда гадала на кофейной гуще - но никто не пил её кофе. Потому что в кружку она клала не сахар, а щепотку праха из урны своей первой дочери.

— Мёртвые правдивее живых, — смеялась она, показывая золотой зуб.

А ещё был дядя Лайош - безногий скрипач, который играл на струнах из конского волоса. Когда он водил смычком, в тени плясали фигуры, которых никто не видел при свете дня.

Первый осознанный дар Луны. Луна родилась слепой.

— Ребёнок-обуза, — ворчали чужие. — Её нужно оставить в лесу, пусть духи решают. Но Маришка принесла её к костру в ночь полнолуния.

— Посмотри, — прошептала она, хотя девочка не могла видеть. - Посмотри по-настоящему.

И тогда Луна заплакала. А из её слёз выросли серебряные нити, тонкие, как паутина, крепкие, как сталь. Они опутали костёр, и пламя замерло на мгновение, став скульптурой из синего стекла. Весь табор ахнул. Янош упал на колени к дочке.

— Она видит без глаз, — прошептал он. — Это дар!

— Слепота – плата, — говорила Маришка, завязывая ей глаза чёрным шёлком. — Ты не должна смотреть на солнце, иначе потеряешь и это зрение. Не сейчас.

Мерула ненавидела эти повязки. — Я наведу порчу на тех, кто смеётся над тобой, — шептала она сестре, засовывая ей в руку камешки, чтобы та бросала в обидчиков. Но Луне не нужно было бросать камни. Однажды мальчишка-конокрад дёрнул её за чёрную косу и в ту же ночь проснулся со стеклянным глазом одной из местных старух и заверещал. Никто не доказал, что это она. Но все поняли.

Это были ритуалы, которые помнила только Луна. Каждый полумесяц её водили к реке. Маришка разводила руками над водой, шепча заклинания на цыганском языке, мёртвом уже триста лет.

— Река запомнит твоё отражение, — говорила она. — Когда умрёшь, ты не потеряешься. - А потом Луна должна была дать взамен что-нибудь от себя в воду. — Чтобы духи знали вкус твоей души.

Когда сёстрам исполнилось шестнадцать, старейшины зашептались: «Их путь лежит дальше». Кочевая жизнь не для тех, чья магия требует корней. С течением времени Маришка умерла. Не от болезни - от знания.

«— Я слишком много увидела, — прошептала она перед смертью, вцепляясь в руку Луны. — Ты должна уйти. Они придут за тобой, за Мерулой.»

«Они» — это те, чьи голоса Луна слышала в тишине между криками снов. Те, кто старше цыган.

На похоронах Янош сжёг карты жены и развеял пепел над рекой.

— Теперь ты ей заменяешь мать, — сказал он Меруле, хотя ранее сообщил тоже и её сестре. — Но если хочешь, чтобы вы выжили - уезжайте.

Им подарили старую телегу, мешок монет и благословение и они поехали во Францию, где, как говорила Маришка, «даже камни помнят колдовство».

Дорога во Францию: между мирами. Повозка скрипела, будто жалуясь на тяжесть пути. Луна сидела на мешках с сушёными травами, её бледные пальцы водили по карте, на которой Маришка углём начертила дорогу.

— «Ищите дом у трёх вязов», — прошептала она, будто боялась, что ветер унесёт слова. Мерула же смотрела вперёд - на дорогу, убегающую в туман. Ей казалось, что где-то там, за горизонтом, их ждёт не просто новый дом, а новая жизнь. Та, где она наконец-то станет равной сестре.

Новый дом: край суеверий и шёпота. Заброшенный дом у опушки, будто выросший из земли вместе с грибами после дождя. Стены серые, крыша соломенная, зато вид на поля, где ветер колышет рожь, как будто невидимые великаны перебирают волосы земли.

Первая встреча с деревней Сен-Луи-де-Сен встретил их молчанием. Дом у трёх вязов оказался полуразрушенной хижиной с проваленной крышей, но зато — рядом с кладбищем.

«Для силы», — усмехнулась про себя Мерула.

Первыми их увидели дети. Мальчишка-пастух, гнавший овец, замер как вкопанный, увидев двух девушек в цветастых платьях, с котомками, полными странных склянок.

— Ведьмы! — закричал он и бросился прочь, оставив стадо.

К вечеру весь Сен-Луи знал: «Приехали те самые, о которых говорила старая гадалка из Лорьяна».

Дни изгоев. Первые дни никто не подходил к их порогу.

— Может, оставить у дверей хлеб? — Луна разложила на крыльце лепёшки с мёдом. Так делали в таборе, чтобы задобрить новых соседей.

Но утром лепёшки валялись растоптанными, а на стене дома кто-то нарисовал углём крест. Мерула злилась — Мы могли бы наслать на них мор за такое!

— И зачем? Чтобы они окончательно нас возненавидели? — Луна лишь вздохнула, доставая метлу.

Предместья, где воздух пахнет тайной. Здесь природа жила по старым законам — тем, что Луна понимала, а Мерула жаждала покорить.

Поля раскинулись, как зелёное море, волнуемое ветром. Рожь и пшеница колыхались в такт шагам невидимых духов, а вдалеке лес Чантийи чернел зубчатым краем, будто исполинская крепость из времён Меровингов.

— Смотри, — Луна провела рукой над колосьями, и те замерли на мгновение, будто прислушиваясь. — Земля здесь помнит кельтские заклинания.

Река Уаза петляла, как змея, не спешащая к морю. Её воды отливали свинцом в пасмурные дни и золотом на закате. По берегам росли ирисы, фиолетовые, любимый цвет Луны, как синяки на коже земли, а в тени ветлы шептались о том, что видели ведьм и до этих двух.

Дорога в Сен-Луи-де-Сен была вымощена не камнями, а слухами.

Яблоневые сады, опутанные плющом, дарили кисло-сладкий аромат, смешанный с дымком печей. Крестьянские дома лепились друг к другу, будто боялись одиночества: стены из серого камня, крыши, поросшие мхом, ставни, крашенные в синее — чтобы отгонять злых духов, хотя теперь две ведьмы жили среди них.

Сам Париж: чужой и манящий город, который они видели только издалека. С башен Нотр-Дама в полдень лился колокольный звон - тяжёлый, как дыхание спящего дракона. Дым сотен труб висел над крышами, сливаясь с облаками, а Сена несла отблески дворцов, будто куски разбитого зеркала. — Там каждый камень пропитан кровью, — говорил странствующий монах, останавливавшийся в деревне. — Король строит Версаль, а в переулках Сен-Меда… творятся дела потемнее нашего.

Луна иногда поднималась на холм и смотрела на огни города — слепая, но чувствующая их как пульсацию в воздухе. — Там слишком много железных колесниц и людей, забывших запах дождя, — вздыхала она.

Мерула же сжимала кулаки — А ещё там есть библиотеки. И аптекари, которые знают то, чего нет в наших травниках.

Там, где кончалась их магия - Лес Фонтенбло в трёх днях пути был другим. Дубы там стояли, как исполинские стражи, их кора была испещрена рунами, которые могли прочесть только феи.

— Маришка говорила, что там до сих пор водятся волки-оборотни, - шептала Луна. — И те, кто заключал договоры до нас.

Однажды Мерула дошла до опушки. Воздух там был гуще, пах смолой и медвежьей шерстью. А ещё чем-то металлическим… будто кто-то точил меч. Она не вошла. Но знала: когда-нибудь вернётся сюда - не просящей, а равной.

Перелом наступил свыше трёх недель. К их дому приползла маленькая Жаннет - дочь ткачихи, с лицом, распухшим от лихорадки.

— Мама говорит, вы… можете помочь? — прошептала девочка, сжимая в руке тряпичную куклу.

Луна не стала брать денег. Она заварила чай из бузины и ромашки, спела над ним старую цыганскую песню, а потом плюнула в огонь - так духи знали, что это серьёзно. Утром Жаннет бегала по деревне, а ткачиха принесла им одеяло — «чтобы не замёрзли, пока крышу чините».

«Добрые ведьмы». Слух разнёсся быстро.

— Они сняли порчу с моего Жака! — кричала фермерша Брижит.

— А мне предсказали жениха! — краснела дочь мельника.

Луну стали звать «Лунной Целительницей», а Мерулу — «Острой на язык», потому что та любила колкие пророчества. Но главное - над дверью их дома повесили подкову. Знак того, что здесь живут свои.

Тень сомнения. Только один человек не приходил к ним - священник отец Клейман. Он стоял вдалеке, сжимая чётки, и шептал молитвы, когда они проходили мимо.

— Они называют вас добрыми, — сказал он однажды Меруле. — Но добро от дьявола тоже сладко.

Мерула рассмеялась ему в лицо — А ваш Бог разве не тот, кто наслал на Египет десять казней?

Ночная симфония Сен-Луи-де-Сен, первые ноты, когда солнце скатывалось за горизонт, словно раскалённая монета в копилку ночи, лес и поля начинали говорить.

Кузнечики первыми заводили свою сухую трескотню, будто старые монахи, перебирающие чётки. Их ритм подхватывали лягушки из ближнего болотца - глухие, булькающие звуки, словно кто-то опрокидывает кувшины с водой в такт невидимому танцу. Луна прислушивалась, сидя на крыльце, её бледные пальцы водили по краю кружки с мятным отваром.

— Слышишь? Коростели во ржи скрипят, как несмазанные двери.

Полночь: хор теней, когда деревня засыпала, но просыпалось всё, что боялось людских глаз. Лисицы выли короткими, отрывистыми взлаиваниями - не то зов сородичей, не то насмешка над спящими курами. Их голоса смешивались с шорохом крыс в соломе и вздохом филина, чьи крылья рассекали воздух, как нож шелковую нить.

Где-то за кладбищем, которое Луна и Мерула уважительно называли «Садом снов», завывал ветер в дуплах старых вязов. Он вытягивал из дерева звуки, похожие на стон, на шепот, на предсмертный хрип.

— Это не ветер, — поправляла Мерула, щурясь в темноту. — Это души. Они злятся, что мы потревожили их покой.

Предрассветные шёпоты. Перед самым рассветом просыпались те, кого даже ведьмы боялись трогать. Волки из леса Чантийи голосили долгими, тоскливыми руладами, будто оплакивали луну, которая вот-вот исчезнет. Их вой подхватывали бродячие собаки из деревни, уже не лай, а нечто среднее между рычанием и молитвой. А потом тишина.

На три минуты, ровно столько, сколько нужно духам, чтобы перейти дорогу, затихало всё. Даже сверчки. Даже вода в колодце.

— Это «Они» проходят, — шептала Луна, крепче кутая шаль вокруг плеч. — Те, кто старше нас. Старше леса. Старше самого Парижа. Те, кто старше цыган.

Луна любила рассветы — когда туман стелился над лугами, а паутины сверкали, будто серебряные ловушки для снов.

Мерула же предпочитала сумерки - час, когда тени становились длиннее людей, а в зарослях бузины зажигались светляки, похожие на блуждающие души.

Париж дымился вдали, а здесь, в деревушке Сен-Луи-де-Сен, крестьяне сначала крестились при виде сестёр, но потом… привыкли.

— Они не страшны, — говорила молочница Жизель, заказывая у Луны, оберег для коров.

— Ага, только глаза у той, кудрявой, слишком уж блестят… — бормотал кузнец, но всё равно носил Меруле серебряные подковы «для защиты».

Луна чувствовала себя своей: ночью она шепталась с духами, днём лечила травами. А Мерула… Жаждала силы. Мерула ненавидела быть второй.

— Почему у тебя дождь застывает в воздухе по твоей воле, а я даже свечу зажечь не могу без спичек?! — шипела она, глядя, как Луна повелевает лунным светом, будто дирижирует невидимым оркестром. Однажды, когда Луна ушла в лес за ягодами для крепкого сна, Мерула осталась одна. Она схватила Гримуар, раз и навсегда решаясь покончить со своей неудачей. И тогда он явился.

Глава 1: Сны Мерулы. Тени зелёного обмана.

В Полночь, возле старого колодца, Мерула решилась на отчаянное действие – призыв владыки из Преисподнии. И вот, на специально вычищенном участке из девичьих рук проскользнула дубовая зола, обернутая в круг, с перевернутом значении. В треугольник сложились 3 черные свечи из воска с примесью сажи сожжённой церковной исповедальни, а перед Мерулой на коленях в центре этого круга лежал кинжал с гравировкой «Soli Deo Inferni» .

Последнее, что требовалось перед ритуалом – жертва. Этим же кинжалом дева отрезала собственный локон волос.

Начался следующий этап – Заклинание, с содержанием латыни и старофранцузкого языка. Мерула, возложив перед собой и сам гримуар, выпрямила спину и шумно выдохнула, а следом начала читать, придерживая клинок в одной руке, а в другой – книгу заклинаний:

«Per tenebras aeternas,

Per sigillum Salomonis obscurum,

Mephistiel, audi me!

Non voco te servum, sed parem in colloquium.

Si vis, da mihi potestatem videre quod occultum est —

Et ego dabo tibi quod nullus alius dedit.»

Из тени старого колодца выплыла зелёная дымка, пахнущая мокрым мохом и медными монетами. — Ты звала силу, девочка? — прошипел голос, будто скрип несмазанных колёс.

Он был страшен — высокий, тощий, в потрёпанном зелёном фраке, прилипавший к собственной коже, с лицом, напоминающим высохшую грушу. Но глаза… слились с кожей и размылись, как угли после дождя.

— Ты… Мефистофель? — прошептала Мерула.

— Коне-ечно, — растянул рот в стрекочущей улыбке, как помехи, слишком широкой для человеческого лица. Он не требовал пергамента, просто царапнул ей ладонь кривым ногтем, и капля крови упала в пыль. Казалось, демон сочинял собственный договор, где свидетель не бумага, а земля.

— Теперь ты сильна, — прошептал он, и на её запястье проступила метка - чёрная пики, будто выжженная карточная масть. Мерула не спросила о сроке. Она не спросила о цене. Она чувствовала, как в жилах закипает тёмный восторг — и впервые зажгла свечу одним взглядом.

Зелёный демон исчез, оставив после себя запах серы и ощущение лёгкого зуда под кожей. Мерула смеялась, глядя, как пламя пляшет у неё в ладонях. Она не знала, но пока что она была счастлива. А где-то в тени колодца, зелёный обманщик потирал руки, готовясь сообщить своему господину, что «очередная дурёха клюнула»…

Зелёный демон, который уже месяц караулил её у сонного колодца, шелестел, как змея под листьями. — Ты же хочешь слышать больше? - смеялся он, если это можно было назвать смехом. Звук напоминал скрип ржавых петель. — Я научу тебя различать крики грешников в аду. А ещё карты.

Когда Мерула ворочалась без сна, метка Пики на её запястье иногда жужжала, словно оса в стеклянной банке. Но ночью она впервые задумалась… Достаточно ли быть «доброй ведьмой»? И тогда, в кошмаре, она пошла к колодцу. Туда, где ждал зелёный демон. В ту ночь, когда Мерула подписала договор, ей приснилось, будто она стоит посреди бесконечного зала с зеркалами. Каждое зеркало отражало её, но не совсем. В одном у неё были когти и жёлтые глаза. Кожа слезала лоскутами, обнажая зелёные жилы. В третьем она была старой, с выпавшими зубами и меткой пики на лбу. Из теней вышел демон – но теперь его облик был искажён. Лицо растянулось, как расплавленный воск. Глаза стали слишком большими, чёрными, как смоль. Рот – без губ, только ряды острых зубов. — Ты думала, я дам тебе силу просто так? – зашипел он, и его голос звучал как скрип сотен насекомых. Мерула попыталась убежать, но пол под ней стал жидким, тягучим, как смола.

Она проснулась с криком и увидела, что метка пики на её запястье пульсирует, словно живая. Первые часы после договора, когда зелёный дым рассеялся, Мерула стояла на коленях у колодца, сжимая запястье с меткой. Оно не болело, скорее, пульсировало, будто под кожей билось второе сердце. — Ну? - прошипела она в пустоту. — Где моя сила?

В ответ ветер дёрнул её за кудри, и вдруг в глазах потемнело.

Мир перевернулся. Она увидела то, чего не видела никогда:

Тени на стенах сарая шевелились, как голодные звери.

Над головой плыли не облака, а лики гримасничающие, без глаз. Вода в колодце кричала — тонко, как ребёнок в огне. Метка Пики. Не просто рисунок. Иногда из неё сочится чёрная жидкость. Иногда она горит, оставляя ожоги на простынях. А иногда шепчет… скребётся. Мерула притворяется, что не слышит. Но ночью, когда Луна спит, она прикладывает к метке ухо и слышит смех демона. Мерула засмеялась. — Это... прекрасно. Я сумею это контролировать.

Испытания и поиска приручение новой силы ведьма опробовала на деревне. Первой «жертвой» стала соседская корова, которая не давала молока. — Дай мне твою ленточку, - приказала Мерула хозяйке. Та покорно протянула синюю тесьму. Мерула сжала её в кулаке, прошептала бессмысленные слова, они пришли сами, горячие, как угли на языке. Ленточка мелькнула в руке синими искрами. — Теперь дои её при луне, — бросила Мерула. Наутро корова дала ведро молока. Но оно было слишком густым, с розовыми прожилками. На следующий день корова сдохла, а хозяйка ослепла на один глаз от странного молока.

Мерула не связала эти события. Больные теперь шли к ней, а не только к Луне. — Ты вытянешь боль? — стонал старик с гниющими ногами. Мерула клала руки на его язвы. Тьма в её пальцах оживала, чёрные нити, но грязные, липкие впивались в плоть. Боль исчезала. Наутро старик просыпался с новыми язвами — на спине. Его сны теперь принадлежали зелёному демону.

Девушки просили узнать суженого. Мерула брала их за руки и видела: Лица в зеркалах, которые плакали кровью. Свадьбы в перевёрнутых церквях. Она говорила первое, что приходило голову и оно сбывалось. Но: Женихи умирали до брака. Свадебные платья чернели за час до церемонии.

Из-за странного колдовства, которое много чего забирало у других, вызвали у Луны подозрения и опасения за сестру.

— Твои заклинания... пахнут серой, - сказала Луна в одну из редких ночей, когда обе были дома. Мерула фыркнула:

— Ты просто завидуешь, что моя магия сильнее.

Но ночью она просыпалась от шёпота:

— Ты кормишь его… - голос исходил из метки на запястье. — Каждый твой ритуал — это ложка моей похлёбки.

Зелёный Бал. В следующую ночь, ей приснился лес из чернильного стекла. Деревья отражали её лицо, но не одно, а тысячи, и каждое было чужим: то старческим, то звериным, то совсем без глаз. В центре стоял зал с зелёными свечами, где плясали тени во фраках цвета болотной тины.

— Ты приглашена, — прошептал ей демон. Он взял её за руку, и метка пики зажглась, как раскалённое железо. — Каждый твой сон теперь мой. Каждая мысль - моя подать. Она проснулась со вкусом медных монет на языке.

Через неделю Мерула увидела Луну, но не свою сестру, а луну на небе. Она упала в поле, раскололась пополам, и из трещины выползла фигура в белом. Луна-скелет, в платье из паутины, с пустыми глазницами, где роились светляки. — Ты отдала ему нашу кровь, - сказала она голосом цыганских скрипок. — Теперь он придёт за моими костями.

Мерула закричала и проснулась в постели, полной мёртвых жуков.

В третьем сне она стояла у Сены, однако вода в ней была чёрной и текла в небо. На берегу сидели девушки в свадебных платьях, с вырезанными сердцами. Они пели на мёртвом языке Маришки:

«Купила ведьма кольцо изо льда, а продал ей тот, кто предал.»

Вода начала затягивать Мерулу. Проснулась она с мокрыми волосами, хотя в доме было сухо.

Красота Мерулы обманчивая и опасная. После договора Мерула стала красивее, но неестественно. Волосы гуще, чернее, будто в них вплетена ночь. Глаза стеклянные, как ядовитые листья во льду. Кожа бледная, почти фарфоровая, но если приглядеться, под ней что-то шевелится. Люди замечали, но не могли отвести взгляд.

— Она словно светится, — шёпотом говорили девушки. Они не знали, что это не свет, а тень, которая их пожирает. Когда Мерула злилась, воздух вокруг неё дрожал, как над раскалёнными камнями. Если она проходит мимо церкви, свечи гаснут сами собой. Казалось и животные – собаки, кошки, даже птицы избегают её, шипят или забиваются в угол, только чёрные вороны считали её равной. Только вороны садятся ей на плечо – и шепчут что-то на языке, которого нет в мире людей.

Дом у трёх вязов, их хижина стояла на костях - буквально. Когда Луна копала огород, она нашла череп с серебряной монетой во рту.

— Здесь кто-то умер, не успев произнести последние слова, - шептала она, закапывая его глубже. Вечерами стены дома шептали, старые доски вспоминали прежних жильцов: Женщину, которая вешала детей на вязах. Солдата, зарезавшегося у порога.

Мерула любила эти истории. Кладбище за огородом. Оно было маленьким, заросшим плющом. Надгробия наклонялись, будто старухи, сплетничающие у колодца. Луна разговаривала с ними. — Кто вас убил? - спрашивала она, прикасаясь к мхастым буквам. Иногда кто-то отвечал шорохом, стуком по корням. Мерула предпочитала другую игру: она ставила на могилы свечи из человеческого жира. Они горели синим и привлекали теней.

В старом доме были будоражащие и прекрасные помещения. Комната Луны – лунное святилище. Стены выкрашены в глубокий синий с оттенком фиолетового, словно ночное небо перед рассветом. На них – россыпь серебряных точек, нанесённых её же пальцами: созвездия, которые она чувствует кожей. Кровать узкая, застланная грубым льном, но покрытая десятками лоскутных одеял – подарков от деревенских женщин, которых она вылечила. Над изголовьем пучки сушёных трав, связанные чёрными лентами: полынь, зверобой, корень мандрагоры. Они шевелятся даже без ветра. У окна – деревянный стол, весь в царапинах и пятнах от воска. На нём: Книга заклинаний с пожелтевшими страницами, переплетённая в кожу. Чёрное зеркало – для разговоров с духами.

Глиняные чаши с застывшими отварами, мерцающими, как жидкое серебро.

В углу слепая кукла, сшитая из её детских платьев. Луна кладёт ей в руки монетки – плата за сны.

Комната Мерулы - тут пахнет серой, мокрым мехом и чем-то сладковато-гнилым.

Стены покрыты угольными рисунками: глаза, рты, руны, которые меняются, если смотреть на них слишком долго. Под кроватью – коробка с "подарками" от клиентов: куклы с прядями волос, засохшие цветы, кости птиц.

На тумбе – зелёная свеча. Рядом нож с чёрной ручкой, которым она царапает пол по ночам, выводя круги. Зеркало здесь завешено тканью, но иногда ткань спадает сама, и тогда Мерула видит не своё отражение, а что-то чуждое. Она тут же набрасывает покрывало обратно.

Место для клиентов – кухня-чародейня. Большой дубовый стол, исчерченный ножами и пятнами воска. Над ним – полки с банками, где плавают коренья, змеиные кожи, глаза рыб. Печь никогда не остывает, даже летом. В ней – котёл, в котором варится не то суп, не то зелье. Запах – корица, полынь, и что-то металлическое. Стулья расставлены так, чтобы клиент сидел спиной к двери – так легче пугать.

На стене – вышивка, работа Луны, две женщины под луной, но у одной вместо лица пустота.

В кухне есть один лишний стул – он всегда двигается, хотя его никто не трогает. Когда клиент пьёт чай, Луна кладет ложку на стол – и она иногда поворачивается ручкой к двери (знак: духи согласны помочь). Мерула никогда не садится, она стоит за спиной у гостя, и её дыхание холодное, как зимний ветер.

Чтобы не пугаться и быть уверенными в силу ведьм, как помощь, крестьяне оставляли у их дверей: Хлеб с мёдом, «чтобы ведьмы не наслали мор». Кукол с волосами своих детей «для защиты». Мерула собирала их в коробку под кроватью. — Пригодятся, — смеялась она.

Самая жуткая деталь - в зеркале, которое привезли из центра, иногда отражалось не то, что было перед ним. Мерула видела

человека в зелёном фраке, который стоял за её спиной, хоть в комнате никого не было. Она никогда не говорила об этом сестре.

Через неделю ведьме Меруле приснилась бездна. Она падала вниз, а вокруг кружились фигуры в чёрных одеждах настоящие демоны, те, что служат в аду. И среди них – огромная тень с рогами из чёрного золота и глазами, горящими, как расплавленное железо. — Мошенница, — прогремел он, и его голос сжёг ей кожу.

Мерула проснулась в холодном поту. На стене перед ней оказался отпечаток огромной когтистой лапы, будто кто-то наклонился над ней во сне. За её спиной тьма сгущалась, принимая различные формы, но теперь они были в десять раз больше, с клыками до пола.

Дни за городом как золото и тишина. Утро начиналось с росы на паутине, серебряными нитями протянутой между вязами. Луна выходила первой, её босые ступни тонули в холодной траве, а слепые глаза ловили тепло восходящего солнца на щеках. Она собирала травы – зверобой, чабрец, коровяк, чьи жёлтые цветы звенели, как маленькие колокольчики, когда их срывали.

Мерула просыпалась позже, её зелёные глаза щурились от света, а метка Пики на запястье подергивалась, будто живая. Она не любила утро – слишком чистое, слишком тихое. Вместо трав она искала другое: Чёрные камни с дырками для защитных амулетов, которые никогда не работали. Кости животных для звеньев будущих чар. Перья ворон, чтобы подслушивать чужие мысли. К полудню в их дом уже стучались – крестьянки с больными детьми, девушки, желавшие узнать суженого, старики, просившие снять порчу. Луна принимала их в саду, под разными деревьями, но в сей раз под яблоней, где ветви образовывали живой шатёр. Она клала руки на головы страждущих и пела – её голос был тихим, но земля под ногами гудела в ответ.

Мерула же предпочитала темноту кухни. Она давала советы резко, без церемоний, а её зелья всегда помогали, но после у людей: Выпадали волосы. Снились кошмары. На груди появлялись маленькие чёрные точки, будто кто-то тыкал в них иглой.

Дни в Париже: каменный омут. Когда сёстры редко заходили в город, он встречал их шумом и вонью. Улицы были узкими, тёмными, забитыми людьми – торговцы, нищие, солдаты, проститутки. Воздух густел от запаха жареного мяса с лотков. Кислого вина из открытых таверн..

Луна шла медленно, держась за стену – её пальцы скользили по камням, читая их, как страницы книги. Она знала, здесь зарезали купца. Тут умерла девушка в родах. А в этом переулке до сих пор стонал призрак повешенного вора. Мерула дышала этим хаосом, как наркотиком. Она останавливалась у лавок алхимиков, торговалась за странные ингредиенты сушёные летучие мыши. Ртуть в маленьких склянках. Кровь чёрного петуха.

Люди расступались перед ней – не из уважения, а потому что кожа на их спинах покрывалась мурашками, когда она проходила мимо.

Ночи за городом: когда просыпается лес. С наступлением темноты дом у трёх вязов становился другим. Ветер выл в трубе, как голодный зверь. Тени на стенах шевелились, сливаясь в фигуры – высокие, с слишком длинными руками. Луна сидела у окна, опустив ладони в таз с водой. Она видела в ней лица умерших, они пытались что-то сказать, но звук не доходил. Тёмные фигуры, кружащие вокруг дома – духи, которые не решались войти. Мерула в это время спускалась в подвал – сырое, тесное место, где она чертила круги солью, и зажигала чёрные свечи.

Иногда она слышала, как что-то царапается в углу – маленькое, гибкое, с горящими глазами. Она знала, что это не крыса.

Ночи в Париже: город демонов. Ночной Париж принадлежал другим.

Фонари гасли один за другим, будто кто-то дул на них сверху. В переулках собирались странные компании. Мужчины в дорогих плащах с слишком бледными лицами и женщины в рваных платьях, с глазами, как у сов. Дети, которые не отбрасывали теней. Луна никогда не ходила в город ночью. Но Мерула – ходила. Она знала, что на мосту Нотр-Дам можно встретить зелёного демона. Он стоял, опершись на перила, и смотрел на воду.

— Ты принесла мне что-нибудь? – спрашивал он, не поворачивая головы. И Мерула доставала из кармана свёрток с волосами, ногтями и каплей крови.

Демон брал их и смеялся – звук был похож на треск ломающихся костей.

Тайны были, которые знали только ведьмы . Что видела Луна в воде в полнолуние. Каждое полнолуние Луна наполняла серебряный таз водой из лесного источника и погружала в него руки до локтей. Вода начала чернеть, а затем в ней появлялись видения: Тени умерших, кружащие над деревней, они тянули к ней руки, но не могли говорить.

Зелёный демон, стоящий за спиной Мерулы – его пальцы, длинные, с когтями, как у крысы, впивались ей в плечи. Сама Луна, но старая, седая, с пустыми глазницами – она держала в руках куклу, очень похожую на Мерулу, и плакала кровавыми слезами.

Однажды вода показала ей что-то новое: Существо, как чёрт...

Он сидел на троне из костей, а у его ног лежали все, кто когда-либо заключал с ним договор. Их рты были зашиты, а на лбах росли рога.

Луна вылила воду и больше не смотрела в полнолуние.

Крестьяне шептались, что кошки ушли, потому что почуяли ведьм. Но правда была страшнее. Мерула ловила их по ночам. Не для ритуалов – для игр. Она запирала их в сарае и наблюдала, как её рука пульсирует, а глаза кошек становятся совершенно чёрными. Утром она отпускала их, но теперь они не мяукали. Не ловили мышей. Просто сидели на крышах и смотрели на дом у трёх вязов. А через неделю исчезали. Луна нашла одну из них в лесу. Она была живой, но в её животе шевелилось что-то с чёрной шерстью и слишком большими зубами.

Чёрные птицы следовали за сёстрами везде. Садились на забор, когда она выходила во двор. Клевали их следы на дороге. Кричали вслед хриплыми голосами, не карканьем даже, а что-то похожее на смех. Однажды так Мерула так услышала, что они говорят: «Пики-пики-кровь-на-перьях-на-деревьях»

Мерула смеялась и кидала в них зерно, но они не улетали, просто перепархивали на другую ветку. Настоящая причина была проста:

Зелёный демон посылал их. Они были его глазами. Но не все. Одна ворона, а точнее ворон, стал верным спутником ведьмы. Она назвала его Рабан.

Луне он поначалу не полюбился. Рабан часто клевал её семена для ритуалов и ягоды, которые сёстры просто обожали. Тогда пришлось освободить ворона и ожидать от него ответа только в случае необходимости. К сожалению, как бы они не любили животных, не все способны уживаться рядом с такой мощной энергией души, как у Мерулы и Луны.

Глава 2: О талантах и о Версале.

Слухи – это то, что разлетается не только с ветром, но и с людьми, с мелочными разговорами о вчерашней казни. Так и дошли они до Версаля, до Версальского Дворца, который стал символом абсолютной монархии и прекрасного французского барокко.

Версаль – эталон французского классицизма: симметрия, монументальность, геометрическая строгость и обилие скульптурного декора. Главная идея этого прекрасного дворца состояла в том, чтобы продемонстрировать мощь и порядок.

Западный фасад, со стороны парка представляет собой грандиозную горизонтальную панораму, с которой открывается невероятный вид, а просторы и длина – поражают воображение входящих. Невозможно не засмотреться. Кажется, там останавливается время лишь для того, чтобы как можно сильнее запомнился вид, накладывая мощный отпечаток в памяти. Зелень парка контрастирует с цветом самого дворца, приятно окутывая играющим между листвой светом только-только поднявшегося Солнца. Ветер тонкими струями пробирается в деревья, вылетает и путает волосы знати, заставляет прислушаться к наступающему дню, пока игривые лучи небесного светила лижут фасад Версаля, придавая ему все больше красоты и золотого свечения.

Центральная часть, она же – выступающая вперед часть: портик с колоннами и пилястрами, увенчанный скульптурной группой, где крыши плоские, с балюстрадами, украшенными вазами и трофеями. Это создавало иллюзию «одноэтажного» дворца-палаццо в итальянском стиле.

Светлый палевый камень, который эффектно контрастирует с полированным мрамором деталей и позолотой решеток.

Восточный фасад со стороны города открывает уже совершенно другие виды, открывая миру целых три главных двора, где один краше другого. В них легко потеряться на пару лишних часов. Гости дворца определенно откладывают пару денёчков, чтоб просто бесцельно походить по всей территории, чаруясь работой множества архитекторов, которые были способны спроектировать и создать столь неописуемую красоту, уделяя внимание малейшим деталям, которые стали украшением прекрасного Версаля.

Площадь Оружия – огромный парадный плац для войск и подъезда. Эпицентр грандиозного пространства, самой большой из трех последовательных площадей Версаля. Это не просто двор, а гигантский плац, чьи масштабы мгновенно внушают благоговейный трепет. Площадь имеет форму широкого, разомкнутого веера, обращенного к городу, откуда стекаются все дороги Франции, чтобы поклониться Королю-Солнцу. Ее пространство не плоское, а имеет легкий, едва заметный уклон к центру, создавая идеальную перспективу для парадов и торжественных въездов.

Ажурные прутья, украшенные изящными завитками и позолоченными навершиями в виде королевских лилий и корон, сияют даже в пасмурный день. Сквозь их узорчатые просветы открывается волшебный вид на следующие дворы, уводящий взгляд вглубь, к самому сердцу власти – Мраморному двору.

По бокам возвышаются два колоссальных, абсолютно симметричных здания – это Большая и Малая конюшни. Но это не простые хозяйственные постройки. Их фасады – это настоящие дворцы для лошадей, достойных короля. Протяженные фасады, выдержанные в том же палевом камне, что и главный дворец, ритмично расчленены высокими арками и мощными рустованными пилястрами. Над арками размещены величественные каменные группы. Здесь можно увидеть повелителя морей Нептуна, укрощающего стихии, или персонификации Войны и Мира, что символизирует мощь короля на суше и на море. Каждая скульптура полна динамики и мощи, ее белый мрамор контрастирует с теплым тоном стен. Мансардные крыши конюшен прорезаны рядами люкарн, украшенных лепниной и скульптурными маскаронами, отчего все сооружение кажется еще более монументальным и богатым.

Если обернуться спиной ко дворцу – открывается широкая панорама сходящихся улиц версальского города. Три главные аллеи — из Парижа, Сен-Клу и Со – лучами сходятся к ногам, визуально делая площадь центром не только дворца, но и всей Франции. Застройка города, подчиненная единому плану, создает идеальную кулису, подчеркивающую масштаб и порядок.

Площадь вымощена крупным булыжником, который подчеркивает ее утилитарное, парадное назначение. Но этот суровый камень смягчается изящными деталями: блеском позолоты на решетках, игрой света и тени на скульптурных группах, строгой гармонией архитектуры.

А в день большого приема шум просто какофония звуков: грохот колес тяжелых золоченых карет, цокот копыт королевской кавалерии, сверкание начищенной меди пушек военного оркестра, пестрая толпа зевак и придворных в бархате и шелках. Площадь Оружия была первым актом грандиозного спектакля под названием «Версаль», где каждый приезжающий с самого порога понимал: он прибыл в центр мира, где правит порядок, мощь и неслыханная красота.

Это пространство – не просто подъездная дорога. Это тщательно спланированный пролог, который через контраст огромной, открытой площади и последующих, все более интимных дворов, готовил гостя к встрече с божеством – королем, чья резиденция начиналась с такого впечатляющего вступления.

Королевский двор – огражден золочеными решетками. Въезд сюда был привилегией.

Переступив через порог под сенью золоченых решеток Площади Оружия, не просто шаг вперед – целый переход в иное качество. Воздух здесь словно становится гуще и тише. Это уже не публичный плац, а преддверие святилища. Карета замедляет ход, давая окунуться в пространство, по форме напоминающем вытянутый прямоугольник, обрамленный по бокам крыльями дворца.

Боковые крылья: слева и справа возвышаются фасады, уже не конюшен, а самого дворца. Их ритм задают высокие арочные окна, обрамленные пилястрами, и скульптурные бюсты, взирающие на вас с высоты карнизов. Ощущение такое, будто сам дворец протянул руки, чтобы заключить гостей дворца в объятия.

Тот же благородный палевый камень окутывает стены, потолки, но его обработка здесь тоньше. Резьба наличников изящнее, позолота на решетках балконов и фонарях – обильнее.

Весь двор спроектирован так, чтобы ваш взгляд невольно устремлялся вперед и вверх – к его кульминации. В конце Королевского двора, на возвышении из нескольких ступеней, находится решетка Мраморного двора. Она ниже и ажурнее предыдущей, но ее символический вес несравнимо больше. Это последний рубеж, за которым – частная, сакральная сфера монарха.

Здесь царит атмосфера напряженного ожидания. Если на Площади Оружия кипела жизнь, то здесь – церемонный покой. Свет, отражаясь от светлых стен, заливает двор ровным сиянием. По вечерам зажигались массивные фонари, отбрасывая золоченые блики на стены и создавая интимную, почти мистическую подсветку. Это был двор для немногих, для тех, чей титул или милость короля даровали право въехать сюда в карете.

Мраморный двор, он же – Сердце Вселенной, центр живой Франции.

Поднявшись по невысоким, но значимым ступеням и пройдя через последнюю решетку, нога счастливчика ступает на Мраморный двор. Это кульминация всего пути, центр гигантской королевской машины. Пространство здесь невелико, почти камерное, что заставляет ощущать его исключительность.

Самое главное здесь – под ногами. Двор вымощен шахматной доской из крупных плит белого каррарского и черного бельгийского мрамора. Этот контрастный, геометрически безупречный узор, который не просто украшение. Это символ абсолютной власти, историческая реликвия.

Центральная часть – фасад старого замка. Он отличается от остальных: более крутая крыша, более мелкие окна, красный кирпич и каменные русты.

Взгляд неизбежно притягивается к центральному балкону на втором этаже, к окну Королевской спальни. Отсюда Людовик XIV является своему двору после пробуждения и перед сном.

Стоя на этом балконе, король был подобен божеству, являющему себя верующим. Отсюда он наблюдает за торжествами в Мраморном дворе, которые теперь казались такими камерными и избранными.

Зеркальная галерея– Золотое Сердце Абсолютизма.

Прямой вход в самое знаменитое помещение Версаля. И прежде чем глаз успевает разобрать детали, охватывает чувство, близкое к ослеплению. Разворачивается бесконечная перспектива из света, стекла и золота. Галерея длиной в 73 метра не кажется замкнутым залом – она парит, растворяется в собственной иллюзорности. Воздух здесь мерцает от тысяч отражений, и граница между реальностью и миражом стирается.

Стена Света: слева – семнадцать огромных арочных окон, от пола до потолка, заливают галерею живым, меняющимся светом. За ними строгая геометрия версальского парка, вписанная в каждую арку, как картина в раму.

Стена-Иллюзия: справа – ответ семнадцати окнам. Семнадцать таких же арок, но заполненных не видом на мир, а 357-ю зеркальными полотнами. Это был не просто декор, а технологический и политический манифест. Венеция, монополист по производству больших зеркал, была побеждена: французские мастера из Королевской стекольной мануфактуры создали эти гигантские, безупречно ясные полотна. Каждое окно рождало двойника в зеркале, и галерея зрительно удваивалась, уходя в бесконечность.

Взгляд вверх – касание главного нарратива власти. Сводчатый потолок работы Шарля Лебрена представляет собой гигантский живописный манифест.

Центральная композиция над головами смертных, разворачивается плафон «Король правит сам собой». Людовик XIV в образе Аполлона, облаченный в золотые доспехи, управляет колесницей, запряженной четверкой белых коней. Он величественен, спокоен и абсолютен. Это не человек – это светило.

Окружающие панно по бокам – девять других огромных полотен, прославляющих военные триумфы и реформы короля за первые восемнадцать лет правления. Здесь нет места случайности или сомнению – только аллегории Победы, Благоразумия и Щедрости, склоняющиеся перед Францией. Росписи обрамлены невероятно сложной, пышной лепниной из стукко, покрытой сусальным золотом. Вьющиеся аканты, маски сатиров, гирлянды цветов и королевские лилии создают ощущение, что потолок не просто расписан, а соткан из драгоценной парчи.

Гул сотен голосов, шуршание шелков и бархата, звон шпор. Здесь, под взглядом самого себя в зеркалах, проходила вся придворная жизнь: от торжественных аудиенций послов до легкомысленных балов. Аристократы, одетые в самые дорогие наряды, приходили сюда не только увидеть короля, но и увидеть себя в самом великолепном интерьере Европы. Это гигантский зал для самопрезентации, где каждый жест, каждый поклон отражался и множился, становясь частью общего спектакля.

Это сердце Версаля, которое не просто бьется, а пульсирует ослепительным, гипнотическим светом.

Здесь почти не слышно гула города. Шаги по мрамору отдаются эхом. Шепот под сводами галерей кажется громким. Это место силы, где принимались судьбоносные решения, где рождались и умирали придворные интриги. Воздух пропитан историей и безмолвным величием.

Слухи о странных сёстрах-ведьмах, чья слава стремительно разрасталась по Парижу, окутывая стены, улицы и даже самые мелкие переулки, долетели до Версаля неожиданностью. Они текли по пыльным дорогам в карманах купцов, шептались в альковах фавориток и, наконец, достигли уха Его Величества. Не бунт, не голод, а два имени, которые народ повторял с благоговейным страхом. Приказ был отдан без гнева, но с ледяной твердостью: «Доставить ко двору. Я разберусь сам».

Пять всадников в латах и синих с золотом мундирах Кавалерийского дома Короля двигались по проселочной дороге к деревне Сен-Луи-де-Сен не как гости, а как стихийное бедствие. Их появление было нарушением естественного порядка вещей. Солнце, скатывавшееся к горизонту, бросало длинные тени, и эти тени, острые и геометричные, ползли впереди них, достигая деревни раньше самих стражников.

Деревня встретила их не лаем собак и не детским смехом, а гробовым молчанием. Двери и ставни были наглухо закрыты. Из трубы одной лишь крайней хаты поднималась жидкая струйка дыма, будто кто-то в панике пытался потушить очаг. Сквозь щель в ставне виднелся испуганный глаз, который тут же исчез. Казалось, сама земля затаила дыхание. Ни звука, ни движения – лишь ветер, бесцельно гонявший по улице клочок соломы.

Капитан стражи, человек с лицом, высеченным из гранита, сверился с картой. Цель была на окраине, у старого кладбища. Они двинулись дальше, и вскоре перед ними открылся вид, от которого даже у закаленных солдат похолодела кровь.

На опушке, у подножия трех древних, скрюченных вязков, стоял дом. Вернее, то, что от него осталось. Он не был построен – он будто пророс из земли, как ядовитый гриб после дождя. Стены из почерневшего, серого камня и глины неровно уходили вверх, поддерживая провалившуюся соломенную крышу, из которой торчали пучки сухой травы. Окна были темными провалами, словно глазницы черепа. Но не это запустение было самым жутким.

Дом стоял вплотную к погосту. Полевые цветы и высокая трава с кладбищенских холмов подступали к самому порогу, словно мертвые тянулись к живым. А за домом простирались бескрайние поля ржи. Ветер гулял по ним, и колосья колыхались тяжелыми, шелковистыми волнами. Это было одновременно прекрасно и зловеще – «как будто невидимые великаны перебирали волосы спящей земли», готовясь к чему-то.

Капитан жестом остановил своих людей. Обыск хижины контрабандистов или арест мятежного дворянина были рутиной. Но здесь, в этом месте, пропитанном тишиной и шепотом суеверий, каждый шаг отдавался эхом в ином мире.

— Обнести дом. Никому не выходить, никому не входить, — его приказ, обычно громовой, здесь прозвучал приглушенно.

Всадники спешились. Бряцание их доспехов и фырканье лошадей были единственными звуками, нарушавшими заговорщицкую тишину. Они заняли позиции, но никто не решался подойти к покосившейся двери ближе, чем на десять шагов. Они чувствовали это – неписаное правило, гласящее, что к такому порогу нельзя приближаться с пустыми руками и громкими угрозами.

Мужчина, пересилив внезапно нахлынувшее суеверное чувство, сделал несколько твердых шагов вперед. Он не стал ломать дверь. Он постучал в грубую, поеденную жуком древесину костяшками пальцев. Звук был глухим, словно он стучал не по дереву, а по крышке гроба.

В ответ из-за двери не послышалось ни испуганного возгласа, ни вопроса. Лишь тишина, более громкая, чем любой шум. И тогда дверь бесшумно отворилась сама, без единого скрипа, будто её открыла сама тень.

В проеме, окутанные мраком интерьера, стояли они. Две сестры. Их лица были бледными пятнами в полумраке, а глаза, казалось, впитывали последние лучи заходящего солнца, чтобы светиться в темноте собственной силой.

Капитан, человек, видевший смерть на полях сражений, почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он произнес заученную фразу, но его голос дрогнул:

— По приказу Его Величества Короля Людовика Четырнадцатого. Вам надлежит проследовать с нами в Версаль.

Он ожидал страха, сопротивления, вопросов. Но одна из сестер, та, что стояла чуть впереди, Мерула, лишь едва заметно улыбнулась, поглаживая сидящего ворона на плече, будто ждала этих слов всю свою жизнь. И в этой улыбке было нечто, от чего у ветерана похолодели пальцы, сжимавшие эфес шпаги. Они не были пленницами, девушки были главными действующими лицами в спектакле, который только начинался.

Их ввели в кабинет Короля-Солнца через боковые двери, минуя взоры придворных. Стражники в синих мундирах отступили, оставив их одних в сиянии позолоты и росписей.

Людовик, восседающий в кресле с высокой спинкой, уставленном гобеленами с изображением подвигов Геракла, изучал их без спешки. Он ожидал увидеть дикарок в лохмотьях, пахнущих дымом и травами. Но перед ним стояли две девушки, чья красота была столь же тревожной, сколь и совершенной. В их глазах не было страха, лишь холодное, изучающее любопытство, с каким смотрят на редкий экспонат. И это молчаливое равенство взгляда задело короля куда сильнее, чем любое колдовство.

— Нас уверяют, — начал король, его голос, тихий и весомый, заполнил всю комнату, — что ветер доносит до меня не песни, а ваши имена. Говорят, вы повелеваете тем, что неподвластно воле обычных людей. Скажите мне, кто вы такие, и какова природа вашей связи?

Первой заговорила та, что казалась более хрупкой, лунной. Луна. Темные, длинные волосы укрывали открытие плечи, ниспадали по спине, но не скрывали чудесной светлой кожи, шеи, которую украшали многочисленные подвески, удерживающие в центре что-то напоминающее лунный камень. Фиолетовое платье было изготовлено качественно, прекрасно выделяя силуэт девушки, гипнотизируя чужие взгляды разглядывать узоры на подоле, останавливаться и терять драгоценное время в попытке начать диалог раньше. Глаза девушки были чисты и пусты одновременно. Даже то, что они не видели этого мира – завораживало и пугало, ибо они всегда находили образ короля в этом зале, всегда точно смотрели именно на него. Она не видела красоты дворца, но чувствовала всю энергию, которая проходила через ее тела от каждой стены, от каждого стражника, что покорно стояли позади приглашенных дам.

— Ваше Величество, — её голос был похож на звон хрустального бокала, — сила моя проста. Я – дитя ночи и сестра ночного светила. Когда луна полнеет, становясь серебряным щитом на небосводе, моя кровь наполняется её сиянием. Моё тело становится крепче стали, а разум… разум расширяется, касаясь мыслей спящего мира и видя нити судьбы в лунном свете. Я сильна, но лишь тогда, когда моя повелительница на троне.

Её слова были выверены и честны. В них была правда, пугающая и притягательная, как сама ночь.

Затем взгляд короля обратился ко второй сестре – Меруле. В её глазах плескалась не луна, а блеск солнечной вспышки — дерзкой, ненадёжной и ослепительной.

— А ты, дитя? Ты разделяешь дар своей сестры?

Кудрявые волосы вслед за хозяйкой двинулись, девушка сделала лёгкий шаг вперёд. Её улыбка была вызовом, завёрнутым в оболочку почтительности. В отличие от одеяния сестры – платье Мерулы имело куда более мрачный вид, было целиком черное, но с разрезом на бедре. Лишь на груди были светлые рюши. Рукава, на удивление, были пышными, а сверху расположились украшения, которые напоминали маленькие крылышки. Руки аккуратно сложились подоль бедер, скрывая аккуратную метку второй ладонью:

— Ваше Величество, природа была ко мне щедра без оговорок. То, что сестра обретает лишь в полнолуние, во мне течёт всегда. Я не нуждаюсь в цикле светил. Мои способности врождённы. Я могу всё, что подвластно человеческому пониманию и что лежит за его гранью.

Она солгала, сделала это искусно и красиво, вкладывая в свою ложь такую уверенность, что она затмевала скромную правду сестры. Она не просто утверждала своё превосходство.

Людовик XIV медленно откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. Глаза его сузились, но в их синеве плескался не гнев, а живой, почти охотничий интерес. Он был королём, величайшим актёром и режиссёром своего времени. Он видел раздор меж сестёр, видел гордыню Мерулы и сдержанную мощь Луны. Он понял, что привёз ко двору не двух ведьм, а диковинный механизм, две шестерёнки которых, вращаясь, могли породить невиданную силу.

— Чрезвычайно занятно, — произнёс он, и в его голосе зазвучали ноты искреннего, хотя и отстранённого, удовольствия. — Сила, ограниченная небом, и сила, не знающая уз… Вы превзошли мои ожидания. Я рад, что наконец увидел вас вживую.

Он поднялся с кресла, и его тень, удлинённая заходящим солнцем, накрыла обеих сестёр.

— Надеюсь на нашу скорую встречу. При дворе всегда найдётся место для… необычных талантов. Вы будете оставаться в Версале, под надзором моей стражи.

Его слова прозвучали как милость, но на деле это был приказ. Он не стал вершить суд. Он приручал. Он видел в Луне – редкий инструмент, ценность которого возрастала от её естественных ограничений. А в Меруле – дикую искру, которую можно было либо использовать, чтобы разжечь пламя, либо опалить ею руки. Игра только начиналась.