Пепел

Глава 1

Пролог

Замок было не отстоять. Даже если бы все жители его, вооружившись, вышли на стены, сам Мёнлус не был приспособлен для обороны. Так нежная красавица, попавшая в руки разбойников, еще – как кажется ей – решительна, отважна, и тонкие пальчики сжимают рукоять стилета, но нет ей ни защитников, ни спасения, и как только раздадутся за дверью шаги или громкий грубый голос, бедняжка упадет без чувств, обрекая себя на погибель.

– Хронист!

В дверях тонкой, устремленной ввысь центральной башни стояла молодая хозяйка Мёнлуса.

– Сейчас я прикажу открыть ворота.

– Но, хесса…

– Молчи, нет времени. Что теперь может измениться для меня? – Девушка сгребла горсть снега и резко, почти грубо вытерла испачканное копотью лицо. – Надо спасать тех, кто еще может жить. И важнее всего для меня сейчас ты, хронист. Ты должен уцелеть.

Новый удар тарана – и весь замок содрогнулся, показалось, даже вскрикнул от ужаса.

– Я знаю ваш закон – всегда и обо всем лишь правду. Но сейчас ты напишешь то, что тебе велят. Солги, чтобы через много лет кто-то все же смог узнать истину.

Глава 1

Дернул же меня фунс… Хотя что все валить на рогатого, сам попал. Или «благодарить» стоит все же Хрорика Веръяса, хеска ректора Университета?

Думаю, что если бы Хрорик не решил посвятить себя науке, из него вышел бы первостатейный жулик. Во всяком случае, задурить голову он способен кому угодно. Год назад в Университете затеялись создать энциклопедию Гехта, и хеск ректор ненавязчиво привлек к сбору сведений и написанию статей всех сколько-нибудь значимых и знающих людей города. Получилось хорошо, я читал черновой вариант книги. Но этого неуемному Хрорику показалось мало, и, пока почтенный труд ждет своей очереди в типографии, ученые умники взялись за описание всей земли Фимбульветер. Рассылаются запросы в разные города и замки, курьерская почта и проезжие купцы вовсю привлекаются на службу Университету, но и этого недостаточно, и хеск ректор, спрятав рога под ученой шапочкой, а хвост под синей мантией, уговорил меня лично съездить в торговый город Остейн и пообщаться с тамошним хронистом. Два летописца всегда друг друга поймут, а живой рассказ лучше сухой переписки. И ехать-то всего ничего – три дня пути в одну сторону, близехонько.

Хеск Блумель, аккуратный беленький старичок, жил и работал так, будто впереди у него вечность. Он охотно беседовал со мной и показывал хроники Остейна, но – милость Драконов! – до чего же все рассеянно и неторопливо. Мог часами рассказывать родословную какого-нибудь жителя города, но стоило мне наконец разобраться, кем помянутый Торстейн приходится троим своим тезкам, пятерым Торкилям, двум Торфиннам, Торе, Свену и Сигню, жившим в разные времена, как хеск Блумель, махнув рукой, заявлял, что герой его рассказа не сделал ничего, чтобы остаться в истории, и нет смысла говорить о нем дальше!

Очевидно, я не всегда мог скрыть «восторг» от таких повествований, потому как хеск Блумель спохватывался и объявлял, что вспомнил про один любопытнейший документ, который непременно должен мне показать, нужно только отыскать чудесную запись, но дело это не быстрое, сейчас лучше перекусить, потом вздремнуть, а вот завтра с утра…

Утро у почтенного хранителя истории Остейна, как у многих пожилых людей, начиналось непозволительно рано, являясь в гостиницу, он умудрялся разбудить даже ее хозяина. А ко мне нормальный сон приходит не раньше часа Кожекрыла, но и пробуждение – во время Солнца.

Похоже, пожилому хронисту просто хотелось пообщаться с новым человеком. Его ученик, оболтус годами еще младше меня, целыми днями где-то пропадал.

Я подумывал плюнуть на интерес к хроникам Остейна и уважение к старости и слинять домой, а вернуться через месяц, когда хеск Блумель отыщет все свои любопытные документы, но никак не мог дождаться попутного каравана. Что-то странное происходило с ними: купцы, стоило им попасть на местный рынок, вмерзали в него, словно в глыбу льда.

Между тем сам город – дыра несусветная. Единственная достопримечательность – храм Хандела, и тот какой-то облезлый. Всего развлечений – торговаться на рынке и потом обмывать в трактире удачную сделку. Я не люблю многолюдства, а выпив, становлюсь злым и начинаю припоминать старые обиды. Долгими пустыми вечерами я сидел, как ворон на костях, в единственной приличной гостинице, пил дрянной недомашний барк, отбрехивался от местных шлюх и шулеров да писал Герде длинные письма, большую часть из которых сжигал на лампе, чтобы любимая девушка не сочла меня болтуном и занудой.

Так неспешно протянулись четыре дня, а на пятый явился Харальд.

– Простите, хеск, вы и вправду хронист?

– Города Гехта, – осторожно ответил я. Еще неизвестно, что может понадобиться от летописца здоровенному рыжему детине, плюхнувшемуся на скамейку напротив меня.

– Прекрасно! Значит, должны разбираться во всяких старых документах и рукописях. Едемте в замок Мёнлус!

В прежние времена бывали вурды, любившие от скуки и широты душевной затащить на пирушку в замке пойманных на дороге путников. Очевидно, у таких гостеприимцев остались духовные наследники. Но при чем тут рукописи и документы?

– Дело в том, – детина с заговорщицким видом перегнулся через стол, – что, похоже, у нас там завелся призрак. Знаю, что о таком надо сообщать адептам Дода, но дело, можно сказать, семейное. Подробности расскажу по дороге. Да, не представился: Харальд Вермъер, хозяин замка Мёнлус.

Очень приятно. Что дальше? Хельга говорит, что любопытство и авантюризм меня погубят. Это так, не отрицаю. Но тащиться с первым встречным к тиллам на рога в объятия призраков…

– Хеск хронист, еще барка?

К столу, сладко улыбаясь, приближался трактирщик, он же местный замаскированный палач с орудием пыток наготове.

Зажатый утром в дверях купец радостно поведал, что завтра начинается знаменитая остейнская ярмарка и раньше чем через неделю ни один караван город добровольно не покинет.

И все эти дни хеск Блумель будет давать мне возможность видеть восход.

Через час мы выехали на тракт, ведущий к замку Мёнлус.

Мой родовой замок изначально замышлялся и строился как крепость, закрывающая выход с горного перевала, оберегающая пещерные выработки, дающая в случае набега кочевников приют и защиту рудокопам из ближайших поселений. Кряжистый, надежный, он напоминает кинжал искусной выделки, вложенный в простые ножны: вся прелесть скрыта внутри.

Замок же Мёнлус…

Стоящий в стороне от холмов, он открывался взгляду сразу. Легкий, весь какой-то прозрачный, просвечивающий, с тонкими островерхими башенками, каждая украшена по-особому, Мёнлус был похож на картинку из книги сказок. Солнце отражалось в оконных стеклах. Окна, а не бойницы! Здание, возведенное не для обороны и служения, а для жизни и веселья.

Перед отъездом я все-таки попытался сообразить, куда отправляюсь. Всякий хронист знает Гербовник наизусть. Память, немного покочевряжившись, выдала нужное.

Род Вермъер по непризнанной линии бастардов состоит в родстве с правящей династией. Гуннар Ильвъенг, внук короля Хлодвига, подарил Мёнлус своей возлюбленной.

Почти сто лет прошло после прихода ледника, три поколения выросли в изменившемся мире, люди привыкли, страх и растерянность ушли, хотелось радости, развлечений, красоты. Здесь, в спокойных землях, которые ледник только слегка лизнул своим острым языком, такая жизнь была возможна.

В замок хозяина с гостем впустили не сразу. Привратника в Мёнлусе то ли не было вовсе, то ли он куда-то отлучился. Покуда Харальд стучался в родной дом и взывал к верным слугам, я разглядывал удивительное строение. Замку-игрушке полагались бы изящные ворота в виде прозрачной ажурной решетки, но они здесь были точно такие, как в Къольхейме: массивные кованые створки, просто так не откроешь. И знакомые следы на них.

– Харальд, Мёнлус когда штурмовали?

– Никогда. Да вроде и некому. Кочевники в эти края не доходят, а с соседями ссориться нам резона нет. Богатств особых, чтоб пограбить, тут никому скопить не удавалось.

– А просто оттяпать замок и землицу?

– Не стоит того. – Харальд пожал плечами. – Вермъеры ведь с королем Хрольвом в родстве. В какой степени, это сразу и не подсчитаешь, но пожаловаться Его Величеству можем, об этом все помнят. Так что точно нет.

Откуда же тогда взялись характерные вмятины и щербины от ударов тарана? Но хозяин историю своего дома знает лучше.

Дальше разглядывать Мёнлус снаружи не удалось: ворота распахнулись, и мы наконец были допущены в замок.

Горючие кристаллы в четырех высоких шандалах, сгорая, осыпаются пеплом. Поблескивают в свете их начищенные серебро и хрусталь. Ни пятнышка, ни складочки на светло-серой, почти белой скатерти и таких же салфетках. Слуги, подающие блюда, действуют проворно, но бесшумно. Да и как может быть иначе, если за каждым движением их следит почтенный Биргер. Таким, наверное, и должен быть идеальный управляющий. Не сказать, чтобы особо могуч и высок, но осанист и строг. И в парике. Длинные хвосты свисают ниже плеч, напудренные букли выстроились, словно пушечные стволы. Из-за двери, за которой скрылись служанки, раздался приглушенный шепот, и грозный парик тут же развернулся в ту сторону, беря на прицел даже невидимых нарушительниц благочиния. Голоса тут же стихли. Мне самому захотелось выпрямить спину, прижать локти и, упаси Драконы, ни в коем случае не звякнуть прибором о тарелку.

Тут не то, что дома. Гудрун любит поворчать, осерчав, может замахнуться полотенцем, но все же с нашей домоправительницей спокойнее, проще.

Я уже понял, что управляющий не дает слугам воли равнять себя с господами. В Къольхейме по-другому. Трудно ставить себя выше человека, с которым завтра, быть может, выйдешь на стену плечом к плечу отражать натиск кочевников.

Но в храм Ханделла Тропперу молиться не ходят.

А почтенный Биргер теперь пристально уставился на меня. Явно определяет пришельцу место в иерархии замка Мёнлус.

Гость хозяина и главы клана достоин всяческого уважения. Но я приглашен в замок для выполнения работы, значит, не дотягиваю до господского чина. При этом вурд, и хорошего рода. Уверен, что, услышав мое имя, Биргер тут же представил себе герб Къолей с такими мельчайшими подробностями, которые я не сразу и вспомню. Но – Биргер позволил себе легкое неодобрение во взоре – слишком молод, щенок.

Хорошо хоть хозяева не спрашивают, как получилось, что я в столь юном возрасте занимаю самостоятельную государственную должность.

Нового хрониста найти трудно. Все люди этого звания уже заняты, а находящиеся в здравом уме добровольцы, жаждущие заступить на такую должность, в земле Фимбульветер не водятся. Существует твердое мнение, что хронисты долго не живут (хеск Блумель тому яркое подтверждение), потому, когда с прежним летописцем что-то случается, преемником его тут же становится ученик, несмотря на возраст того и обученность. Объяснять же, почему мой наставник Торгрим Тильд ушел из города, мне вовсе не хочется.

Чтобы не пялиться в стол и не встречаться с властелином челяди взглядом, я начал потихоньку разглядывать сотрапезников.

Это было важное и полезное дело, ведь понять что-либо про обитателей замка я не успел, потому что, едва переступил порог, поздоровался и представился, как попал во власть величественного Биргера и был препровожден в предназначенную для гостей комнату. Там оглядеться тоже не удалось – управляющий вернулся буквально через несколько минут, теперь чтобы позвать, а вернее, призвать меня к столу: «Прошу, хеск хронист, все уже собрались».

«Всех» оказалось не так уж много. Трудно понять, как велик клан Вермъер, но в трапезной, кроме меня, сейчас сидело три человека.

Из присутствующих я успел приглядеться только к Харальду. Рыжеволосый курчавый верзила чуть постарше меня, здорово смахивающий на бычка-двухлетка. Обычно такими – лобастыми, с руками-лопатами, сильными, но не слишком умными – изображают добродушных хуторских увальней. Но острый смышленый взгляд, посверкивающий из-под свисающих на лоб медных кудрей, говорил о том, что Харальд не так прост.

Интересно, как получилось, что главой клана оказался почти что мой ровесник, и где все его родичи?

Но спросить об этом было нельзя, а подумать не удавалось из-за непрерывной болтовни еще одного нашего сотрапезника. Хеск Освальд полагал, что занимает гостя светской беседой, на самом же деле вставить хотя бы слово в этот поток сознания было немыслимо. Оставалось только вежливо кивать. Надеюсь, более-менее попадая по смыслу.

Когда нас знакомили, хеск Освальд важно представился как «автор-исказитель народных баллад». Мне с трудом удалось удержать вежливую улыбку, но я почти сразу догадался, что знаток устного творчества на самом деле автор и сказитель. Если уважаемый Освальд сочиняет так же, как говорит, за народные баллады делается жутко.

Думаю, что дикции его мешала не только привычка тараторить, но и выпирающие передние зубы. Маленький, лысоватый, с длинным носом и приплюснутым подбородком, имеющий привычку постоянно вскидывать голову, хеск сказитель до крайности походил на крысу.

Вообще-то я люблю серых. Понаблюдав в подвалах ратуши за проворными смышлеными зверьками, проникся к ним уважением и даже сумел если не подружиться, то заключить некое мирное соглашение. Но когда человек так смахивает на грызуна… Есть в этом что-то неприятное.

Лучше уж смотреть на Урсулу.

Я вовсе не пялился на нее, а, как вежливый человек, пытался разделить внимание между всеми сотрапезниками, но это было очень трудно. Урсула притягивала взгляд, очаровывала, завораживала. И вовсе не потому, что я прежде никогда не видел столь красивой девушки. Урсула была необычна. Вся будто выточена из теплого прозрачного камня – выйдет на солнце и не заслонит свет, и тем удивительнее видеть на этом тонком лице глаза черные, как беззвездное небо, на которое и смотреть-то жутко, потому что неизвестно, что оно скрывает, но дна у него точно нет. Яркий рот – наверное, такой и называют карминовым. Густые волосы, зачесанные назад и наверх, напоминают шлем из потемневшего серебра.

Урсула не принадлежала, не могла принадлежать этому времени. Ей бы, кутаясь в меховой плащ, с равнодушной улыбкой взирать из окна, как съезжаются к стенам замка приглашенные на турнир рыцари, или внимать балладам менестреля, сидящего с лютней у ее ног, или проходить по галерее, обметая камень струящимся шлейфом и широкими, до пола, рукавами. Ей бы жить в начале времен. Даже платье, из дорогой материи и прекрасно пошитое, но нынешней эпохи, не шло ей, казалось не своим, кем-то отданным.

О чем думала эта молчаливая красавица? Чему улыбалась? Что незримое для других видела, опустив длинные стрельчатые ресницы?

Кем она и хеск Освальд приходятся Харальду Вермъеру? Слишком разные они внешне, чтобы быть кровными родственниками. Вот мы вот с Хельгой очень похожи, только сестра выглядит гораздо аккуратнее (конечно, когда не шастает по дому в капоте и с отпущенной косой). У меня-то волосы вечно выбиваются из хвоста и разлетаются, а челка лезет в глаза. И личико у Хельги чистое, белое, а у меня на носу фунсы ели колбасу. Чем только ни пытался я свести эти проклятые веснушки: и сливками, и отваром камилки, – а они все равно, как только появляется солнце, нахально лезут. Остается только надеяться, что с возрастом сами пропадут. Хотя Герде они нравятся.

– Замок Мёнлус построен на месте древнего поселения!

Хеск Освальд, бубнивший самозабвенно и невнятно, выкрикнул эту фразу столь громко и неожиданно, что вздрогнул не только я.

– Он стоит на руинах, бывших здесь еще до прихода ледника, но никто не может сказать, кто жил на этом месте прежде!

Автор народных баллад замолчал и уставился на меня, ожидая реакции на столь интересное сообщение. Кивками и поддакиваниями теперь не отделаешься.

– Тогда здесь обязательно должны водиться хойя.

– Вы верите в хойя? – словно пробудившись, быстро спросила Урсула. – Верите в волшебных существ, которые, оставаясь незримыми, постоянно наблюдают за нами? В танцы в лучах лунного света? В туфли королевских дочерей, в подметки, стершиеся за одну ночь, но не оставившие следа ни на снегу, ни на земле? Вы верите в детей, подмененных в колыбели? – Девушка перегнулась ко мне через стол. – Верите, что за ними иногда приходят, чтобы вернуть к родному очагу? Вы верите в это?

Неприятный холодок приобнял за плечи. Тихий смех пронесся по залу. Качнулись огоньки горючих кристаллов.

Словно вспугнутые мыши кинулись прочь по коридору смешливые служанки, спасаясь от яростного взгляда почтенного Биргера. Захлопнулась дверь, из которой сквозило. Хеск Освальд снова взмахнул сдернутыми с носа очками:

– Милая Урсула, что за фантазии! Как можно настолько увлекаться всеми этими сказками? Вам кажется, что вас преследует призрак…

– Он не преследует меня, а оберегает!

Не за всякого живого вступаются с таким жаром.

Урсула стремительно поднялась и вышла из комнаты. Харальд бросился за ней. Точно не родственница.

– Ах, как нехорошо! – огорчился хеск Освальд. – Ведь мой племянник не успел рассказать вам всего?

Харальд не успел рассказать ничего. Всю дорогу он безостановочно забрасывал меня вопросами о Гехте, Къольхейме, других городах и замках, где мне довелось побывать, а когда узнал, что я ходил с патрулем в Белое Поле… Про храм Дода я благоразумно промолчал.

– Вы понимаете… – Хеск Освальд без нужды переложил приборы на столе. – Замок Мёнлус стоит на таком месте… В случаях, подобных нашему, обычно обращаются к адептам Дода. Но это не те гости, которых хочется видеть в своем доме. Тем более если мы ошибаемся. А беда, так сказать, в том… Наша дорогая Урсула… – Хеск Освальд оглянулся на дверь. – Она утверждает, что ее преследует призрак!

Автор и сказитель выжидающе уставился на меня, но, поняв, что я не собираюсь ни падать в обморок, ни обмахивать все углы знаком, отгоняющим зло, продолжил:

– Хочу уточнить, что «преследует» не совсем точное слово. Просто он всегда оказывается рядом… э-э-э… в нужное время. Однажды Урсула поскользнулась на лестнице, и если бы упала, то здорово расшиблась. Но некая неведомая сила удержала ее. Э… Просто подхватила и поставила обратно. А однажды кружка у Урсулы в руках сама собой разлетелась на множество черепков. Бедняжка думала, что там простая вода, но кто-то развел мыльный раствор для мытья посуды и случайно оставил на столе. Было еще несколько случаев… Это явно не мог сделать человек! Потому мой племянник и решил пригласить вас.

– С призраком ясно. Но при чем тут хронист?

– Я хочу, чтобы вы просмотрели летописи замка. – Вернувшийся Харальд тяжело оперся кулаками о стол. – Вычислили того, кем наш призрак был при жизни. Тогда, быть может, удастся понять, почему он привязался к Урсуле.

Проведя некоторое время в библиотеке, даже если не рассматривать внимательно книги на полках, можно многое понять о хозяевах дома.

В замке Мёнлус не водилось особых книгочеев, но порядок в библиотеке поддерживали. Рабочий стол для меня собрали быстро и толково. Листы коры серого дерева, перья, бутылка чернил, лампа. Даже стул с мягким сиденьем и высокой спинкой кто-то заботливо отодвинул ровно настолько, чтобы удобно было сесть.

Харальд переминался в дверях.

– Хроники там. – Он указал на несколько сундуков, стоящих вдоль стены. – Боюсь, беспорядок среди них страшный. У нас летописями занимались все кому не лень. Или не занимался никто. Если что-то понадобится, говорите любому из слуг, но лучше всего Биргеру. За хозяйским разрешением – ко мне, дядюшке Освальду или Урсуле. Она моя невеста. – Голос Вермъера чуть изменился. – Сейчас что-нибудь… Слушайте, может, на «ты»?

– Хорошо.

– Ну и хвала Драконам! – обрадовался Харальд. – Ты не обижайся, но не могу я человеку моего возраста выкать. Так сейчас что-нибудь спросить хочешь?

– Да. Харальд, где все? Ведь в замке должно быть больше людей?

– Как ты догадался? – Хозяин Мёнлуса больше не улыбался.

– Стол. Слишком длинный для тех, кто сегодня сидел за ним. Сделан недавно из целой доски. А ведь дерево дорого, и каждое лишнее финге серьезно увеличивает цену.

Харальд сдержанно кивнул.

– Потом – сам замок. Извини, но он выглядит неухоженным. Снаружи видно, что большая часть окон грязные до невозможности, но при этом некоторые прямо сверкают. В комнатах, где сейчас живут люди? Так бывает, когда стараются поддерживать порядок, но сил на все не хватает. Заплатки, как бы аккуратно и любовно ни были они нашиты, все равно заметны. Значит, мало слуг.

– А если здесь живут сплошь бездельники и неряхи, которые работают, только когда над ними стоишь с палкой?

– Я рос в замке, знаю, как в подобных местах любят новизну. Стоит появиться свежему человеку, и на него в течение часа явятся поглазеть все. Любые предлоги измышлять будут, сто нагоняев получат, но примчатся.

– Где все… – повторил Харальд тоскливо, глядя куда-то вбок. – Пойдем, покажу.

Каждый край награжден и проклят по-своему. На востоке теплее, и сюда не добираются кочевники, зато север почти не знает моровых поветрий. Только в книжках читал я о том, свидетельство чему сейчас видел воочию. Черная каменная стела, похожая на вбитый в землю кол. На ней нет имен – их было бы слишком много, – только одна-единственная дата. Год эпидемии. Под памятником в глубокой яме тесно стоят металлические сосуды с пеплом умерших от чумы людей, прах вурдов и простолюдинов вперемешку. Над ними еще один слой пепла: тут не просто растопили снег, как это делают на обычных кладбищах, а сутки палили костер, будто хотели сжечь саму землю. Сверху положили каменные плиты и воздвигли обелиск, вбили глубоко, чтобы пронзить заразу в мерзлой земле, пригвоздить навечно, не дать подняться.

– Все здесь, – сказал Харальд. – Мои родители тоже. Мне не дали с ними попрощаться, даже взглянуть в последний раз не позволили. Зацепили крючьями и поволокли. Сейчас в замке остались те, кто пережил чуму.

– Когда закончилась эпидемия?

– Полтора года назад.

– Зараза не держится больше месяца.

– Но страхи людские живут дольше. Извини, что не сказал тебе сразу, но кто ж поедет в чумной замок. Потому и слуг новых набрать никак не можем. А тут еще этот призрак. Мои люди не испугались чумы, а выходца с того света… Один я не смогу держать Мёнлус.

Я понял. Если семья вурдов по какой-либо причине покидает цитадель, конец приходит и замку, и клану. Выморочное жилище отходит в казну, род считается пресекшимся.

– Надо было сразу тебе сказать, – каменным голосом произнес Харальд. – Теперь чувствую себя редкостной скотиной.

– Хеск Блумель отказался приехать?

– И звать не стали, – махнул рукой Харальд. – Ты же с ним общался…

Я припомнил с таким трудом заученные имена жителей Остейна и окрестностей, в этой саге больше не упоминающихся, и новых вопросов задавать не стал.

– Ты успеешь вернуться в город до темноты. Но лучше все же переночевать в замке, завтра с утра…

– Как закончу с вашими хрониками, так и поеду. Служителям своим только скажи, чтобы рано утром не будили.

На расставленные на полках книги я и смотреть не стал. Хотя очень хотелось. Но это ж стоит только подойти, как на глаза обязательно попадется что-то, что захочется взять в руки, раскрыть, прочитать хотя бы страничку. Вечером, а то и раньше меня, конечно же, найдут и вернут к реальности, но кто делом заниматься будет? Может быть, потом спрошу у хозяина разрешения…

Харальд сказал правду: летописи замка Мёнлус пребывали в безобразнейшем состоянии. Некоторые даже были записаны не на нормальных листах, а на каких-то обрывках, огрызках и свалены в короба без всякого почтения. Совсем недавно кто-то хотел навести здесь порядок, но то ли не успел, то ли счел труд непосильным. Идеально выглядели только записи, связанные с началом рода. Похоже, в это время в Мёнлус был призван или просто забрел хронист.

На первом листе тщательно нарисован герб. Форма щита не каноническая, вместо плавно скругленных дуг торчат острые углы ромба. Первой в роду Вермъер была женщина. Дамы не участвуют в сражениях и турнирах, а значит, не нуждаются в щите как средстве защиты. Не знал, что нежная подруга подарила королю Гуннару дочь. В Гербовнике об этом почему-то ни слова.

Я ожидал увидеть медведя Ильвъенгов, хотя бы и под перевернутой короной королевских бастардов, но посреди щита красовалась тонкая изящная лира. Король не смог оставить незаконнорожденной дочери свой герб, только имя[1 - Урсула – «медведица». На гербе правящего дома Ильвъенгов изображен медведь, идущий вдоль крепостной стены.]. Геральдического Дракона удостаивались первые вурды, соратники короля Хлодвига, вставшие с ним на рубеже. Здесь, на востоке, он почти не встречается. Это знак служилой или воинской знати, а в замке Мёнлус король Гуннар находил отдохновение, веселье и радость.

Урсула Вермъер. Ничем не примечательная вурдесса. Думаю, король сознательно держал девочку подальше от столицы и своего законного сыночка Карла, который был человеком настолько милым и добродетельным, что, еще будучи принцем, заслужил прозвище Проклятый. Урсула за престол не боролась, замуж умудрилась выйти за младшего сына соседа, Хагена Леръега. Родила единственного ребенка, сына. Смуту супруги пересидели в замке, никто их жечь и убивать не приходил. Скончались в глубокой старости, чуть ли не в один день.

Лишь одно яркое событие было в жизни Урсулы. Накануне свадьбы некто Сигурд Фебъерн, очевидно отвергнутый ухажер, собрал отряд отчаянных головорезов и двинулся к замку Мёнлус. До цитадели не добрался, был встречен на подступах Хагеном и его людьми. Битву выиграл удачливый жених, Сигурд сгинул бесследно. В замке сыграли свадьбу, а на другой день грянула Смута.

Потомки Урсулы унаследовали медлительный нрав прародительницы. В замке Мёнлус годами ничего не происходило, записи о рождениях, свадьбах и смертях перемежались сведениями о приплоде на кхарне и оброке, собранном с арендаторов. И ничего более.

Но у кого-то из этих спокойных людей случилось в жизни нечто, не позволяющее духу умершего мирно отойти под крыло Дода. И почему этот призрак прицепился именно к Урсуле нынешней?

А может, нет никакого беспокойного предка, а Харальд лукавит? Но что тогда помешало Вермъеру просто пригласить хрониста, чтобы навести порядок в архивах?

Дурную славу чумного замка его хозяин от меня и так поначалу утаил, но даже если бы эпидемия в Мёнлусе была в разгаре, я не мог бы отказаться от прямого приглашения. Долг хрониста – сохранить память, кажущуюся людям важной. Даже если дело касается одной семьи, а присутствие может стоить хронисту жизни.

За окном между тем окончательно стемнело. Лампа давала достаточно света, но мне уже до смерти надоели чужие брачные договоры и хозяйственные счета. К тому же мой учитель Торгрим Тильд всегда говорил, что слишком долго работать без перерыва вредно. Не заметишь, как устанешь и начнешь больше ошибаться и портить, чем делать дело. Если уж совсем не можешь без работы, то займись чем-нибудь другим. С документами я уже достаточно ознакомился, теперь можно поговорить с людьми.

Я поднялся, расправил плечи и отправился на поиски Харальда, Урсулы и прочих обитателей замка.

Где как, а в Къольхейме большая часть населения вечерами подтягивается на кухню. В замке Мёнлус всё оказалось так же. Дела закончены, утварь прибрана, освобожденная от готовки печь одаривает собравшихся теплом, но не жаром, и самое время для неторопливых бесед или сказок.

Даже Биргер присутствовал здесь и выглядел вполне мирно. Это на территории хозяев должен быть полный порядок, почтительность и трепет благоговейный, а в своем обиталище челядь вольна творить все, что не запрещено законами людей и Драконов. Тем более что и владетель замка не против.

Харальд, стоявший облокотившись о дверной косяк, приветливо улыбнулся и подвинулся, давая мне место.

На кухне слушали хеска Освальда.

– И на третью ночь пришел рыцарь к ледяному озеру, русалка поднялась на берег, и влюбленные были вместе до утра. А когда луна пошла на убыль и Унн собиралась вернуться обратно, Эгиль обнял ее и не отпускал. Тогда русалка начала уменьшаться и выскользнула из объятий, но рыцарь подхватил ее в ладони. И даже когда Унн обернулась водой, не отпустил, а бережно понес ту воду в пригоршнях в свой замок. Но надо же было такому случиться, что на пороге Эгиль споткнулся, и одна капля упала на землю!

Хеск Освальд замолчал и обвел слушателей горделивым вопрошающим взглядом: ну, мол, каково? Завздыхали пригорюнившиеся служанки, кухарка быстрым кошачьим движением отвесила подзатыльник захихикавшему мальчишке. Биргер уважительно кивнул. Урсулы среди собравшихся не было.

– Всю же оставшуюся воду рыцарь внес в свой замок и вылил на серебряный щит. И тут же встала перед ним Унн, и была она как живая девушка из плоти и крови. И прожили они долго, и люди славили красоту жены Эгиля, но была она всегда холодна, не добрая и не злая, никого не любила и не ненавидела, ибо капля, пролитая рыцарем на пороге замка, была ее сердцем.

Хеск Освальд замолчал. Слушатели тоже безмолвствовали, только тихонько вздыхали. Сочувствовали то ли рыцарю, то ли ставшей бессердечной русалке.

Очевидно, посиделки на кухне были традиционным завершением дня в замке Мёнлус. Хеск Освальд не стал больше ничего рассказывать, и народ, позевывая, начал разбредаться. Я подумал, не вернуться ли в библиотеку, но шастать ночью по чужому незнакомому жилищу, разыскивая свою комнату, не лучшая идея. Да и спать вдруг захотелось нестерпимо. Я в очередной раз спросил дорогу в свою комнату, пожелал всем спокойной ночи и отправился на отдых.

Любопытная луна глазела в окно комнаты.

Герда говорит, что, если присмотреться, на ночном диске можно различить человеческое лицо. И вправду, угадывается довольно неприятная кривая рожа.

Я показал луне язык, уткнулся носом в угол подушки и тут же заснул.

Глава 2

Глава 2

В замке Мёнлус мне определили свободную жизнь. Угодно хеску хронисту дрыхнуть до обеда, а потом полночи сидеть над архивами – его право. Но я проснулся довольно рано и тут же поднялся. Сколько раз дома, вскакивая ни свет ни заря гулять с Вестри, мечтал уехать куда-нибудь, где не будет ни собак, ни родичей, и не выспаться даже, а вдоволь поваляться, а тут подбросило как на пожар.

Это дурное влияние Оле. В Гехте по утрам, если даже удавалось немного доспать после выгула Вестри, немилосердный капитан тащил меня на учебный поединок, и ни одного дня не было пропущено.

Тело, привыкшее к тренировкам, требовало работы.

В Остейне я отжимался от стен, пола и спинки кровати, размахивал руками так, что странно, что не взлетел, вертелся, топая каблуками о половицы. Но теперь будет с кем нормально пофехтовать. Надеюсь, у Харальда сейчас не так много неотложных дел.

То ли жители замка Мёнлус вставали до рассвета и тут же разбегались по работам и заботам, то ли, наоборот, до сих пор почивали в укромных уголках, но никто, кто мог бы сказать, где Харальд, мне не встретился. Пришлось стучать и заглядывать во все двери.

Поиски закончились, когда чуть было не получил в лоб очередной – распахнувшейся.

Хеск Освальд вылетел как домовой из трубы.

- Я добром просил малую толику, – прошипел он, обернувшись, – но теперь устрою все сам – так, как угодно будет мне! – и понесся по коридору в сторону, от меня, к счастью, противоположную.

– Старый дурень, вымогатель! – Из комнаты высунулся багровый от гнева Харальд.

Увидев меня, покраснел еще больше. Кому приятно, когда посторонний становится свидетелем ссоры родичей.

– А, Ларс… Чего хотел?

Я невозмутимо побарабанил пальцами по эфесу шпаги.

– У вас тут площадка есть? Переведаемся?

Таких фехтовальщиков, как Харальд, мне встречать еще не приходилось. Есть на свете люди, не способные к боевым искусствам, но чтобы вурд настолько не владел шпагой… Да еще и не хотел владеть. Явно из вежливости поизображав минут пятнадцать тренировочного болвана, Вермъер счел долг гостеприимства выполненным и под каким-то предлогом сбежал обратно в замок. Выметенная только ветром мощеная площадка осталась мне одному.

Что ж, Оле Сван тоже дерется с воображаемым противником: два палаша в руки и с обнаженным мускулистым торсом на морозе плясать – всей улице зрелище. Моими же ребрами только людей пугать. Я всего лишь сбросил камзол, остался в рубашке. Бр-р, холодно!

Я раскрутил «восьмерку», которой научил меня Оле. Косой удар налево сверху вниз, клинок скользит в нижнем блоке защиты, за спину, развернуть кисть, снова наискось, слева направо, одновременно нанося удар и закрывая корпус, очертить над головой плавную петлю, повторить, не прерывая движения, все сначала. «Восьмерка» больше подходит для меча, палаша или другого рубящего клинка, но Сван запросто смешивает приемы разного оружия. Хоть кочергой, лишь бы работало.

Шаг вперед, назад, плавный разворот. Глубокий, теперь уже шпажный, выпад. Снова назад, разорвать дистанцию.

Площадка засыпана снегом. Это ничего, у нас дома на заднем дворе Оле специально нагребает сугробы и раскатывает скользкие ледяные дорожки.

Теперь, когда на снегу отпечатались следы, можно представить по ним воображаемого противника. Защита. Выпад. Блок. Обманка и переход в решительную атаку. Левая рука с дагой пока вроде расслаблена и отведена чуть в сторону, но кинжал просто дожидается своего времени.

Вот так, развернувшись левым плечом, принять на эфес даги вражеский клинок, отбросить его в сторону, а шпагой в этот момент, отведя локоть…

Стало тепло, даже жарко. Следы на снегу путались и переплетались – враг хитер, ловок и проворен. Широкий, по дуге, взмах шпагой. Таким можно отпугнуть неуверенного противника, а бойца решительного, но неопытного подманить, якобы раскрывшись. Я крутанулся на каблуках, выгнулся, пропуская атакующий клинок мимо себя за спиной, и одновременно достал шпагой ушедшего в глубокий выпад противника.

– Ух ты! Целый театр на ярмарке!

Фраза эта могла бы звучать как насмешка, но Харальд взирал с крыльца с истинным восхищением.

– Тренируйся каждый день, тоже так сумеешь.

– Нет. – Вермъер махнул рукой. – Зачем мне?

Он спустился с крыльца, подошел и протянул мне небольшой круглый хлебец, между половинами которого был вложен кусок сыра.

– Завтрак запаздывает, – объявил хозяин замка Мёнлус, с удовольствием откусывая половину такой же выпечки. – Но ты сам виноват. Хильда наверняка вместо того, чтобы готовить, висела на подоконнике, любовалась. Да и все наши тоже. Слушай, а хочешь на местное железо поглядеть? Пойдем в оружейную. Но смотри внимательно, – Харальд лукаво подмигнул, – восхищенные женщины отклеились от окон и теперь будут падать к твоим ногам.

Я рассмеялся, но все же, поднимая камзол, прошелся быстрым взглядом по окнам. Никто из них, разумеется, не выглядывал, только на самом верху одной из башен мелькнуло вдруг что-то белое. Верно, проходящее облако в стеклах отразилось.

Оружейная в замке Мёнлус напоминала поле великой брани, с которого Черный Воин Троппер забрал не только души, но и тела павших героев, оставив оружие их и доспехи валяться в жутком беспорядке.

Клинки короткие и длинные, древковое оружие, несколько щитов, шлемы разных времен, запрещенный арбалет, воровато выглядывающий из-под кожаного панциря с нашитыми металлическими бляхами.

Меж всего этого великолепия петляла узкая тропа: двум людям встать друг напротив друга еще можно, а вот рядом уже не получится.

Могучий тракт сей вел к непонятно как закрепленной на стене латной перчатке, сомкнувшей пальцы на эфесе устрашающих размеров меча с волнистым клинком. Красиво, но абсолютно недостоверно. Фламберги входят в семейство двуручников, такой если и сумеешь воздеть одной лишь десницей, то тут же уронишь, и, скорей всего, на себя.

– Ну как? – поинтересовался Харальд, небрежно поправляя опасно накренившуюся глефу. – Бардак, конечно, но тут со времен моего деда ничего не делали, просто сваливали железо. Пытаюсь разобраться, но дело не быстрое, один работаю. Зато когда закончу, привезу оружейника из города, пусть оценит. А потом оставлю несколько вещей с гербами, отцу принадлежавших, а остальное продам.

– Не жалко? – спросил я, рассматривая треугольный щит-тарч – и здесь герб Лиры!

– А чего жалеть? – махнул рукой Харальд. – Места у нас спокойные, с кем воевать? А если придется, в Мёнлусе на все это оружие народу все равно не наберется. Сам я драться не люблю, хотя бы и шутейно. Не лежит к этому душа, что ты будешь делать. Имя у меня грозное, а сам я человек мирный. Знаешь, чем хотел бы заниматься? – Вермъер заговорщицки понизил голос: – Торговать! Это ж интересно – везде с караваном ездить, смотреть, как люди живут, диковинки разные привозить.

– Дело хорошее, только купец должен уметь драться, – отвлеченно заметил я, продолжая перебирать оружие. Под щитом обнаружился длинный узкий кинжал с рукоятью, обмотанной полоской шершавой кожи. Такие были в ходу недолгое время после прихода ледника. – Нападут в Белом Поле на твой караван разбойники, что делать будешь, пока охрана отбивается? Стоять, руки растопырив, и ждать, пока сзади ударят?

Словно согласившись с моими словами, фламберг плавно заскользил вперед и вниз, метя острием прямо в рыжий затылок Харальда.

Ничего не успевал я сделать в этой тесноте и бестолковщине, ничегошеньки. Таково было спокойное и отстраненное решение разума, а несогласная с ним рука своевольно рванулась за плечо Харальда, навстречу падающему фламбергу.

Бамц! Ощущение было, словно руку по запястье вколотили в плечо. Очень тяжелый меч, просто палаческий какой-то.

На несколько секунд мне показалось, что кто-то сильный и неумолимый давит на перекрестье, ломая сопротивление. Удар двуручника не останавливают кинжалом.

Фламберг перевернулся и скользнул вниз, глухо ткнувшись эфесом в пол. На долю мига застыл и, словно досадуя, обрушился на груду прочего оружия. Тут уж грохоту было…

Мы с Харальдом ошалело уставились друг на друга.

– Это что было? – страшным шепотом спросил Вермъер, осторожно отстраняясь от лезвия кинжала и оглядываясь на лежащий на полу меч.

– Харальд, Харальд, – прорвало меня, – я понимаю, что для тебя это все просто железо, но хоть немного уважения к нему проявить надо. Крепить лучше! Кто вообще до такого додумался?

– Дядюшка Освальд. – Хозяин замка Мёнлус растерянно почесал уцелевший затылок. – А я сделал. Красиво ведь получилось. И Урсуле понравилось.

– Хессе, что здесь происходит? – В оружейную заглядывал автор и сказитель.

Родичу Харальд что-то наврал. Я же просто промолчал. Прошли времена, когда мне казалось, что долг хрониста не только всегда говорить правду, но и лезть вперед жреца в храм, сметая знаменем истины все на пути своем и вокруг. Если Харальд по какой-то причине хочет утаить от дядюшки, что чуть было не получил по кумполу древним мечом, то так тому и быть. Еще одна тайна замка Мёнлус.

Сославшись на какое-то неотложное дело, Вермъер уволок подозрительно оглядывающегося родственника в недра замка, а я снова остался один. Что делать, куда податься? Наверняка стоит засесть в библиотеке и начать работу, как тут же позовут к завтраку, но хотя бы попытаться стоит.

В высшей степени похвальное намерение, но я опять забыл попросить у Харальда хоть какой-нибудь план замка.

Есть люди, которые получше кхарнов и собак чуют верное направление. Это не про меня. В пустом шкафу запри – я там заплутаю. Зато к врагам в проводники попасть хорошо: под пыткой нужную дорогу не укажу.

А тут еще оказалось, что замок Мёнлус буквально набит коридорами, лестницами, длинными анфиладами комнат, оканчивающимися тупиком. Зря я считал это дивное строение беззащитным: всякий захватчик, прорвавшийся внутрь, сгинет здесь навечно, не сумев выбраться из лабиринта. Зеркала, ложные двери… И никого живого.

Чтобы хоть как-то сориентироваться, я поглядывал на ходу в высокие стрельчатые окна. Когда во второй раз за время своего похода увидел ворота замка, заподозрил, что дело нечисто. Когда буквально чрез несколько минут узрел их вновь, но уже с другой высоты, готов был, забыв о гордости, взвыть в голос, моля о помощи.

И воззвал бы, наверняка находясь в двух шагах от кухни или другого людного места – то-то была бы потеха челяди, – но не успел, так как встретил Урсулу.

Я шел быстро, глядел в сторону, на порядком уже раздражающие окна, и заметил девушку боковым зрением слишком поздно, когда мы почти столкнулись. Шарахнулся, начал извиняться – и тут понял, что передо мной не живой человек, а портрет.

Картина висела в небольшой нише в стене, потому и показалось, что Урсула выходит из дверей комнаты. Урсула?

Изображенную на портрете действительно трудно было отличить от девы замка Мёнлус. Те же волосы цвета старого серебра, то же тонкое смуглое лицо, черные непроницаемые глаза. Яркий рот, слишком жесткий для женщины, и в то же время печальный, обиженный. Но платье с широкими, достигающими пола рукавами, обнимающий лоб резной обруч, покрывало из тончайшего полотна… Так одевались четыреста с лишним лет назад, в годы основания замка Мёнлус. Это была…

– Это Урсула Вермъер, дочь короля Гуннара.

Я резко обернулся и на этот раз действительно слегка задел плечом… Призрак? Зеркальное отражение? Но пальцы, легшие мне на запястье, были горячими, живыми.

– Я приказала сшить себе такой же наряд, как у нее, – сказала Урсула-нынешняя. – Я люблю старинные платья. Ведь правда же так лучше?

– Хесса Вермъер…

– Не называйте меня так. Это имя знатной дамы, а я никто.

Пальцы на запястье ощутимо сжались. Урсула явно не собиралась позволить мне уйти, но смотрела только на портрет.

– Я никто, – повторила она. – Я – Испытание Берне.

Слышал о таком. Если Дракон Рассвета слишком долго не дает супругам ребенка, в семью берут приемного. А через год, если люди проявили себя достойными родителями, можно готовить колыбель для собственного отпрыска. Я правильно догадался, Урсула старше Харальда и тем более меня.

– Я не знаю своих настоящих родителей.

А вот Вермъерам они явно были известны. И они неспроста выбрали именно эту сиротку. Кто-то из потомков той, первой Урсулы любил простую деревенскую девушку.

– Не ищите имени призрака. Я назову его вам. Сигурд Фебъерн. Никто не знает, где его могила, но он обещал и вернется за Урсулой. Все называют меня невестой Харальда, но свадьбы не будет.

Она подняла руку, унизанную массивными старинными перстнями. Узких гладких колец Хустри среди них не было.

– Сигурд заботится обо мне. Бережет для себя, а потом заберет.

– Откуда вы знаете?

– Такие, как я, знают многое.

По всем правилам и канонам мне следовало переспросить: «Такие, как вы?» Я промолчал.

– Подкидыши, взявшиеся неизвестно откуда, – резко выдохнула Урсула, не дождавшись ответной реплики. – Рожденные не в стенах дома. Те, кому тесно в этой жизни. Кто ждет избавления, посланца…

Урсула повернулась ко мне лицом.

Красивый рот ее стал еще ярче, а глаза, которым вроде бы полагалось сверкать, потемнели до полной непроницаемости. Словно две холодные проруби.

– Хесса. Хеск.

Как всякий хороший служитель, Биргер умел передвигаться бесшумно.

– Завтрак подан. Хеск Харальд ждет вас в трапезном зале.

Глава 3

Глава 3

После завтрака Харальд снова проводил меня в библиотеку, выдал наконец план замка, пообещал вечером провести по всем залам и коридорам, заботливо спросил, смогу ли я теперь самостоятельно найти путь в трапезную и свою комнату, и скрылся. Через некоторое время, подойдя к окну, чтобы приоткрыть отдушину, я увидел, как он, окруженный людьми и кхарнами, что-то им втолковывает. Несколько минут, и на дворе началась деловая слаженная суета. Несмотря на возраст, Харальд был настоящим хозяином замка Мёнлус.

Начать работать толком опять не удалось. Из коридора донеслись звуки какой-то возни, шушуканье, дверь приоткрылась сперва в щелку, потом полностью, и на пороге возникла молодая румяная горничная. Остановилась, ойкнула, будто не ожидала кого-то увидеть, но все же решилась войти.

– Не обращайте на меня внимания, хеск хронист. Мне просто нужно здесь прибрать, – Метелка из перьев метнулась по столу, чуть не смахнув дракончика-чернильницу. – Совсем немножко прибрать.

Наведение порядка и впрямь продолжилось недолго. Обмахнув несколько и без того чистых книжных корешков, служанка снова подобралась к столу:

– Дозвольте спросить, хеск хронист… Меня Берит зовут. Полюбопытствовать позвольте. Вот говорят, что хронисты не женятся, а у вас кольцо на пальце. Насчет девочки-то понятно, а вот как родителей ее уговорили?

– Моя невеста сирота.

– На-а-адо же! – протянула Берит. – А я думала, знатные только на ровне себе женятся.

– По-разному бывает.

– Честно, значит, решили, – вздохнула служанка. – Ну дай вам Хустри мира и лада.

Судя по вольности, с которой вела себя Берит, она была из старых, доверенных слуг.

– Давно в замке?

– С рождения, – усмехнулась девушка. – Родители мои здесь служили, нынче в деревне домик купили. А я тут вот со своей судьбой. Не всем же из хлева в господские покои. – Горничная опустила веки, придав лицу выражение, присущее Урсуле.

– Скажи, Берит, а ты видела призрака, который преследует хессу?

– Только сама она его и видит. Многое можно углядеть, если с утра до вечера делать нечего. Все зло от таких. Тьфу, нечисть проклятая!

– Кто?

– Немочь проклятая, – спокойно улыбнулась служанка.

Берит посмеивалась, лукаво щурилась, а в голосе бряцало холодное недовольство. Я вдруг понял, что лицо у нее не такое свежее, усталое. И руки натруженные, с короткими сточенными ногтями.

– Много работы?

– Хватает. – Берит присела боком на край стола, рассеянно перебирая разложенные документы. – Раньше люди приходили, кого насовсем принимали, кого на время, помочь чего. Сейчас никто не желает. И из деревни многие прочь подались. А я уезжать не хочу. Где родился, там и жить нужно. И тем, кем на свет появился. Хотя здесь здорово жутко бывает. В деревне поветрия не было, но ведь сюгду так и не поймали.

В Университете давно твердят, что моровые болезни случаются от особой мелкой, невидимой глазу пыли, которую приносит ветер или вода. Но многие люди думают, что поветрия насылает сюгда – нечисть, принимающая облик красивой девушки или женщины. Пробравшись в дом, может она прикинуться младенцем и подменить в колыбели ребенка беспечных родителей. Будет сюгда расти и взрослеть, как обычная девочка, пока не наберется сил. Люди не могут распознать нечисть, только собаки и кхарны чуют и ненавидят ее. Но хозяева редко правильно понимают беспокойство верных животных…

– Кто остался, похрабрее, – продолжала Берит, – те ищут. И уж если распознают, так гадина и за стенами каменными не укроется.

Громкий истошный вопль пронзил замок. Были в нем отчаянье, мука последней минуты, но в то же время напористость, уверенная требовательность. Так могут голосить неупокоенные души, явившиеся своему погубителю, великому убивцу, в его последний час.

– Кошки, – успокаивающе сказала Берит. – У нас тут Хильда, кухарка, развела. Покормить не успела, вот и требуют. Сейчас ничего, дрыхнут на кухне, в тепле, а по весне никакой жизни от них нет, орут под окнами, заразы. Урсула говорит, переловить всех и утопить. Только много чести ее слушать. Вы не пугайтесь.

– Я не боюсь. Просто очень неожиданно. А кроме этого что-то необычное в замке происходит? Шаги по ночам, двери скрипят?

– Чего?! У нас такого в заводе нет! – гневно глянула на меня служанка. – Спать по ночам надо, а не по коридорам и чужим комнатам шастать!

Верно говорит Оле Сван: у жаждущих замужества добродетельных девиц все мысли в одну сторону. Хорошо, что не ляпнул про стенания призраков.

Я не стал объясняться и оправдываться, тогда бы Берит точно убедилась, что правильно поняла мои греховные мысли, и снова уткнулся в летописи. Служанка, резко потеряв интерес ко мне и отсутствующей пыли, еще пару раз махнула метелкой и ушла.

Я снова перечитывал хронику времен Урсулы-первой. Странное она производила впечатление. Летопись, а не Урсула. Хотя и сама хесса Вебъерн… Первая дама из замка Мёнлус была очень пригожа собой. А моему предшественнику летописцу я бы с удовольствием оторвал руки, а то и голову. Прекрасная Урсула читалось уже как одно слово, но была ли она добра? Умна? Отважна? Щедра? Или же это такая дрянь, что ни говорить, ни вспоминать о ней не хотелось?

Еще хуже дела обстояли с Сигурдом и Хагеном. Первый покусился на похищение чужой невесты и сгинул как из хроник, так, похоже, и из видимого мира. Второй упоминается еще несколько раз, но исключительно как муж Прекраснойурсулы. Если в замке Мёнлус не хотели ничего знать про разбойного Сигурда, то почему молчали про героя Хагена? Вся история какая-то смазанная. Словно хронист лишнее слово боялся написать, чтобы не обидеть ее участников. Или не раскрыть некую тайну.

Хаген встретил Сигурда на подступах к замку. Не сходится! Ни один здравомыслящий воин, ожидая нападения в заранее известном месте, не покинет цитадель, даже такую несерьезную, и не выйдет в чистое поле, где враг может легко обойти его с флангов. А следы ударов тарана на воротах? В Смуту многочисленные, но плохо вооружённые и необученные рати голытьбы никогда не штурмовали замки вурдов. Брали измором, длительными осадами. Таран – орудие быстрого, отчаянного боя, когда дороги уже не дни, а часы и минуты.

Я резко захлопнул том хроники. Здесь не написано, как именно Хаген остановил Сигурда. Представляется: два витязя, сходящиеся в поединке между выстроившимися друг напротив друга отрядами суровых молчаливых ратников.

На самом деле все было не так. Проще, страшнее, более подло. Сигурд захватил Урсулу в замке Мёнлус. Скорее всего, взял убежище штурмом, тогда и появились на воротах следы ударов тарана. Хаген пришел невесте на помощь и освободил, но слишком поздно.

Тогда понятно и то, почему никто не знает, где могила злодея Фебъерна. Слишком мало взять платой за бесчестье простую смерть.

С мертвыми все ясно. Теперь, как собирался, поговорю с живыми.

Народ в замке Мёнлус оказался разговорчивый. Что и неудивительно: у каждого, даже если живет он в самом хорошем и дружном доме, найдутся свои претензии и недовольства. А с кем еще отвести душу, как не с посторонним человеком, который скоро уедет навсегда – и ни обид, ни ссор, ни мести. Никаких семейных тайн мне не откроют, но слухов и сплетен отсыплют мешком.

Народное мнение было едино: призрака в замке нет и взяться ему неоткуда. Прежние хозяева – да примет их Дод под крыло свое! – славными людьми были, предки их тоже только добрых слов достойны. А вот Урсула спесивая выскочка, невесть что придумывает, лишь бы на себя внимание обратить. Жалко хеска Харальда, он же эту дуру с детства любит, жениться на ней хочет.

Про падение, чудесное спасение и прочее известно только со слов самой Урсулы. Некая неведомая сила подхватила падающую с лестницы девушку и невредимой поставила ее обратно? Эх, где б мне с такой силой спознаться, чтоб помогала воду носить – кхарню чистить – полы мыть. Кухарка, добродушная на вид тетка, заявила, что если б сила была благой, то, наоборот, должна была Урсулу приподнять да об землю треснуть, авось дурь бы вышла, а ума и совести прибавилось.

К вечеру призрак был полностью оправдан по причине его отсутствия в замке. Так и скажу Харальду. Если хозяину замка Мёнлус вздумается обвинить во всем зловредный дух Сигурда Фебъерна, то так тому и быть. Хеск Освальд припомнит какой-нибудь обряд изгнания нечисти, смешают золу и соль, обметут углы перьями из хвоста черного петуха, почтенный Биргер проскачет до ворот верхом на лопате, а потом Харальд на недельку увезет Урсулу в столицу. И вообще побольше с ней общается. Ясно же, что молодой красивой девушке скучно в этом закрытом как сундук замке. Впрочем, это не мое дело. Поговорю с Харальдом и завтра с утра двину в Остейн. Заберу то, что нашел для меня хеск Блумель, и домой, домой, даже если не будет попутного каравана. Жутко соскучился по всем нашим, а по Герде особенно.

Харальда на этот раз искать не пришлось – сам за мной явился. Внимательно и спокойно выслушал все мои догадки и выводы, даже то, что я все же решился сказать про Урсулу.

– Значит, Сигурд? Мне Урсула про него ничего не говорила, просто «призрак». Дядюшка Освальд наплел, не иначе. Урсула была самой преданной его слушательницей, они с дядюшкой даже дружили, но потом почему-то разругались. Он на окрестных хуторах всем уже надоел, постоянно там отирается, выспрашивает баллады, легенды. Раскопал какую-нибудь старую сказку и приплел к истории нашего рода. А Урсула теперь воображает. Девушки любят всякие страсти-мордасти про роковую любовь, разбитые сердца, семейные проклятия.

Это точно. Герда пачками читает про все это книжки, а потом пересказывает мне. Только моя радость искренне полагает, что в жизни ничего подобного не случается.

– Но, – Харальд довольно улыбнулся, – правда же Урсула очень хороша в этом старинном платье?

Мы посплетничали о девчонках, благодушно и с должным уважением, потом поговорили о жизни в замках, плавно перешли на обсуждение кхарнов, потом Харальд узнал, что у меня есть собака, и обрадовался – он тоже собирается завести. Была мимоходом упомянута гитара, и Вермъер тут же достал ее, хранящуюся в особом ящике. В отличие от меня, Харальд серьезно учился играть и весьма в этом преуспел. Он как-то ловко поправил мне руку, расставил пальцы на грифе, и струны зазвучали.

Общаться с хозяином замка Мёнлус было легко и приятно. Прежде у меня не было друзей среди сверстников. Любимая есть, а друзей нет. Еще присутствует в жизни Хельга, лучшая сестра во всем свете, и ее не менее замечательный муж Оле Сван, но к ним я всегда относился как ко вторым родителям. И ведь старшие, какими бы расчудесными они ни были, не все понимают, кое-что им нельзя рассказывать, и трудно ждать, что они станут раскрывать тебе свои секреты.

Мы с Харальдом проговорили несколько часов и очень удивились, когда почтенный Биргер явился призвать нас к ужину.

После вечерней трапезы все опять собрались на кухне. Только на этот раз автор и сказитель не стал развлекать народ старинными легендами. Берит пела, хеск Освальд увлеченно строчил пером, сохраняя для мира очередную народную балладу, но смотрел не на свои записи, а на певицу.

Не было ни потустороннего холода, ни ощущения пристального взгляда, ни предчувствия беды. Хороший вечер. Почти как дома, где осыпаются пеплом золотистые горючие кристаллы, и поскрипывает Хельгино кресло-качалка, и лежит на подоконнике пуховая шаль Герды.

Есть в светящихся окнах что-то верное, доброе. Снаружи темная непроглядная ночь, исчерканная белыми линиями пурги, и вдруг сквозь эти два цвета холода и безнадежности теплый желтый квадратик окна…

Берит замолчала. Кухарка сняла с плиты котел с нагревшейся водой и поставила его на стол среди посуды, явно намекая, что господам тут не место.

Харальд остался еще о чем-то переговорить с челядью, а мы с хеском Освальдом отправились восвояси.

Кто-то плачет. Тихое поскуливание. Так Вестри иногда канючит: «Нет-нет, я ни на что не претендую, но обратите внимание на страдания несчастного пса и сходите с ним, наконец, погулять. Заодно на рассвет или звезды посмотрим». Именно привычка реагировать на такие звуки позволила мне расслышать их в ночной тишине, которая заглушает все порой почище всякого шума.

Но в замке Мёнлус нет собак.

Выглянул в коридор.

Прямо напротив двери, забившись в глубокую нишу в стене, сидел на полу маленький мальчик. На кухне крутились двое детей – судя по всему, отчаянные непоседы, а этого я видел впервые. Наверное, ребенок кого-то из слуг.

– Здравствуй. – Я опустился рядом с мальчиком на одно колено. – Ты кто?

– Эйрик.

– А почему плачешь?

– Страшно.

Понятно. Напридумывал себе невесть чего и сам боится. Я в Къольхейме года три по одной лестнице всегда сбегал вниз галопом, чтобы… кого я тогда так боялся?.. не успел меня схватить. Наверх, кстати, поднимался совершенно спокойно.

– Страшно! – повторило дитя, жалобно шмыгнув носом. – Днем все хорошие, добрые, а ночью… ходит. Говорит: все равно тебя заберу. А она плачет, не хочет.

– Иди на кухню, Эйрик. Там хорошо. Светло, люди.

– Нет! – отчаянно замотал головой мальчишка. – Вдруг придет? Только посмотрит, сразу поймет, что я знаю!

– Я был на кухне совсем недавно, никого страшного там нет. Знаешь что? Пойдем вместе. А если встретим того, кого ты боишься…

Какая-то птица или мелкая ночная нечисть шарахнулась снаружи в окно, заорала, ударившись о стекло, захлопала крыльями. Я быстро заглянул в комнату, а когда вернулся, Эйрика в коридоре уже не было. Даже шума удаляющихся шагов не услышал.

Не знаю, есть ли в замке Мёнлус ниссе-домовой, но это дитя человеческое может с успехом его заменить.

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Герда устроилась на диване в гостиной. На коленях она держала книгу, но не читала, а, прижав пальцем страницу, задумчиво смотрела в угол над камином. Я тоже быстро глянул. Ничего примечательного там не наблюдалось. Во всяком случае, такого, чтобы оторваться от чтения. А что за книжечка? Сам снял ее для Герды утром с верхней полки, понравился узорчатый переплет. А под обложку не заглянул, торопился. Сейчас выяснится, что оставил любимую на день со сборником правил судебного производства или руководством по заточке обоюдоострых клинков.

– Интересно?

– Да, – кивнула Герда. – Легенды и сказки. Я и не подозревала, что у нас есть такая книга. Знаешь, тут написано, что когда-то у людей были крылья. И все могли летать. Но это было трудно и опасно, приходилось бороться с ветрами, мерзнуть на большой высоте. Люди стали чаще ходить по земле. А крылья, они ведь большие, с перьями. За все задевали, цеплялись, мешали. Люди ругали их. И тогда начали рождаться дети без крыльев. А потом и взрослые поняли, что уже не могут летать. Были те, кто все равно хотел подниматься в небо, но и они лишились крыльев. Постепенно люди стали такими, как сейчас.

Я загляделся на пальцы Герды, поглаживающие страницу книги. Удивительные у нее руки. И дело не в красоте, мягкости или белизне. Они такие спокойные. Ласковые. Домашние.

– Ларс, когда ты уезжаешь?

– Как догадалась?

– У тебя взгляд далекий. Разговариваешь со мной, смотришь, а глаза грустные. Как будто ты уже там, где меня нет.

– Уезжаю чем раньше, тем лучше, может быть, прямо сейчас. В Остейн, на восток.

– Остейн… – задумчиво повторила Герда. – Торговый город, степенный. Но ты там все-таки поосторожней, не так, как на Птичьем. А то опять вернешься побитый, потрепанный, да еще и любовный приворот на тебе висеть будет!

– Герда! Ты моя жизнь, любовь и судьба!

– Вот потому и приворот. Так, пока здесь, меня любишь, а там приглянешься какой-нибудь… – Герда надула губы и манерно покрутила пальчиками, показывая «какой». – Придется потом этой стерве, как полагается, глаза выцарапать.

– А еще я в отлучке буду пьянствовать, курить и ругаться нехорошими словами. Герда!

– Это я сварливой женой быть готовлюсь, – вздохнула она, привычно накручивая на палец прядь волос. – А еще… Я тебе просто завидую. Поедешь, новые места посмотришь. А я нигде и не бывала. В следующий раз с тобой отправлюсь, вот!

– А я этому только рад буду. Ну хватит дуться, грустить и фунс знает какие ужасы себе выдумывать. Давай лучше обнимемся, как пристало любящим людям.

Обнялись, конечно же, и поцеловались. И мне совсем не хотелось выпускать Герду из рук.

– Ладно уж, поезжай, раз собрался. – Моя радость со вздохом отстранилась. – Пятнадцать минут назад пришел, значит, уже на четверть часа мне ждать меньше.

Герда вышла на крыльцо проводить меня. Стояла, кутаясь в белый пуховый платок, смотрела, склонив голову к плечу, как я седлаю Скима, и улыбалась, будто знала что-то хорошее, мне пока неизвестное. Придет время – поделится.

– Ларс!

– Да?

– Перчатки!

Я вытащил из-за пазухи означенный предмет и честно продемонстрировал его Герде.

– В них перо держать неудобно. После утеплюсь.

– Не морочь мне голову, все равно не получится. Что ты в ближайшее время собираешься записывать? Нет, сейчас натягивай, чтобы я видела. И пока под крышей не окажешься, не вздумай снимать. Опять руки поморозишь, кто их тебе отогревать будет?

Глава 4

Глава 4

– Харальда хотели убить.

Ну и что это, скажите на милость? Спал, видел хороший сон про Герду, а пробудился от этих слов, произнесенных… Неизвестно кем, непонятно даже, голосом мужским или женским. Да и произнесенных ли? Просто во сне привиделось… Прислышалось…

Я встал, оделся, даже сапоги натянул. Обхватив руками колени, уселся в оконной нише.

Было неуютно, будто со сна, растрепанный и полуодетый, ввалился в гостиную, а там сидит приехавший к Хельге по делу человек и смотрит на тебя пристально – что за явление?

А еще зябко, как если бы в комнате было долго открыто окно или дверь на улицу.

Да, Герда, солнце мое незакатное, руки без тебя мне согревать действительно некому, а перчатки остались внизу, в холле.

Перчатки, перчатки… Харальд говорит, что сам приделал чудовищную конструкцию на стену, но надоумил его дядюшка. Хозяин замка Мёнлус ходит в оружейную один, а развернуться там негде, рано или поздно получил бы мечом по темени. Ах, какое ужасное стечение обстоятельств! В оружейной невероятный бардак, а Харальд ведет себя так, что удивительно, как он до сих пор не напоролся на какой-нибудь дедовский протазан или не уселся на боевой топор.

«Мог погибнуть» и «пытались убить» – понятия абсолютно разные.

Несусветная конструкция из перчатки и меча понравилась Урсуле.

Урсуле, которую непонятный призрак оберегает от опасностей. То она падала с лестницы, то едва не была отравлена.

Выпив раствор мыльного порошка, не умрешь. Его, наоборот, дают, когда человек чем-то отравился и необходимо очистить желудок. Нести будет с двух сторон, день просидишь в нужном месте, выползешь оттуда зеленый и страшный, будто колодезная нечисть. Для молодой красивой девушки это трагедия. Но все же подсунуть раствор вместо воды – это не покушение, а мелкая месть, каверза, чтобы сбить спесь с зазнавшейся выскочки.

Но и выпить мыло, приняв его за воду, сложно: раствор мутный. Урсула не похожа на простушку, тем более ведет здесь долгую позиционную войну, значит, должна быть начеку. Эх, не о старинном портрете надо было с ней говорить!

Дверные петли в замке Мёнлус смазывали очень хорошо, они не скрипнули. И открылась ли вообще дверь, или Урсула вышла из заливающего комнату лунного света?

Скорее второе.

Старинный убор. Застывшее, словно на портрете, лицо.

Первая Урсула Вермъер.

Протянув руки, запрокинув голову, словно не могла справиться с тяжестью стекающих вдоль спины темно-серебряных волос, плыла она ко мне.

Наверное, есть какие-то правила или обычаи, которые следует соблюдать при встрече с призраком. Не знаю, не помню. Я замер на подоконнике и, приоткрыв рот, тупо пялился на пол на шаг впереди Урсулы. Есть у меня дурная привычка: когда теряюсь или стесняюсь, то не могу глаз поднять.

Призрачная дева прошлого приближалась. Мертвые руки вот-вот коснутся меня. Что дальше? Обнимет, выстуживая кровь в жилах? Начнет душить? Вопьется зубами в горло?

Совсем по-земному колыхнулся подол просторного белого одеяния. Быстро отдернулась, уколовшись обо что-то на полу, смуглая голая ступня.

Живая.

Я заставил себя взглянуть Урсуле в лицо. Глаза девушки были плотно закрыты.

Сомнамбула. Я читал о людях, ведомых странными снами, но понятия не имею, что делать с этими жертвами полной луны, как помочь.

Хорошо бы аккуратно усадить ее и позвать на помощь. Я слез с подоконника.

– Хесса Урсула…

Не прикасаться, но подставить руки, чтобы успеть подхватить, если девушка начнет падать.

Медленным жестом Урсула свела ладони перед грудью. Голова по-прежнему запрокинута, шея в такой позиции затекает уже через минуту, человек рефлекторно опускает подбородок. Теплая смуглость сошла с ее лица, теперь оно казалось серым, с черными провалами на месте рта и закрытых глаз.

Такими вот замогильными лицами молодые парни в Къольхейме пугают гадающих девчонок. Только решившая вопрошать судьбу попросит показать ей ясный лик суженого, как притаившийся в темном углу озорник выглянет, осветив себя снизу.

Я был слишком растерян и испуган, потому не сразу заметил тонкий горючий кристалл, который Урсула сжимала в пальцах.

Не знаю, что замыслила дева замка Мёнлус и какими силами она одержима, но тем, кто ходит во сне, светоч не нужен.

Шагнув к окну, невеста Харальда делала странные движения руками, будто подавала кому-то сигналы горящим кристаллом.

Тиллы разберутся, что происходит. Но должен же в этом замке быть кто-то, кто знает, как помочь?!

Дверь оказалась закрыта, но не заперта. Это я оставил ее так? Брал ли вообще у Харальда ключ?

– Эй, люди!

В Къольхейме на такой крик тут же сбежалась бы тьма народу, большинство – с оружием. А тут как ночью на кладбище. Все они, что ли, луной зачарованы?

Я со всей силы бухнул кулаком в соседнюю дверь. Потом в следующую. За третьей послышалась приглушенная возня, она приоткрылась, и в коридор осторожно выглянул хеск Освальд.

– Где ночуют служанки? Хессе Урсуле плохо.

Хеск Освальд, без очков еще больше похожий на крысу, смотрел на меня, потрясенно моргая. Репутацию Урсулы я загубил и покой этого дома разрушил. Искренне надеюсь, что Харальд любит свою невесту и доверяет ей. А еще что он не ревнив, разумен и благороден. Что даст хотя бы объяснить, как получилось, что Урсуле стало плохо ночью в моей комнате. Думать надо было, а не метаться, как в горящей бане.

– Ай, ай, как нехорошо! – Хеск Освальд начал протискиваться в коридор, почему-то так и не открыв дверь до конца. – Мы должны были сказать, предупредить… Но никто не думал, что она доберется так далеко. Ведь из окон вашей комнаты видны холмы? Будьте так любезны, позовите Харальда. Его комната этажом ниже.

Причитая, хеск Освальд мягко, но настойчиво подталкивал меня по коридору. Дверь его комнаты, все еще приоткрытая на полфинге, шевельнулась и аккуратно прилегла к косяку. Сами по себе тяжелые двери так не закрываются.

Я хотел пересидеть семейную драму в библиотеке. Помочь все равно никому ничем не мог, а закрыться у себя и спать сейчас тоже не получилось бы.

Судя по тому, как изменился в лице Харальд, про недуг Урсулы в Мёнлусе знают. Жаль ее, такая красивая девушка. А что, будь она страшнее публичной казни на площади, пусть бы и ходила во сне? Красива ли Герда? Я никогда не задумывался. Ну тебя к фунсовой теще, Ларс Къоль! Герда это Герда, и уже потому лучше и милее всех.

…Нашли прекрасную девушку, не понимающую человеческую речь. В ночи, когда луна была в полной силе, красавица поднималась с горящим фонарем на вершину башни. И так, пока в замке однажды не раздалась тяжелая поступь Живущих в холмах…

Я вздрогнул, просыпаясь.

Белая полупрозрачная фигура заглядывала мне через плечо. Оглянулся – никого, ничего.

Это все луна. В замке слишком большие окна, потому ночное светило игриво заглядывает в них, морочит, путает сон с явью.

Лампа погасла, и я долго не мог зажечь ее, пока не понял, что горючий кристалл на месте, но заглушка опущена. Наверное, в полусне хотел прибавить света, но случайно повернул рычажок не в ту сторону.

Тонкий листок коры серого дерева лежал между страниц раскрытой летописи. «Нашли прекрасную девушку…» История, привидевшаяся мне во сне. Не помню, чтобы читал ее раньше.

Урсула со светочем, рвущаяся к окну, из которого видны холмы…

Осторожно взяв листок в руки, я поднес его к самым глазам.

Что же мне так не нравится в этой записке?

Почерк человека, привыкшего к письму, и неуклюжее изложение мыслей.

– Хеск хронист!

Дядюшка Освальд стоял у стола и смотрел на меня. Нехорошо так смотрел, пристально. Я собирался попрощаться и покинуть замок утром, но, похоже, убираться придется прямо сейчас.

Невежливо сидеть, когда перед тобой стоит человек гораздо старше по возрасту. Второго стула или кресла поблизости не было, и я поднялся.

– Хеск хронист, вы хорошо разбираетесь в нечисти?

– Н-не очень. Не было необходимости.

Это действительно так. У нас на северо-западе нечисти мало. Повыбили всю за время сопротивления леднику и в годы Смуты. Считается, что ночные твари нападают на ослабленных и жируют на человеческих бедах. Но это неправда. Жертвами становятся трусы или беспечные. В землях, где человек столько лет сражался то с разъяренной природой, то с себе подобными, нечисть просто разучились бояться. Израненный воин вгонит обломок меча в глотку вздумавшему полакомиться его кровью упырю и на последнем дыхании обматерит гада. Бедная хуторянка изловит и голыми руками удавит скотью смерть, подбирающуюся к молочной важенке. Что сделают девушки на выданье с ледяной русалкой, позарившейся на последнего оставшегося в деревне после войны парня, и подумать страшно.

Но хеск Освальд уставился на меня так, будто я только что признался в собственной полной неграмотности и нежелании учиться.

– Вы знаете про инкубов и суккубов?

Знаю. И про суккубов, и про сны, которые они якобы наводят, и почему на самом деле снится всякая такая ерунда. Несколько лет назад с Хельгой пошептались. Моя старшая сестрица человек деликатный, но считает, что в семье запретных тем не существует. И спросит напрямую, и расскажет, что надо.

– Так вот, – тоном лектора с университетской кафедры продолжил хеск Освальд, – если инкуб является к своей жертве сам, то урба надо призвать.

Как жить стало интересно.

– Урб! – Хеск Освальд многозначительно поднял палец. – Сущность, явившаяся из-за грани бытия. Дух человека, при жизни преданного великой любви или ярости. Не успевшего утолить их. Жаждущий отмщения. Неважно, сколько времени он мертв. Он приходит и ждет, а потом в день и час годовщины самого яркого события в своей жизни воплощается в этом мире и забирает жертву. Плохо, когда вдова чрезмерно тоскует по умершему мужу или юная дева мечтает о некой волшебной любви, вспоминая героя прошлого. Нельзя звать назад ушедших, представлять, как можно было бы жить, обретайся они в этом мире. Урб услышит и явится на зов, даже обращенный не к нему. Вернется, чтобы завершить свое дело.

Однако я уже сам не прочь завершить свое дело и немедленно покинуть если не замок Мёнлус, так библиотеку. Но между мной и дверью стоит сказитель дивный.

– Это Урсула! – прошипел свихнувшийся дядюшка. – Нет никакого призрака! Наша красотка вообразила себя той, первой Урсулой и зовет, зовет… Но Хаген не слышит ее, он мирно скончался, прожив долгую жизнь. Зато откликнулся Сигурд. Он тоже по-своему любил деву Вермъер. И теперь придет за ней. Заморочит, заставит исполнять свою волю. Я пытался убедить Урсулу, что все это всего лишь ее фантазии, даже высмеять – как средство! – но уже слишком поздно.

Хеск Освальд покосился по сторонам, явно намереваясь, сраженный скорбью, упасть в кресло, не увидел оного и просто театрально поднял руку ко лбу. Хорошо рассчитанный жест: позволяет из-под пальцев наблюдать за реакцией собеседника.

– Мой несчастный племянник! Он так любит Урсулу, а она одержима! Я хотел, чтобы Харальд объяснил своей невесте, что надо быть скромнее и разумнее. Есть вещи, играть с которыми недопустимо. Я пытался говорить, предостеречь, но разве нынешние юноши внимают старшим?

Тут хеск Освальд, очевидно, понял, что я тоже современный юноша, и решил, что тратить на меня красноречие бессмысленно.

– Вот что я, собственно, хотел сказать… э-э-э… предостеречь, – закончил он уже другим, спокойным тоном. – Когда будете уходить, заприте дверь.

– В библиотеку не всем разрешено входить?

– Входить можно всем. Дело в том, кто может отсюда выйти. Нехорошо, когда в комнате ночью никого нет, а дверь открыта.

И, загадочно покачав головой, хеск Освальд повернулся и вышел. Ну, автор-исказитель…

Не то чтобы дядюшка Харальда нагнал на меня страху, но в библиотеке после его ухода сделалось неуютно. Не хотелось ничего делать, даже читать. Плюнул, решил вернуться в свою комнату, постараться доспать.

Когда уже запирал дверь на ключ, заметил, что до сих пор держу в руке найденный в книге листок. Ладно, оно и к лучшему. Рассмотрю его внимательно, перечитаю написанное, а утром верну на место. Я аккуратно опустил «покражу» в карман.

Только успел сделать шаг, как передо мной бесшумно, ничуть не хуже призрака, возник Биргер.

– Заперли дверь-то? – спросил он, пристально глядя мне через плечо. – А ключик сюда пожальте. Вам о нем беспокоиться нужды нет. Ступайте к себе да почивайте спокойно. Где рукав-то так изгваздали? Ну-ка, позвольте. – Биргер цепко ухватил меня за запястье. – Вы рубашку в комнате оставьте, на кровати. Горничная утром заберет постирает. Проводить вас?

– Спасибо, не надо.

Я вдруг понял, что не хочу идти в свою комнату. Вообще находиться сейчас в замке. Однажды меня, Герду, Оле Свана и Вестри чуть не засыпало в пещере обвалом. Чувство, заставившее почуять опасность и проснуться, было сродни нынешнему.

Первый раз за время пребывания в Мёнлусе обрадовался, что здесь нет длинных прямых коридоров. Не люблю, когда мне смотрят в спину.

– Ларс! Ларс!

Харальд, перегнувшись со стены, махал мне рукой.

– Поднимайся сюда!

Стена замка Мёнлус была не высока и будто составлена из двух частей. Мощное основание, сложенное из дикого камня, и верх чуть не вдвое уже. Странно было бы представить здесь лучников и меченосцев, отражающих штурм вражеской рати. Эту стену на руинах древней крепости возвели, чтобы дамам из королевской свиты удобно было созерцать турниры и представления.

Если бы Харальд не окликнул меня, я бы в темноте принял его за башенку, украшающую стену. Укутался Вермъер основательно: меховой плащ, валяные сапоги, шапка, рукавицы. Так снаряжаются в долгий дозор. Но от кого охранять замок Мёнлус?

– Как Урсула?

– Все в порядке, спит. – Харальд быстро и как-то воровато взглянул в сторону ближних холмов. Впечатление такое, что он не хочет со мной разговаривать. Зачем тогда звал?

– Ларс, ты сейчас помолчи, ладно? И послушай, просто послушай.

Мы встали на стене рядом, лицом к выбеленным луной и вечными снегами холмам. Что можно услышать ночью? Да ничего. Сейчас постоим немного и пойдем в замок, к свету и теплу.

Звук шагов донесся со стороны холмов и приближался, усиливаясь. Уверенная поступь многих людей, шагающих слаженно, в ногу.

Они шли не по снегу. Тяжелые стопы враз ударяли по чему-то твердому – камню или утоптанной земле.

И на всем освещенном пространстве от замка до холмов не было видно никого. Ничего.

Шаги звучали уже под самой стеной. Приблизились к воротам и разом стихли.

– Ты слышал их? – тревожно спросил Харальд.

– Да.

– А видел?

– Никого.

– Хорошо, – кивнул Вермъер. – В смысле не то хорошо, что идут, а то, что ты тоже их слышал. А то я уже думал, что схожу с ума.

– Часто такое случается?

– Каждое полнолуние.

– И всякий раз ты стоишь на стене?

– Да. Глупо, но мне кажется, что, пока я здесь, они не пройдут дальше.

– Звуков штурма не было. Они как будто вернулись к себе домой. Или же их кто-то впустил. Харальд! Ты же знаешь легенду о девушке-найденыше?

– Какой девушке-найденыше?

К семейным легендам Харальд относится так же, как к фехтованию, – наплевательски.

– Сейчас сам прочитаешь.

Я полез в карман, чтобы достать листок с записью текста легенды, но ничего не получилось. То есть с карманом и запиской все было в порядке, но руки мои сейчас были ненамного ловчее гусиных лап. Все время, пока мы слушали шаги невидимок, я стоял, крепко стискивая пальцами обледенелый край стены. Герда, клянусь отныне слушаться тебя во всем и без перчаток на улицу не выходить!

Листок ловко вывернулся из окоченевших пальцев и, танцуя в воздухе, словно крохотный кожекрыл, полетел через внутренний двор к жилой башне, скользнул вниз, передумал, поднялся и наконец устроился у окна (стекла чистые), не очень высоко, но человеку с земли не достать.

– Нужно что-нибудь длинное, – глубокомысленно заметил Харальд. – Тогда добудем.

Можно сколько угодно гадать, что влияет на странность принятых решений: фаза луны, воспоминания о слаженной поступи патрулей по мощеным улицам Гехта или всемерное неосознанное желание защитить родной замок, но, чтобы достать беглый кусочек коры серого дерева, два идиота притащили из оружейной гвизарму. Ухватившись обеими руками за древко, Харальд поводил оружием, мня зацепить записку острым крюком, а я, отступив чуть в сторону, пытался направлять его действия.

– Правее. Назад. Стоп. Выше. Теперь чуть пониже.

Дзинь!

Лезвие гвизармы метко ударило в стекло.

Харальд, перекосившись, крепко схватил меня за плечо и прижал к стене.

– Это окно Урсулы!

Хлопнула наверху рама. Мы обречены. Есть ли на свете хотя бы одна девушка, которая будет счастлива увидеть на рассвете лезущую к ней в окно гигантскую вилку на длинной палке? Сейчас визгу будет…

Харальд попытался осторожно уронить гвизарму, но она вдруг рванулась вверх. Урсула перехватила древко. Не дожидаясь, пока отважная и сильная дева обратит оружие против ночных злоумышленников, мы задали стрекача.

Шмыгнули в холл. Отдышались.

– Харальд, ты записку хоть смахнул?

– Да, – голубиным голосом ответил Вермъер. – Я видел, куда она упала. Сейчас пойду подберу. Урсулу заодно успокою. Гвизарма из ниоткуда взяться не может, но придумаю что-нибудь. А почему у тебя нос такой красный? И дрожишь?

– Х-холодно.

– Так скорей иди грейся. В гостиной все время огонь горит. Я, может, скоро появлюсь.

Огонь действительно горел, и это было восхитительно. Я придвинул кресло поближе к камину. Сел. Сложил руки на подлокотнике и опустил на них голову. Хорошо… Я не буду ждать Харальда долго, поговорить обо всех здешних чудесах можно и днем. Погреюсь немного и пойду к себе. Немного… Да…

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Зябко и неуютно в большой пышной спальне. Надо бы встать, закрыть окно шторами, но нет сил. Как в детстве: страшно, а чего страшно, непонятно. Всего. Если завернуться в одеяло с головой, будет теплее и не так жутко. Но еще страшнее не подглядывать в маленькую щелочку. Ведь тогда подкрадется незамеченным…

Сквозняк гладит волосы, лицо, плечи. Словно холодная невидимая рука. Ползет, оплетает вкрадчивый шепот:

– Не бойся, любовь моя. Ничего не бойся. Ведь я рядом. Скоро я совсем вернусь, и мы будем счастливы, счастливы так, как никогда не были прежде. Только помоги мне. Чтобы я мог быть с тобой. И, – ледяная ладонь по-прежнему ласкова, только в голосе теперь звучит угроза, – поторопись! Время подходит.

Глава 5

Глава 5

Мне приходилось спать на спине кхарна. Приходилось – на снегу, среди обледенелых камней. Даже свернувшись немыслимым кренделем на краешке собственной кровати, потому как большую часть постели занимает вольготно развалившаяся псина. После такого ночевка в кресле у камина просто удовольствие. А если тебя еще укрыли пледом… Не хотелось ни шевелиться, ни вставать, ни открывать глаза, ни как-нибудь еще возвращаться в видимый мир. Но придется.

– Доброе утро, хесса Урсула.

Даже не кивнула в ответ.

Благостное настроение испарилось. Я не привык просыпаться, когда на меня смотрят. Пришлось под пристальным непонятным взглядом выпутываться из одеяла, выбираться из кресла, поправлять одежду.

Тело все-таки затекло, отчаянно хотелось потянуться, расправить плечи, взъерошить руками волосы. Урсула по-прежнему молчала и смотрела так, будто чего-то ждала. Мне следовало откланяться? Сесть обратно в кресло и начать светскую беседу? Попросить барка?

– Будем пить бён, – разомкнула наконец уста дева замка Мёнлус и указала на маленький столик.

Считается, что пить бён – это благородно, изысканно, и для натуры тонкой, возвышенной любовь к черному напитку обязательна. Мне же в нем нравится только запах. Возможно, к горькому вкусу можно притерпеться, но слишком уж много связано с бёном жеманства и снобизма.

Пили из крошечных, в полпальца, чашечек. Ни напиться, ни полакомиться. Сейчас бы барка, большую кружку. У Харальда я бы попросил, не постеснялся.

– Харальда нет. Все уехали в деревню.

– Что случилось?

– Не знаю. Что-то связанное с минувшей эпидемией. Я не стала спрашивать. Это скучно.

Развлекать своим обществом заезжего гостя замка гораздо веселее. Надо было, как только Урсула сказала, что все уехали, сразу подорваться – мне тоже надо, что ж меня не подождали… Теперь поздно.

Медлительный нездешний взгляд, тягучая речь. Насколько легко было разговаривать с Харальдом, настолько же тяжко с его невестой. Урсула тоже томилась разговором, похоже, сердилась, но не отпускала меня.

Жизнь в городах и замках Урсулу не интересовала, музыка тоже, а когда я заговорил о Вестри, лицо будущей хозяйки замка Мёнлус стало настолько неприязненным и брезгливым, что собачью тему пришлось быстро закрыть.

Замолчать же, казалось, все равно что выпустить из пальцев ледяной край полыньи.

Хоть бы кто-нибудь из слуг появился… Ведь должны же они забрать чашки. Ах да, все уехали в деревню.

Чего же вы ждете от меня, хесса Урсула? Кому подавали ночью сигналы? Помните ли об этом сами? Знаете ли легенду о девушке-найденыше и Живущих в холмах?

– Вы тогда так и не ответили мне. – Урсула резко оборвала мои рассуждения о местном климате, хлопнув ладонью по подлокотнику кресла. – Вы не сказали, верите ли вы в хойя?

Еще несколько дней назад я не смог бы сразу дать точный ответ. Сейчас не могу тем более. Здесь, в замке, построенном на руинах другой, более древней крепости, которую никогда не штурмовали люди, но к чьим стенам в полнолуние приближается невидимое войско… Но что-то мешает мне твердо сказать: «Да, верю».

– Холмы открыты, но никто теперь не слышит больше музыки волшебной.

Урсула молча смотрела на меня. То ли вспоминала следующую строчку, то ли никогда не слышала о «Балладе каменной чаши» и не понимала, что за чушь я горожу. Умничанье до добра не доводит! Хотел цитатой из классики мягко перевести разговор на другую тему, а сделал только хуже.

– Что сталось с ними? – требовательно спросила Урсула. Только что руку раскрытой ладонью вверх не протянула, чтобы я немедленно вложил в нее древний артефакт.

– Однажды скальд Эйнар…

– Я знаю, как все начиналось. Чем кончилось? Герой покинул принцессу. Он вернулся?

Все-таки читала. Но только первую, общеизвестную часть.

– Скальд Эйнар не вернулся в холмы к назначенному сроку. Принцесса Унда навечно замкнула уста. (Никак не могу понять, что это значит. Умерла? Не захотела больше ни с кем разговаривать?) Король Бакке разбил каменную чашу, и с тех пор люди больше не встречали хойя в видимом мире.

– Это неправда! – Урсула стремительно поднялась. – Пойдемте.

Я думал, она приглашает меня в библиотеку или другое подобное место, чтобы предъявить новый, неканонический вариант «Баллады каменной чаши». Но Урсула решительно направилась к дверям, ведущим на двор.

– Одевайтесь теплее, нам долго идти.

– Может быть, верхом…

– Нет! – почти крикнула Урсула. – Кхарны ненавидят меня.

Мы обогнули замок и шли к холмам. Дороги здесь не было, только тропинки, узкие, но хорошо утоптанные. По ним часто ходили. Но только гуськом или без сопровождающих. Если бы я предложил даме опереться на мою руку, пришлось бы пробираться по колено в снегу. Но Урсула шагала впереди столь быстро и уверенно, что моя галантность только помешала бы.

– Здесь проходит старая дорога, вымощенная камнем, – обернулась через плечо Урсула. – Летом, когда сходит снег, ее можно увидеть.

По краям тропы стояли снежные фигуры. Такие весной и осенью, когда снег становится рыхлым и липким, с удовольствием лепят все. Фигуры разные, от простых болванчиков – три шара положены друг на друга, на верхнем намалевана дурашливая рожица, – до настоящих снежных скульптур. Когда я уезжал из Гехта, во дворе оранжереи сидела большая, в рост человека, белая кошка, задорно топорщащая усы из кхарновой шерсти.

Здесь скульптуры были не столь милыми. Одинаковые высокие столбы, выглаженные с боков, но при этом странно напоминающие человеческие фигуры. У них были «лица». Жуткие, будто порожденные безумными видениями. Одно безносое и безглазое, но с широко разинутым глубоким ртом. Другое почти все занимали очень тщательно вылепленные огромные очи. Третье… Лучше вовсе не смотреть.

– Странно развлекаются здешние дети.

– Это не дети, – ответила Урсула, не оборачиваясь.

Я не стал спрашивать, кто же тогда. Не хочу этого знать.

Рядом со снежными идолами темнели сквозь присыпавший их снег крупные пятна, странно похожие на кострища. Но ведь огонь должен был растопить…

– Я часто гуляю здесь, – сказала Урсула. – Одна.

– Днем…

– И днем тоже. Смотрите.

Красный с белыми прожилками камень был неприятно похож на кусок сырого мяса. Вертикально стоящий обломок скалы, одна сторона гладкая, будто специально сточенная. На ней темнеют две выемки.

Следы эти здорово походили на вдавленные в камень отпечатки рук. Одна явно человеческая. Другая длинная, когтистая, шестипалая.

– Несколько веков назад на этом месте был заключен договор, – тихо сказала Урсула. – Знаешь, чем расплачиваются с хойя?

– Душу в залог?

– Не-ет. Зачем Живущим в холмах то, чего они никак не смогут использовать? Им нужно всего лишь тело. В недрах холмов, где горит неугасимое синее пламя, очень жарко. Люди согревают друг друга, но хойя дают желанную прохладу. Они приходили в замок, получали свое. Очень просто. Так же, как заключить договор.

Урсула мягко взяла меня за запястье и потянула руку к выемке на камне.

Ну уж нет, любезная хесса, я в ваши лунные игры не играю!

Надо было осторожно, но решительно высвободить руку, распрощаться и уйти.

Надо было…

– Мне нечего просить у хойя.

Урсула взглянула черными непроницаемыми глазами, странно усмехнулась и, не выпуская моей руки, повернулась и пошла к замку.

Ладонь девушки была очень горячей, но мои пальцы леденели.

Вернулись в комнату с камином. Урсула, отойдя к окну, резкими нетерпеливыми движениями распустила завязки плаща и сбросила его на пол. Постояла немного, вглядываясь в нечто, видное за стеклом, потом повернулась и пошла ко мне, как ночью, протянув руки. Только сейчас я не сомневался в том, что Урсула живая. Длинные смуглые пальцы огладили плечи, потом поднялись по воротнику вверх, и я уже не мог отвернуться.

– Обними меня.

Она была так близко. Глаза. Губы. Все тело.

– А как же Харальд? – спросил я и удивился тому, каким хриплым был мой голос.

– Харальд? Его нет в моем сердце. Может быть, у меня вообще нет сердца.

– Урсула, не надо. Пожалуйста.

– Будешь сопротивляться?

Горячие ладони скользнули вниз. Ухватив меня за ремень, Урсула резко дернула, почти уронила вперед, на себя, и поцеловала в губы.

Долгий поцелуй. Жаркий. Взрослый.

Какое сопротивление… Дыхание бы вернуть…

– Это расплата за бунт, маленький мятежник. Так что, все еще нет?

Да! Да! Согласен! Герда всегда четко определяет границы дозволенного, а когда предлагают все…

Я вдруг очень ярко представил, как у нас с Урсулой все будет. И как я потом вернусь домой. Где меня ждет Герда.

Урсула очень красива и желанна. Но, если я сейчас узнаю, что больше никогда ее не увижу, в жизни моей вряд ли что изменится. А вот без Герды самой жизни уже не будет.

А еще я очень не люблю, когда меня используют.

Я сделал шаг назад. Как во время поединка – разорвать дистанцию.

– Нет, хесса Урсула.

Она стояла, по-прежнему протягивая руки. Я смотрел на нее, а в голове крутилась книжная фраза: «Отвергнутая женщина». Отвергнутая. Мной. Женщина.

Урсула смотрела с каким-то почти веселым изумлением.

– Нет? – повторила она. – Нет?

– Не чую в доме запаха готовящейся еды! – жизнерадостно провозгласил вошедший Харальд. Следом тянулся хеск Освальд. – Урсула, ты способна питаться воздухом, лунным светом и, – он скользнул взглядом по столику с неубранными чашками, – бёном, но могла бы подумать о нас, смертных, и поторопить Хильду с ужином.

Глава 6

Глава 6

На ужин я не явился. Буркнул что-то неразборчивое и трусливо скрылся в своей комнате. По дороге туда, конечно же, встретил всех обитателей замка Мёнлус, и они, едва взглянув на меня, должны были обо всем догадаться.

Запер дверь и заметался по комнате.

Из замка Мёнлус теперь точно придется убираться. Быстро и без лишних объяснений. Или сказать Харальду правду и пусть Вермъер сам разбирается с той, кого называет своей невестой?

Какая-то тень мелькнула за спиной. Я резко обернулся и увидел висящее на стене бронзовое зеркало. Полированный лист металла, края которого украшают бронзовые медальоны – глумливо кривящиеся рожи. Кто до такого додумался? И чего ради? Чтобы глядящийся в блестящую бронзу осознал всю свою неземную красоту? Или, наоборот, проникся скромностью и поубавил спеси?

А прямо в центре как достойное завершение картины отражение тилла предательства. Бледный в синеву, морда перекошена, на губе кровь. Прокусил, и сам того не заметил.

Да, Ларс Къоль, столько раз воображавший себя благородным героем, ты чуть не совершил двойное предательство. Изменил бы любимой и обманул друга.

А самое ужасное, что мне безумно понравился поцелуй Урсулы и по-прежнему хочется продолжения.

Но я люблю Герду! Герду, фунс вас всех забери! Герду!

У-у-у!

Я со всей силы двинул кулаком по ехидной бронзовой роже

Что-то скрипнуло, заскрежетало. Зеркало повернулось и стало боком к стене. За ним открылся темный проем и уходящие от него ступени. А что же еще…

Лестница была длинной. Судя по количеству ступеней, я давно уже поднялся не только на уровень крепостной стены, но и приближался к облакам. Когда-то ей активно пользовались – на стенах было закреплено достаточное количество потемневших от времени бронзовых факелов, – но потом забыли. Запах пустоты и тлена не спутаешь ни с чем.

Нормальные люди по таким лестницам не шастают. Особенно в одиночку, никого не предупредив, а просто задвинув засов в комнате изнутри и подперев внезапно открывшуюся потайную дверь стулом. Да я и не собирался подниматься, всего лишь заглянуть. Переступить порог. Пройти до места, куда достает свет горючего кристалла. Потом еще немного. Обидно же все бросить, когда до раскрытия тайны осталось, возможно, всего лишь два шага. Ведь зачем-то эта дверь отворилась передо мной.

Граница света сдвинулась чуть вперед, давая мне право подняться еще на несколько ступенек.

Так я добрался до тайной комнаты.

Помещение было слишком велико, чтобы огонь всего лишь одного горючего кристалла осветил его сразу. Сумрак неохотно отодвигался, являя поочередно голые гладкие стены, закрытые ставнями окна, алтарь… Алтарь? В храмах Драконов они другие. Может быть, кто-то просто использовал нишу в стене и лежащий перед ней большой плоский камень, чтобы сложить… Дары? Памятные вещи? Два золотых венчальных кольца Хустри и арбалетный бельт с рыжим, изъеденным ржой наконечником. Сам арбалет презрительно брошен к подножию алтаря. Так мог бы поступить с самострелом человек, презирающий и отрицающий оружие. Но почему тогда в нише почтительно прислонен к стене меч?

Оружие старинной ковки, но клинок блестит так, будто его совсем недавно заботливо точили и полировали. Под самой гардой, покрытой затейливым «звериным» узором, выгравирован знак – саламандра, восстающая из пламени. Дальше витиеватая вязь надписи. Язык и начертание букв за четыреста лет изменились, но все же я смог разобрать: «Я вернусь, когда меня позовут». Очевидно, девиз рода. Перевод приблизительный, дословно что-то вроде «явлюсь по первому зову».

Кому бы ни был посвящен алтарь, этот человек происходил не из клана Вермъер.

Харальд разберется.

Я развернулся, сделал шаг и чуть не приложился со всей силы об еще один каменный угол.

Гробница. Этот гранитный сундук я не спутаю ни с чем! Не так давно сам в подобном чуть не задохнулся. До сих пор иногда снится, как я бью сапогами в каменную крышку, пытаясь сдвинуть ее хоть чуть-чуть. И просыпаюсь, разбуженный собственным отчаянным стоном, к счастью, приглушенным подушкой.

Тому, что гробница расположена наверху башни, я не удивился. Прежние жители земли Фимбульветер считали, что прощаться с мертвыми нужно ближе к небу. Когда люди корабельных кланов переделывали древнюю башню на Птичьем острове под маяк, они осторожно спустили вниз несколько таких каменных гробов.

Имен усопших на них не писали, потому как это не совсем могила, а временное пристанище до появления следующего уходящего.

Смотреть на многоразовый гроб, особенно если знаешь, что это такое, занятие малорадостное. Но я зачем-то подошел к усыпальнице и наклонился, поднеся горючий кристалл поближе. Свет растекся по крышке, явив неумело выбитую в камне надпись:

СИГУРД ФЕБЪЕРН

К Харальду я влетел, как фунс к пьяному грешнику. Вытряхнул восседавшего в шлафроке Вермъера из кресла и поволок за собой. Тот то ли вспомнил, что с внезапно впавшими в безумие лучше не спорить, то ли сам обалдел, но не сопротивлялся. А когда мы заячьими скачками примчались к гробнице, понял все и сразу. И отнесся к происходящему с достойным восхищения непробиваемым спокойствием.

– Вот, значит, как… Одного понять не могу: зачем им понадобилось мертвеца на верхотуру волочь? И как исхитрились?

Харальд решительно приоткрыл одну из ставен.

– Точно, Становая башня, – сказал он, выглянув в окно. – Вокруг нее Мёнлус и начали строить. А что черное такое в щели из-под крышки лезет?

– Пепел.

– Тьфу ты, помоги нам Драконы! – Вермъер брезгливо отряхнул руки. – Намудрили предки! Они ж этого Сигурда ненавидеть должны были, чего ради такую возню устроили?

– Памятью тоже можно отомстить. Этот алтарь как символ: мол, сколько бы ты ни строил козни, а наша любовь победила. Арбалет, подлое оружие, лежит поверженный, благородный меч и кольца Хустри вознесены.

– А бельт этот ржавый что означает?

– Не знаю.

– Ну и фунс с ним пока. – Харальд зябко повел плечами. – Стыло тут, как в могиле. Давай-ка спустимся сейчас, утеплимся, лампы нормальные возьмем.

Не согласиться с Харальдом было невозможно.

Не дойдя несколько ступенек до конца лестницы, Харальд вдруг остановился.

– Мы ж ее вроде не закрывали.

Бронзовая заплата зеркала словно века простояла на каменной кладке.

Мы толкали дверь, тянули ее на себя и пробовали сдвинуть в сторону, лупили по металлу в четыре руки, а я еще и каблуками, орали на два голоса, пытались найти хоть малейший зазор или намек на открывающий механизм, но все тщетно.

– Никто нас здесь не услышит. – Харальд в последний раз врезал по клятой двери кулаком. – Все сейчас сидят на кухне, а потом разбредутся по своим комнатам. А услышат, все равно в комнату гостя никто не сунется, хоть ты потолок грызи, хоть гимны во славу Драконов среди ночи распевай. Будут сидеть, как мыши за горшком, спасибо дядюшке, напугал всех своими сказками, теперь у каждой вороны в клюве зубы видят. Если и отважатся заглянуть, то кто, кроме нечисти, внутри стен шуметь может? В лучшем случае Биргера позовут, он меня искать начнет. Успеет ли?

– Отсюда точно нет другого выхода?

– Это Становая башня, – сплюнул Харальд. – Очень старая. Она осталась от прежней цитадели, вокруг нее возводили Мёнлус. Всегда была закрыта. Говорят, во время строительства лестница в нижней части обвалилась, погибли несколько человек. Тела так и не смогли достать. И еще много разного болтали. Например, будто бы в полнолуние верхушка башни становится прозрачной, сквозь нее можно увидеть луну. В общем, предки плюнули и от греха подальше замуровали вход. Теперь там задняя стена кхарни. Нежить быков боится, ни за что к ним не сунется. Пойдем лучше наверх, может быть, кто-нибудь выйдет на двор, можно будет позвать.

Холод, что внутри башни, что на верхней площадке, стоял лютый, а ночью станет еще хуже. Мы же помчались в чем были, Харальд вовсе в шлафроке и домашних туфлях. Если в ближайшие часа два из замка никто не выйдет, солнце взойдет уже не для нас. И кто закрыл потайную дверь, мы уже не узнаем.

– Ларс, – тихо позвал Харальд. – Ларс, помирать-то как не хочется.

– Не хочется.

– А еще хуже, что не найдут нас здесь. Я решил: как совсем край подойдет, вниз прыгну. Хоть похоронят по-человечески.

Харальд прав. Помирать ужасно не хочется, а еще гаже мысль, что так и будешь стыть неприбранным трупом на вершине замурованной башни.

Я взглянул вниз. Внутренняя лестница, закрученная туго, словно нить на веретене, ввела в заблуждение. Становая башня была не так уж высока, но, если прыгнуть отсюда, точно костей не соберешь. Кхарня примыкала вплотную к стене древнего сооружения, в сумерках темнела черепичная крыша.

Мысль была рискованной, дикой, самоубийственной. Но разве не самоубийство просто сидеть и ждать, пока холод доконает нас, или броситься с башни? Харальд со мной согласился.

Пояс шлафрока был скручен из в несколько раз сложенного шнура, гладкого и, хочется верить, прочного. Мы расплетали его негнущимися от мороза пальцами. Один конец намертво привязали к петле ставня, другой – к бельту, взятому с алтаря.

Я бережно поднял арбалет. Сколько лет он тут лежит, мог прийти в полную негодность…

Харальд загасил лампу и осторожно наклонил ее. Несколько капель масла на спусковой механизм оружия. Повезло, что мы догадались захватить не только горючие кристаллы.

Надо всадить бельт точно в стык черепицы, чтобы он не соскользнул вниз, а пробил кровлю и застрял в покрывающей изнанку смоле. Непростая задача, когда стреляешь с высоты, в густых сумерках, да еще и замерзшие руки ощутимо дрожат.

Целиться сейчас бесполезно, полагаться можно только на чутье.

Я глубоко вздохнул и, не закрывая глаз, представил себе крышу кхарни. Зеленая черепица, кое-где покосившаяся и разъехавшаяся, рядом с одной, со сколотым краем, очень удобная щель. Я навел острие бельта на выбранную воображаемую цель, почти ткнул в нее. Пальцы аккуратно выбрали сопротивление скобы.

Танг!

Шнур туго натянулся под углом к крыше кхарни.

Чтобы продеть шнур, пришлось снимать тетиву с лука арбалета, а потом натягивать ее снова. Мы завозились, и опять стало жутко, что не успеем. Время и тепло нынче стали едины.

Наконец все сделали.

– Давай, – сказал Харальд. – Ты легкий. Я-то вон какой шкаф, точно оборвусь.

Я встал в проеме окна, ухватившись за рога лука. Если не удержу арбалет, грохнусь на землю с высоты. Если бельт сломается или выскочит, тоже конец всему, да еще может шмякнуть об стену.

От скольких «если» зависят человеческие жизни…

Я оттолкнулся от окна.

О-о-о-ой!

Пытаясь затормозить, впечатал каблуки в крышу, а потом, не в силах удержаться на ногах, неуклюже завалился на бок. Ошалело уставился на черепицу с отбитым углом, под которую ушел бельт.

Некогда удивляться.

Харальд что-то кричал сверху. Приподнявшись на локте, я успокаивающе помахал ему рукой, перевернулся и начал осторожно съезжать с крыши. Еще не хватало сломать ногу сейчас, неудачно сверзившись вниз.

Отсюда уже просто. Кхарнам не нужны высокие потолки, а возле стен для тепла всегда насыпают пушистые сугробы. Повиснуть на руках и спрыгнуть. Дома неоднократно так делал, когда почему-либо не хотел попадаться на глаза Хельге или Гудрун.

Теперь бегом, пока еще ноги держат.

На кухне хеск Освальд рассказывал об упырях:

– Ночью встает он из упокоища и, холодный, белый, идет, шатаясь и клацая зубами, искать себе поживы, крови человеческой…

Никогда еще на мое появление не реагировали столь бурно.

– Всем доброго вечера. Там Харальд замерзает.

Глава 7

Глава 7

Легче медведя заморозить, чем Харальда Вермъера. Не успел спуститься с башни, как принялся раздавать приказания причитающей челяди. Хоть бы носом шмыгнул или голосом охрип…

Первым делом напрочь оторвали бронзовое зеркало и заперли дверь в мою комнату. Ключ от нее Харальд на хранение мне же и вручил.

Пока Вермъер хозяйствовал, я мрачно пялился на горящий в камине огонь, потихоньку, чтобы не захмелеть, тянул согревающий лавит и думал, думал…

То, что Харальда хотят убить, сомнений уже не вызывает. Кто-то хитрый и ловкий: то устраивает ловушку, то, выследив нас, пользуется удачным случаем.

Сюда бы моих чудесных родичей. Хельге здешние обитатели давно бы уже доверительно поведали, кто, что, где, с кем, когда и каким образом, а также сколько чешуек на хвосте Магта Изначального, а Оле Сван любого упыря одним пинком зашвырнет обратно в могилу.

Если бы да кабы… Соображай сам, Ларс Къоль.

Кому и зачем нужна смерть Харальда? Слуги? После чумы в замке остались только самые верные. Или те, кто долго и старательно вынашивает план мести за некую обиду.

Урсула? Она странная. В любовь ее к Харальду я после того, что случилось сегодня днем, уже не верю. Во внезапно вспыхнувшую ко мне страсть тоже. Но на законченную дуру она не похожа – даже если решила избавиться от жениха, должна понимать, что сейчас это все равно что бросить в колодец все свое достояние. Вдова Вермъера будет богата, приемыш же, при наличии у усопшего кровных родственников, не получает ничего.

А вот хеску Освальду смерть племянника может быть очень выгодна. И раз уж Харальд задумал жениться, дядюшке есть смысл поторопиться.

– Люблю всех, но иногда зло берет – до чего бестолковые! – Вермъер, легок на помине, плюхнулся в соседнее кресло. – Чего ради надо было Урсулу будить? Осталось тут еще что-нибудь? – Потянулся за бутылкой с лавитом.

– Харальд, а если ты сейчас умрешь, кому все достанется?

– Урсуле, – не задумываясь ответил Вермъер. – Замок и все прочее. По завещанию.

– А дядя? Кровное родство превосходит принятие в семью.

– Ему пожизненная рента. На самом деле он мне не дядя. Муж сводной сестры матери – понимаешь, какой близкий родственник? Но не хеском же Освальдом его называть, в самом-то деле! Дядей проще.

– Говорил кому-нибудь о завещании?

– Нет. Зачем? Я ведь помирать не собираюсь.

– Правильно делаешь.

Однако ж, все сходится. Урсуле сейчас нужен Харальд живой и в добром здравии, а хеску Освальду выгоднее избавиться и от племянника, и от его невесты. Две смерти сразу вызовут подозрения, но с Урсулой можно разделаться и другим способом. Иначе с чего бы милейший дядюшка начал ее так закапывать?

Если бы я по какой-то причине вздумал очернить Оле Свана в глазах Хельги и выжить его из дома, тоже не стал бы ябедничать на капитана прямо, а постарался бы, чтобы плохое сказали другие люди.

Урсула ходит во сне, и заезжему хронисту очень удачно и вовремя подвернулась запись о девушке-хойя. А я так увлекся, что даже не обратил внимания, что чернила мажутся, чего в старых рукописях никогда не случается, зато с новыми два дня нужно обращаться как можно осторожнее, и просто вытер испачканные пальцы.

Тут же заботливый дядюшка с искренним огорчением рассказывает гостю о прочих странностях невесты племянника. Одержимость – это не шутки, люди обязаны сообщать о таком в храм Дода.

Замечательное место замок Мёнлус. Нечисть только что за руку не здоровается.

И есть еще жители соседней деревни, которые ищут сюгду. Если однажды рядом с Мёнлусом ударит набат и люди пойдут жечь нечисть – Урсулу, Харальд кинется ее защищать и, несомненно, погибнет.

– А откуда хеск Освальд здесь взялся? Или всю жизнь живет?

– Нет, он пришлый. Играл на столичной сцене, уж не знаю кого. Потом театр сгорел, труппа разбрелась. Был торговцем, разорился. Сунулся было к Леге, даже обет принес. Но вид ран, язв и всяческих лишений зреть не смог. Тьфу, я сейчас сам как дядя заговорю! Тетушка Освальда чуть ли не на паперти подобрала. А через год эпидемия…

Обет, принесенный милосердному Леге, не позволяет творить зло. А подвигать на него других?

– А из-за чего ты с ним ссоришься?

– С дядюшкой Освальдом? Да не ссоримся мы, просто спорим. Чтобы содержать Мёнлус, нужны деньги, вот я и продаю всякое не особо нужное. Пристроил бы и больше, да только дядя вцепляется в каждое дырявое ведро. В дырявые, кстати, с особым рвением, так как они старинные. Он вовсе не жадный, просто считает, что имущество, принадлежавшее клану много лет, должно в семье и оставаться.

– Харальд, ты говорил, прикрепить меч с перчаткой на стену тебе хеск Освальд посоветовал?

– Да. Мол, десница, меч вздымающая, это красиво, благородно. Я послушался, а потом все проклял: фунсова железяка постоянно падает. Я уже дважды ею получал – по затылку и по ногам.

– Ты получал мечом?!

– Да. Больно, конечно, неприятно, но он же тупой, как валенок. Ларс, из дяди убийца, как из подковы подушка. И кто здесь может хотеть мне зла? Я же всех с детства знаю. Сейчас меня гораздо больше занимает, что случилось здесь четыреста лет назад.

– Это очень старое золото, – сказал ювелир в Остейне. – Но носили кольца совсем недолго. Может быть, их использовали только для церемонии венчания. Странно, ведь это не простое украшение, их делали на заказ, и они были очень важны если не для самих супругов, то для их семей. Видите гербы кланов?

Ювелир придвинул увеличительное стекло, и стали видны крохотные изображения: лира и восстающая из пламени саламандра.

Хеск Блюмель был искренне рад меня видеть.

– Хеск Къоль! Куда же вы запропали? Хозяин гостиницы говорит: уехали, но не домой, а куда точно, он не знает. А я…

– Простите, хеск Блюмель, я непременно навещу вас еще раз и с удовольствием взгляну на все интереснейшие документы, которые вам удалось найти, но сейчас скажите: у вас есть Гербовник? Полная версия, со всеми младшими ветвями, вымершими кланами и выморочными гербами?

Старик растерянно кивнул. Ученик, крутившийся рядом, не дожидаясь приказания, приволок и выложил передо мной на стол толстую книгу в кожаном переплете.

Всякий хронист знает Гербовник наизусть, но только основную, «действующую» его часть. Заучивание фамилий, названий резиденций и клановых знаков людей, с кем имеешь хоть какой-то шанс встретиться в жизни, отнимает столько сил, что о тех, чей род пресекся, просто чистосердечно забывают. Мертвые необидчивы.

Шуршат пергаментные страницы. Клан Вермъер, замок Мёнлус, герб Лира. Все верно. Къоли, Къольхейм, Серебряный дракон, пламя изрыгающий. Сам знаю. Леръегов в основной части Гербовника нет. В год, когда Хаген женился на Урсуле Вермъер, клан был крепок и многолюден, мог позволить младшему сыну взять герб жены, единственного ребенка в семье. Но примерно сто лет назад род Леръег пресекся. Герб Гарпия. Именно такая хищно расправляет крылья на клинке двуручника в оружейной замка Мёнлус.

Саламандра, восстающая из пламени. Знак, запечатленный на мече, оставленном на алтаре в тайной комнате, и на венчальных кольцах, рядом с Лирой Вермъеров. Клан Фебъерн. Сигурд был последним в роду.

Камень гробницы был покрыт инеем, и надо было хорошо приглядеться, чтобы заметить нацарапанную ножом надпись: «и Урсула Вермъер».

– Ничего не понимаю! – Харальд, скрестив ноги, уселся на пол возле гробницы. – Даже если моя прародительница любила этого Сигурда, замуж-то она вышла за Хагена. Прожила с ним шестьдесят три года. О том есть запись в книге клана. А потом вдруг эта общая могила. Кольца… А ведь на нашем родовом кладбище есть памятная плита первой Урсулы. Там-то кто лежит? И при чем тут, ради всех Драконов, арбалет? Бельт этот ржавый…

– В нем все дело. Видишь клеймо? Все оружие делал клан Вабъсен. Странноватые они люди, а кое-кто говорит, что уже и не люди вовсе. Знают секрет, как обработать металл так, чтобы ни вода, ни холод, ни время были ему не страшны.

Харальд почесал в затылке.

– Бельт тоже их работа?

– Да.

– Почему же…

– На нем была не ржавчина, а засохшая кровь.

– Похоже, убили-таки Сигурда. А Урсула за него замуж выйти успела? Или только собиралась? Может, по принуждению?

– Тогда тут не было бы тайника. Если кто-то и принудил Урсулу к замужеству, то это Хаген.

– Ну сильная моя прародительница! – Харальд со злости саданул кулаком об пол. – Сначала одного любила, потом с другим в законном браке жила-поживала, после снова к первому вернулась, в могилу. Даже не знаю, восхищаться ею или возмущаться. Да я б на месте тех мертвяков гораздо раньше обиделся и из могилы полез. Ларс, а ведь урб, похоже, вправду существует?

– Не знаю.

Было в этой истории что-то неправильное. Не несправедливое, а именно неправильное. Как сказала бы Хельга, ложный след. Почему урб привязался к Урсуле? Он же дух отмщения, а не обольщения. Даже если принял нынешнюю за ту, первую деву Вермъер, отнятую у него невесту… Так и ей мстить недостойно. Когда Герду объявили девушкой, особо угодной Драконам, мне тоже было больно, грустно и обидно, но ни на миг я не желал ей плохого. Украсть новоявленную жрицу хотел, храмы все был готов по камешку разобрать…

– Харальд, Сигурд никогда не причинит вреда Урсуле, он любил ее. И не уступит сопернику. Его жертва – ты.

Другой от таких новостей на стенку бы полез, а Вермъер невозмутим, как башня-донжон.

– Хорошо, если так. Проще.

– Что ты собираешься делать?

– Подумаю. Времени-то еще валом.

Нет.

– Харальд, если урб - это Сигурд Фебъерн, то он погиб в день своей свадьбы. Самое яркое событие в жизни. За два дня до Смуты. Годовщина ее начала – послезавтра.

Иногда тишина бывает на самом деле зловещей.

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Ворон был молод, нагл и любопытен. Только недавно встал он на крыло и теперь вовсю пользовался юной нерастраченной силой, изучая угодья во все стороны от замка.

На каменную пирамиду на краю оврага он уселся не от усталости, а из любопытства. Внизу возился человек. Дернулся, услышав хлопанье крыльев, злобно погрозил черной птице кулаком. Ворон сверху вниз взглянул на него с презрением. Дотянуться бескрылый все равно не дотянется, а тратить на птицу короткую острую палку с хвостом-растопыркой пожадничает. Тем более что приготовил ее для другого.

По ту сторону оврага возвышались холмы. Один из них отступал назад, словно хотел спрятаться за плечами собратьев, и выпускал перед собой петлю дороги. Опасное, узкое место. Всадники, торопящиеся из Остейна, всегда придерживают здесь кхарнов, чтобы косматые быки не упали, поскользнувшись, в овраг. Каменная пирамида поставлена тут в память о тех людях, кто пренебрегал этим правилом или не знал о нем.

Именно такие, излишне отважные и недальновидные, путники должны были вот-вот появиться из-за холма. А может быть, они просто очень спешили.

Человек, притаившийся возле каменной пирамиды, поднял арбалет.

Двое верховых думать не думали об опасностях коварной дороги. Мало того что гнали кхарнов во весь опор, так еще пытались держаться рядом. Когда все-таки пришлось разделиться, едущий впереди всадник все поворачивался в седле, оглядываясь на свою спутницу. Не больше пяти версе предстояло им проскакать по открытой дороге, потом опять скрылись бы за холмом.

Арбалетный бельт метко ударил переднего всадника в грудь. Мужчина вздрогнул и выпрямился, словно услышал внезапный окрик, а потом повалился вперед, на шею кхарна. Косматый бык коротко горестно взревел, и эхом ему прозвучал отчаянный женский крик. Всадница потянулась к поверженному спутнику, но кхарны прибавили аллюр и скрылись за ближним холмом.

Человек, скрывающийся у каменной пирамиды, раздраженно швырнул арбалет в снег.

Ни поживы, ни развлечения здесь больше не предвиделось. Ворон еще раз сердито каркнул на стрелка и полетел к замку, на вершине одной из башен которого было обустроено его гнездо. Люди в своем жилище с утра явно затевали что-то интересное. Тут клювом не щелкай.

Глава 8

Глава 8

Трапеза затянулась. Вернее, не сама трапеза, а общее сидение. Мне надо было о многом поговорить с Харальдом, но не выдергивать же его из-за стола, а уходить никто не торопился. Урсула нервно когтила скатерть. Хеск Освальд, как всегда, невнятно и торопливо, сглатывая окончания слов, но с большим усердием рассуждал о сказках:

– Сказка подобна отражению в миске с водой, по поверхности которой идет рябь. Ты не видишь, а просто предполагаешь то, что должен увидеть. Нельзя вглядываться, нельзя задумываться. Ведь тогда Догадливый Нильс окажется обычным ловким пройдохой, не желающим работать, а златопряха Сигрива – упертой дурой. Кухонную девчонку, в какое красивое платье ее ни наряди, все равно выдадут манеры и огрубевшие руки, а немытый после многих дней пути, пропитавшийся чадом трактиров, мало чем уже отличающийся от побежденного людоеда герой, если и произведет должное впечатление на спасенную принцессу, вряд ли обрадует в роли зятя ее родителей. Но иногда лучше и даже полезнее верить в добрую ложь…

Хеск Освальд многозначительно поднял палец, намереваясь изречь очередную истину, но тут его перебила Урсула:

– Я согласна.

Простые эти слова упали как топор на плаху.

Все присутствующие вздрогнули и начали недоуменно, испуганно переглядываться, а Урсула поднялась, резко оттолкнув стул, и подошла ко мне. Встала рядом, покорно склонив голову:

– Я согласна. Готова ехать с тобой куда угодно, делать, что прикажешь…

Она говорила тихим обреченным голосом и Харальду и хеску Освальду должна была казаться несчастной жертвой: упавшие руки, опущенная голова. Но я видел взгляд Урсулы. С какой ненавистью смотрела она… Лучше бы убила, чем говорила.

Почему?!

А прикончить-то меня сейчас должна хотеть не только Урсула. Выглядит все так, будто я девушку заморочил и соблазнил. Хорошо, если Харальд просто даст мне по морде и спустит с лестницы. Но, когда дело касается чести, вурд обязан вызвать вурда на поединок. Я не могу, не имею права драться с Харальдом.

Но миром мы трое уже не разойдемся. Возмутиться? Смущенно хихикать, делая вид, что ничего не понимаю? Все отрицать, топя Урсулу?

Слово против слова. И только высшие силы способны определить правого. Но не вызывать же мне Урсулу на поединок чести!

Уперся я в эту оружную драку…

Милость Драконов, Урсула действительно хочет, чтобы я угробил ее жениха? Очень хорошо все разыграла, настоящий кукольный спектакль, где марионетки, подчиняясь направляющим нитям, представляют заранее известный сюжет.

Спектакль…

Я откинулся на спинку стула. Сложил руки на груди. Постарался придать лицу выражение гордое и презрительное. Надеюсь, получилось. Непочтительный Оле говорит, что по холодным аристократическим рожам шиш чего поймешь. А сейчас очень нужно, чтобы поняли, догадались…

На Харальда я не глядел, некогда было. Если Вермъер примется меня душить, я это и так пойму.

– Ты говоришь, что будешь мне покорна? В бесчестье жизнь тебя не устрашит? Что ж, – тут полагаются какие-то особые жесты, а я, хоть убей, их не помню, но ведь уже должно быть понятно, что нормальные люди так не говорят, – наслаждайся выбранной судьбою, судьбой рабыни, прихоти моей.

Ну давай же, автор-исказитель, соображай быстрее! Не только свои произведения нужно знать, особенно если дело касается классики! Сам-то я следующий кусок текста не помню, что-то там про выброшенную сломанную и надоевшую вещь.

– Несчастная, так не взывай же к небесам! Твой крик они отныне не услышат!

О, наконец-то догадался. Очки только не урони от переживаний, не до них сейчас.

– Вы что, собрались ставить пьесу? – взвизгнул хеск Освальд. – Тогда могли бы хотя бы посоветоваться с тем, кто сведущ в этом деле!

– Пьесу? – переспросил Харальд гробовым голосом. – Спектакль?

Урсула яростно зашипела и, махнув на меня рукой, словно кошка когтистой лапой, выбежала прочь. Первый рубеж взят, получилось не дать разгореться скандалу, но до покоя и благоденствия еще ой как далеко.

– Мне никогда не нравился Гримнир. Нет ничего хорошего в роли негодяя, погубившего доверчивую девушку.

– Нельзя судить столь примитивно! – разорялся хеск Освальд. – К тому же вы пропустили большой кусок текста, а это сильно меняет смысл!

– Разве ж?

– Да! Сейчас я докажу… Принесу…

И хеск Освальд тоже со всех ног припустил из трапезной.

Молодец, соображает. И сам воспользовался поводом покинуть неприятное место, и мне дал возможность спокойно поговорить с Харальдом.

– У меня сестра главный прознатчик. Привели к ней однажды типа, обвиняемого в покушении на убийство неверной жены. Знаешь, что заявил? «Я хотел убить ее, потом убить себя, потом убить его!»

– И как? – заинтересованно спросил Харальд. – Убил?

– Нет, силенок не хватило.

– А-а, вот оно как. Это ведь был не спектакль?

– Нет. Можешь вызвать меня на дуэль, только драться с тобой я не буду. А урона чести ни твоей, ни Урсулы не было.

Я не ждал, что Харальд сразу кинется разыскивать перчатку, чтобы швырнуть ее мне, не тот характер, но думал, что хотя бы обматерит или потребует клятву именем моей матери, а Вермъер смотрел молча, только часто моргал рыжими ресницами. Потом медленно кивнул:

– Ловко ты со спектаклем.

– Это меня сестра научила. Вытворить что-нибудь для всех неожиданное, чтобы растерялись, отвлеклись от действий привычных и ожидаемых, а потом как надо все развернуть.

– Хотел бы я познакомиться с твоей сестрой, – улыбнулся Харальд. – Удивительная, чувствуется, женщина.

– Хельга? Ну! Другой такой не было, нет и, наверное, не надо.

– Повезло тебе с родней. А вызывать тебя я не буду. И просто драться тоже. Не до того сейчас. Урб-то точно существует. И завтра его день. Встречу мертвяка у могилы. С утра Урсула из замка уедет. И остальных всех отошлю, один останусь.

– Сожрут тебя тут одного.

– Всех отошлю! Достаточно мне хлопот с нечистью разбираться, не хватает еще думать, что кто-то может ударить в спину.

– Я остаюсь.

С минуту Харальд молчал. Очевидно, выбирал наилучшие выражения, чтобы послать меня в зимние горы.

– Оставайся. Ты единственный человек, про которого я сейчас точно знаю, что ты не хочешь моей гибели.

Оловянная кружка, брошенная рукой Харальда, смялась, ударившись о стену.

Много ли времени нужно, чтобы собраться и уйти до завтрашнего утра в соседнюю деревню, где каждый житель если не родственник, так знакомый? Но люди замка Мёнлус и из этого дела умудрились устроить суету и беспокойство.

– Харчей взять, а то что людей объедать будем, и ребятишкам гостинцев…

– Шаль новую пуховую. Ой, нет, оставлю, в деревне запачкается.

– Что ищешь?

– Топорок. Заодно тетке кристаллов горючих наколю.

– А мы что, и ночевать там будем?

– Да, перину не забудь. Стой, куда! Шучу я.

– Чего ради идем-то?

– У хозяина спроси.

Похоже, люди просто не хотели уходить.

В конце концов, поставив хозяина сторожить ворота, Биргер принялся попросту сгонять подданных Харальда со двора, словно пролезших из загородки коз. Мне надлежало торчать на крыльце и следить, чтобы никто не прошмыгнул обратно.

Я не думал, что кто-нибудь остался в замке, а Урсула не ожидала увидеть кого-то, подпирающего плечом дверной косяк. Потому и выскочила прямо на меня, а я загораживал ей дорогу и не видел, потому что стоял спиной, только ощутил вдруг яростный ненавидящий взгляд. Неловко повернулся, впечатавшись лопатками в дверь.

Урсула здорово походила на кошку. На ухоженную домашнюю любимицу, которую погладили против шерсти, и она изготовилась вцепиться в дерзкого, чтобы спустить ему когтями всю шкуру. Только ни у одной кошки не может быть таких глаз: черных, непроницаемых, но при этом горящих неугасимым подземным пламенем.

Она сердито протиснулась мимо меня, но не ушла, встала рядом, лицом к лицу:

– Харальд велел мне навсегда покинуть Мёнлус. Отдалил от себя.

– Доигралась? – Гнев выжег остатки вежливости к этой дуре. – Скучно? Можно сочинять про призраков и хойя, воображать себя героиней легенд, расхаживать в старинных платьях, флиртовать с гостем, стравливать его с хозяином до дуэли, но готовить убийство… Я прикончил бы Харальда в первую минуту поединка. То есть, конечно же, не стал бы этого делать, но…

– Не убил бы, – прошипела в ответ Урсула. – Только б ранил. Кровь пролил. Как бы нам всем проще было! А теперь Сигурд придет за мной. Но прежде уничтожит Харальда, защитника.

И пошла, только что не дергая спиной, как делают это кошки, выражая высшую степень презрения и омерзения.

Когда Урсула проходила мимо Харальда, она что-то сказала ему, а тот ответил, спокойно и невозмутимо.

С высокого крыльца было хорошо видно бредущих по дороге людей. Они вышли за ворота в разное время, но теперь останавливались, оглядывались, ждали, подзывали друг друга.

Урсула шла одна.

Глава 9

Глава 9

– Было у отца три сына, – задумчиво изрек Харальд, разглядывая гробницу Сигурда Фебъерна. – Хотя двое умных как раз не захотели тащиться ночью на могилу родителя. Ларс, может, пойдешь, пока еще можно? А то как бы мои в деревне…

– Там Биргер. Хотел бы я взглянуть на того, кто осмелится вякнуть что-нибудь супротив твоего управляющего. А ты урба голыми руками удавить собрался? – Я поудобнее пристроил на коленях шпагу.

– Думаешь, твоя железяка поможет?

– Увидим.

Я вспомнил нежить Птичьего острова – шпага убивала ее так же, как и людей.

Харальд, нахмурившись, перекладывал свое вооружение – два коротких меча и боевой топор.

– Возьми что-нибудь одно, лучше всего топор, и держи. Пусть руки привыкнут. Станешь выбирать, за что хвататься, потеряешь время, а в бою лишних секунд не бывает.

Харальд послушно покачал в ладонях тяжелый обух.

– Что еще?

«Хорошо обученный отряд адептов Багряного Дода!» – чуть было не ляпнул я. Аж тоска взяла по такому правильному, разумному решению. Но ни один из служителей Истребителя Зла в замке Мёнлус не появится. Харальд не отдаст Урсулу, как когда-то Хельга не отдала меня.

– Надо было с хеском Освальдом поговорить, он бы наверняка что-нибудь посоветовал. Например, запастись огнем, водой, серебром и солью. Может, урб не переносит присутствия черной кошки, белого петуха или пестрого козла.

– А дяди сейчас в замке нет. Со вчерашнего вечера куда-то делся. И Берит исчезла. Может быть, раньше в деревню ушла? Но с урбом этим любезный дядюшка мне уже раньше плешь проел. Жертвенная кровь нужна. Слушай, может, запереть тебя здесь? Урб уберется, получив жертву, а я спокойно помирюсь с Урсулой. Разом все проблемы решатся.

– И буду я являться тебе в кошмарных снах, пытаясь пробудить твою совесть. И замучает тебя бессонница. Лучше все-таки честная дуэль. Выберешь в качестве оружия пистолеты.

– Отстань, ехидина. Стреляешь ты наверняка тоже много лучше, чем я.

– Умный ты.

– Нет, просто расчетливый. Для купца это, наверное, хорошо, а для человека не очень. Больше о замке думал, как его сохранить, о людях – редко.

– Но своих ты выгнал в деревню не только потому, что опасаешься, будто помешают.

Харальд фыркнул:

– Ты с ними поживи… Зря мы тут снежный вал городим, оружия понатащили. Как нечисть появится, полосну себя по руке, – Харальд придирчиво оглядел могучее перевитое жилами запястье, – и пусть катится обратно под крыло Дода или в Безмолвную Бездну, что уж заслужил.

Вермъер говорил абсолютно спокойно. Может, действительно нисколько не боялся, все просчитал, взвесил и продумал заранее, и укрощение урба для него обычное хозяйственное дело, обидно только, что приходится из-за такой ерунды терять время, скрашивая скуку ожидания болтовней.

– Знаешь, кто тогда тайный ход закрыл? Берит. Заглянула, увидела, что тебя в комнате нет, и решила прибраться. Она думала, что это дети играли и зеркало своротили. Мало того что набедокурили, так еще к гостю в комнату без спроса влезли… Биргер бы их за такое живьем съел. Вот Берит и решила все быстренько поправить. Прибежала потом ко мне, плакала, каялась.

– А то, что дверь стулом приперта, ее не удивило?

– Берит клянется, что не было там никакого стула.

Солнце светило в освобожденные от ставен окна. Светлое пятнышко, отразившись от клинка Сигурда Фебъерна, ползло по алтарю. Навстречу ему другое. Там, где лежали кольца Хустри, они встретились и слились, словно протянутые руки.

– Думаешь об Урсуле? – тихо спросил Харальд.

– Если честно, ее дальнейшая судьба меня мало интересует.

– Я назначу ей хорошее содержание и отвезу, куда скажет. Я уже давно знал, что ей тут скучно. Пусть живет там, где будет… веселее.

Харальд медленно, будто стирая что-то, провел большими ладонями по лицу.

– А я ведь только сейчас понял, что по-настоящему люблю Урсулу. До этого просто так думал. Все было легко. Родители дали благословение, я сделал Урсуле предложение, она согласилась. Это очень удобно – любить человека, который всегда рядом. Думаю, однажды я сильно обидел ее. Когда умерли родители, мне было совсем плохо. Урсула пыталась меня утешить, а я на нее рявкнул: «Что ты понимаешь?» Она ответила, что очень хорошо понимает, что значит быть одному. Тихо так сказала. В общем, поделом мне, дураку. Я сейчас просто хочу, чтобы Урсула была счастлива. А эта пьеса, про которую вы говорили, в чем там дело?

– «Вергенская невеста»? Классика. Ситуация очень похоже выглядела, я и вспомнил. Вурд Аскольд встретил прекрасную девушку. Они полюбили друг друга и собирались пожениться. Аскольд привез невесту в свой замок, но вскоре там появился Гримнир. Многие называют его воплощением прекрасного зла, а по мне, так просто сволочь. Гримнир соблазнил Кримхильду, и та, чтобы уйти с ним, даже готова была убить Аскольда. Но Гримнир начал насмехаться над девушкой, говорить, что та погубила себя и теперь вовсе не нужна ему. Аскольд вызвал Гримнира на поединок, они прикончили друг друга. А Кримхильда бросилась с обрыва, чтобы и в смерти не разлучаться с любимым. Вот только с кем из двоих?

– С обрыва?

– В некоторых постановках – с башни. Считается, что так более…

– С обрыва?!

Харальд вскочил с места и заметался по комнате. Тем и плохо иметь дело с внешне спокойными и невозмутимыми людьми, что сорвать их может в любую минуту и по причинам непредсказуемым.

– А с чего мы вообще взяли, что урб воплотится именно здесь? Это ж не упырь, чтобы быть привязанным к своей могиле! Самое яркое событие в жизни… Так может, Сигурд поесть и выпить любил или к прабабке Урсуле до свадьбы тайком шастал, вот и появится на кухне или в ее прежней спальне, знать бы еще, где это. Пойду замок осмотрю. Если урб вылезет, ничего, меня отыщет.

И Харальд чуть ли не прыжками вылетел из тайника.

Харальд как ушел, так и сгинул. Через полчаса его отсутствия мысли о том, где хозяина замка Мёнлус мог подкараулить урб, пошли самые черные. Существует же целая сага, начинающаяся с того, что фунс решил подобраться к герою через дыру в нужном чулане. Прождав неизвестно чего еще минут пятнадцать, я отправился разыскивать Вермъера.

Не нашел. Зато наткнулся на чинно сидящих у камина хеска Освальда и Берит. Возле ног сказителя стояла аккуратная дорожная сума.

Увидев меня, Берит поднялась и вышла. Не как прислуга, которую отсылают, чтобы не подслушивала секреты хозяев, а как вежливый человек, дающий возможность другим спокойно поговорить. Хеск Освальд воззрился на свою суму, поправил и без того ровные завязки, тяжело вздохнул и хорошо поставленным голосом трагического актера изрек:

– Я готов!

Лучше некуда. Он готов. Собрался наконец. Самое время проводить его сказительство в деревню и помочь донести вещи.

Очевидно, у меня на лице все же отразились чувства, причем весьма недобрые. Хеск Освальд вскочил, отступил за свою суму, словно прячась за нее, и суетливо забормотал:

– Готов понести заслуженную кару. Берит сказала: «Лучше сам покайся, быстрее выпустят». Да, крался, аки тать в ночи, брал и укрывал мне не принадлежащее. Не поживы ради, а лишь для потомков грядущих имущества сбережения, просто сердце разрывается смотреть, как племянник семейные вещи разбазаривает! Я слышал, о чем вы говорили с Харальдом. Почему ссоримся и прочее. Все равно дознаетесь! – Вороватый дядюшка в отчаянии всплеснул руками. – Я жил в Гехте и знаю, кто такая Хельга Къоль. Но не своекорыстия для! Ни монетки я на себя не потратил! А что по замку ночью… Встречался… Уговаривал… Я же люблю ее!

– Кого?

– Берит! Сегодня вот с утра, по закону…

Хеск Освальд сунул мне под нос растопыренную пятерню. На безымянном пальце тускло блестело золотое кольцо Хустри. С небольшой браслет шириной.

– Она отказывалась, считала, что жениться могут только равные по положению… А вчера сказала: «Нехорошо бросать тебя, когда ты все утратишь». Берит тоже любит меня! – Хеск Освальд воинственно вздернул подбородок. – Будет ждать из узилища позорного, а потом мы уедем.

– Рад за вас. Насчет того, что почему взяли и куда дели, после с Харальдом разберетесь. Где он сейчас, не знаете?

– Нет, – проблеял дядюшка. – Мы с Берит вернулись из Остейна из храма Хустри, а дома никого. Что случилось?

– Ваш племянник выгнал всех из замка в деревню ради их же безопасности. Сегодня день воплощения урба. Мы ошиблись, жертва не Урсула, а Харальд.

– Милость Драконов! – Растерянность разом слетела со сказителя, он только что стойку охотничью не сделал. – Харальд все-таки поверил! И чья кровь станет искуплением, чтобы избавиться от нечисти?

– Как чья? Харальда. Ведь он жертва.

– Не жертвы, а жертве! – раздраженно махнул рукой хеск Освальд. – Кровь должен пролить тот, на кого покушается урб. Самому Харальду сейчас нельзя даже палец порезать, это сразу отдаст его во власть нечисти.

Автор-исказитель с его невероятной дикцией, лихо проглатывающий окончания слов. Легче услышать высокопарную фразу «Жертвы кровь должно пролить», чем додумать, что тот, на кого нацелилась нечисть, сам должен кого-то ранить. Понял ли это Харальд?

– Я неоднократно говорил племяннику об этом, – ядовито заметил почтенный дядюшка.

Харальд, хитрый, как все купцы, знал что-то, что мне было невдомек, и потому догадался. И ушел из замка.

Вот ведь холера! Хотя я Вермъера понимаю. На его месте тоже не стал бы подставлять друга, впутывая его в дела внутрисемейные. Даже если бы друг сам и добровольно влез в эти разбирательства по самые каблуки.

– Что у вас возле оврага?

– Прямо на запад? Кладбище клана…

У дверей я все же обернулся:

– Вы недостаточно знаете Хельгу Къоль. Она всегда оправдает невиновного.

Седлать Скима не было времени. К тому же верхом ехать было нельзя: учуяв нечисть, кхарн тут же умчался бы от нее куда подальше, не позволив мне покинуть седло.

Бегал я всегда плохо, медленно и тут же теряя дыхание. Еще и заплутал, сунулся сперва к чумному обелиску, слишком поздно сообразив, что умерших во время эпидемий не хоронят на общем упокоище.

Когда наконец добрался до оврага, колени подгибались, грудь будто клещами разрывало. Только и смог, что вцепиться в сложенную из камней пирамиду, почти повиснуть на ней и обреченно глядеть на открывшийся мне вид.

Темнели сквозь снег прямоугольники погребальных плит. Кладбище рода Вермъер. Где же еще упокоиться законному супругу Урсулы, умершему своей смертью.

Харальд стоял среди могил предков, высоко вздымая фламберг с гербом Гарпии.

Здоровенный рыжий медведюка с огромным мечом. Красиво.

Только двуручник требует не столько силы, сколько мастерства, идеальной отточенности движений, чувства баланса между телом и клинком.

Это оружие мастера.

Чтоб тебя, Харальд!

А напротив Вермъера поднимался урб. Если б я не видел эту нечисть, но мне рассказали об ее обличии, рассмеялся бы. Урб походил на вертикальную, смачно посаженную кляксу, растопырившую во все стороны черные потеки. Разве можно сравнить такое недоразумение с чудовищами Птичьего острова?

Но в реальности в этом сгустке тьмы не было ничего забавного или позволяющего пренебречь им.

Оно не боялось оружия.

Это что-то меняло? Да ничего.

Шпагу в руку, подойти к другу и встать так, чтобы не попасть под удар его палаческого меча.

– Харальд!

Некрасиво скомкав подол и оттопырив локти, к Вермъеру бежала Урсула. Сейчас она не играла голосом, кричала как обычная девчонка.

– Харальд!

Споткнувшись о собственные юбки, упала в снег. Что-то выскользнуло из ее руки и, отлетев, кануло в сугроб. Урсула забилась, словно птица со сломанным крылом, пытаясь встать, совсем запуталась, поползла вперед. Между Харальдом и Хагеном.

– Нет! Нет! – Вскинула руки, словно пыталась оттолкнуть бесплотного духа. – Если ты пришел за жертвой, забери меня! Не трогай его!

Харальд вздрогнул и обернулся. Классическая ошибка, так гибнут и более опытные умелые бойцы.

Но урб тоже смотрел на Урсулу. У нежити не было ни глаз, ни головы, она вообще со всех сторон одинакова, но ясно было – смотрит. И не просто взглядом хищника, предвкушающего добычу. Внимательно, оценивающе. И удовлетворенно.

– Ты была мне плохой женой, Урсула Вермъер. – Голос мертвого Хагена Леръега звучал глухо, словно из глубины колодца. Или могилы. – Ты думала, я только из-за боязни позора терплю в своем доме чужую кровь, терплю то, во что ты превратила мою жизнь? Я любил тебя, Урсула. Но смерть стирает любовь. Там я уже не могу дотянуться до тебя, но здесь остались твои потомки.

– Ларс, проводи Урсулу домой, – сквозь зубы процедил Харальд.

– Фунса лысого, – так же спокойно ответил я. – Вместе проводим. После.

Подняв руку, я схватился за клинок фламберга.

Не ожидавший такого Харальд дернул меч на себя.

Тупой как валенок?! У меня хотя бы один палец остался? Возможно, прежде меч и вправду был тупым, но его заточили. Нельзя идти на битву с негодным оружием.

И когда только Харальд успел?

Я собрал то, что осталось от руки в пригоршню и, не глядя, но чувствуя, как она наполняется горячей влагой, протянул к урбу:

– Харальд Вермъер, жертва, пролил кровь.

Ничего не произошло. Неужели все же ошибка?

Сердце, заполошно трепыхнувшись два раза, пропустило третий удар, когда урб бросился на меня.

Будто с силой приложили к раскаленной печке. Нет, сунули в самое пекло, проволокли сквозь него и вышвырнули обратно на заснеженное кладбище.

– Спятил?! – рявкнул Харальд.

Белый снег и красные пятна крови на нем. Серые контуры надгробий. Ярко-рыжая шевелюра Харальда. Зеленое платье Урсулы. И нигде, насколько хватает взгляда, ни единого черного пятнышка.

– Урб, Хаген, сгинул?

– Да. – Харальд неуверенно огляделся. Надеюсь, сделал это не в первый раз.

– Надо было левой. Теперь какой я хронист, не скоро и ложку держать сумею, не то что перо. Ничего, главное, пальцы на месте.

От боли замутило. Я опустился на одно колено и сунул руку по запястье в сугроб. Равнодушно как-то отметил, что порез на ладони глубокий, но кровь уже запеклась.

– Отвратительная дикция у твоего дядюшки, Харальд. А мы все паршивые слушатели. Ничего не поняли. Ты потом с вашим сказителем поговори, он объяснит нормально. Хесса Урсула, ведь урб убеждал вас ткнуть Харальда этим кинжалом? Тогда бы все закончилось быстро. И плохо.

Стоящая на коленях возле чьей-то могилы Урсула всплеснула руками, снова выронила кинжал и тонко, жалобно, как совсем уж не пристало роковой женщине, а вот обычной девчонке, испуганной и несчастной, самое то, заплакала.

Харальд посмотрел на нее, на меня, тяжело вздохнул, воткнул фламберг в снег и пошел к невесте. Уселся рядом со скорчившейся Урсулой и положил голову девушки себе на колени.

– Ларс, будь другом, уйди сейчас куда-нибудь, а?

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Время не забыло об Урсуле Вермъер. Удивительные волосы цвета потемневшего серебра сейчас стали просто седыми. Глаза глубоко запали, в окружении морщин потеряли прежнюю прелесть, стали пугающими, как ночная тьма, заглядывающая в окна спящего дома. Стройная легкая девушка превратилась в высохшую старуху. Да и как же иначе, ведь сохранять свое обличье неизменным человек может только в памяти другого человека, да и то если тот не видит оригинал в жизни.

– Удивляешься, что не в трауре? – Хесса Урсула склонила голову, будто в изумлении себя оглядывая. – Не пристало вдове? Что мне в траур облачаться после того, как более полувека его не носила? День я была женой Сигурда и шестьдесят три года его вдовой. Сигурда, и больше ничьей! Хустри из храма в Остейне тому свидетель. Надо было в городе остаться, там бы Хаген не посмел. Замок более надежным показался. Вот как вышло, торопилась домой – оказалось, чтобы любимого похоронить… Могилу потом Сигурду честь по чести обустроила, даже с надписью памятной. Хаген слышал, да сделать ничего не мог, не знал, как до меня в Становой башне добраться. Вход-то туда замурован. Есть тайная дверь, но о ней только я знаю. А теперь Хаген умер. Сильно за жизнь цеплялся, не хотел. Знал, что там его Сигурд встретит. Или уже нет? Сигурд лучше меня был, добрее, благороднее. А я Хагена тут караулила, весь свой век на ненависть и месть растратила. А теперь и жить незачем. Сыну жизнь поломала. Может, внук без меня счастливее будет. Разве этого хотела? Нет же, просто за любимого замуж выйти, с ним жить, вместе стариться. Многого, видно, пожелала, Драконов прогневила. Скоро узнаю. Помру, пеплом с пеплом, прахом с прахом с Сигурдом соединюсь, смешаюсь, хоть в гробнице наконец вместе будем. А ты чего ради так зажился? Нужно зачем-то. И тогда в Мёнлус неспроста пришел. Устала я. Проводи.

– Ты спятил, старик?!

Грегес Вермъер был в ярости. Милость Драконов, почему ему так не повезло с семьей? Мать и отец, сбежавшие из родового замка, едва их чадо начало ходить. Дед, внимательный и заботливый, но ни разу в жизни не сказавший единственному оставшемуся наследнику хоть какое-нибудь доброе слово. Бабка, вечно улыбающаяся так, будто ее губы скрывают раздвоенный змеиный язык. Постоянные шепотки, многозначительные взгляды, недомолвки, намеки неизвестно на что. Теперь еще этот хронист, старая чернильница, вздумал утверждать, что Грегес вовсе не приходится Хагену родным внуком. Еще не хватало сейчас, когда наконец получил наследство, когда надо налаживать хозяйство и заводить знакомства с соседями, прослыть сыном бастарда. И без того у бабки происхождение сомнительное, дед законный, но третий сын. Нет, убивать болтливого хрониста нет нужды, можно просто запереть его и отобрать писульки. Никто его не хватится, летописцы редко умирают своей смертью. И так одной ногой во льду стоит, пусть Доду все рассказывает при личной встрече.

И серьезно поговорить, наконец, с любезной бабушкой, где ее с утра фунсы носят?

Что там хронист лопочет о какой-то гробнице, где накрыл кого-то крышкой? Ай, была забота слушать! Неизвестно откуда тянет мерзким запахом гари. Что эти болваны умудрились спалить и где? Не проверишь вовремя – и без замка останешься.

Найти и разобраться. И может быть, в этот костер…

Иногда очень хорошо, если прошлое оборачивается пеплом.

Глава 10

Глава 10

В замке по-прежнему не было никого, кроме хеска Освальда и Берит. Супруги уже поняли, что арестовывать сказителя-расхитителя никто не собирается, успокоились и приободрились. Хеск Освальд налетел ястребом, требуя, чтобы я немедленно рассказал, что происходит. Узнав, снова распереживался и, кажется, всерьез разобиделся, что его не позвали взглянуть на урба.

Берит, неодобрительно поджав губы, промыла мне рану и зашила суровой ниткой. Было больно, и, чтобы отвлечься, я расспрашивал хеска Освальда про хойя. Слушал и вслушивался на этот раз очень внимательно. Но недолго. Проявив неожиданную властность, бывшая служанка прогнала меня в комнату – для излечения раны нужен покой.

Комната у меня теперь была другая, переселили сразу после посещения Становой башни, а прежнюю Харальд лично запер на ключ.

Окно здесь выходило не на холмы, а на замковый двор, но подоконник был широкий, удобный. Хорошо сесть, прислониться виском к холодному стеклу и наконец спокойно подумать.

Хойя называют гостеприимным народцем. Они рады всякому человеку, осмелившемуся в ночь полнолуния подойти к их холодным кострам. Они отпустят такого гостя невредимым и даже сделают ему подарок: ответят, если человек спросит их. Но не следует радоваться советам нечисти, потому как хойя называют также злыми насмешниками.

Урсула любит бродить одна среди холмов, где снег вокруг кострищ странной формы истоптан следами парными, но не человеческими. С кем встречалась она там? С кем сидела у холодного голубого огня? О чем просила?

Или же, разуверившись в любви Харальда и мечтая вернуть ее, страдая от одиночества, слишком настойчиво думала она о жизни той, первой Урсулы, на которую была так похожа?

Урсула Вермъер и Хаген Леръег. Про такую любовь не пишут книг, не сочиняют песен и баллад, но Хаген и Урсула прожили вместе шестьдесят три года, и хесса Вермъер ушла сразу после мужа, пережив его всего лишь на день. Пусть жизнь была размеренной, лишенной ярких событий. Но супруги прошли ее вместе.

Урсула нынешняя тосковала, звала, и Хаген услышал зов.

Сначала все было хорошо, но потом дух умершего потребовал крови.

Нечисть не соизволила представиться, и Урсула решила, что это Сигурд Фебъерн. Кто еще мог жаждать отмщения, при этом заботиться об Урсуле, беречь для себя и собираться уничтожить Харальда, соперника.

Если б только Урсула догадалась посоветоваться с многознающим хеском Освальдом и внимательно прислушаться к его речам! Ведь невеста Харальда и его дядюшка раньше дружили. Но знаток народных преданий влюблен в Берит, а служанка с «выскочкой» друг друга терпеть не могут. Теперь уже не важно, кто из девушек первой заявил хеску Освальду: «Или она, или я!» – и как он объяснился с Урсулой. Автор и сказитель предпочел дружбе любовь.

Урсула начала бороться одна.

Хеск Освальд все-таки почуял неладное. Решил, что Урсула заплутала в придуманном ею мире, испугался, что теперь, чтобы отделаться от нечисти, девушка зарежет или как-то по-другому убьет его племянника.

А Урсула хотела спасти Харальда. Любой ценой, но спасти.

Тогда, у камина, вовсе не собиралась она меня соблазнять. Не зря смотрела в окно, знала, что Вермъер вот-вот войдет. А еще знала, что я ни за что не стану убивать Харальда и, возможно, даже первым ударом, чтобы сразу прекратить поединок, нанесу ему легкую рану. Кровь жертвы будет пролита.

Или, может быть, надеялась обмануть нечисть, сделав вид, что отреклась от жениха и теперь хороводит со мной. Как говорит Хельга, ложная цель отвлекает от истинной.

А ведь я больше не чувствую по отношению к Урсуле ни злости, ни обиды. Но и симпатии не испытываю тоже. Только некое подобие уважения – как к противнику, явившему вдруг если не благородство, то отвагу и целеустремленность.

И я рад, что эта история завершается так, а не новым алтарем с невостребованными кольцами и не общей могилой.

За окном кошки заголосили так, будто это они должны известить мир о приходе последнего дня. Несколько полосатых, задрав хвосты штандартами, бежали через двор, за ними гордо шествовала кухарка Хильда, следом все остальные. Замок Мёнлус возвращался к прежней жизни.

– Похоже, ужин опять запаздывает. – Харальд смущенно почесал в затылке. – Хильда говорит, что раз уж она неизвестно зачем полдня просидела в деревне, то нельзя требовать от нее быстрого приготовления еды. У Урсулы мигрень. А еще Берит… Мы теперь ее как жену дядюшки должны приглашать к своему столу, а она стесняется, говорит, что не должно бывшей служанке… Будто не всю жизнь в замке прожила. Ты чего смеешься?

– Харальд, только сам Мёнлус еще не намекнул мне, что я загостился.

– Уезжаешь? – огорчился друг.

– Хорошо бы завтра с утра. Жаль, конечно, но здесь мы со всем разобрались, а я по своим соскучился, хоть стреляйся. К тому же, если к концу недели не вернусь домой, Герда меня на порог не пустит. Или еще хуже: пожалуется Хельге, будто я ее не люблю.

– Она на такое способна? – ужаснулся Харальд.

– Нет, но обещала.

– Весело живете! – восхищенно покрутил головой друг и тут же спросил, тихо и серьезно: – Ларс, у нас тут точно все?

– Да, убивать тебя никто не собирался, все «покушения» – совпадения, случайности. Урба мы загнали обратно на тот свет.

– А вся история Урсулы, Хагена и Сигурда Фебъерна? Есть какие-нибудь документы, подтверждающие то, что мы узнали?

– Я не нашел ничего.

– Вот и не говори никому. Я приказал намертво замуровать ход в Становую башню. Хочу, чтобы все было как прежде. Трудно вот так сразу отречься от того, кого считал своим предком. Когда мало остается своих живых, начинаешь по-особому ценить память о мертвых. Мы ведь все равно никогда не узнаем, что же случилось на самом деле.

– Оставим мертвецов их могилам?

– Это что? – насторожился Харальд. – Опять какая-нибудь классика?

– Нет, сам придумал только что. Поживешь в вашем лунном замке да пообщаешься с хеском Освальдом…

Смотреть на эту заходящуюся от хохота рыжую физиономию и не присоединиться к веселью было невозможно.

– Знаешь что, – сказал Вермъер, отсмеявшись, – давай я принесу сюда что-нибудь поесть и попить, и мы посидим, как положено добрым друзьям. Пирушка в библиотеке тебя не смутит?

– Не смутит, только бён я пить не буду.

– Хорошо, – подмигнул Харальд, – захвачу что-нибудь менее бодрящее.

Каюсь: мы с Харальдом здорово напились. И даже это было здорово. Орали песни, преимущественно народные баллады, и рвались на подвиги, но верный Биргер нас вовремя запер.

Провожать меня вышло почти все население замка Мёнлус. Хеск Освальд и Берит стояли чуть в стороне от толпящихся на крыльце слуг. Вездесущий Харальд успел шепнуть мне, что сумел уговорить дядюшку остаться. Урсула не вышла, но в окне одной из башен я заметил некое мелькание.

Ровной жизни Харальду с Урсулой не видать, но это его выбор. Может быть, моя Герда тоже кажется кому-то не такой уж замечательной, излишне домашней и даже скучной, да и сам я далеко не принц на серебряном кхарне, только для меня лучше любимой никого на свете нет. Надеюсь, что для нее лучше меня – тоже.

Мы с Харальдом обнялись. Удивительное дело: еще сколько-то дней назад и не знали друг о друге, а теперь друзья. Надолго, может быть, на всю жизнь.

– Ларс, не думаю, что ты соберешься в Мёнлус еще раз, но говорят, что Гехт очень интересный город.

– Да, а еще у меня замечательные родственники, с которыми точно стоит познакомиться.

– А еще я к тебе на свадьбу напрошусь.

– Считай, что приглашен. И на свадьбу, и просто в гости. Только призраков и прочую нечисть дома оставь.

Кстати, о нечисти.

– Слушай, Харальд, а куда ты дел ту записку?

– Отдал Биргеру.

– Биргеру? Ему-то она зачем?

– Потому что это его. Я сам удивился, когда почерк узнал. Надо же, дядюшка Освальд и нашего сухаря в свою веру обратил, тот сочинительством занялся.

Мы смеемся так, что Ским недоуменно поворачивает голову: эй, люди, с вами все в порядке?

Я сел в седло. Харальд под уздцы отвел Скима до ворот. Настало, как пишут в книжках, время для прощальных слов.

– Учись фехтовать, купчина, пригодится!

– Поменьше суй нос в чужие дела, хронист, дольше проживешь!

Мы снова рассмеялись. Харальд хлопнул Скима по крупу. Кхарн с места взял ходкой рысью.

У поворота, откуда еще можно было видеть Мёнлус, я оглянулся. И снова замок показался яркой картинкой в книге сказок. Вершину самой высокой глухой Становой башни вдруг прорезали солнечные щели. А ведь мы с Харальдом забыли закрыть ставни в тайной комнате! Похоже, легенда о проклятой башне возродится. Или не проклятой, это уж как Харальд с дядюшкой-сказочником постараются. Я обязательно это узнаю.

А ведь хорошие были дни. Несмотря на все творившиеся кошмары, хорошие. Дружеские.

И предстоящие будут не хуже. Завтра закроется остейнская ярмарка, но я еще успею обзавестись подарками для всех наших. А потом с попутным караваном домой, в Гехт, к Герде. Фунс! Где-то в замке Мёнлус или его окрестностях я потерял перчатки.

Следующая книга цикла - Дела семейные.

https://author.today/work/369285

Предыдущая книга цикла - Маяк Птичьего острова.

https://author.today/work/357552

Глоссарий

ГЛОССАРИЙ

Безмолвная Бездна — место посмертного наказания грешников.

Вурды — знать земли Фимбульветер, родовая аристократия.

Дево – у людей корабельных кланов ласковое обращение старших к младшей родственнице.

Драконьи вурды — представители семи старейших кланов, потомки сподвижников короля Хлодвига Великого. Имеют в гербе изображение дракона.

Дротнинг – предводительница клана.

«Завещание Драконов» - сборник текстов, содержащих рассказы о Девяти Драконах, сотворении и конце мира, правила жизни, список праздников, описания обрядов, а также сведения по выращиванию растений в оранжереях, уходу за домашними животными, строительству домов и пр.

Клан — община, состоящая из кровных родственников (семья) и примкнувших к ним вассалов и их потомков, занимающаяся неким делом или промыслом. В отличии от ремесленных цехов, всегда возглавляется вурдом. Вассал приносит сюзерену (старшему в семье, главе клана) клятву верного служения, а тот взамен обещает помощь и защиту. Браки внутри клана разрешены, но не между кровными родственниками. Все дети, рожденные в клане, считаются его членами, но могут выйти из него, разорвав договор, отрекшись от семьи или же будучи изгнаны.

Кольца Хустри — символ семьи и брака. Взяв бронзовое колечко, девушка принимает ухаживания кавалера, серебряное надевают во время помолвки, золотое — свадьбы. Женщина носит все три кольца, мужчина одно, в соответствии с семейным положением.

Острова Радости — место посмертного воздаяния. Туда отправляются души хороших добрых людей.

Палата Покоя — служба, в ведении которой находится личная безопасность короля.

Побратимство — старинный обычай, по которому люди, чья текущая кровь смешалась, случайно или преднамеренно, считаются родичами. Семья может отречься от опозорившего себя или род побратима, тогда союз расторгается.

Праздники — бывают храмовые, посвященные Драконам, отмечаются в середине каждого мене, и сезонные, например, Нюсне — день нового снега; Сольверст — праздник летнего солнцестояния. Кроме того, жители земли Фимбульветер любят устраивать торжества в честь событий, происходящих в родном городе и их собственной жизни.

Свободные горожане — совершеннолетние граждане Фимбульветер, постоянно живущие в каком-либо городе, не принадлежащие к кланам, не имеющие проблем с законом.

Хейм – изначально любое поселение. Ныне жилище корабельных кланов.

Херред – земельный надел, находящийся во власти вурда – предводителя клана. Право на владение жалуется королем. В херреде, с разрешения его властителя, могут проживать и другие кланы.

Хеск, хесса, хессе — вежливое обращение. Особая мера уважения — хессир, применяется к придворным и чиновникам высокого ранга.

ДРАКОНЫ

Виден. Прозвище – Мудрый. Цвет синий. Дракон северо-запада. Покровительствует наукам, ученым, книжникам и студентам.

Троппер. Прозвище – Черный Воин. Цвет черный. Дракон севера. Покровительствует воинам, стражникам и прочим «мужам силы».

Хустри. Прозвище – Верный. Цвет золотистый. Дракон северо-востока. Покровительствует любви, семье и браку.

Берне. Прозвище – Благой. Цвет жемчужно-розовый. Дракон востока (восхода). Покровительствует рождению, детям до десяти лет.

Мед. Прозвище – Мастер. Цвет серый. Дракон юго-востока. Покровительствует ремеслам и искусствам.

Ханделл. Прозвище – Тароватый. Цвет желтый. Дракон юга. Покровительствует торговле и путешествиям.

Леге. Прозвище – Милосердный. Цвет зеленый. Дракон юго-запада. Покровительствует лекарям, благотворителям.

Дод. Прозвище – Истребитель Нежити, Беспощадный. Цвет багряный. Дракон запада (заката). Защищает землю Фимбульветер от всего, что может причинить ей вред, посмертный судья людей.

Магт. Прозвище – Изначальный. Цвета не имеет, прозрачен. Дракон центра мира. По легенде именно он своим дыханием выплавил этот мир из глыбы льда, и он же разрушит его, когда придет время. Покровитель властителей и хронистов.

ВРЕМЯ

Год — состоит из 361 дня, разделенных на 8 месяцев, каждый из которых посвящен одному из Драконов. Прозрачный Магт, Властитель времени, покровительствует всему году, ему посвящен не входящий ни в один месяц день Магдрот. Сезоны не равные, на лето и зиму приходится по три месяца, на весну и осень по одному.

Время Совы - от часа до двух часов ночи.

Время Кожекрыла — от 2 до 3 часов ночи.

Время Кошки — от 3 часов ночи до 4 утра.

Время Петуха — от 4 до 5 часов утра.

Время Песца – от 5 до 6 часов утра.

Время Собаки — от 6 до 7 часов утра.

Время Овцы - с 7 до 8 часов утра.

Время Рыб — с 8 до 9 часов утра.

Время Мыши — с 9 до 10 часов утра.

Время Гуся — с 10 до 11 часов утра.

Время Орла — от 11 до 12 утра.

Время Солнца (Полуденный час) — с 12 утра до 1 дня.

Время Тюленя — с 1 до 2 часов дня.

Время Лемминга — с 2 до 3 часов дня.

Время Кхарна — с 3 до 4 часов дня.

Время Полоза — с 4 до 5 часов дня.

Время Медведя - с 5 до 6 часов вечера.

Время Росомахи — с 6 до 7 часов вечера.

Время Лисы — с 7 до 8 часов вечера.

Время Горностая — с 8 до 9 часов вечера.

Время Ворона — с 9 до 10 часов вечера.

Время Волка - с 10 вечера до 11 часов вечера.

Время Луны — с 11 часов вечера до полуночи.

С 12 ч до 1 часа ночи — Полуночный час.

МЕРЫ ДЛИНЫ

Версе — расстояние от рогов до хвоста кхарна, примерно 1,70 метра.

Станд — расстояние, которое человек может пройти за час, примерно 4 километра.

Стеде — расстояние, которое преодолевает за час бегущий рысью кхарн, примерно 10 километров.

Финге — длина, равная указательному пальцу человека, примерно 8 см.

Нечисть, нежить и нелюдь земли Фимбульветер

Безымянная нечисть – настолько древняя, что люди забыли её имя и повадки. Питается душевной болью, отрицательными эмоциями. Нечисть вселяется в человека во время сна или беспамятства. Потом идет к тому, кто дорог жертве и говорит или делает что-то такое, что может смертельно обидеть. Она всегда чует, как ударить по самому больному.

Большой Краккен – морское чудовище. Может выходить на берег и там, затаившись, подкарауливать людей. Если человек приблизится, Большой Краккен хватает его. Он не убивает жертву, но та сама становится краккеном.

Буранник – снежная нечисть. Может прикинуться человеком и прийти в его дом. Убивает холодом.

Варульвы – сказочное племя злых колдунов.

Виверна – мифический монстр, имеет одну только заднюю пару конечностей, вместо передней перепончатые крылья. В отличие от Драконов, почитается существом коварным, злобным и враждебным людям.

Водянухи - морская нечисть. Своими плясками на волнах вызывают океанские шторма. Сладкими песнями заманивают моряков на скалы.

Горбатый Дудочник – подземная нечисть. Своей музыкой подчиняет людей, лишает воли и разума, после уводит за собой. Не переносит крепкой брани.

Горгульи – «порождение живого камня». Крылатые существа, тайно летающие в ночи полнолуния. Приносят Драконам новости из мира людей.

Грифон - мифическое крылатое существо с туловищем льва и головой орла.

Делсе – древнейшая после Драконов нечеловеческая раса земли Фимбульветер. Почти полностью истреблены в войнах с хойя.

Догадливый Нильс – герой сказок. Находчиво отвечая на хитрые загадки, добыл в жены принцессу.

Инкуб - распутная нечисть, ищущая сексуальных связей с женщинами.

Колодезная нечисть – обитает на дне колодцев. Выглядит отвратительно – раздутая, зеленая, пупырчатая. Длы человека не опасна, но может оборвать спущенное в колодец ведро или, ухватившись за него, подняться и здорово напугать.

Ледяная Дева – героиня сказок, повелительница всей нежити и нечисти Белого Поля. По описаниям – прекрасная женщина с белой кожей, очень светлыми глазами и волосами.

Ледяная русалка – живет подо льдом замерзших озер, в прибрежных водах океана, летом переселяется в образовавшиеся на месте таянья снегов ручьи. Заманивает, убивает и пожирает одиноких путников, но может полюбить человека и даже стать его женой.

Лейф Обреченный (Лейф Обрученный) - шкипер из корабельного клана Гремлъяд. По легенде обручился со Слепой Хозяйкой (океаном) бросив в волны золотое кольцо, но нарушил клятву верности, женился на простой человеческой девушке, и за то обречен вечно скитаться. По одной версии встреча с карбасом Лейфа предвещает беду, по другой – он наоборот торопиться предупредить мореходов.

Лунный волк – сказочный персонаж, забирающий детей, которые не хотят спать ночью.

Метелицы – снежные духи в обличии прекрасных девушек. Подстерегают путников в Белом Поле и с поцелуем забирают тепло и жизнь.

Мировой Змей - по легенде трижды обвивает своим телом Видимый мир, не позволяя водам океана стечь Безмолвную Бездну.

Мросы – городская нечисть. Одна большая пасть, будто висящая посреди снежного вихрика. Зовут человека из-за падающего снега, когда тот подходит, впиваются.

Натлинги – мелкие злые духи, насылающие ночные кошмары.

Ниссе – домовой. Охраняет жилище и обитающих в нем. Людям не показывается, но по поведению ниссе можно гадать о будущем.

Призраки – неупокоенные души людей, умерших внезапно, не осознавших свою смерть.

Пустошные тролли – снежные карлики, покрытые смерзшейся в сосульки длинной шерстью. Обладают острыми когтями и зубами. Чуют человеческое тепло и живую кровь. Нападают скопом и разрывают жертву на куски.

Сигрива-Златопряха – героиня сказки, искусная мастерица. Чтобы избежать брака с вражеским предводителем, попросила у того отсрочки свадьбы, пока не спрядет всю шерсть, находящуюся на прялке. Когда шерсть закончилась, Сигрива отрезала собственные косы. До сих пор прядет где-то в потаенной пещере, а отрезанные волосы за день отрастают длиннее, чем были.

Скотья смерть – нечисть, насылающая падеж на домашних животных.

Слепая Хозяйка – воплощение океана.

Слимбы – морская нечисть. Нападают на карбаса, не позволяют им двигаться. Насылают колдовской туман, сбивающий с курса.

Сосун – крылатый змей, прилетающий к женщинам, тоскующим по мужьям, находящимся в долгой отлучке, и принимающий облик любимого. Женщина, вступившая в связь с сосуном, начинает чахнуть и скоро умирает.

Старые Кости – ходячий скелет, обитатель забытых могил.

Стурмы – каменные великаны, обитают в горах.

Суккуб – нечисть, соблазняющая мужчин.

Сюгда – нечисть, насылающая моровые поветрия. Сюгды похищают из колыбелей человеческих младенцев и подкидывают на их место своих. Когда нечисть вырастает и входит в полную силу, в месте, где она обитает, начинается эпидемия.

Тевсет – обитательницы заброшенных замков. Красивые девушки с седыми волосами длинными и спутанными настолько, что расчесать их можно только кхарновыми вилами. Если человек случайно попадает в обиталище тевсет, он забывает свою прошлую жизнь, но может вовремя откупиться железным гребнем. Дети тевсет и смертных возвращаются в мир людей и становятся великими героями.

Тиллы – обитатели Безмолвной Бездны, места посмертного наказания грешников. Приходят в Видимый мир, чтобы творить зло. Считается, что тиллы забирают детей, которые на десять и более лет младше своих братьев и сестер.

Турсы – подземные великаны.

Упырь – «злой покойник». Получается из человека, не погребенного должным образом. Пьет кровь, ест человеческое мясо.

Урб – дух человека, при жизни преданного великой любви или ярости и не успевшего утолить их. Возвращается в Видимый мир, чтобы завершить свое дело.

Утбурд – злой дух погубленного младенца.

Фунсова теща – нечисть, одновременно считающаяся наиболее зловредной, и в то же время – героиня многочисленных баек и веселых историй.

Фунсы – одна из первых нечеловеческих рас. Воевали с хойя на стороне людей. После загадочным образом исчезли. До принятия культа Девяти Драконов считались богами. Теперь – мелкая нечисть, вредящая людям и подбивающая на неблаговидные поступки.

Хлына – городское чудовище, охотящееся по ночам. Похожа на человеческий скелет, обтянутый лохмотьями кожи, со звериным черепом на плечах. Быстра, сильна, практически неуловима.

Хойя, Живущие в холмах – одна из первых нечеловеческих рас. Враждовали с делсе, и почти полностью истребили их. Поработили первых появившихся в земле Фимбульветер людей. После восставшие люди в союзе с фунсами победили хойя и оттеснили их в полые холмы. Смертны, но не знают старости.

Холодные ловчии – духи погибших моряков, попавшие в свиту Слепой Хозяйки.

Хотбрук – погибший воин, непогребенный должным образом. Одержим понятием долга. После Смуты хотбруки бродили по земле, разыскивая своих врагов. Теперь остались только те, кто погиб, будучи стражем. В отличии от упырей, на людей, ничем не провинившихся, не нападают.