Пепе и пряник

Глава 1

Пепе и пряники

Хатхор пришла перед закатом — в то короткое время, когда Пепе Мериамон Нечерихетеп, фараон Египта и председатель Совета Старших Богов, заканчивал дневные приемы и брался за вечерние бумаги. Она знала это и приходила именно так, в щель между двумя стопками документов, живыми и мертвыми.

За полторы тысячи лет она научилась: Пепе, лишённый работы хотя бы на четверть часа, становится на два процента сговорчивее. Не более — но и не менее.

Хатхор была красива. Она всегда была красива — это входило в её функции, — но сегодня красота была не парадной, а рабочей. Простое белое платье — ну, почти простое: Хатхор не умела «просто», как не умеет «просто» река, в которой играет солнце. Золотые диски в ушах, бирюзовый скарабей на шее, на запястьях — браслеты из электрума, тонкие, лёгкие, звенящие при каждом движении как маленькие систры. Глаза подведены малахитовой зеленью. Губы тронуты охрой. Волосы — чёрные, густые, с медным отливом — убраны под парик. Несколько прядей нарочно выбиваются, ведь легкая небрежность красивее любого порядка. В этом она была права безусловно, хотя Пепе никогда бы в этом не признался.

Кабинет фараона был не залом для приемов, а мастерской ремесленника. Его стены украшали разве что стеллажи, забитые до потолка свитками, трон сдвинут в угол и покрыт пылью, огромный стол был завален бумагами — причем редкая из них лежала больше трех дней.

Вдоль противоположной от окон стены сидели четыре главных писца. Ничто — ни визит богов, ни землетрясение, ни затмение Ра не могло отвлечь их от работы.

Хатхо села на табурет — единственный табурет для посетителей. Пепе считал, что если посетителю удобно, он задерживается — и положила на колени папирус, свёрнутый в трубку. Фараон сел напротив, все-таки статус старшей богини требовал к себе уважение.

— Жизнь, здоровье, сила, — сказала она.

— Жизнь, здоровье, сила, — ответил Пепе, продолжая просматривать свиток. — Короче, Хатхор.

Она улыбнулась. Он всегда говорил «короче», и она всегда игнорировала.

— Корве, — начала она. — Третий годовой сезон. Южный канал, работы на двадцать втором участке, четырнадцатый ном.

— Знаю. Бригады сформированы. Паёк утверждён, источники выдачи определены. Что не так?

— Паёк.

Пепе наконец поднял голову. Глаза у него были серые — неегипетские, нездешние, как зимнее балтийское небо, которого здесь никто никогда не видел. Острый нос. Тонкие губы. Лицо человека, который давно отучился улыбаться, но не от злости — от экономии лицевых мышц.

— Паёк, — повторил он. — Четыре хекат эммера. Два хекат ячменя. Связка лука. Маринованный чеснок. Масло. Что ещё?

— Пиво.

— Два кувшина в субботу. Утверждено.

— Два кувшина, — Хатхор развернула свой папирус, — на семь дней работы. На тяжёлой работе. Под солнцем. В третий сезон, когда жара такая, что ящерицы лезут под камни.

— Вода из колодца. Снабжение организовано, ведро на работника в день. И по лимону на ведро. Я проверял лично.

— Вода из колодца — это вода из колодца, Пепе. Это не радость. Люди пришли на повинность, оставили семьи, поля, скот. Они роют землю. Каждый день. От рассвета до полудня. И потом — от полудня до заката, с перерывом на два часа, которые ты великодушно...

— Три часа, — поднял палец Пепе. — В третий сезон — три. Я увеличил в позапрошлом году. Все равно в сиесту работать невозможно.

— ...три часа, — согласилась Хатхор. — И за всё это они получают еду — скудную, но, допустим, достаточную, — горстку меди, на которую можно купить пряник ребёнку, и два кувшина пива в субботу. Два. На целую субботу.

— Достаточно, чтобы утолить жажду и расслабить мышцы.

— Но недостаточно, чтобы почувствовать себя человеком.

Пепе опустил свиток. Это был плохой знак — или хороший, смотря с какой стороны. Когда фараон переставал читать, это означало, что он решил уделить разговору полное внимание. Иногда это заканчивалось для собеседника удачно. Чаще — полным интеллектуальным разгромом.

— Продолжай, — сказал он.

Хатхор выпрямилась. Браслеты звякнули.

— Я была на двадцать втором участке позавчера. Просто прошла мимо. Знаешь, что я видела? Людей, которые работают молча. Не поют. На земляных работах всегда пели — эта наша традиция старше пирамид. Песня задаёт ритм, песня облегчает труд, песня... ну, ты понимаешь. Или не понимаешь. Они не поют, Пепе. Они просто роют.

— Песня не входит в паёк. Петь или не петь — их дело.

— Их дело? — богиня чуть наклонила голову, и медные пряди скользнули по плечу. — Люди перестают петь, когда им плохо. Это не каприз. Это показатель. Мой показатель, Пепе, — как твои уровни воды в ниломерах. Когда Нил падает на ладонь ниже нормы, ты поднимаешь тревогу. Когда люди перестают петь — я поднимаю тревогу.

Пепе помолчал. Потом сказал:

— Маат?

Идеальный голос из ниоткуда произнес:

— Уровень удовлетворённости в категории «повседневный комфорт», подкатегория «трудовые повинности» — минус шесть процентов к прошлому году. Категория «ощущение справедливости» — минус три.

— В пределах...

— Не говори «в пределах нормы». — Хатхор подняла руку ладонью к Пепе. — Норму установил ты сам. И установил её так, что в неё влезет вообще всё, кроме открытого бунта. Это не норма. Это самообман.

Пепе моргнул. Это было необычно — и возражение, и моргание. Хатхор не была из тех, кто бросает слово «самообман» богу-фараону. Обычно она действовала мягче, обходнее, через улыбку и полунамёк. Сегодня же она пришла воевать.

— Ты знаешь, — продолжила она, — я была в Библе. Месяц назад, с торговой делегацией. Они торговали, я посещала свой храм.

— Знаю. Отчёт читал.

— В отчёте не всё. В отчёте —кедровые бревна, корзины пшеницы, цены, условия поставки. Но в отчёте нет того, что я видела на рынке Библа. Женщина — простая женщина, жена плотника, не царица, не жрица — покупала себе ожерелье. Из сердолика. Дешёвое, некрасивое даже. Сделанное не очень умелым подмастерьем. Но она выбирала его, и примеряла, и смеялась, и подруга ей говорила: «Вот это тебе идёт», и она покупала. На свои деньги. И шла домой. И у неё на ногах были сандалии. Кожаные.

— Библ — торговый город. Другая экономическая модель. Нельзя сравнивать.

— Сопоставимо. Потому что эта женщина была счастлива. Не потому что ожерелье было особо дорогим. А потому что у неё был выбор. Она могла купить — или не купить. Она решала сама. У египтянок нет этого выбора, Пепе. У них нет ничего, о чём они могли бы сказать: «Это — моё. Я это выбрала. Мне это нравится.»

— У них есть жизнь, — сказал Пепе. — Еда. Здоровые дети. Крыша. Безопасность. В Библе, к твоему сведению, пятнадцать лет назад вырезали половину города — кушиты напали, городская стража прозевала, три дня резни. Ожерелья из сердолика как-то не очень помогли.

— Я не говорю об ожерельях.

— Нет, ты говоришь именно об ожерельях. О пиве. О платьях. О вещах, без которых можно жить — и живут. Миллионы людей в моём Египте живут, не умирают с голоду, не болеют чумой, не боятся выйти из дома. Ты хочешь, чтобы я отнял у них безопасность и дал ожерелья?

— Я хочу, чтобы ты добавил по кувшину пива на корве.

Повисла тишина. Где-то за стеной дворца кричала цапля. Последний отсвет солнца лежал на полу косой жёлтой полосой, и в ней кружилась пыль. В тишине стал слышен скрип стилосов.

— Один кувшин, — повторила Хатхор, для наглядности подняв палец. — На семь дней. Это... ты же понимаешь, что это пару оболов. Крохи. Ты построил систему, которая кормит семь миллионов. Один лишний кувшин пива в неделю для рабочих на корве — ты даже не заметишь.

Пепе молчал. Пальцы его лежали на папирусе — на том, вечернем, с которого она его отвлекла, — и чуть подрагивали, словно хотели схватить стилос, но удерживались.

Потом он сказал:

— Хатхор.

— Да?

— Сядь удобнее. Времени не так много — но послушай.

Она села удобнее, хотя на гостевом табурете в кабинете фараона «удобнее» было понятием условным.

— Расскажи мне, — сказал Пепе, и голос его стал мягче, тише, почти учительским — тем голосом, которым он когда-то очень давно, в другом мире, объяснял пятиклассникам разницу между аблативом и дативом, — расскажи мне вот что. Феллах возвращается с корве. Двадцать дней отработал. Три недели, плюс дорога. Устал. Загорел до черноты — ещё чернее, чем был. Приходит домой. Дети бегут навстречу. Сколько у него детей?

— Двое-трое обычно.

— Пусть трое. Бегут. Кричат. Виснут на нём. Он лезет в мешок и достаёт... что?

— Пряники, — сказала Хатхор. — Медовые. На ту горстку меди, что вы ему выдаёте, как раз хватит на три пряника. Если подходящий сезон и мёд не подорожал.

— Три пряника. По одному на ребёнка. Дети счастливы?

— Еще как счастливы. Папа вернулся — это раз. Пряник — это два. Они получают пряники сколько, три-четыре раза в год? Это событие. Они будут вспоминать этот пряник до следующего.

— Хорошо. А теперь скажи мне: если бы он принёс не один пряник каждому, а два — они были бы в два раза счастливее?

Хатхор открыла рот — и закрыла.

Пепе ждал. Терпеливо. Как всегда.

— Нет, — сказала она наконец. — Не в два раза. Но больше. Немного больше.

— Немного, — кивнул Пепе. — А если бы он принёс мешок пряников?

— Это... — Хатхор нахмурилась, и это было так неожиданно на её лице, которое было создано для радости и улыбок, что даже Пепе стало слегка не по себе. — Нет. Мешок — это уже чересчур. Они бы объелись. Заболели бы животиками. И через час мешок перестал бы быть чудом. Он стал бы просто мешком.

— Именно. Мешок пряников не даёт в сто раз больше счастья, чем один пряник. Он даёт примерно столько же счастья — и больные зубы в придачу. Тебе ли, Хатхор, этого не знать. Ты это понимаешь лучше меня — ты богиня радости, ты измеряешь её, ты знаешь её законы. Радость не масштабируется линейно. Это первое.

Хатхор молчала. Браслеты не звенели — она сидела неподвижно.

— Теперь второе, — продолжил Пепе. — Тот же феллах. Те же дети. Он возвращается с корве. Без пряника. Потому что горстку меди не выдали — не хватило. Или потому что на рынке пряники стали дороже — мёд ушёл в Левант, в обмен на бревна. Дети расстроены?

— Немного, — сказала Хатхор, и честность стоила ей усилия. — Немного расстроены. Но отец вернулся — это главное.

— Верно. Немного расстроены. Не убиты горем. Не раздавлены. Немного. — фараон показал пальцами размер этого «немного». — Жизнь продолжается, и через день они забудут про пряник, потому что нужно помогать матери, гонять гусей, купаться в канале и делать все те вещи, которые делают дети.

— К чему ты ведёшь? — спросила Хатхор, и в голосе её было не раздражение, а настороженность цапли, понявшей что к ней подбирается охотник.

— К третьему, — сказал Пепе, и голос его изменился. Стал сухим и жестким, как пальмовый лист, уже год служащий навесом от Ра. — Представь, тот же феллах, те же дети. Только Нил в этом году подвел, паводок пришёл на три локтя ниже. А канал, который должен был подвести воду к полям четырнадцатого нома не докопан. Потому что мы потратили силы на варку пива. Потому что кто-то решил, что кувшин пива в неделю важнее шестисот локтей канала. Поля без воды, это сразу минус три четверти урожая. Нет, из номового хранилища конечно подвезут зерно — на то оно и нужно. Но хранилище конечно. Его хватит впритык. Если еще чего не случится. А если случится? Если в тот же год — саранча? Или песчаная буря?

Он встал, начал ходить к столу и обратно. Это случалось редко — обычно Пепе разговаривал сидя, экономя движения, как экономил всё.

— Тогда дети нашего феллаха будут не «немного расстроены». Тогда они будут голодны. По-настоящему голодны. Ты знаешь, как это выглядит, Хатхор? Я видел, тогда, после падения Древнего царства.

«У людей нет сил двигаться, дети плачут, юноши еле шевелят ногами, старики разбиты отчаянием.» — процитировал фараон надпись со Стелы голода. Вот это — настоящее несчастье. Не отсутствие пряника. Не два кувшина пива вместо трёх. Настоящее.

Хатхор не отводила глаз.

— Ты думаешь, я не видела? — сказала она тихо.

— Я знаю, что видела. И помнишь. Но память у тебя другая, Хатхор. Ты помнишь боль — но память о радости в тебе перевешивает. Потому что ты — это ты. Ты создана для радости, ты настроена на радость, как... — он запнулся, словно подбирал слово из языка, которого здесь не знали, — ...как инструмент настроен на определённый звук.

— Ты слышишь радость — и усиливаешь её, это твое. Твой дар. Очень нужный для Египта, не спорю. Без тебя это было бы весьма мрачное место. Ты ощущаешь, где радости не хватает и тянешься туда, помочь. А я же вижу риск катастрофы — и бросаюсь его предотвращать. И пока я жив — а я, видимо бессмертен, — предотвращение катастрофы будет важнее восполнения радости.

Он сел обратно. Выдохнул. Взял стилос. Покрутил в пальцах — не нервно, задумчиво, как человек, который подбирает следующее слово.

— У фараона, — он покачал головой, — нет возможности сделать всех очень счастливыми. Нет. Ресурсов не хватит. Всего мира не хватит. Времени не хватит. Но у фараона есть долг — сделать так, чтобы никто не был очень несчастлив. Понимаешь разницу? Это не одно и то же. Это вообще не одно и то же. Это две разные задачи. И моя — дороже.

— Дороже?

— Безмерно. Каналы — тысячи каналов, дамб, хранилищ — это только чтобы люди не голодали. Чтобы людей не убивали — нужна армия. Большая, дорогая армия, которую нужно кормить, одевать, вооружать, тренировать. Чтобы не случилось мора — храмы Сехмет, жрецы-лекари, лекарства, колодцы с чистой водой. Чтобы всё это работало — чиновники. Писцы. Надзиратели. Инспекторы. Мана для богов — потому что без маны боги слабеют, а без богов всё рассыпается. А откуда всё это берётся, Хатхор? Как ты думаешь?

Пепе наклонив голову смотрел на Богиню Радости. Он ждал ответа. Учитель, задавший вопрос классу.

— От людей, — сказала Хатхор.

— От людей. От тех самых людей, которым ты хочешь дать лишний кувшин пива. Каждый мешок зерна, локоть ткани, день работы, каждая молитва, да что угодно, хоть вяленая рыбешка — всё это исходит от них. Оно к ним же и вернется — в виде каналов, армии, лекарей, порядка. Но для того чтобы вернуться, оно должно сначала уйти. Чего, отметим, никто не любит. А это значит...

— Что все должны работать, — закончила Хатхор.

— Много работать. Все. От последнего феллаха, который черпает шадуфом из канала, до моего секретаря, который не спал двое суток, составляя ведомость по четырнадцатому ному. И до богов. До тебя, Хатхор. До Ра. До Птаха. Все работают. И значительную часть того, что производят, — отдают. Мне. А уже я решаю, куда это пойдёт. Не потому что я фараон. А потому что я — единственный, кто видит всю картину. Целиком. Семь миллионов человек, сорок два нома. Все каналы, все хранилища, все гарнизоны, все храмы. И если я ошибусь — хотя не «если», а «когда», потому что я ошибаюсь, не так часто, как мог бы, но ошибаюсь, — то цена ошибки — не пряник. Цена ошибки — смерть.

Он помолчал. За окном уже стемнело, и служитель бесшумно вошёл и зажёг лампу.

— И поэтому, — сказал Пепе, — я не буду пускать ресурсы на пряники. Каша — здоровая пища. Особенно если к ней добавить масло — мы увеличили производство кунжутного в прошлом году на четыре процента — и зелень, и овощи, и лук. Лепёшки. Рыба — когда есть. Яйца. Этого достаточно. Это не роскошь, но это жизнь. Здоровая, крепкая, рабочая жизнь.

— А пряники — несколько раз в год, по праздникам. Чтобы были чудом. Чтобы дети помнили. Чтобы ждали. Если давать каждый день — перестанут ждать. Перестанут радоваться. И тогда тебе, Хатхор, придётся придумывать что-то ещё. А потом ещё. А потом ещё. И так без конца. Потому что привыкание — закон природы. Единственное, к чему человек не привыкает, — это голод. Вот к нему точно нет.

Хатхор сидела тихо. Браслеты молчали. Лицо её — прекрасное, вечно юное лицо, созданное вызывать любовь — было серьёзным, почти суровым, и это было странно, как странен бывает ясный день с солнечным затмением.

— Ты говоришь так, — сказала она наконец, — будто счастье — враг.

— Нет, не враг. Роскошь. А я не могу себе позволить роскошь. Пока не могу. Может быть, через еще тысячу лет, когда все каналы будут достроены, хранилища будут забиты на три года вперёд, а на границах тишина — может быть тогда. Я увеличу тебе бюджет на праздники. С пивом, с пряниками, танцами и песнями, ожерельями из сердолика для каждой женщины в каждом номе. Но не сейчас. Сейчас — каналы. Сейчас — зерно. Сейчас — выживание.

— Мы уже выжили, Пепе, — тихо сказала Хатхор. — полторы тысячи лет назад — да, выживали. Но сейчас? Хранилища полны. Армия сильна. Каналы работают. Может быть, «сейчас» — это и есть то «тогда», которого ты ждёшь?

Пепе посмотрел на неё. Долго. И в этом взгляде — если бы Хатхор умела читать фараона так, как он читал папирусы — было что-то, чего она не ожидала. Не упрямство. Не холодный расчёт. Страх. Не обычный страх — перед врагами, голодом или болезнью. Другой. Страх человека, который пришел в голодную страну и увидевшего обочины дорог, заваленные костями со следами зубов. И с тех пор не может отойти от края, потому что боится, что стоит отвернуться — и бездна вернётся.

Но он ничего не сказал об этом. Разумеется.

— В Египте, слава богам, — сказал он вместо этого тоном, каким зачитывают ведомость, — даже не тепло, а жарко. Значит, можно обходиться необходимым минимумом одежды. Просто относиться к ней бережнее. Босиком можно ходить весь год. Дома большие не нужны — на семью достаточно восемь локтей на восемь из хорошего самана. Всё равно спать лучше на крыше — я пробовал, превосходно, звёзды и свежий воздух. Зимой, да, пару месяцев на улице прохладно ночью, придётся потесниться внутри, ничего. Что до счастья...

Он поднял палец — жест учителя, подошедшего к главному.

— Несколько пряников в год — дадут детям необходимое счастье. Им хватит, дети умеют радоваться. Женщинам — несколько браслетов, новая туника раз в... — он заглянул в какой-то список, которого, Хатхор могла поклясться, секунду назад не было, — раз в три года.

— Два, — сказала Хатхор.

— Два?

— Два, Пепе. Раз в два года. Лён после двух лет стирки становится настолько тонким, что просвечивает. Я понимаю, что для тебя это не аргумент...

— Это аргумент, — неожиданно поежился Пепе. — Просвечивающая одежда подрывает достоинство, а достоинство — элемент порядка. Хорошо. Раз в два года. Я скорректирую.

Хатхор моргнула. Фараон уступал редко, когда дело касалось расходов. Почти никогда.И когда он говорил «Я скорректирую» это означало пусть маленькую, но победу.

— Мужчинам, — продолжал Пепе, словно ничего не произошло, — субботний отдых. Рыбалка. Разговор с соседом под кружку пива — одну кружку, Хатхор, не ведро. И жена, в конце концов, на что нужна.

Хатхор подняла бровь.

— Это ты сейчас о функции деторождения или о функции утешения?

— О функции общего назначения, — сказал Пепе с таким каменным лицом, что невозможно было понять, шутит он или нет. Вероятнее всего — нет. Пепе не шутил. Пепе экономил на шутках.

Хатхор встала. Браслеты зазвенели — движения богини становились резче, когда она злилась.

— Ты невозможный человек, — сказала она. — Ты знаешь это?

— Я возможный бог, — ответил Пепе. — Что хуже.

Она пошла к двери. И уже почти вышла, когда за спиной раздалось шуршание папируса — узнаваемое, сухое, подобно шёпоту песка по камню — и голос фараона сказал:

— Хатхор.

Она обернулась.

Пепе уже сидел за своим столом, уткнувшись в бумаги, и не смотрел на неё. Стилос двигался по папирусу — быстро, точно, мелким чётким почерком, который был бы уместнее в прусской канцелярии, чем во дворце фараона.

— Добавим в каждую третью субботу кувшин пива на работах, — сказал он, не поднимая головы. — Один. На человека. И по рыбе — солёной. Тоже по одной на работника. Вроде как рыбаки Красного моря наконец наладили засолку. Сколько лет на это ушло... — он пробормотал что-то на языке, которого Хатхор не знала и никто в Египте не знал, — сотня лет, чтобы научить людей солить рыбу, сотня... Dummköpfe.

Он записал что-то в папирус. Немного подумав, дополнил. Потом поставил печать — маленькую, личную, которую носил на шнурке на правой руке и которая означала: приказ вступает в силу немедленно, без дополнительных согласований.

— Ступай, — сказал он. — У меня вечерние отчёты.

Хатхор улыбнулась — в макушку фараона, уже склонившегося над бумагами. Не победной улыбкой — нет. Мягкой. Почти нежной. Той, которой она улыбалась молодым матерям и влюбленным.

— Спокойной ночи, Пепе, — сказала она.

— Ночь будет рабочей, — привычно сварливым тоном ответил он.

Она вышла. Браслеты позвякивали все тише, пока совсем не затихли за поворотом коридора.

Пепе сидел.

Стилос не двигался. Фараон смотрел в папирус, но не читал — глаза его были неподвижны, как у человека, который смотрит не на то, что перед ним, а на то, что внутри.

Кувшин пива каждую третью субботу. Рыбка соленая. Туника раз в два года вместо трёх — Хатхор тут права, иначе просто неприлично. Пряник для детей, по праздникам. Мелочи. Пыль. Песчинки, которые ничего не весят по отдельности — но из песчинок состоит пустыня, а пустыня пожирала царства и до него, и будет пожирать после.

Он знал, что Хатхор права. Частично. Знал — тем глубоким, потаённым знанием, которое не записывается в папирус и не подлежит учёту. Знал, что люди — не шадуфы. Их нужно только чинить и смазывать, а люди другие. Что песня на канале стоит больше, чем четыре процента производительности, которую она даёт. Женщина получает новую тунику и у нее меняется походка, это видит муж и чувствуют дети. И дом её становится другим домом.

Знал — и не мог. Не мог разжать руку. Не мог перестать считать. Каждый кувшин пива фараон машинально перекладывал в локти прокопанного канала. За каждой туникой видел шлюзовой затвор. Каждый дурацкий пряник для него был одной двухсоттысячной частью того запаса, который стоит между его Египтом и бездной. Вроде не так и много, но умножь двести тысяч на семь миллионов. Да даже на полтора миллиона детей.

И бездна — он знал это точно, с уверенностью очевидца — никуда не делась. Ладно. Он обмакнул стилос в чернила, глаза заскользили по вечерним отчетам. Отчет четырнадцатого нома, учесть дополнительный расход ячменя на варку пива. Ordnung muss sein. Где-то внизу свитка, небольшая пометка. Одно из трехсот распоряжений за сегодня.