Пасынки Солнца

Фениксы. Глава 1. Пророчество

Зима теснила вялую осень, от горького дыма костров из опавшей листвы, как от ладана, кружилась голова. Понурив голову, лошадь неторопливо брела вверх по тропинке, цокот копыт далеко разносился по примолкшему лесу. Нарушившим законы тяготения ручьем, путь вылился на гребень холма, где деревья редели, открывая взору укромную долину. Обилие распаханных полей, пятна овечьих стад, как заблудившиеся в поднебесье облака. Лампадками поблескивали огни деревеньки, собачий брех и запах домашней стряпни стелился над ней, далекий пока, но осязаемый уже сейчас, в преддверии. Схваченные вечерним морозцем навоз и грязь на узких улицах, хлопоты хозяев, собирающих в загоны вернувшуюся с последнего в этом году пастбища скотину, перебранка супругов, оханье над припозднившимися отпрысками. Маленький тесный человековейник; маета бессмысленных, но обязательных, как дыхание, разговоров, масса ненужных, слишком громких, слишком упрямых слов; запах нечистот, неизменный, низменный, духоты и дурной, прогорклой пищи, пропотевшей одежды, болезней, немощи, пороков. Все, что от века свойственно крикливому, суетному, несовершенному человеческому роду.

Кобыла споткнулась, и придремавший Даниил едва не вывалился из седла. Рассеянный взор его скользнул над кукольными крышами деревеньки, миновал громаду замка и остановился на серебряной плошке озера. Закатные пальцы солнца ласково перебирали его струящиеся волны-пряди, гладили бронзово-матовую ширь. Сжав коленями тугие бока лошади, Даниил заставил ее поспешить: замковые ворота запирались на исходе вечера.

Кобылу он отдал на попечение тороватому крестьянину, и оставшийся путь до крепостных стен проделал пешком. Земля студено хрустела под ногами, как галька, влажный воздух нес запахи пресной воды и близкого холода. В город он прошел одним из последних, и, не задерживаясь, направился прямиком в крепость.

- Я зовусь Дэниэлом, сыном Тверда из Тавриды, и прибыл в славный Камелот, дабы выразить почтение сиятельному князю Амброзию. И доложите также, что я изъявляю желание участвовать в великой охоте на разоряющего здешние земли вепря, - сообщил он стражникам, остановившим его на входе в чертог правителя.

Ожидая приглашения внутрь, рассматривал убранство замка: никакой вызывающей пышности, новехонькая кладка, порядок и чистота во внутреннем дворе. Каковы бы ни были Дети Ночи, смрад людских поселений они переносили с таким же трудом, как и фениксы.

Глашатай вернулся, поманил за собой. Распахнулись высокие двери, открывая взору величественный пиршественный зал, полный рыцарей. Даниила представили собравшимся, сам наместник встал, чтобы приветствовать его. Феникс низко поклонился, скрыв тем самым невольную улыбку: вполне могло сложиться и так, что первые почести отдали бы ему, а не князю. Но Водящие распорядились иначе.

- Любезный сэр Дэниэл, тавридский гость, ты, верно, прибыл издалека, - негромкий суховатый голос Амброзия был полон приязни и тепла, его молодое мужественное лицо выражало торжественность. – Раздели скромную трапезу со мной и сими благородными мужами, моими соратниками. Садись, будь любезен! – князь повел рукой, небрежный жест человека, привыкшего к всеобщему послушанию.

Рыцари потеснились, освобождая место вновь прибывшему товарищу, неслышно подошедший сбоку паж принял у Даниила дорожный мешок и плащ. Наместник сел, феникс и воины последовали его примеру. Рыжеволосый кравчий, явный уроженец здешних краев, наполнил кубок Даниила благоухающим вином. Пригубив вместе с остальными за собственное здравие, феникс бегло оглядел собравшихся.

Все, как один, статные здоровые мужчины, широкоплечие, загорелые, некоторые отпустили бороды по местной моде. Взгляды ясные и открытые, приветливые, словом, дружина под стать своему предводителю. Мужи, подобные им, затаив обиду в сердце, томятся ее тяжким бременем, и предпочитают прежде действовать, а уж потом размышлять о последствиях. Но была среди этих отважных молодых львов и лисица, хитрая, старая, опасная.

По левую руку от Амброзия, называвшего Даниилу имена присутствующих рыцарей, кутался в меховую мантию седоголовый старик; его глаза были прикрыты сморщенными веками, в лице – равнодушие пополам с сонливостью, но именно он являл собой самую грозную силу из всех собравшихся. Его имя Амброзий назвал последним.

- …И любезный моему сердцу Мирддин, астролог и чародей, мой и предшественников моих на этой земле наставник, превелико искусный в тайных, колдовских науках! – с этими словами князь вновь поднял кубок, на сей раз в честь Мирддина, рыцари повторили жест, и залпом осушили чаши.

Лишь Даниил и маг ограничились тем, что промочили в благородном напитке губы. В планы обоих попойка не входила.

- Добрый сэр Дэниэл, ты прибыл в эти земли с праведной целью, - продолжал меж тем беседу Амброзий.

«Разумеется, с праведной, - зная, что Вениамин не одобрит, не смог удержаться от колкости Даниил. Слишком несвоевременной оказалась его миссия. – Только вы, князь, даже не подозреваете, насколько далеки от истинной причины моего здесь присутствия».

Вслух он отвечал:

- Известие о чудовищной напасти, поразившей ваши владения, сир, достигло моих ушей, когда я пребывал Роме, священной столице королей. И там же, на алтаре святого Митры, я дал обет, что не вернусь в родные края до тех пор, пока не помогу вашей стране избавиться от бедствия!

- Клятва, достойная благородного мужа! – одобрил Амброзий, и остальные воодушевленно выразили свое согласие. Обеты, гейсы, запреты и табу являлись для этого общества наилучшим оправданием безрассудных поступков.

И только отрешенный Мирддин тонко скривил губы в ответ на речь Даниила.

- Я приветствую в рядах своих союзников столь благочестивого рыцаря, как ты, - принялся расточать похвалы князь, но сморщенная рука мага коснулась его локтя, и Амброзий отвлекся.

Пока они шептались, Даниил успел воздать должное хозяйской пище, односложно отвечая на разнообразные вопросы сотрапезников или просто кивая. Рыцарей помоложе интересовала страна, таинственная Таврия, из которой он прибыл; ветераны хотели узнать, в каких битвах он стяжал себе славу. Пир шел своим чередом.

Мирддин шептал что-то сквозь бороду на ухо своему покровителю, ленивые глаза его были все так же прикрыты. Наконец, Амброзий, потемнев челом, кивнул, и маг, пряча ладони в широкие рукава мантии, отпрянул от него.

- Любезные друзья! – провозгласил наместник, и раздобревшие от обильной еды и хмельного питья рыцари утихли. – Я горд тем, что столь отважные и смелые воины, такие, как все вы, мои соратники, и сэр Дэниэл в их числе, присутствуют сегодня вместе со мной в этом пиршественном зале. Однако времена нынче настали суровые, и, как ни прискорбно мне говорить об этом, назвавшийся другом может, подобно чудовищному девоне, преобразиться во врага в миг, когда этого менее всего ждешь. Да простят меня добрый сэр Дэниэл и вы, мои верные рыцари, но, будучи облеченным сановной властью, я вынужден убедиться в том, что наш таврский гость – муж честный и благомыслящий. Завтра на закате тебе предстоит ордалия, испытание нелегкое, но надежное; в случае благоприятного исхода я первый назову тебя братом. Я не настаиваю, а прошу, сэр Дэниэл; во благо империи и светлого Митры, а не по собственной прихоти обязан я настоять на этом условии. Ты согласен?

«Старый, стреляный воробей, - хмыкнул Даниил, и теперь уже Вениамин всецело поддержал его. – Надеешься вызнать, кто я такой, и принять подобающие случаю меры. Не поздно ли спохватился?»

Амброзий глядел пристально, хоть и несколько смущенно: видно, не по душе ему пришлось предложение старца. Даниил взглянул в прозрачные, яркие глаза князя, и молча кивнул. Полные губы наместника тронула слабая, с грустинкой, улыбка.

- Воистину ты муж, сильный духом! – с чувством произнес он. – Всем сердцем я уповаю на то, что на завтрашнем испытании светлый Митра осенит тебя своей милостью.

«Так и будет», - подумал Даниил. Он знал, что не ошибется.

*

Узкий свинцовый ручеек из ковша в руках князя, матово переливаясь, пролился на обнаженную грудь. Мягкое и горячее прикосновение, и звук спокойных, звучащих так обыденно, слов:

- Клянусь, что пришел в эту землю с чистой душой и благими помыслами! Клянусь, что не замыслил ничего дурного против ее правителя и обитателей! Клянусь своими словами и поступками принести ей процветание!

Солнечный камень дрожит и трепещет в груди, опаляя нутро так, что любое прикосновение извне кажется нечаянной лаской, поцелуем, дарующим прохладу.

Рыцари, затаившие дыхание, и сосредоточенно-суровый князь, он же верховный жрец, не сумели сдержать облегченных вздохов, когда Даниил отер остывший свинец со своей нетронутой ожогом груди.

- Быть посему! – воскликнул Амброзий, передавая жрецу-помощнику отслужившую кузнечную форму. – Добрый сэр Дэниэл, позволь выразить тебе мое почтение и предложить не службу, но вечное расположение мое и моих соратников! Свидетельствую, что ты тот, за кого себя выдаешь!

Рыцари разразились приветственными криками, лязгнули вынутые из ножен мечи. Даниил преклонил колени, и хищное жало княжеского клинка коснулось его плеча. Зазвучали слова присяги, Даниил несколько отстраненно понял, что произносит их он сам. В стороне от звуков его голоса и биения десятков мужественных сердец распускался цветок холодного гнева: Сын Ночи узнал противника. Даниил подумал, что предпочел бы сотню раз пройти испытание расплавленным свинцом, чем однажды столкнуться с открытой ненавистью существа столь же могущественного, как он сам. Но феникс знал - сейчас маг атаковать не будет: у него нет на то законного основания. Позже, когда улягутся страсти.

«Ты стал слишком много думать о грядущем, - произнес могучий голос в его голове. – Не уподобляйся слабым. Предоставь нам зреть нити судьбы».

- Быть посему! – склонил голову Даниил, и Амброзий, отнеся последние слова на свой счет, протянул фениксу его собственный меч – вещицу, коей в мире смертных придавали несоразмерное ее истинной ценности значение.

Приветствовав нового товарища громкими криками, рыцари во главе с Амброзием покинули часовню и направились в замок, в привычный взору Даниила пиршественный зал. Столы были накрыты к их приходу, широкие кубки наполнены сладким вином, у очага пажи крутили насаженную на вертел, истекающую жиром баранью тушу.

Без хмеля повеселевший князь указал Даниилу место во главе стола, по правую руку от себя. Феникс обнаружил, что сидит лицом к лицу со своим непримиримым врагом.

- Зачем ты явился сюда, драконья марионетка? – прошипел маг, воспользовавшись шумом приготовлений к пиршеству.

Даниил покачал головой, давая старцу понять, что не расположен говорить о сокровенном в присутствии свидетелей.

Сын Ночи в ответ на этот жест поморщился, плотнее запахиваясь в свои белые одежды, и принял безучастный вид, который и сохранял до конца торжества.

- Оставь нас одних, - вполголоса велел он Амброзию, когда прислуга и оруженосцы принялись разводить хмельных рыцарей по покоям. – Я хочу с глазу на глаз побеседовать с нашим юным воителем, - тонкие губы, обрамленные белесой бородой, презрительно скривились.

Князь, который лишь выглядел нетрезвым, кивнул друиду и подарил Даниилу неожиданно проницательный взгляд.

- Дело твое, мой добрый Мирддин, толкуй с нашим тавридским товарищем, о чем пожелаешь. Но советую запомнить вам обоим: в своем замке я не потерплю распрей меж союзниками. Прошу позволения откланяться, любезные друзья!

Даниил и Сын Ночи встали, отдавая дань уважения наместнику. Князь удалялся скорым шагом, приказывая покинуть помещение замешкавшимся слугам. Вскоре феникс и маг остались в одиночестве.

Даниил вышел из-за стола и приблизился к камину, маг, напротив, плеснув себе вина, сел на место.

- Ты явился без свиты, я удивлен, - вполне миролюбивым тоном начал Сын Ночного племени. – Но не было уговора о том, чтобы тебе быть здесь.

- И все же я здесь, - отозвался Даниил, вкладывая руки в очаг. Огонь встрепенулся, пламя застенчиво лизнуло ладони, как пес, истосковавшийся по хозяйской ласке. – Не догадываешься, почему?

- Я не намерен играть в загадки с таким, как ты, - зашипел маг и, судя по булькающим звукам, осушил кубок. – Тебе не место в землях, кои по праву принадлежат мне и моим собратьям. И я скажу один раз, но больше повторять не стану: убирайся, откуда пришел, и забудь дорогу сюда, и закажи другим, кто подчиняется гадам, то же самое. Если поступишь, как я говорю, тебе не причинят вреда.

- Ты угрожаешь мне, хоть я пришел с миром и один? – подняв бровь, вопрошал Даниил у пламени. Жаркий язык огня жадно, изголодавшись, лизал его кожу. Кровь кипела и пела в жилах, солнечный камень, как маленькое светило, как второе сердце, гнал по венам магию. В любой момент феникс готов был атаковать.

- Не так ты прост, как кажешься, - раздался за спиной Даниила голос, похожий на сухой старческий кашель. – Ты говоришь, что пришел с миром и один, но разве такие, как ты, могут быть одни?

- Ты не намеревался играть со мной в загадки, - пожал плечами Даниил. Как он и думал, маг оказался опасным противником: эта короткая пикировка начинала утомлять, но феникс знал: поддайся он утомлению – поединок будет проигран. С сожалением вынув руки из камина, он повернулся к старцу. Тот комкал в смуглых узловатых пальцах пустой кубок.

- Я пришел с миром, да, это так, - сказал Даниил, и пламя в очаге взметнулось, гулом подтверждая его слова. Сын Ночи и бровью не повел. – Но я готов к войне. Если хочешь ее, скажи: когда и где, и мы сразимся.

- Самоуверенный наглец! - рассмеялся старик. Его длинные, слишком резвые для столь престарелого мужа, каким он казался, пальцы безостановочно мяли тяжелый бронзовый кубок. – С чего ты решил, что я вступлю с тобой в поединок?!

- Иначе пострадает все твое племя. Твой отказ или попытка вероломно убить меня будут расценены как начало боевых действий против моего народа. Фениксы готовы к ответному удару, и ударят они по всему острову в целом, не щадя ни тех, чей век скоротечен, ни вас, Лунное отродье. Вина за гибель твоих сородичей падет на тебя. Спроси свое сердце, если оно еще не сгнило у тебя в груди, готов ты приять подобную участь?

- Вижу, ты основательно подготовился ко встрече со мной, - произнес маг, скрывая присмиревший взгляд под усталыми веками. – Твои змеи – мастаки выдумывать подобные каверзы. Ты прав, я не могу не принять твой вызов, - старик вздохнул. – Но как я могу знать, что в случае моей победы ты и твои родичи оставите нас в покое?

- Я – посланник фениксов и обладаю правом говорить от имени их всех, и да будут Солнце и его дети земные свидетелями в том, что я говорю правду. Если ты, Сын Ночи, одолеешь меня в равном бою, и я паду, сраженный рукой или искусством твоим, то сей остров отойдет в полное твое и соплеменников твоих распоряжение до тех пор, пока не разгорится новый огонь войны между нашими родами. Быть посему!

«Я принимаю твою клятву», - сказал Вениамин и старец, словно услышав, повторил в слово свидетельство дракона.

- Назови час и место, - приказал Даниил. Он чувствовал, что все сделал правильно, но, видит Отец, как же он устал!

- Князь назначил ловитвы на последний день этого месяца, - маг хмыкнул, и бросил фениксу измятый кубок. В скомканной бронзе намертво отпечатался промозглый холод его прикосновений. – Там мы и встретимся с тобой, ящерицын глашатай, и сойдемся в битве, и горе тому, кто уступит в ней.

- Горе ему и его роду, - как эхо, отозвался Даниил, и, отвернувшись к огню, ждал, когда маг уйдет. В потрескивании углей ему слышалось обещание победы.

«Слишком мало шансов, что он убьет тебя, - нарушил ход его размышлений бесплотный голос Вениамина. – Но с выводами торопится рано. Софья прозревает пряжу, что вьется сейчас на веретене судьбы. Ты будешь предупрежден».

- Не смерть меня пугает, но неизбежность, - негромко произнес Даниил в остывающий очаг. – Скажи, Водящие когда-нибудь ошибаются?

«Грядущее изменчиво, не многим из нас под силу читать его скрижали. Мне не доступно полотно времен, я пророчествую, опираясь на опыт и анализ, но Софья зрит сквозь тьму, и не было еще случая, чтобы она ошибалась. Все прочее узнаешь позже».

- Порой я думаю, что мы поступаем несправедливо по отношению к Детям Ночи, - покачал головой Даниил. – Нам ведомо больше, чем доступно им.

«Всегда ли это благо? - возразил дракон. – С равной вероятностью Софья может предсказать твою гибель. И ты вступишь в бой, заранее зная, что будешь убит. Что ты предпочел бы в таком случае?»

- Не знать, - феникс зябко повел плечами, как будто услыхав в предположении свой приговор.

«Вот и Дети Ночи – не знают», - Вениамин улыбнулся. Иногда Даниил напоминал ему ребенка, каким был много лет назад. Оставалось надеяться, что наступит время, когда разум его Ведомого окончательно излечится от подобных трансформаций.

Потому что дети - неподходящая для Солнечного рода раса. Другая раса.

- Ты прав, как и всегда, Водящий, - усмехнулся Даниил, и, успокоенный, дракон послал ему тепло своих мыслей. – Отправлюсь-ка я, пожалуй, в покои: князь обещал скрасить мое одиночество наложницами с Востока, сладкими, словно шербет.

«Будь они столь же сочны, как мясо годовалого олененка, я пожалел бы, что меня нет с тобой», - отозвался Вениамин, и, утвердив тяжелую морду на горячем плече Софьи, погрузился в безмятежный полуденный сон.

*

Рассветная пора – зыбкая, зябкая. В призрачном воздухе дрожат паутинки, холодно посверкивают на них капли студеной росы. Красновато-бурые стволы осин выступают из тумана медленно и торжественно, их кроны пропадают в кисейной пелене. Шуршит под копытами кобылы причудливый ковер из листьев.

Голоса собачьей своры звонкие и азартные, трели рожков вонзаются в безмятежность пробуждающегося леса, и тонут, растворяются в ней. Хрусткий, хрупкий ледок на редких лужах разбивается вдребезги, сохраняя разломанный след подковы.

Даниил отстал от основной массы загонщиков, и, спустив поводья, плутал меж деревьями-призраками. В голове, как рыбы в садке, бились мысли.

«Ты не умрешь, - сказал Вениамин, - и, следовательно, победишь».

Безысходность звучала в молчании его слов, и неизмеримая печаль, и Даниил, остро почуяв ее, не смог не спросить:

- Что случилось?

Дракон вздохнул, там, далеко на благословенном полуострове, переминаясь после удачной ночной охоты с одной тяжелой ноги на другую. Его мощная, могучая грудь ходила ходуном, вдыхая густой морской воздух, впитавшие силу солнечного свечения золотые глаза мерцали. Дракон не спешил отвечать Ведомому.

Даниил ждал, не зная, нужно ли настаивать: не столь давно они с Вениамином обсуждали возможность его поражения, и феникс сомневался, хочет ли он знать правду о своей скорой смерти. Быть может, Водящий сжалился и решил обмануть его, хотя драконам неведома жалость и они никогда не лгут. Но все бывает в первый раз, и оттого звучала в мыслях Вениамина эта глубокая, невыразимая словами печаль.

Другой причины для беспокойства Даниил не находил.

«Я должен тебе сказать, - вздохнул дракон вновь. – Иначе скоро ты сам узнаешь».

- Я не желаю знать! – слишком поспешно, слишком громко возразил Даниил, и девушки-наложницы, задремавшие только под утро в его объятиях, заворочались на простынях. – «Забудем, Вениамин».

Водящий усмехнулся, складывая крылья и готовясь улечься на теплый пол пещеры рядом со своей самкой. Они составляли хороший унион: феникс и дракон, - они были друг другу ближе, чем кровные родственники, чем самая любящая супружеская пара, и оба они знали, почему так: в их отношениях не было места сомнениям и лжи. Поэтому Вениамин сказал:

«Я не волнуюсь за исход твоего боя, ибо чувствую, что мое будущее простирается дольше завершающего месяц дня в стране островных варваров. Будь иначе, я сделал бы так, чтобы и ты знал это. Нет, ты не умрешь, и, следовательно, победишь, но… Твоя сестра – вот кто меня тревожит. Ночью она покинула родовой замок, и направляется к тебе, одна, на диске, закрывшая свой разум для увещеваний. И нет у нас средства, чтобы остановить ее».

«Моя сестра! – потрясенный, Даниил выпростался из кольца смуглых рук наложниц и, встав с ложа, заходил из угла в угол обширной комнаты. – Вы не сумели остановить ее, никто, даже Елена?!»

«Елена не покидает пещеры».

«Но Смирна… почему?»

«Софье было видение. И довольно об этом. Ты должен был знать – ты знаешь. Все прочее подвластно лишь Пряже».

«Когда мне ждать ее?»

«Ночью, накануне битвы».

И вот – где-то там, наверху, теплая ночь плывет над умытым вечерней росой миром, и темное небо сливается с морем, и дышит в такт прибою. Где-то там, далеко, Вениамин сонно моргает своими огромными рыжими глазами; они сверкают в темноте южной ночи, как маленькие жаркие тигли. И близко, здесь рядом, в замке, спит Смирна, золотые волосы рассыпаны по подушке, спит, утомленная дальней дорогой и еще более длинным ночным разговором.

А Даниил смущен и растерян, и не ведомо отныне ему, как лучше, как должно быть: он не умрет в битве с магом, и, следовательно, одержит верх, но будет ли это победой, феникс не знает. Когда-то знал, теперь нет. И Водящий не станет – не посмеет или не сможет - подсказывать ему.

«Таков удел смертных, - думается Даниилу, и он вскидывает незрячее сейчас лицо к сочащемуся сукровицей тумана рассветному небу, лишь чудом не врезаясь в низко нависшую над тропинкой ветку. – Пряжа их судьбы скомкана и переплетена подчас с другими накрепко, не распутаешь; она удавкой стискивает горло, и душит, душит до тех пор, пока не найдется в руках силы, чтобы разрубить, искромсать ее острым клинком… А затем свершившему это останется лишь смотреть в унынии на разорванные пряди, тщетно пытаясь связать их заново. Как могу я изменить в своей судьбе то, что уже предначертано; как мне сделать непрямой мою дорогу, коя уже предсказана; как избежать мне своей участи?.. И хочу ли я этого?..»

Так думал Даниил, а Водящий молчал, ибо не знал, что сказать: всей вековой мудрости его и собратьев не хватало, чтобы дать совет помощи одному запутавшемуся фениксу. И Даниил сделал выбор сам, как великий прародитель его расы когда-то, он выбрал за себя и за весь свой род: так ему казалось. А те, кто знают больше и видят дальше, хранили молчание. И продолжалась жизнь.

Где-то в глубине леса разрозненный собачий гвалт слился в единую ликующую мелодию. Очнувшись от раздумий, как от дремы, Даниил пришпорил кобылу, и вскоре грохот ее копыт слился с топотом скакунов княжеской охоты: собаки подняли зверя и вели его навстречу загонщикам.

«Когда и где?» - беззвучно вопросил Даниил, поравнявшись с лошадью мага.

Тот повернул к фениксу сонное лицо, лукавая усмешка приподняла кончики сморщенных губ.

«Здесь и тотчас, - отвечал он, и за безразличием и скукой в его выцветших глазах плясали демоны азарта. – Ты еще можешь без позора отступить».

«Не могу», - пожал плечами Даниил, и маг, нагнувшись к шее лошади, зашелся щелкающим смехом.

Охотники вырвались из-под прикрытия деревьев, и зверь предстал пред ними во всей красе: огромный, как сын первых детей земли, яростный и готовый к битве. Тесным кольцом окружили его гончие, и злобно, задиристо тявкали, но нападать не смели: две из них лежали бездыханные, распластав внутренности по скованной морозом траве, дымок курился над свежей требухой. Второй круг образовывали загонщики, их рожки и трещотки создавали чудовищную какофонию. Мелькали дротики и стрелы, пронзенный ими, вепрь щетинился древками, но многочисленные уколы лишь сильнее распаляли зверя. Завидев кавалькаду рыцарей во главе с князем, вепрь внезапно взметнулся, быстрый и мощный, как ураган; собаки, визжа, повисли на нем - лишь для того, чтоб быть втоптанными в землю тяжелыми копытами; загонщики орали и улюлюкали, но зверь уходил.

- Уйдет! – поплыл над полем звонкий голос князя; дав шенкелей коню, он помчался вслед вепрю, вздымая копье. Остальные рыцари прянули за ним, как пена в кильватере флагмана; лишь феникс и маг замешкались.

- Уйдет, - насмешливо скривил губы Мирддин. – Глупцы, он уходил от них десятки раз, собирая кровавую дань с охотников и людей! Но, быть может, он ждал своего ловчего? Вот мое оружие, пришелец, иди, найди его, и бейся с ним, а я последую, как тать, по твоим пятам, и полюбуюсь на новую жертву снежного вепря. Иди, сразись с ним, как со мной!

- Чудовище, вскормленное человечьей плотью! – вскричал Даниил, взглядом следя за уносящейся вдаль кавалькадой; его слух впитывал разочарованный крик промахнувшегося князя, стоны раненых загонщиков, скулеж осрамившихся собак, и тонкую, едкую насмешку мага. – Ты принес смерть туда, где правишь сам! Воистину темны твои помыслы!

- Не тебе меня судить, - отмахнулся Мирддин. – Он такой же мой подданный, как и смертные, и даже лучше иных из них, ибо верен безоглядно и отважен, как не многим дано. Иди же, не медли, вкуси свою судьбу!

«Искуси судьбу!»

Мотая вдруг отяжелевшей головой, Даниил развернул кобылу по направлению к лесу и, нещадно погоняя ее, помчался назад, под сень призрачных, искупанных в смоле рассвета деревьев. Маг не преследовал его; скукожившись в седле, он проницал духом пространство, созидая канал, который послужит проводником между ним и смятенным, загнанным зверем, его живым оружием. Взвихрилась чужая магия, найдя цель; Даниил, не мудрствуя лукаво, воспользовался ею, как путеводной нитью, и вышел к бурелому, где, неистовый, затаился вепрь. Кобыла прядала ушами, хрипела, чуя кровь и неукротимую злобу, Даниил спешился. Хлопнул по подрагивающему крупу, отпуская лошадь прочь. Но, верная хозяину, она не ушла; перебирала нетерпеливыми ногами, выкачав глаза, фыркала, ждала исхода битвы.

Вепрь зашевелился, почуяв новую мощь в изъязвленном стрелами теле и врага, что пришел отнять ее вместе с жизнью. Налитые кровью глаза холодно и пристально следили за каждым движением Даниила, короткая жесткая шерсть на могучем загривке вздыбилась. Как потревоженный над миской пес, вепрь обнажил клыки, слюна, подобно пене морской у подножия утесов, бурлила в красной пасти. Медленно, не отпуская взглядом напрягшуюся, закаменевшую в напряжении фигуру зверя, Даниил расслабил пальцы правой руки, встряхнул ими, и в ладонь удобно легло древко огненного копья.

«Тебе известно, что я знаю, - пришла из ниоткуда мысль Вениамина; вдвойне сейчас далекого для захваченного противостоянием феникса. – Снежные вепри неуязвимы, их шкура – гранитный камень. Целься в темя, где не растет шерсть, только так ты сможешь его поразить».

Даниил смолчал, не имея возможности даже на миг отвлечься от настороженно следящего за ним зверя. Угрюмые кабаньи глаза заволакивала хмарь безрассудства и гнева, лишь железная воля друида, выжидая, не давала ему напасть. Даниил отчетливо видел свою цель – крошечный безволосый кругляш на запачканной кровью макушке, меж вытянутых мохнатых ушей, размером с мелкую монету; настолько очевидная мишень, что не промахнешься и с закрытыми глазами. Феникс прочнее упер ноги в землю, поигрывая копьем, вепрь ринулся в атаку, свободный от оков разума, и Даниил ударил.

«Что ты делаешь, Дон, нет! – протяжно вострубил бесплотный голос Водящего в мозгу феникса. – Ты не можешь изменить судьбу!»

Чудовищная сила инерции, как раскаленный прут, впилась в его плоть от запястья до локтя, рука онемела. Валясь наземь под тяжестью вепря, Даниил уже знал, что промахнулся. Он знал это с того момента, как выбрал себе другую цель. Расщепленное древко копья осколками золотого дождя стекало по чубатой макушке зверя, солнечной пудрой посверкивало в складках кожи. Уцелевшая рука рванула с пояса нож - оружие слабых и нецелых людей, оно могло бы пригодиться сейчас, - но Даниил заставил пальцы разжаться.

«Проверим, - оскалившись от тяжкого удара об землю, отозвался Даниил. – Дозволь мне проверить!» - и вся магия и воля феникса сосредоточились на том, чтобы не дать телу последовать естественным для него инстинктам выживания.

Стиснутая тяжестью зверя, грудь горела, что-то лопалось и рвалось под жадными, мстительными клыками, одежда вдруг стала Даниилу велика и тяжела, как украшенный драгоценностями саван царей Персеиды, тысячи солнц вспыхивали и гасли перед распахнутыми веками, и у всех них был кровавый, дикий, торжествующий взгляд.

«Софья ошиблась, - с трудом улыбаясь, думал Даниил, пока острые копыта вепря втаптывали его скрипящую плоть в мерзлую землю, а жаркая слюнявая морда тыкалась в грудь в поисках солнечного камня. – Сейчас я буду мертв, и Софья ошиблась; она ошиблась, Водящий, и это значит… значит…»

Вепрь досадливо взревел, когда пульсар солнечного камня опалил его пасть, но занятия своего не оставил. Дыхание, как раненая птица, кружилось над остывающими губами Даниила. И меркли где-то там, далеко, волшебные диски драконьих глаз.

«…это значит, что наши смерти будут напрасны, Водящий», - закончил мысль Даниил. Последние капли разделенной на двоих жизни покидали его, утекали сквозь глотку в ненасытную кабанью утробу, феникс использовал их, чтобы взглянуть напоследок в лицо своего врага. Не бессмысленную жестокость зверя прочел он в ответном взгляде; мудро и скорбно смотрели на него с уродливой кабаньей морды очи мага, крошечные отражения солнечного камня в распахнутой груди феникса дрожали в выпуклых зрачках.

«Я побежден, - без слов сказал им Даниил, - мы побеждены. Убей же меня».

Зрачки качнулись, сияние камня в них заколебалось, теснимое прочь холодом презрения. Усталый, Даниил закрыл глаза, жалея лишь об одном сейчас: что не видит солнца. Телесные ощущения понемногу отслаивались от сознания, счищались, как кожура с плода. Память тускнела, подергиваясь дымкой; во мрак уходили прожитые годы, лишь один эпизод недавнего прошлого все противился забвению: блеклый, без картинки, лишь звуки голосов, пыльные и изношенные, как вещи давно умерших людей:

«Обещай, обещай мне, что позаботишься о моем потомстве, что не дашь моей ветви засохнуть!» – голос сестры, тогда – взволнованный и пылкий, сейчас – пустой и бездушный. Голос автомата, ужасной механической куклы.

«Смирна, успокойся, ты не в себе. Так бывает с беременными».

«Дон! Это не блажь. Я прошу тебя! Мне было видение. О будущем. О будущем моих детей! Обещай мне, Дон!»

«Я не понимаю! – он, кажется, всерьез растерялся тогда, такого с ним раньше не бывало, глядя на вставшую на колени сестру, а Вениамин молчал, как будто его и не было вовсе, но это ничего, он скажет свое слово после. - Елене было видение?»

«Мне было видение, - даже сейчас, на исходе жизни, Даниил чувствует силу этих слов и неведомая тоска сжимает умирающее сердце. - Ты обещаешь?»

«Нет», - сказал Вениамин.

«Нет», - сказала Елена.

Драконы вынесли свой приговор. Но что же ответил он? Даниил силился вспомнить – тогда это казалось важным, а, вспомнив, попытался улыбнуться, но не сумел. Нечему было улыбаться. Он сказал: «Да», но невыполненным останется его обет.

Но ведь теперь в нем нет нужды?..

Последний раз прозвучав, и это воспоминание исчезло. Дух феникса готов был к великому путешествию. Недоставало лишь одной, последней причины, чтобы начать его: маг медлил нанести удар. Вздохнув душой, Даниил вновь открыл глаза.

Его размозженная, разорванная плоть была свободна от тяжести вепря. Зверя в поле зрения феникса не было видно; белоснежная мантия мага, как облако, поглощала перспективу. Взгляд Даниила запутался в ней, мучительно-долго блуждал, цепляясь за пряди тонких волос старческой бороды; с трудом перевалил подбородок, побалансировал на утесе носа и, наконец, добрался до глаз. Ледяное презрение взирало из них на умирающего феникса. Детям Ночи незнакомо сострадание.

- Вынь камень, - молить унизительно, Даниил хотел приказать, но вместо слов на губах родились кровавые пузыри и лопнули, обрызгав кожу влагой. – «Вынь камень! - велел тогда феникс на языке, что был доступен ему раньше, чем неумелые слова. – Убей!»

- Нет, - отвечал маг, и презрение в его голосе уязвляло сильнее, чем взгляд, чем первобытная мощь зверя, какого выбрал он орудием. – Мне не нужна твоя жизнь, Дэниэл, сын Крепкого, не нужен мне и трофей, что светит, словно адамант, в твоей груди. Я лишь хочу, чтоб ты и твои родичи, и змеи летучие, коим вы служите, ушли с моей дороги, и не мешали мне править землями, кои от века принадлежат моему племени. Я одержал победу в честном бою, я победил, и хочу, чтобы ты помнил об этом, а также о том, что в этот день я, победитель, Сын Ночи и Суженый Луны, сохранил тебе жизнь, кою по праву мог бы отнять. Запомни, что я сказал, и передай своим: уже близко то время, когда лик планеты изменится, и новое царство установится на земле. Вытверди, как урок, эти мои слова, феникс, Пасынок Солнца, и запомни, что я сделал и чего я не сделал. Теперь же – заращивай свои раны, лечи израненную гордость, а когда исцелишься, покинь мои земли навсегда и никогда не возвращайся. Ты был достойным противником, феникс Дэниэл, сын Крепкого, Приемный Сын огненного народа, прощай же!

И маг ушел, метя листья подолом своей длинной, широкой, точно женские одежды, мантии, и вслед за ним, словно пес, поспешал вепрь: жертва, ставшая ловцом, раненый, излеченный чужой болью, всего лишь инструмент. А Даниил лежал, раскинув руки, жадно ловя недвижимыми зрачками тепло солнечных лучей, и камень в его распахнутой груди бился ровно и сильно, скрепляя суставы и кости, преобразуя магию в кровь и жизненную силу; и где-то там, далеко, подрагивал мускулами под золотистой шкурой дракон, врачуя раны и душу своего Ведомого. И просыпалась в пустой горнице Смирна, щурила на солнце сонные глаза, улыбалась, чувствуя, как вздох за вздохом созидается под ее сердцем новая жизнь. Две новых жизни.

*

«Я засвидетельствовал твою клятву однажды, засвидетельствую и сейчас, - молчал Вениамин. Туман поднимался над морем, размазывал очертания береговой линии. Свет маяка тонул в нем, как в трясине. – Ответь же, как поступишь ты».

Даниил вдруг опустился на колени в песок, прижался лбом к широкому лбу Водящего. В золоте драконьих очей взгляд феникса канул без остатка.

- Мне страшно так, как еще никогда не было, - горячечно зашептал Даниил в самые недра глаз Водящего. Солнечный свет, накопленный за день, бил из них в зрачки феникса, и отражался крошечными дисками в сердце радужки; и дробился на бесчисленное множество лучей; и иссякал. – Я не знаю, за кого боюсь больше: за себя и тебя, и весь тот мир, что мы создали и знаем, или за плод чрева моей сестры. О Водящий, я и помыслить не мог ранее, что мне ведом будет страх пред неизвестностью, что я, подобно слабой жене человечьей, стану бояться теней на песке, ибо что еще есть грядущее, как не тень, отзвук иллюзорного звука?! – феникс помолчал, дыша в такт с Водящим; жаркое дыхание опаляло шею. Вениамин ждал.

- Законы, кои я полагал незыблемыми, - продолжал Даниил уже иным, спокойным голосом, какой и полагается зрелому фениксу, - изменились в одночасье: дети моей сестры – плод рода моего, внутри их тел пышут жаром камни моей расы, но у них нет униты, и никто не может сказать, кем был их отец. Я говорю то, о чем тебе прекрасно известно, но слова не укладываются в мысли в моей голове; я не понимаю, как такое могло случиться. А теперь, когда это все же произошло, и Смирна умерла, ее унита убита, а драконыши погибли, я связан с ее потомством клятвой, что дал, зная и не зная о последствиях. Ответь же мне, Вениамин: Софья видела будущее моих племянников, да, это так, я знаю, - они изменят наш мир до неузнаваемости… но это лишь результат. Каковы его составляющие?

«Ты прав, - вздохнул дракон, и струйки легкого дыма вырвались из его ноздрей, щекоча обнаженную кожу горла феникса. – Софье, как и всем, кто зрит нити времени, доступен лишь итог событий, что привело к ним, нам подсказывают интуиция и разум. Ты верно сомневаешься: однажды мы с тобой ошиблись, и оба расплачиваемся за это по сию пору. Ты боишься принять неверное решение, и спровоцировать тот исход, который мы предполагаем на основании пророчества Софьи. Твои опасения понятны, но напрасны: будущее грядет все равно, но нам не под силу узнать, какие наши действия к нему привели. И, как я уже говорил, иногда Софья видит иначе. Ни одна другая из прорицательниц не сделала больше такого предсказания о судьбе твоих племянников, кроме нее, моей самки и Водящей твоей жены. Иногда что-нибудь значит и это. Это всегда что-нибудь да значит. Но выбор все же предстоит сделать тебе. И я тут не помощник», - Вениамин устало закрыл глаза. Туманная кисея скрыла небо и море, и в мире не на что стало смотреть. Спускался вечер.

Для того же, чтобы видеть Ведомого, дракону не нужно было зрение.

Неосознанно поглаживая массивную нижнюю челюсть Водящего, Даниил безмолвствовал. Вениамин ждал. Драконы много чего умели делать хорошо, но ждать у них, пожалуй, выходило идеально. Может быть, даже лучше, чем у тех, кто создал этот мир.

С укрытого туманом моря потянуло холодом. Волны оживились, на разные голоса зашептали свои псалмы, прилив отстукивал ритм. Близилась ночь. Время драконам возвращаться в свои пещеры.

Стоило Вениамину чуть шевельнуться, как его Ведомый пришел в себя.

- Прости, - покаялся он, почесывая теперь твердый драконий подбородок. – Тебе пора.

«Что ты решил?» – мягко спросил Вениамин. Его огромные крылья распахнулись, разрывая туманную мглу, в густых небесах ответно блеснуло заходящее солнце. У Даниила невольно захватило дух от этой грандиозной и прекрасной картины.

«Покажи мне, что увидела Софья, - миг красоты и совершенства, открывшихся взору феникса, миновал, проглоченный жадным временем; Даниил вернулся в стихию плоских и неуклюжих слов с щемящим чувством безвозвратной потери чего-то важного. Впрочем, он знал: совершенство скоротечно. – Покажи мне будущее моих племянников. Тогда я дам свой окончательный ответ».

Дракон взметнулся в поднебесье в шорохе крыл и скрипе сухожилий; развернулся в воздухе сверкающей радугой, чтобы в следующий момент кануть в туман, как в омут. Лишь слово-мысль, тонкая веревочка, след дыхания на стекле, таял в наливающихся темным соком сумерках:

«Смотри».

И Даниил смотрел.

Фениксы. Глава 2. Тень от башни

Швыркая кровью из разбитого носа, Влад стоял лицом к лицу с обидчиком и сжимал кулаки так, что ногти врезались в кожу. Первый гнев миновал – фениксы должны быть отходчивы – пришло недоумение. И – да – Владу было больно видеть непримиримую ярость в глазах мальчишки напротив. Откуда эта боль и почему она, Влад не знал, ведь он все сделал правильно, так, как ему сказали, поэтому он продолжал:

- … вы не фениксы, вы – человечьи ублюдки. И вам не доказать обратного!

И Стефан вновь рванулся к нему, а Влад был рад, какую-то секунду он торжествовал – пусть драка, пускай смерть, лишь бы с ней все закончилось. Но Стефан вдруг замер, закусив губу.

«Что? – хотел спросить Влад, но знал, что не спросит ни за какие сокровища. Пусть даже ему пообещают гибель всех Детей Ночи за этот вопрос. – О чем вы сейчас говорите?»

Он не спросил, и Стефан или кто другой не ответил, но раз уж мальчики не стали драться, они продолжили разговор.

- Тебе нужны доказательства? – глухо переспросил Стефан, и на лице его возникло выражение, какое бывало у его сестры, когда она размышляла над особенно сложной задачей.

- Вы не сможете их предоставить, - Влад рассмеялся, быть может, вспомнив прошлые деньки, когда он и близнецы были дружны. Может быть…

- Ты ошибаешься, - тихо возразил Стефан и Влад оборвал смех, недоверчиво всматриваясь в бледное лицо мальчишки напротив. Но близнец опустил взгляд. Помолчал.

- Я докажу, - наконец, спокойно проговорил он и отступил назад, заложив руки за спину. – Я докажу, и все узнают, кто из нас двоих не достоин называться фениксом.

- Когда? – Влад хотел бы посмотреть на Еву, очень хотел бы, но не он был хозяин собственному взгляду теперь, а начатое дело нужно доводить до конца.

- Завтра утром. Ты получишь такое доказательство, что тебе и не снилось.

- Ты не сумеешь, но я согласен.

Стефан кивнул, а потом развернулся и пошел, и Ева шагала впереди и даже ни разу не оглянулась.

Швыркнув носом еще раз, Влад вытер лицо ладонью и с недоумением уставился на красную полосу, блестящую под безмятежными лучами полуденного солнышка. Устало вздохнув и сгорбившись – старичок в облике мальчика, Влад побрел к ближайшему источнику. Вода смыла кровь и, быть может, слезы, хотя фениксы никогда не плачут – в первую очередь их учат сдерживать человеческие эмоции. Мальчик разулся, поставив сандалии на мраморный бортик, и свесил ноги вниз, в прохладные, вечно веселые струи. Отчего-то его потянуло вдруг в сон, он свесил голову, разглядывая отражения облаков и спрашивая – в который уже раз! – все ли он сделал правильно.

«Тебе решать», - как и всегда, ответил Лот и отвлекся: он гнал козу и ему некогда было размышлять над превратностями жизни вместе с Ведомым. Хотя, конечно, охота драконам и фениксам не помеха.

«Я все сделал правильно, - сказал тогда Влад и зевнул, судорожно, как собака. – Я просто не знал раньше, какая скотина этот Стефан. И Ева. Ева…»

Но почему же, почему так тяжко, пасмурно на сердце? Откуда этот непрошенный холод в груди, холод, растопить который не под силу всем солнечным камням вместе взятым? Отчего Лот столь жестоко терзает, треплет, словно в забытье, безжизненное тело козы, раз за разом вонзая когти в брызжущую кровью плоть? Неужели Водящие ошиблись? Неужели они ошибаются?

Нахмурившись и закусив губу, Влад наклонился над водой, в лицо пахнула прохлада. Мальки, мельтешившие вокруг его ступней, метнулись в разные стороны, когда неведомая тень закрыла от них солнце. Влад сунул в воду руку, вытащил, ощущая, как бьется в кулаке безмозглая, маленькая, скользкая жизнь. Сдавил пальцы, ладонь стала липкой. Рассматривая собственную руку, как посторонний и, может быть, опасный предмет, Влад пытался понять, как же вышло, что он сидит здесь один, потерянный в знакомом с детства саду, озябший в тепле Отцовых объятий, желающий лишь одного – чтоб завтрашний день не наступал никогда. Глядя вниз, на отражение собственного незнакомого лица, Влад с тоской и неохотой, не в силах остановиться, перебирал воспоминания своей короткой жизни: так скряга, трепеща и волнуясь, пересыпает в горстях сверкающие монетки, разглядывает их, точно черты любимых детей, хлопочет над ними, тогда как его настоящие дети умирают где-то от болезней и голода.

*

Они сидели на кухне и перебирали гречишную крупу к завтраку. Лица всех троих были опухшие, невыспавшиеся, поминутно рот то одного, то другого раздирала мучительная зевота и остальные подхватывали ее, как песню. Наконец, грохнув по столу кулаком так, что несколько крупинок просыпалось на пол, Стефан заявил:

- Давайте сбежим!

Ева сонно посмотрела на него и ничего не сказала. Влад, откинувшись на спинку стула и радуясь возможности отвлечься, отвечал:

- Куда же? Вспомни-ка, вчера мы так и поступили – убежали на море, да еще, вот умора, с дисками, потому теперь и роемся в этих былинках, как распоследние мыши.

- Так я про что и говорю, - Стефан просиял и принялся расхаживать перед столом, заложив руки за спину, как заправский лектор. – Надо сбежать насовсем.

- Как это? – от удивления Влад приподнялся, следя за Стефаном взглядом. – Это куда же?

- К людям, - Ева фыркнула, но промолчала. – Ага. Они только и знают, что развлекаются, не то, что мы. У них бывают турниры и войны, у них есть разбойники, а пьяницы так вообще живут припеваючи – знай себе валяются целый день со свиньями и ничегошеньки не делают.

Ева сморщила носик, да и Влад как-то озадачился.

- Так ведь свинья объест тебе уши и нос, если будешь с ней на пару бока отлеживать!

- Курьи твои мозги! – возмутился Стефан. – Я ведь не говорю, что надо непременно становится пьяницей. Другое дело, быть человеком гораздо интереснее, чем просиживать зад в кухне с утра пораньше и заниматься чепухой! А купаться мы могли бы хоть день весь напролет и никто бы нам слова не сказал!

Он остановился и посмотрел на Влада. Тот не знал, что ответить, и в смущении почесывал затылок.

- А ты, Ава, что думаешь? – спросил он, наконец.

Девочка снова фыркнула.

- Скажете тоже! – не отрываясь от занятия, озвучила она свое мнение. – Людьми быть нелегко, не то, что там себе Стен выдумывает: им надо каждый день заботиться о хлебе насущном, платить всякие подати, и фениксам тоже, бояться завтрашнего дня, молиться… да мало ли что еще! – она махнула рукой, откинула челку с глаз и вновь принялась перебирать зерна. – И о магии они знать ничего не знают, и на дисках летать не умеют, да и Водящих у них нет.

Последний аргумент подействовал на Влада особенно сильно, а вот Стефана не впечатлил.

- Что ты мне обычными людьми под нос тычешь?! - возмутился он. Ева шикнула на него, чтоб сел и занялся делом, но Стефана было уже не остановить. – Я-то вам про королей и императоров втолковываю. Вот у кого не жизнь, а мед. Правда, живут они далеко, вот мы их и не видали ни разу, а только простых все холопов, так на них нельзя равняться, да и не про них речь.

- Но Водящих-то ведь и у королей нет! – сообразил Влад.

Ева кивнула ему: «То-то и оно», но Стефан это заметил и усмехнулся.

- Зато у них есть вассалы, это почти то же самое, даже интереснее. А еще армии, которые между собой воюют, а война – штука хорошая, там можно стяжать себе славу. Да и вообще. Иначе с чего бы Дон, мастер Владимир и братья твои, Влад, все время у королей при дворах околачивались? Не, вы как хотите, а я считаю, надо сбежать. Попробовать-то что стоит?

- Так как же мы убежим? – Влад взглянул на две неравные кучки зерна на столе перед собой и решил, что лучше продолжать дискуссию, чем работу. – Ведь короли, ты сказал, далеко.

- А Лот на что? – удивился Стефан.

Ева хмыкнула одновременно с Водящим, а Влад запротестовал:

- Так ведь Лот еще маленький. Ему троих не унести, да еще с пожитками.

- Тогда мы украдем лодку у старика Павла и сбежим по морю.

«Ну-ну», - сказал Лот, а Ева – по всему было видно – подумала то же самое.

- Как, согласен? – Стефан оперся ладонями на стол и нагнулся над Владом.

«Человеческая кровь его бередит, вот и выдумывает невесть что», - достигла мальчика холодная, нелепая мысль Водящего.

- Ты взаправду? – спросил он нерешительно, снизу вверх глядя на нависшего над ним приятеля. – Ведь не дело же так…

- Да шутит он, конечно, - Ева подняла голову от крупы и рассмеялась, не совсем искренне, как показалось Владу. – Когда мы вырастем и пройдем посвящение, мы и без того попадем к людям и к королям даже, так куда торопиться?

Влад перевел взгляд на Стефана, лицо того было красное, губы сжаты, но, заметив, что друг на него смотрит, мальчик тоже деланно рассмеялся и плюхнулся на стул.

- Само собой, я пошутил, - сказал он, принимаясь выбирать шелуху из ненавистных зерен. – Неужто ты поверил?

- Пфф! - насупясь, Влад уставился на столешницу. Руки дрожали и приступать к работе он не спешил. – Нашел простака!

А сам думал: «Лот, что же это значит – человечья кровь? Откуда в Стене и Аве ей взяться-то?»

Водящий молчал, но мальчик понимал, что когда-нибудь ответ на свой вопрос он получит, хочет того или нет.

«Хорошо хоть, не сегодня», - вздохнул с облегчением Влад и принялся, наконец, за работу.

Ему и близнецам было шесть лет.

*

Сезон спустя Влад вспомнил этот разговор.

Он, да и близнецы тоже, хотя Стефан старался этого не показывать, всегда робел, когда в школу прилетали фениксы из Большого мира. В особенно благоговейный ужас Влада повергало появление отца, которого он и видел-то всего четыре раза в жизни: дважды дома и дважды здесь в Академии, но мельком. Нынче же, когда Лот сообщил, что Владимир с Иаковом прилетают по его, Влада, делу, мальчиком овладело странное чувство. С одной стороны он, конечно, страстно мечтал встретиться с отцом, показать ему, что уже достоин права называться фениксом, с другой – а что, если знаний и способностей окажется недостаточно для его возраста? Вот Стефан, к примеру, гораздо лучше управляется с диском и кулаки у него крепче, чем у Влада, а Ева обогнала мальчишек на полголовы, и ворожит так, что любо-дорого посмотреть. Учились, правда, близнецы так себе, но вполне неплохо для тех, у кого нет униты. Последнее обстоятельство всегда вызывало у Влада искреннее недоумение: по всем остальным показателям Стефан и его сестра от прочих фениксов не отличались, но вот, поди ж ты, не было у них Водящих, и все тут. Наставники и Лот поговаривали, что Водящие близнецов умерли, не родившись на свет, но как такое могло случиться, никто из них не объяснял. А сам Влад не спрашивал – у него других тем было навалом, чтоб с близнецами обсуждать.

Но вот о том, что отец приедет, он ни Стефану, ни Еве не сказал. Только Лот знал, чего стоит мальчику хранить молчание, но Лот, как всегда в то время, был погружен в какие-то свои заботы и на тревоги Ведомого внимания не обращал. Или делал вид, что не обращает, потому что Лот – как вторая половинка Влада и как без него жить, мальчик себе и представить не мог. Да и очень надо – ужасы всякие представлять!

Иаков прилетел днем, Влад в это время был на занятиях. Стефан, как всегда, маялся и считал мух, ведь была история, скучнее которой, пожалуй, только чистописание. Ева потихоньку дремала и лишь Влад послушно вел конспект, потому что потом близнецы всегда у него списывали. Как вдруг рука у него дрогнула и на пергаменте такая здоровенная клякса образовалась, что хоть плачь. Влад потянулся за промокашкой, в надежде спасти какую-то часть записей, да так и застыл: почуял. Лот ему ничего не говорил - мешать не хотел, но Влад сам догадался, ощутил внезапно, как его Водящий с Иаковом разговаривает. У зрелых фениксов унита всегда так действует, ибо связь меж ними и драконами крепче, магией закалена, а затвердевает она потихоньку в детстве, вот как сейчас, например. Всего секунду Влад слышал, как Лот и Иаков, отцов Водящий, приветствиями обмениваются: мальчик дыхание затаил - настолько это для него неожиданно оказалось. А Лот заметил (да и наставник тоже, хитро так прищурился и даже замечания не сделал) и сказал: «Да, Владимир прилетел. После уроков он за тобой пришлет».

Влада холодный пот прошиб, он дернулся и протянутая рука опрокинула чернильницу, так что вся страница испортилась. Близнецы оживились, Стефан с ехидцей на друга поглядел, Ева – с недоумением, но Владу уж не до них было: он хотел под землю провалиться или чтоб урок сейчас же закончился, - так и не решил, чего больше. Потом, когда наставник их отпустил, на ватных ногах двинулся к выходу из класса; Ева брата удержала, потому что вид у Влада, наверное, был тот еще, а Ева вообще на такие тонкости чувствительная. Себя не помня, добрался Влад кое-как до комнат, где он и остальные не прошедшие посвящения фениксы жили, переоделся там в праздничное платье (это Лот его предупредил, потому что кроме Владимира в Академию и другие зрелые фениксы прибыли) и побрел в сердце цитадели - зал церемоний. Никогда раньше он там не был и отец его до этого тоже не вызывал к себе специально, и, если бы не Лот, Влад так и застыл бы где-нибудь в коридоре истуканом: такая его робость охватила. Но вот перед ним выросли позолоченные двери, ведущие в заветный зал, дрожащими руками мальчик распахнул створки и в первое мгновение едва не ослеп от солнца и рыжего блеска волос. Кого тут только не было! И настоятельница Вера, что учила девочек искусству врачевания, и суровый Константин, полетных дел мастер, и старик Креп с озерного края, чей Водящий почти не покидает пещеры с тех пор, как умерла его пара. Разумеется, были здесь и молодые фениксы, чье посвящение не за горами, и все наставники. Но Влад во все глаза уставился на отца и фениксов, с ним прилетевших.

«Иди, чего ж ты», - напомнил Лот, и Влад – делать нечего – засеменил по проходу, образовавшемуся в толпе с его появлением.

Так добрел он до возвышения, где стояли отец, другие гости, настоятельница Вера и Андрей, смотритель цитадели. Остановившись на первой ступеньке, мальчик деревянно поклонился – шея и плечи онемели, язык присох к горлу. Когда он поднял голову, увидел, что отец манит его к себе, а Вера смотрит с ласковым прищуром. Влад запаниковал.

«Что мне делать, Лот, разве можно?..» - в страхе подумал он, но Водящий рассмеялся и Владу полегчало. Он послушно взошел на возвышение и встал рядом с отцом. Горячая рука легла ему на плечо, и Влад сразу почувствовал себя уверенно, будто всю жизнь только и делал, что стоял вот так: с отцом и братьями за спиной, сверху вниз глядя на наставников и старших школяров. Минута была очень торжественная, все затаили дыхание, а в голове Влада на мгновение промелькнула вереница лиц – его самого, отца, деда, прадеда, - каждый из них стоял когда-то так же, как он, с бешено колотящимся сердцем, с горящими щеками, смущенный, гордый, осознающий, что все идет, как должно. А потом под высокими сводами церемониального зала прокатился голос отца, и Влад с трудом удержался, чтобы не открыть от удивления рот, слушая, что тот говорит:

- Благородные фениксы, друзья и родные мои, я счастлив и горд предстать перед вами в стенах этой священной цитадели. Особенно горд потому, что здесь же, подле меня, стоит мой сын, Влад, последний плод чрева ушедшей к Отцу жены моей Варвары. В конце этого сезона ему исполниться семь весен, достойный возраст для мужа, и я хочу, чтобы вы знали: пришла пора ему вступить во взрослую жизнь. Я забираю Влада с собой, в родовой замок, где будет он постигать премудрую науку правителя, пастыря человеческого. Прошу же твоего благословения, о настоятельница Вера, и ваших добрых напутственных слов, Пасынки! Преклони колени, Влад, да снизойдет на тебя Отеческая благодать!

Влад послушно опустился на пол, уперся коленками в твердые лакированные доски пола, голова его кружилась, тысячеголосый хор звучал в ней: в минуту столь сильного душевного переживания он слышал мысли всех драконов, и они поздравляли его, радовались, торжествовали и смущались так, как если бы составляли с ним единое целое. Подошла настоятельница, Владу видны были лишь позолоченные носки ее туфель, высовывающиеся из-под пурпурного подола юбки, расшитой по краю символами солнца. Шепча заклинание, она опустила сложенные ковшиком ладони на голову мальчика, солнечные лучи, щекоча и лаская, пролились на его склоненный затылок. Все бывшие в зале фениксы на едином выдохе воскликнули:

- Прямой и долгой дороги тебе, Влад, сын Владимира, тебе и роду твоему!

А Вера тихонько добавила:

- Учись как следует и возвращайся скорей!

Затем она положила ладони Владу на плечи и заставила подняться, отошла, шелестя юбкой, в сторону. Он увидел десятки повернутых в его сторону лиц, искрящиеся глаза, улыбки на устах многих; он зарделся и смутился, но головы не опустил, спокойно и прямо отвечая на взгляд каждого.

- Клянусь, братья, поступать мудро и справедливо, дабы не омрачить никогда лик Отца! – звонко произнес он и фениксы закивали, а мастер Константин улыбнулся ему, чего раньше с ним никогда не бывало, чем и доконал мальчика.

Стушевавшись, Влад шагнул назад, к братьям, те расступились, пропуская его, хлопали по плечам, ерошили волосы, показывая, что он молодчина. Отец поблагодарил собравшихся, толпа смешалась, братья поздравляли младшего и хвалили за смелость. Подошла Вера, в глазах ее поблескивали слезы.

- Вот и ты уходишь, - с доброй улыбкой сказала она, и Влад склонил голову, недоумевая, что она нашла в этом грустного, когда он так рад. – Как быстро летит время!

Фениксы потихоньку покидали зал, отец, оживленно беседуя с Андреем, прошел мимо, даже не взглянув на Влада. Виктор, средний брат, наклонился к мальчику и шепнул:

- Сейчас будет пир, ты тоже приглашен, но не забывай: как только подадут третью перемену блюд, встань потихоньку и уходи. Мы улетаем на рассвете.

- Но я должен попрощаться со Стефаном и Евой! – возразил Влад. Голова его по-прежнему шла кругом и он не был уверен, что сможет проглотить хотя бы кусочек на предстоящем пиршестве.

Виктор в ответ рассмеялся и покачал головой:

- В этом нет необходимости. Твоих приятелей предупредят.

- А разве они сами не отправятся в собственный родовой замок? – спросил тогда Влад, которому предложение брата ничего не говорить близнецам пришлось не очень-то по душе.

Но этот вопрос так рассмешил Виктора, что ответа на него мальчик так и не получил.

На пиру он чувствовал себя неловко, ведь в роли гостя, да еще и почетного, Влад оказался впервые. Как только все расселись (Владу досталось место во главе стола, по левую руку от настоятельницы, между Виктором и каким-то незнакомым фениксом, напротив отца), мальчик с ужасом обнаружил возле тарелки кубок, доверху наполненный вином. «Пригуби немного и больше не пей», - успокоил его Лот, и тут же Вера потребовала тишины. Она провозгласила тост за прибывших с материка, все выпили, а Влад последовал совету Водящего, ведь на то он и Водящий, чтобы советовать. Вино имело вкус пряный, довольно приятный, но Владу все равно не понравилось – уж слишком он волновался, высматривая среди служек Стефана и Еву. Их не было, и Влад вздохнул с облегчением: вероятно за то время, пока он отсутствовал, близнецы уже успели натворить чего-нибудь и их приставили к работе поскучнее, чем прислуживать за столом. С другой стороны, ему было жаль, что они не видят его сейчас, на равных сидящего среди фениксов, пьющего вино и пробующего разные вкусности, о которых прочим школярам приходилось только мечтать!

Медленно тянулось время; взрослые постоянно за что-то пили, ели и разговаривали, а разносившие яства ученики поглядывали на Влада и перешептывались. Он же сидел как на иголках, то глядя во все глаза на отца, который оказался вдруг так близко – руку протяни и дотронешься, то вспоминал в подробностях его речь в церемониальном зале, то предвкушал, как отправиться в путешествие. «Вот Стефан все мечтал на людей поглядеть, - подумал он, катая по тарелке оливку и любуясь, как влажно и матово переливаются ее пузатые бока, - а я-то, выходит, вперед него их увижу. Вот бы знать, что он на это скажет?»

Под конец Владу даже понравилось: он расслабился от вина и обильной пищи, братья и сосед по столу (им оказался аж сам прославленный Мирослав, победитель злокозненного восточного мага и некроманта по прозвищу Кощей) разговаривали с ним, как со взрослым, и Влад прозевал бы случай улизнуть, если бы Лот ему не напомнил. Влад спросил у отца разрешения выйти (тот, не глядя на него, кивнул, продолжая горячий спор о чем-то умном с настоятельницей), попрощался с братьями и Вячеславом и со вздохом вылез из-за стола. Прежде чем покинуть пиршественный покой, оглянулся через плечо на фениксов: отец сидел к нему вполоборота, густые, растрепанные волосы его сверкали, как корона, закатное солнце чеканило строгий профиль на фоне витража. Любуясь и гордясь отцом, Влад прошмыгнул в освещенный факелами коридор и едва не столкнулся с мальчиком, несшим на блюде здоровенного поросенка. Мальчишка (его звали Глеб и был он на год моложе Влада) прижался к стене, с благоговением глядя на старшего и теперь уже недосягаемого товарища по играм, Влад, не заметив его, прошел мимо.

Он спешил, собираясь уложить поскорее вещи и наведаться к Стефану и Еве, ведь, не смотря ни на какие там слова Виктора, он должен, просто обязан был с ними попрощаться.

Близнецов в их комнатах не было, Свар, сосед Стефана, сказал, что они ушли к морю. «Поговаривают, ты покидаешь нас?» - добавил он еще и Влад поделился с ним радостью. «Да, да, - покивал важно Свар, который был на семь лет старше Влада и на пиру не присутствовал потому, что вынужден был много времени проводить со своим Водящим в преддверии испытания. – Предстоят тебе веселые денечки».

«А как же Ава со Стеном, разве им не нужно на родину?» - спросил Влад, припоминая, что видел среди гостей мастера Дона, дядю близнецов.

В отличие от Виктора, добродушного и смешливого, Свар, услышав, что сказал младший феникс, нахмурился.

«Боюсь, им незачем тратить на это время», - сказал он и больше, сколько Влад его ни упрашивал, не произнес ни слова. Наконец, Влад махнул на него рукой и отправился на поиски друзей. На закате смотритель Андрей запирал ворота цитадели, и мальчик рисковал остаться на улице до утра, если не поторопиться.

Близнецы, однако, оказались на излюбленном месте, на краю утеса, у подножия которого неистово плескалось море. Солнце садилось, властно разводя облака в стороны, горизонт плавился в огне, волны отблескивали ртутью. В вышине, далекие, резвились драконы, среди них были Лот и Иаков, и Водящие братьев. Влад на секунду задержался, чтобы помахать им рукой, и неслышно подкрался к близнецам.

- Явился, - не поворачивая головы, сказала Ева и подвинулась, уступая Владу место.

Мальчик сел между ней и братом, обхватив лодыжки руками и устроив на коленях подбородок. Внизу в белой пене бесновались волны и хищно ухмылялась скалистая гряда, вверху Отец невесомо и ласково трогал горячими пальцами лоб и щеки пасынка. Влад зажмурился от удовольствия, на мгновение слова, распиравшие дотоле глотку, вылетели из головы, он целиком отдался блаженному ощущению последнего в этот день тепла.

- Улетаешь, значит, - нарушил молчание Стефан и Влад распахнул глаза, как от пощечины, - настолько непривычно прозвучал голос друга. – Эвона как вышло!

- Но я же вернусь, - не зная за собой вины и все же чувствуя себя пристыженным, прошептал Влад. Лоту было сейчас хорошо и привольно купаться в ветре и лучах заката, и он щедро делился с Ведомым своим восторгом и удалью, но мальчику вдруг стало грустно и обидно за друга – почему тот так резок? – Ведь ты же хотел узнать, как живут люди, короли и рыцари, я расскажу тебе, когда вернусь!

- Дурила! – Стефан повернул к другу злое лицо, мокрые после купания волосы облепили лоб и скулы, как детский чепчик, но Влад не засмеялся. – Я ведь хотел сам посмотреть на людей, а не выслушивать твои россказни! По мне, так можешь вовсе не возвращаться из своего замка, больно надо! – он закусил губу, вскочил, сжимая кулаки, и вдруг кинулся прочь. Влад рванулся встать, догнать Стефана, объяснить, как тот не прав и несправедлив, ведь не по своей воле он покидает Академию, но Ева удержала его.

- Оставь его в покое, он просто не в себе, - сказала она, и в глазах ее золотились и мерцали два солнца, как свечки на ветру. – Он очень расстроился, когда узнал, что ты уезжаешь, вот и все. Стен дорожит дружбой с тобой, вот он и боится, что ты… - он вдруг опустила голову, позволяя ветру закрыть ее лицо волосами, как вуалью.

- Да ты чего, Ава? – удивляясь себе и особенно тому, что Лот тоже в недоумении, Влад осторожно обнял девочку за плечи и привлек к себе. От ее длинных волос пахло солью и водорослями, но почему-то этот запах показался мальчику самым прекрасным на свете. – Стен боится, что я не стану дружить с ним, когда вернусь? Брось! Разве такое возможно? Разве я могу перестать дружить с братом моей будущей жены? – Ева вскинула на него глаза, а Лот как-то горестно вздохнул, словно сожалея, что не вмешался, но Владу было все равно, что там Лот думает, он купался в благодарной синеве Евиных глазах, дышал ее незнакомым, горьким и волнующим запахом, понимая, что никогда еще за всю свою жизнь не испытывал таких сладостных, разноречивых чувств. А солнце ласково и крепко обнимало их худые плечи, тыкалось Владу в затылок, как теплый котенок, обливало, словно каскадом, своими закатными лучами и медленно стекало к горизонту, торопясь показать свой лик другой половине планеты.

И швырял в набегающие волны камешки Стефан: он спустился на пляж и, закусив до крови губу, ожесточенно предавался однообразному своему занятию, призывая ночь и мечтая остаться с ней один на один. Он весь долгий день после того, как узнал, куда ушел Влад, ждал, не появится ли Дон или Клавдия, или кто другой, чтоб объявить ему и Еве о том, что им тоже пора в церемониальный зал, где встретят их как почетных гостей, как будущих фениксов, владетельных князей и пастырей рода человеческого. Но никто не пришел, не вспомнил о них, и день предал Стефана, а теперь, на его исходе, его предала еще и сестра, и Стефан не знал, что может быть хуже. Поэтому он ждал ночь – она не подруга и не родня ему, ей нет нужды притворяться и обманывать, для нее он такой же феникс, как Влад и остальные. Наступит ночь, грезилось ему, и вместе с ней, неслышные и грозные, пройдут по земле ее призрачные Дети, он вступит с ними в бой и победит, невзирая на то, что нет с ним униты и сестры с ее ворожбой. Но вместо ночи и коварного вражьего воинства примчались Вениамин с Доном, старший феникс был таким печальным, что у Стефана язык не повернулся вступать в пререкания, он без слов взобрался на теплую спину дракона и, притихший, был доставлен в цитадель, где столь же молчаливый Дон наскоро высек его и отправил восвояси. Когда Стефан шел к себе, Ева еще не спала, она встретила брата в дверях своей комнаты и ничего не сказала, но близнецам не нужны были слова, чтобы узнать чувства друг друга. И Стефан догадался, отчего так печален Дон и задумчива Ева, он понял, что она не предала его и никогда не предаст. И до того Стефану стало легко на душе, что он дал себе и ей зарок обязательно попрощаться с Владом на рассвете. И близнецы отправились спать, как будто бы смирившиеся со своей участью, узнавшие за прошедший день что-то большее, чем знали до сих пор, немного завидующие Владу и гордые за него, точно были его родителями. А их друг проворочался всю ночь и задремал лишь на ее исходе; Лот с трудом добудился до Ведомого и все сокрушался, что тот ведет себя, как годовалый младенец. Когда же все было готово и драконам не терпелось отправиться в путь, на вершину башни пробрался Стефан и Лот опять ворчал и грозился улететь без седока, а взрослые фениксы терпеливо ждали, когда мальчишки простятся.

- Я буду ждать и Ава будет, - ковыряя носком сандалии трещину в древней кладке, сказал Стефан. – Прямой и долгой дороги тебе, феникс!

- Да будет Отец благосклонен к тебе, феникс! – отвечал ему Влад, мальчишки пожали друг другу руки и один из них, осчастливленный, унесся в небо, а второй, задрав голову с плещущими по ветру непослушными волосами, следил за ним, пока было видно. А потом вздохнул, пнул камешек, заложил руки в карманы и, посвистывая, отправился совершать очередную шалость, чтобы было, чем занять долгий-долгий новый день.

*

- Тащи, тащи, ведь уйдет же, уйдет! – бесновался Стефан и выбивал босыми ногами дробь на рифленой поверхности диска.

Глеб с красным от напряжения лицом, шатаясь на диске так, что вот-вот упадет, плавно поднял удочку к небу и принялся сматывать леску. Рыба, почуяв давление, рванулась сильнее, Глеб вскрикнул и плюхнулся в воду. Диск, словно подброшенный пружиной, взмыл в поднебесье, Стефан захохотал, глядя, как незадачливый рыбак суетливо бьет по тугой воде ладонями. Удочка с пойманной рыбой на миг подпрыгнула на волнах и скрылась под водой.

- Хо-хо! – радовался Стефан, но, видя, что Глеб наглотался воды и собирается тонуть, помог приятелю взобраться на диск. Тот накренился, не столько под весом мальчишек, сколько оттого, что центр тяжести сместился, и кое-как, бочком, полетел к берегу. Над камнями пляжа его заболтало, потому что Стефан отвлекся, оглянувшись на коварное море, мальчишки торопливо спрыгнули на теплый песок. Глеб кашлял и жалобно поглядывал на старшего товарища, не без основания опасаясь его насмешек, но Стефан вдруг потерял к приятелю всякий интерес: размахивая руками, как свихнувшаяся мельница лопастями, он помчался вверх по косогору, вопя:

- Владька, дружище! Сколько лет, сколько зим!

Страдальчески кривя лицо, Глеб высвистал свой диск, сиротливо парящий над ровной морской гладью, и оглянулся на Стефана. Тот стоял напротив какого-то высокого мальчишки, в рыжих волосах его кипело солнце.

- Мастер Влад! – ахнул Глеб и поспешил засвидетельствовать свое почтение вновь прибывшему молодому фениксу.

- Как я рад, мастер Влад, что ты вернулся! – с чувством произнес он, и сын Владимира кивнул, не отрывая взгляда от лица Стефана.

Глеб пялился на Влада, открыв рот: так тот изменился. За прошедшие два сезона, что его не было, сын Владимира вытянулся, окреп и в лице его появилось что-то новое, властное. Впрочем, сейчас он улыбался вполне по-старому – широкой, открытой улыбкой, вот только в глазах вместе с веселостью появилась задумчивость, как будто он знал что-то такое, никому больше не ведомое. Старшие мальчики смеялись и что-то говорили, а потом вдруг набычились, закружили, как готовые к атаке молодые волки, и набросились один на другого, упали, покатились в дружеской потасовке. Глеб с завистью и восторгом загляделся на них: в год, когда он родился, другие пары фениксов не принесли потомства и у него никогда не было друга-ровесника, а как хотелось бы! Глеб вскрикнул и оглянулся, когда незаметно подлетевший диск ткнулся ему в спину.

Когда Глеб вновь взглянул на старших ребят, Влад уже сидел верхом на Стефане и, улыбаясь, пытался сохранить свое лидерство. Но Стефан поверг его на землю и, вскочив на ноги, заявил:

- Ничья. А ты поздоровел, я смотрю! – он подал другу руку, тот выпрямился с прежней улыбкой и новым, затаившимся в глазах знанием.

- Да и ты времени не терял. Где Ава?

- О, она стала такая важная, пока тебя не было, - чисто вторая настоятельница. День-деньской возиться с какими-то травками, корешками, вся пропахла этими вонючими отварами!.. Ох, она говорит, чтоб я перестал нести чушь и тащил тебя поскорей к ней здороваться. Бежим, кто последний, тот медуза!

И Стефан, толкнув друга в траву, помчался к цитадели, только пятки сверкнули. Влад выскочил из зарослей, как заяц, и, смеясь, последовал за ним. Глеб с тоской посмотрел им вслед, подозвал оба диска – свой и забытый Стефанов, и медленно, понурив голову, побрел в Академию. Стефан обещал ему рыбалку на весь день, а вечером показать чудесную пещеру, которую нашел в скалах у реки, но рыба утопила удочку и день испортился, да, да, испортился, и вся седьмица, а, пожалуй, что и месяц – тоже, потому что Влад прилетел надолго, и теперь Стефан будет дружить с ним, ведь раньше они всегда были вместе.

«Может, они возьмут меня в свою компанию?» - мучительно думал Глеб и краснел до кончиков ушей: и без напоминания Водящего он знал, что Стефан о нем забудет – уже ведь наверняка забыл, а сам он не решится попросить.

«Эх, и почему этой глупой рыбине вздумалось показывать норов именно сегодня?» - огорчился Глеб и со злостью смахнул белую шапку семян сразу с трех одуванчиков.

*

Толкаясь и стараясь отдышаться, не в силах сдержать радостный смех, мальчишки стояли в воротах Академии, когда к ним из дверей башни, словно птичка из клетки, выпорхнула Ева. Влад сразу выпрямился, расправил плечи, под его пристальным, незнакомым взглядом Ева сбавила шаг, провела по переднику ладонями, разглаживая складки и стесняясь уже своего забрызганного варевом рабочего платьица.

- Светлого дня тебе, доминья, - прижав руку к сердцу, поклонился ей Влад.

Глядя в серьезное, торжественное лицо друга, Стефан прыснул, но Ева не разделила его веселья: присев в неумелом реверансе, она опустила вниз зардевшееся личико. Пальцы ее, темные от травяного сока, неловко мяли подол передника.

- Я счастлива вновь видеть твое лицо, феникс, - отвечала она, едва шевеля губами, Стефан даже на цыпочки привстал, чтобы лучше слышать. – Хвала Отцу, осветившему путь, что привел невредимым тебя в этот дом!

- Услада для слуха слова твои, доминья, - отозвался в тон ей Влад, а Стефан покрутил головой и даже ущипнул себя, желая убедиться, что не спит – слишком уж мудреные речи вели друг с другом эти двое. – Дозволь спросить, ровно ли текли дни твои?

- Ровно и полноводно, словно Млечная Река, текли дни и ночи мои, в трудах праведных, в забавах отрадных, лишь одно омрачало радость: что нет тебя рядом. Но ты вернулся, и я благодарю Отца! – по-прежнему пряча глаза, высокопарно продолжала Ева.

Стефан подумал, что они могут любезничать друг с другом, пока не состарятся, и решил вмешаться.

- Эй, эй, довольно! – сказал он, помахивая руками перед носами сестры и друга. – Этак вы до вечера соревноваться будете, кто кого учтивее да слов больше знает. А у нас еще дел невпроворот!

Словно опомнившись, Ева и Влад поглядели друг на друга и рассмеялись. А потом кинулись друг к дружке и обнялись, стиснув Стефана с обеих сторон.

- В яблочко, Стен! – заметил Влад, похлопывая друга по плечу. – И правда, чего это на нас нашло?!

Несколько минут они хохотали и волтузили друг друга, как в старые времена, а потом вдруг Ева охнула и заторопилось в башню, где кипело у нее варево.

- Без меня не бедокурьте, бездельники! – прокричала она на бегу, а Стефан с гордостью поглядел на друга.

- Видал, какая у меня сестра?! Сознательная!

- Да уж, - новая, незнакомая мысль мелькнула в карих глазах Влада, но он моргнул и спрятал ее за веселыми искорками. – Уф, пошли на пляж, купаться хочется - невмоготу!

Стефан не заставил себя упрашивать, и вот уже мальчишки наперегонки понеслись обратно, встретив по дороге вяло плетущегося Глеба.

- Айда с нами! – позвал его Стефан, и малыш, позабыв про диски, вприпрыжку побежал за ними, но, конечно же, отстал. Когда он добрался до пляжа, приятели уже, озорно вопя и хохоча, барахтались в воде, норовя потопить один другого.

*

А позже были, конечно же, разговоры. Стефана интересовала сразу тысяча вещей, и, будь его воля, он порвался бы на множество маленьких Стефанов и порвал бы Влада на столько же Владов, лишь бы в полной мере удовлетворить свое ненасытное любопытство. Ева и Глеб помалкивали: им нравилось слушать, а не говорить, тем более что перебить Стефана, когда он в ударе, - немыслимое дело. Лишь Влад кое-как справлялся со шквалом вопросов, но и ему под конец разговора стало казаться, что язык отнимется, произнеси он еще хоть слово. Но Стефан был безжалостен.

- Вот это здорово! – восхищался он и поднимал кверху указательный палец. – Вот это да! Кто бы мог подумать, что рядом с замком твоего отца окажется башня, полная Лунного отродья! И ты участвовал в штурме! Невероятно!

- Я попал туда, когда все уже закончилось, - в сотый раз вяло пытался объяснить Влад, но Стефан, разумеется, его не слушал.

- Эх, мне бы такое счастье! – сокрушался он. – Уж я бы прикончил парочку мерзавцев, можете мне поверить, прикончил бы, да! – и он щелкал языком, досадуя, что не оказался на месте простофили-Влада. – А внутри башни ты был?

- Нет, враги оставили слишком много ловушек, чтобы непосвященные, вроде меня, могли туда сунуться. Да и отец не разрешил бы, само собой.

- Эх! – вздыхал Стефан и награждал друга таким взглядом, что становилось понятно – уж он-то своего шанса не упустил бы. – Да вот бы мне!.. Да я бы!..

- Ну что интересного может быть в древней башне? – удивлялся Влад и улыбался, встречаясь взглядом с Евой. Девочка нарядилась в лучшее свое платье, заплела волосы в две косы, струящиеся по ее спине, как спящие змеи, и выглядела весьма привлекательно и непривычно. Настолько, что Влад старался все-таки поменьше смотреть на нее. Ева это замечала, и надувала яркие губки в притворной, правда, обиде. – Ведь мы тоже живем в башне, построенной Лунным племенем. И что, разве заметно?

- Ха! Скажешь тоже! Так ее освятили давным-давно, а уж сколько раз перестраивали, только Первоящерам известно! – возмущался невежеством собеседника Стефан. – Вот заброшенная башня – это да! Совсем другое дело!

- Так ведь тут, неподалеку, есть одна такая, - вдруг подал из своего уголка, где дотоле сидел неслышной и невидимой тенью, голос Глеб.

Влад и Ева мигом перестали играть в гляделки, Стефан загнул палец знаком вопроса, и все трое уставились на малыша. Тот от смущения не знал, куда деваться.

- Вы что ж, не знали? – заливаясь краской, пробормотал он, норовя вжаться в спинку стула так, чтобы совсем исчезнуть. Или просочиться сквозь камни стены, на что, говорят, иные из Ночного племени мастера. Однако мальчику-фениксу, пусть даже самому маленькому в компании других таких же, трудно прикинуться ветошью, и вот уже согнутый Стефанов палец угрожающе распрямляется, грозно целясь Глебу в переносицу.

- Теперь знаем, - медленно говорит синеглазый мальчишка, и губы его растягиваются в зловещей, как мнится опешившему Глебу, ухмылке. – Или узнаем, если ты сочтешь нужным нас просветить, - доканчивает он и убирает руку.

Таким вот простым и незамысловатым способом Влад и близнецы получили сведения о башне.

Она, а точнее то, что от нее осталось (ведь не всякое здание, построенное Детьми Ночи, фениксы торопились обжить, что-то и разрушали, благо, на побережье, где прежде господствовало Лунное племя, было из чего выбирать), находится на острове, доплыть до которого на рыбачьей лодке можно часа за четыре при хорошей погоде. На дисках – и того быстрее. И никто этот остров не охраняет, все о нем знают, только никому он не интересен, потому что нет там ничего, кроме скал и заброшенной башни.

- Все знают, говоришь, - Стефан пожевал губами, пригорюнился. Ева и Влад тоже сидели тихие, задумчивые. То ли вспомнить пытались об этой самой таинственной и близкой башне хоть что-то, что должны бы в числе пресловутых «всех» знать, то ли маленького Глеба и его осведомленности стыдились. А может, как Матфей, Водящий Глеба, честили мальчика на чем свет стоит за слишком длинный и не в меру резвый язык. – А ты-то откуда узнал?

- Стасик-рыбарь сказал, - алея еще пуще от безмолвных упреков Матфея, пролепетал Глеб. – А ему – отец. Рыбари все до единого о ней слышали. Да и наставник Константин что-то такое, помнится, толковал…

- М-да, - сказал Стефан. И оглянулся на сестру и друга. – Ну что, старички, стыдно? Стыдно. Уел нас малыш. Вот так, прям с потрохами, и схрумкал. – Стефан плюхнулся на кровать, пригорюнился.

Глеб перевел широко открытые глаза с него на Еву, потом на Влада. Сын Владимира, почувствовав взгляд, поднял голову и улыбнулся мальчику. И не успел еще ничего сказать, как Глеб выпалил:

- Только вы меня с собой возьмите обязательно, я тоже хочу на проклятую башню взглянуть! – и тут же зажал себе рот, глядя на старших друзей круглыми и удивленными, как у козленка, глазами. Помаргивая ими этак невинно.

Слово «проклятая» решило все. «Нельзя, нельзя», - гудели Лот и Матфей неслышно, в унисон, но Стефан уже смотался в кладовую и вернулся с дисками, Ева и Влад сбегали на кухню за снедью, девочка переоделась, и Водящим ничего не осталось, как махнуть на подопечных и близнецов лапами. Четверка искателей приключений высыпала на улицу и наперегонки помчалась к морю. Диски, со свистом рассекая воздух, неслись следом.

На пляже дети поспешно разулись, каждый зачерпнул горсть песка и кинул в море: на удачу. Запустили диски. Глеб, вспрыгивая на свой, едва не свалился в прибой, но ни Стефан, ни кто другой не рассмеялись – малыш стал героем дня, поважнее, пожалуй, чем Влад, который к этому времени устал от своей славы. С гиканьем и хохотом молодые фениксы воспарили над водой, и бликующие на солнце волны заструились под медными днищами дисков.

Когда берег превратился в узкую полоску зелени, стиснутую между небом и морем, Стефан с Владом, не сговариваясь, принялись озорничать. Вначале они соревновались друг с другом в скорости и ловкости, но вскоре это занятие им надоело. Обогнав менее бесшабашных Еву и Глеба на несколько десятков метров, то один, то другой вдруг круто поворачивал назад, несся прямиком на отставших и, тормозя в опасной от них близости, умудрялся коснуться воды краем диска. Как Ева и Глеб ни уворачивались, их неизбежно с ног до головы окатывал каскад соленых брызг. Девочка и младший феникс страшно сердились, возмущались, но, осчастливленные проделкой сорванцы, не дожидаясь расплаты, резво уносились вдаль, за горизонт. В очередной раз, когда Влад и Стефан улепетывали, ни о чем другом, кроме повторения дерзкой выходки, не думая, мокрая и злая Ева поманила Глеба пальцем и прокричала ему план отмщения. Малыш расплылся в довольной улыбке, кивнул и принялся старательно ворожить, пока Ева зорко следила за тем, чтобы он от усердия не грохнулся в воду. Плавать Глеб, как и любой феникс, не любил, да и не умел толком, потому что боялся воды и отучить его от этого не делающего ему чести страха не мог пока что ни один наставник. Впрочем, со временем этот страх должен был исчезнуть сам по себе, просто Глеб еще был слишком маленьким, чтобы понимать всю его бесполезность и вредность.

Когда он закончил, в поле зрения Евы появились мальчишки. Она торопливо сосредоточилась, доплетая сеть, сотканную Глебом. Ей нетрудно было сделать все самой, но тогда Стефан преждевременно узнал бы об опасности и предотвратил расплату. Поэтому Ева лишь внесла в заклинание последние – важные, конечно же! - исправления, они с Глебом растянули сеть и приготовилась нападать.

Прямо по курсу, сияя улыбкой от уха до уха, мчался Влад, такой весь из себя довольный и веселый, столь же придурковатый, как и братец Стен. По левую от него руку выписывал в воздухе замысловатые восьмерки Стефан, он корчил вжавшему голову в плечи Глебу зверские рожи и ухмылялся, как дэв из человеческой сказки. Не дожидаясь, пока братец запугает беднягу окончательно, Ева дернула свой край сети, расправляя его, и резко свернула в сторону.

Глеб, надо отдать ему должное, подругу не подвел. Лишь мгновение помешкав, он последовал примеру Евы, и резво, хоть немного неуклюже, отлетел вбок. Сеть удобно легла на волны, аккурат под дисками мальчишек, нити замерцали, меняя плотность поверхности, и сорванцы кубарем полетели в воду!

Зависнув над несчастными, Ева и Глеб хохотали так, что сами едва не рухнули в море со своих дисков. Стефан выглядел особенно смешно и жалко: бултыхаясь в воде, он пытался ругаться и делать неприличные жесты в адрес сестры и ее помощника. Когда близнец угомонился, Влад уже оседлал свой диск и хохотал над другом вместе с отомщенными фениксами.

- Ну, я вам покажу! – грозился Стефан, взбираясь на норовящий вывернуться из-под него диск. – Ну, вы у меня попляшете!

Однако прежде чем достойный способ поквитаться с обидчиками созрел в голове близнеца, на горизонте замаячил остров. Ясное дело, Стефан тут же забыл о мести.

На галечный берег он выскочил первым – ничего не поделаешь, обращаться с дисками Стефан умел лучше многих зрелых фениксов. Он уже карабкался на невысокие скалы, отделявшие пляж от сердца острова, когда на твердую землю ступили его спутники. Он дожидался их, неумех, на вершине скалы, подбоченившись и притоптывая от нетерпения ногой; вниз, под ноги друзьям, скатывались камешки и песок.

- Где же она? Где? – Влад выпрямился рядом с другом и помог взобраться по скользким камням Еве. Потом они вдвоем втащили наверх Глеба, услышав из уст малыша тот же вопрос: «Где она?»

- Не вижу, - прищурился на солнце Стефан. – Да кому вообще пришло бы в голову здесь что-то построить?

Верно, островок не впечатлял. Крошечный, ровный, как орех, голый и серый. Хаотичное нагромождение скал и камней, редкие островки зелени, да и та была какая-то блеклая, унылая, точно окаменевшая. Поглазев по сторонам немного, дети разошлись в разные стороны, понимая уже, что обманулись, но еще не веря в это окончательно.

Глеб, виновато на остальных поглядывая, побрел на другой конец острова. Признаться, он немного устал, да и разочаровался тоже, когда вместо нарисованной его фантазией таинственной и, безусловно, опасной башни действительность оказалась такой… бесцветной.

«А ведь моя была идея, - повесил голову Глеб. – И даже ты, Матфей, не хочешь со мной разговаривать, и правильно делаешь, потому что я никчемное ничтожество, даже предложить ничего толкового не умею».

Водящий, конечно же, возражать не стал, но и способствовать самобичеванию тоже не собирался.

«Сядь, - грубовато-ласково посоветовал он, - успокойся. Ты просто устал».

Глеб послушался. Ведь не приказ то был, но просьба. Драконы, будь их воля, ничего бы Ведомым не приказывали – не в привычках фениксов повиноваться кому-либо, но дети – точь-в-точь заноза в том самом нежном месте, с ними нельзя как со взрослыми, для разумных слов их уши глухи, им подавай команды. И редки из этого правила исключения.

День близился к завершению, но жара на острове стояла немилосердная. Сколь бы ни любил Глеб солнце и тепло, сейчас его тянуло в тень.

«Иначе сомлею», - сонно моргая и едва не вывихивая челюсть от зевоты, подумал Глеб и тут – о чудо! – нашел для себя идеальное местечко. Тень – прохладная и густая, длинная, как любая тень на закате. Пискнув от удовольствия, Глеб уселся на теплых камнях, привалился спиной к валуну, вытянул ноги, смежил веки и в следующее мгновение спал.

А мальчики и Ева, тем временем, отрешенно, как потерянные души, бродили по островку, избегая смотреть друг другу в глаза. Они уже излазали этот жалкий клочок суши вдоль и поперек, впрочем, и лазать тут было особенно негде. Абсолютно ничего интересного, даже живность и вездесущие чайки здесь, похоже, не водились. Не остров, а недоразумение. И ладно бы заклятие какое зловещее над ним тяготело, так нет же – никакой магии. Видно, не Первоящеры и не Супруги Небесные творили этот остров, а бездарность какая-нибудь, уж много после них народившаяся.

- Ну что, фениксы, какие будут предложения? – Стефан сплюнул в пыль и уселся на корточки. Взгляд его с тоской блуждал по прозрачной синеве неба, точно башня, как летучий город из сказки, могла прятаться в его бирюзовых просторах. Влад и сестра подошли к нему, сели рядом, как это было у них принято. - Перепутали что-то рыбари.

- Так люди ведь, - вмешалась Ева. Она тоже огорчилась, не найдя башни, но, с другой стороны, в пустынном, открытом всем ветрам острове ей мерещилась некая тайна, ценная сама по себе, вне зависимости от дурацких развалин, и такая тишина вокруг была, такая удивительная тишина! Можно расслышать, как скрипят в теле сухожилия. – Они всегда все путают.

- Нет, - возразил Влад. Он, как и Ева, в полной мере проникся мрачным и диковатым очарованием острова. Вот только пить слегка хотелось, а мешок со снедью и фляжками остался, вместе с дисками, на пляже. – То есть, - лениво продолжал он, понимая, что проще перетерпеть жажду, чем уговорить себя тащиться за водой на берег, - они, конечно, на многие вещи смотрят неправильно, убого, но они не дураки, Ава. Совсем нет. Это такие хитрые, слабые и жестокие создания, но в уме им не откажешь… - он вдруг зевнул на полуслове и протер кулаками глаза. – Спать-то как хочется!..

- Не. Лопать, - Стефан шутливо ткнул друга кулаком в плечо. – Перекусим здесь, что ли? И айда назад, пока солнце не село!

- Идея, - неохотно согласился Влад. Лоту что-то не нравилось, предчувствие у него было, он просил Ведомого не задерживаться, но на мальчика напала такая чудовищная лень и усталость, что даже дышать глубоко не хотелось, чтоб не напрягаться. Он выпрямил ноги и лег на камни, устроив голову на скрещенных руках. Сквозь ресницы взглянул на кипящее синевой небо. «Ага», - согласился, зевая, с каким-то утверждением Лота. Заснул.

- Гляди, сморило чудака, - удивился Стефан, посмотрев через пять минут на Влада.

Ева кивнула, не отрывая глаз от неба. Что это там? Какая-то птица?

- А где наш салажка? – спохватился вдруг неугомонный братец и, делать нечего, пришлось вставать, разыскивать малыша.

«До чего мирное, беспечальное место! – бродя среди камней и высматривая Глеба, удивлялась Ева. – Откуда тут взяться башне или другим творениям Ночной Стаи? Скорее уж здесь жила некогда Небесная Пара. До тех еще пор, пока дороги Обоих не разошлись…»

Она сама не заметила, как уселась в пыль, обхватив исцарапанные коленки руками, стиснувшись в теплый, уютный комочек. Ей не было холодно – солнце и ветер давно высушили одежду и тяжелые волосы, - но сидеть вот так, тесно прижав колени к подбородку, свернувшись в клубок, почему-то показалось Еве самым правильным, самым удобным: горячие ладони Отца ласкали, гладили спину, в груди в такт сердцу горел-пульсировал солнечный камень. Она, наверное, смогла бы провести здесь вечность, и никто бы ее потревожил – у нее ведь даже униты не было, но братец – докука почище любого Водящего, и вот, оказывается, он уже зовет, стучится в рассеянные мысли Евы, его тонкий бесплотный голосок полон нетерпения и едва сдерживаемого восторга:

- Ава, Ава! Да очнись же ты, наконец!

Вздохнув – фениксы должны быть терпеливы к ближним своим – Ева поднялась с благословенной земли и, покачиваясь, как сомнамбула, направилась туда, откуда звал ее Стефан.

Она не дошла, потому что увидела. Увидела то, что было у всех у них под носом, то, отчего всполошились драконы и то, за чем, собственно, и прилетели сюда дети. Башню. Вернее, тень от нее.

Сонливость и умиротворение сняло как рукой. Это было так неожиданно, неправильно, что Ева едва не упала, подвернув ногу на предательском камне. Стефан поглядел на нее встревожено, она качнула головой и уже твердым шагом преодолела несколько разделявших ее и брата метров.

Да, все верно, тень была, но только вот источника ее, того, что должно бы ее отбрасывать, и в помине не было. Только россыпь камней, каких навалом на острове – покатых отбеленных солнцем и ветром валунов, иные из них приходились Еве по пояс, многие были еще ниже. Но все они – правильной продолговатой формы. Просто некоторые сильнее других выщербило время.

И посреди этой, естественной, самой природой созданной, казалось бы, свалки, - длинная тень башни: она начинается из ничего и длится в ничто, а посреди нее, уютно устроившись в холодке, дремлет, как ни в чем не бывало, Глеб. Вот даже слюну пустил, не иначе как от избытка чувств.

- Ой, Стен, это же!.. – ахнула Ева, раз за разом обшаривая пространство глазами и разумом, но не находя, не чувствуя и крохи магии. – Как же это?!

- Башня! – с удовлетворением сказал Стефан и нагнулся над Глебом, чтобы разбудить его.

- Стой! – Ева рванулась к брату, потому что перед мысленным взором ее, отчетливая, как наяву, соткалась картинка: вот брат наклоняется, попадает в тень, и те части тела, что скрылись от солнца, исчезают, растворяются в чернильной темноте.

Стефан, не завершив движения, изумленно и озорно поглядел на сестру. Ева зарделась, сообразив, что он тоже увидел ее картинку.

- Но ведь салажонок никуда не делся? – полуутвердительно произнес Стефан.

Ева кивнула, глядя, для уверенности, прямо на спящего мальчика. Невероятно, но, стоило ей засомневаться, как тело Глеба словно бы моргнуло, на секунду перестав быть.

- Стен! – вскрикнула Ева.

- Вижу я, вижу, - пробормотал Стефан, опасливо распрямляясь и следя, чтобы даже край оборванных штанов не попал в странную тень. – Знаешь, это место и вправду проклято.

- Улетим отсюда, Стен! – взмолилась Ева.

Братец строго посмотрел на нее.

- А как же салажонок? – кивнув вниз, угрюмо спросил он.

Ева, зажмурившись, замотала головой.

«Пусть всего этого не будет! – по-детски безоговорочно приказала она. – Пусть это все мне снится!»

Несмотря на всю свою убежденность, что кошмар сейчас закончится, глаза она приоткрыла с опаской. Ничего не изменилось. Только Стефан смотрел совсем уж нехорошо.

- Трусиха! – со взрослой и тяжелой снисходительностью произнес он.

Голова Евы поникла. И тут же, вскрикнув, девочка отскочила назад, тыча пальцем в землю под тенью:

- Растет!

- Эх! – покачал головой Стефан. – Так, - решил он, наконец, и его холодные, как зимнее небо, глаза впились в лицо Евы. Девочка побледнела, но взгляда не отвела, хотя таким суровым и собранным видела брата впервые. – Иди к Владьке, сними с него пояс. И дай мне твой. Воспользуемся ими, как арканом. Так, думаю, никто не пострадает.

«А мы не опоздаем?» - хотела спросить Ева, но не рискнула. Послушно развязала пояс, передала его брату и запрыгала по камням к безмятежно спящему Владу.

Он даже не пошевелился, хотя Ева, чуть не плача, вовсю тормошила его.

- Ой, где же ваши Водящие? – прошептала она сквозь комок в горле и заторопилась обратно к брату, ужасаясь мысли найти его тоже спящим.

Однако Стефан не спал. Закусив сосредоточенно губу, он связал вместе все три пояса, сделал на конце импровизированного аркана петлю и теперь старался накинуть ее на ноги слегка похрапывающего Глеба. Ева стояла рядом и ломала руки, переживая.

- Да не мешай ты! – прикрикнул на нее Стефан, и Ева отвернулась, не возражая ему даже в мыслях. Стоя спиной к брату и к тени, она, стараясь дышать ровно и ни о чем не думать, смотрела в небо. Нет, птица ей не померещилась, вот она - парит, раскинув игрушечные на такой высоте крылья… но насколько же она должна быть велика, чтобы ее вообще можно было увидеть?!

«Водящий?» – с замиранием сердца подумала девочка, и тут же Стен радостно крикнул:

- Попался, Луна тебя забери! Ава, сюда!

Так и не поняв толком, кого же увидела в небе, Ева развернулась на пятках и опасливо приблизилась к Стефану. Тот, мотая головой с непослушной, лезущей на глаза челкой, аккуратно затягивал неудобную петлю на щиколотках Глеба.

- Помогай! – распорядился он, и вдвоем они принялись потихоньку вытягивать малыша из пугающей обоих тени.

Близнецы пыхтели, сопели, обливались потом – заснув, Глеб, казалось, приобрел дополнительный вес, а мальчик сладко улыбался во сне и норовил подтянуть коленки к груди, грозя порвать самодельную веревку. Но победили все ж таки брат с сестрой.

Едва его лицо оказалось под солнцем – тени, обычные, от вполне реальных предметов, заметно удлинились, предвещая скорое окончание дня – как брови мальчика сморщились, губа отклянчилась, он тихонько захныкал и проснулся.

- Ой-ой-ой, Матфей, не надо! – жалобно взмолился он, и увидел близнецов. - Ой, чего это вы? – тут же засмущался по-детски трогательно. Взглянул на напуганную, бледную Еву, на кусающего губы Стефана. Провел рукой по лицу, стирая слюнку… и покраснел.

- Значит, ничего с тобой не случилось, - удовлетворенно подытожил Стефан и, сосредоточенно нахмурившись, принялся распутывать узлы на импровизированной веревке.

- Да, но, - Глеб, красный, как рак, машинально вытащил ноги из петли и попытался скрестить их. Тут же поморщился от боли в затекших мышцах. – Я что, заснул? – застенчиво спросил он у Евы.

Девочка кивнула, не в силах произнести от волнения ни слова.

- О-о, - сказал Глеб. И умоляюще посмотрел на Стефана. – Но сколько же я спал, если Матфей так разволновался, что летит сюда?!

- Что?! – хором спросили близнецы.

Если тень без башни напугала их, то это известие привело прямо-таки в ужас.

- Д-да, - глядя на брата с сестрой огромными, готовыми вот-вот заплакать глазами, Глеб кивнул. – Он, и Лот, и Мария с доминой Верой, и госпожа Снежна!.. Что тут стряслось, пока я спал?

- Да, считай, что ничего, - пробормотала, дрожа губами, Ева. – Считай, самое интересное впереди…

Вот с этими словами сестры Стефан при всем желании не смог бы поспорить.

- Я разбужу Владьку, - вскочил он и, сунув в руки Еве пояс, побежал к другу.

Глеб, оглядываясь по сторонам и ошеломленно моргая, последовал за ним.

Ева с радостью бы сделала то же самое, но вдруг закружилась голова, а ноги стали ватными. Она села, ощущая во рту горечь и первую тоску по воде.

«Вот так вляпались», - подумала обреченно она, и взгляд ее приковался к загадочной тени.

Такая черная и такая прекрасная, словно трещина в земле, трещина до самых основ, разлом, откуда, страшненький, глядится в живой мир Тартар, или что там у людей-выдумщиков предмет самых жутких кошмаров?

«Ну почему же кошмаров? – тут же поправила себя Ева, и вновь, бессознательно, подтянула колени к груди, опершись на них подбородком. – А как же тысячи глаз, что смотрят из темноты? Они ослепительны, как черные брильянты на синем бархате, как звезды в прорехах лоскутного одеяла ночи… Говорят, Дети Лунного семени способны различать сотни оттенков сумерек. Говорят, небо, черное и пустое в бессолнечную пору для нас, кажется им разноцветнее любой радуги, и звучит оно, как музыка сфер, как огненная песнь драконов, когда ведут они свой брачный или смертельный танец. Стену не мешало бы избегать лесных источников и сна на солнцепеке, а мне не видать с этой поры покоя, и было бы иначе, если бы мы не… Ох, да что со мной?»

Ева моргнула, опомнилась. А Стефан снова звал ее, встревоженный, но по простой причине – над островом кружили Водящие. Потягивался, зевая, Влад, проспавший все на свете; он тер глаза и даже ущипнул себя за руку, не веря ни собственным, разделенным с разгневанным Лотом мыслям, ни грандиозной картине, открывшейся его полусонному взору. Ибо снижались, медленно кружа в потоках разогретого воздуха, один за другим, драконы, яркие, как языки пламени, изящные, словно произведения высочайшего искусства, очень сердитые и встревоженные за своих юных питомцев. И съеживалась, точно росла наоборот, долгая тень от несуществующей башни, а темнота, такая строгая и геометрически правильная, полная неведомого отдохновения, покидала залитый напалмом заката крошечный остров. Мрак врастал, впитывался в открытые поры Евиной души, в души обоих близнецов, затаивался там до поры до времени. Наконец он нашел подходящее убежище.

Фениксы. Глава 3. Лунатик

Ева чистила котел и нет-нет, да поглядывала в высокое стрельчатое окно: летят! Но небо за разноцветным стеклом витража было пустынным и чистым, без единого даже облачка.

Как же медленно течет время!

Со вздохом Ева опустила щетку и убрала с лица надоедливую челку. Сколько не прячь волосы под повязку, они все равно найдут способ вырваться на свободу. И укладываться в прическу ни за что не желают. Маета с ними, да и только.

Ева рада была бы избавиться от копны длинных и неудобных волос, постричь их покороче, как у мальчиков, но вот беда – Владу нравились длинные волосы.

«А я ведь помню, - задумалась она, с новым усердием принимаясь отскребать въевшуюся в стенки котла грязь, - когда нам было по три года, эти сорванцы, Влад с братцем, накидали мне в волосы сороконожек. Они хотели, чтоб я испугалась и завизжала, как девчонка. Вот глупые!»

Воспоминание вызвало невольную улыбку, которая, впрочем, тут же погасла.

«Стен! – распрямляясь, с тревогой позвала Ева. – Ой, батюшки!..»

Котел зазвенел на подвесах, когда щетка ударилась об его закопченное дно. Ева, подобрав подол платья, выскочила из класса и торопливо сбежала вниз по лестнице. Однако во дворе остановилась.

«Не успею!» - диковато озираясь, сообразила девочка.

Что делать?

Во дворе, как назло, не было ничего подходящего. Наконец, Ева рассмотрела в траве плоский камень и подобрала его. Присела, вытянув над белым песком дорожки тонкую руку. Закусила губу, тряхнула головой, сбрасывая с глаз волосы, и со всего размаху опустила камень на собственные пальцы.

Брызнула кровь, яркие капли, как бусинки, просыпались в пыль. Перед глазами поплыл туман, ясный день вдруг стал темным, точно чулан. Превозмогая боль, Ева подняла скользкий камень и вновь обрушила его на руку.

И тут же перестала быть собой. Поматывая головой, она разжала непослушные пальцы и мягкое горло выскользнуло из них. С глухим стуком тело упало на землю. Недоумевая, Ева взглянула на свои запачканные ладони, на тыльной стороне одной кровоточил укус. Ловя краем глаза овалы ошалелых лиц, Ева тяжело встала, качнувшись, отряхнула штаны. Когда вновь посмотрела вокруг, зевак на улице прибавилось. В их тупых человеческих взглядах мешались страх и угроза.

- Убил? – спросил один, широкий, как шкафчик, мужик с грубыми руками древоруба. – Ты убил его!

- Нет, - Ева наклонилась над валявшимся в ногах телом, коротко коснулась жилки на шее.

Толпа ахнула, подалась к ней. Ева выпрямилась.

- Живой, - хрипло сказала она, глядя в красное лицо собеседника. Правый глаз стремительно заплывал, уменьшая обзор. – Лекаря позовите.

- Старосту бы надо, - сказал древоруб, оглядываясь на односельчан.

Рядом завозился Стефан.

«Подвинься!» - велел он.

Был он злой и веселый.

«Беги, дурень», - вздохнула Ева и вернулась в тело.

Ныли поломанные пальцы, камень валялся рядом – окровавленный, хищный. Прижав к груди искалеченную руку, Ева встала, с трудом доковыляла до скамейки. Стремительная тень на миг заслонила от нее солнце. Задрав голову к небу, Ева увидела кружащихся в вышине драконов.

«Прилетели», - с благодарностью подумала она. И закрыла глаза.

*

- Не понимаю! – сказал Стефан и захлопнул книгу. Чихнул от поднятой пыли, и продолжал:

- Не понимаю, зачем тратить время на зубрежку этих бессмысленных слов?! Ведь молчаливая ворожба – эффективнее, - с этими словами он повел рукой и книжка стрелой сорвалась со столешницы, лишь чудом не угодив горе-магу в физиономию.

Влад засмеялся.

- Вот ты и ответил, - объяснил он причину своего веселья. – Слова нужны для контроля.

Стефан фыркнул и собирался продолжить дискуссию, но вернулся наставник и пригрозил надрать болтунам уши за пустословие.

Однако после уроков мальчики продолжили спор.

- Фениксам ни к чему глупое бормотание, - заявил Стефан по дороге в общежитие. – Ведь это же просто набор звуков! Так нет же, будь добр, упражняй глотку, моделируй, Луна всех забери, что-то там голосом! Чепуха!

- Нет, - покачал головой Влад. – Пойми, феникс – как проводник: магия Водящих могучим потоком проходит через солнечный камень и нужно уметь направить ее точно в цель. Иначе ее может быть слишком много или она, наоборот, распылиться. Слова позволяют сконцентрироваться.

- Это тебе Лот наплел? – Стефан остановился и нехорошо прищурился на друга. – Ну ответь тогда, умник, разве драконы не могут отмерять магии ровно столько, сколько им нужно, тютелька в тютельку, ась? Что притих-то?

- Не могут, - покачал головой Влад. Раньше нападки Стефана его злили, но он научился относиться к ним философски. – Вспомни Первоящеров.

- Легенда, - презрительно скривился Стефан. Его-то как раз спокойствие собеседника выводило из себя. Он привык побеждать.

- Балда, - Влад постучал себя по лбу и улыбнулся. – Легенды сочиняют люди. А Первоящеры – факт древней истории.

- Сам ты факт древней истории, - огрызнулся Стефан. Не имея возможности одержать в споре верх, он потерял к разговору интерес. – А кто говорил: зачем зубрить даты и имена людских деятелей, если Лот и так их прекрасно помнит?!

- А вот этого я до сих пор не понимаю, - пожал плечами Влад и Стефан просиял – он все-таки сумел подколоть друга.

- Через полчаса встречаемся на пляже, - сказал он, останавливаясь возле двери в свою комнату.

Влад вдруг смутился.

- Ох, я обещал попрактиковать Глеба в греческом, - виновато сказал он.

- Ясно, - Стефан криво усмехнулся и скрылся за дверью.

В этом году малыш Глеб, как и Влад, неоднократно улетал в родовой замок. Теперь мальчики много времени проводили вместе – у них появились, по выражению Стефана, «собственные секреты».

Впрочем, близнецам этого добра всегда хватало. Обнаружив по возвращении в Академию Еву с перебитыми пальцами, Влад, признаться, испугался. Да, он знал, что на Стефана иногда накатывает - попадался пару раз близнецу под руку, когда тот пребывал в своем «особом» состоянии. Знал юный феникс также и о том, что остановить Стефана может только сестра и именно тем способом, который она применила. И все-таки ему стало не по себе.

А Ева безмятежно улыбнулась другу и сказала, не пытаясь, однако, подняться:

- Здравствуй. Хорошо, что ты вернулся. Я боялась.

- Чего? – спросил тогда Влад, осторожно беря ее покалеченную руку в свои ладони и нашептывая заклинание врачевания.

Ева поморщилась от боли в заживающих костях и ничего не ответила.

А Стефан по какой-то, одному ему ведомой причине, два дня не разговаривал с сестрой и приятелями. То есть два дня спустя после того, как вышел из-под домашнего ареста.

Потому что он едва не убил человека. Мальчишку какого-то, тринадцати лет от роду, из рыбачьей деревни; они повздорили и решили уладить разногласия дракой. Только паренек не подозревал, что на его противника вдруг накатит.

Стефан не чувствовал боли. Всем в Академии об этом было известно еще с тех пор, когда близнец был несмышленышем. Поэтому наставники сразу приняли надлежащие меры, чтобы, во-первых, уберечь близнеца от возможных травм, во-вторых, обезопасить от него всех остальных. Впрочем, по обоим пунктам особых сложностей ни у кого не возникло: все же фениксы, пусть даже очень молодые фениксы, гораздо крепче и выносливей, чем люди. Так что ни Стефан, ни кто другой больших затруднений от неспособности близнеца ощущать боль не испытывал. Правда, того же Влада приятель частенько весьма изрядно поколачивал. И до членовредительства доходило, но так что с того среди своих-то?

И вдруг так неудачно подвернулся этот человечек. Конечно, наставники уже навели в деревне порядок, да и рыбари не привыкли надолго затаивать на фениксов обиду. И мальчишка оклемался, если уж на то пошло. Но все же, все же…

«Слишком много необычного окружает этих твоих близнецов», - высказался однажды Лот, и Влад не нашел, что возразить Водящему. Он и сам прекрасно понимал, что необычного больше чем достаточно.

Это пугало. Стефан и Ева были фениксами, такими же, как и все вокруг, и в то же время они разительно от Пасынков Солнца отличались. Потому что нет униты, потому что близнецы, и, опять же, то происшествие на острове…

«Даже если феникс спит или без сознания, Водящий знает, где он и что с ним, - объяснил само собой разумеющееся Лот. – Но в какой-то момент Глеб начисто пропал из унион Матфея. А этого не может быть».

И все-таки это было. А Влада, как назло, сморил тогда сон, и помочь раскрыть зловещую тайну он не в состоянии. Близнецы же…

«У них нет униты».

И, несмотря на это, они делают блестящие успехи в магии. Ева поднаторела в теории так, что завидно становиться, Стефан великолепен на практике. Но никто из наставников не сулит им блестящего будущего, как будто само существование близнецов под этим небом... ошибка? Пожалуй, что так. Нелепая, неправильная, невозможная быть ошибка. И надо ее исправить, чтоб не случилось чего-то непоправимого, ужасного, того, о чем однажды расскажет Ведомому Лот. Того, о чем Влад знать не знает и узнавать не хочет.

«Нет, не буду даже думать об этом!» - приказал себе Влад и содрогнулся от эха драконовых мыслей:

«Не думай об этом. Не торопись».

«Вот уж когда-когда, но точно не в этот раз», - согласился мальчик и поплелся на встречу с Глебом.

Иногда он жалел, что родился в один год с близнецами.

*

Смотреть на пойманного охотниками лунатика Ева не пошла. Все равно ведь толком ничего сквозь силовые линии не разглядишь, так к чему тратить время?

Вот уже несколько дней Ева была не в духе.

«Я боялась», - сказала она Владу, когда тот вернулся. Всеблагой Отец, каждый раз, провожая его в полет, она была уверена, что вновь им уже не увидеться! И бесконечно радовалась всегдашнему возвращению друга. Когда-то ей казалось, что он понимает ее чувства, разделяет их… но нет. «Я боялась», - сказала она, а Влад не понял. Только сам испугался.

Глупенький, это ей позволено боятся того, что еще не случилось, не ему. Он – истинный феникс. Тот, кому неведом страх перед грядущим. Тот, кто знает грядущее наперед и в силах подготовиться к нему.

А Влад подумал, что ей стало страшно за Стефана. Как будто с братцем что-то может случиться, пока Ева рядом!

«Ну да, может», - знала Ева, и не пошла в числе прочих глазеть на мастеров-фениксов и их опасную добычу.

Вместо этого, проводив соседку по комнате, Ева закрыла ставни. Полумрак среди ясного дня – именно то, что нужно. С недавних пор девочка полюбила сумерки. С ними было… спокойно. Никто не докучает, не пристает с разговорами, и не нужно делать вид, что ты как все. Нет, не так. В темноте, и только в ней, Ева как раз и ощущала себя как все. Мрак, невидимая пыль, изломы теней, и Ева – единственный светоч в мире, пусть даже в мире, ограниченном комнатными стенами. У всех свои масштабы. Зато здесь она такая же, как ясные фениксы, как те, у кого есть унита.

Что горевать, у нее тоже есть унита, да еще какая! Но только тьма притупляла также и ощущение Стефана, конечно, он не исчезал совсем, но отдалялся – неясный гул мыслей. И Ева могла побыть одна. Могла, наконец, отыскать ее.

«Может быть, сегодня», - подумала девочка и закрыла глаза. Когда вновь распахнула их, тьма сгустилась. Ева снова моргнула, неторопливо, обстоятельно, - и в комнате наступила ночь. Ее маленькая личная ночь.

Ева слезла с кровати и встала на полу на колени. Теперь надо вглядываться очень внимательно, ведь в темноте так много теней. Так трудно отыскать свою.

Ее и не было. Сколько бы Ева ни пыталась, но увидеть давешнюю, островную тень еще раз не могла. Что-то мешало, или…

«Никогда больше», - подумала Ева и закусила губу.

Невозможно, чтобы это было правдой, но что, если так? Тогда будущее неминуемо наступит, и все, все изменится.

«Ничего не изменится, - зная, что не нужно продолжать и все же не имея сил остановиться, жестко сказала себе девочка, - они будут жить дальше, как будто мы с братцем и не рождались вовсе».

Разве так бывает?

Напрасно протаращившись во мрак, Ева встала с колен и впустила в комнату солнце. Древние стены цитадели, построенной Лунным народом, уже не помнили своих создателей – взгляд Отца стал им во сто крат милее, чем слепота ночи. Да и кто такая Ева, чтобы ворошить ради нее бесполезное прошлое?!

Комната вдруг сделалась крохотной, душной, как топка. Ева поскорее выскочила за дверь и, бредя по коридору, уже знала, куда придет. Мама. Может статься, она подскажет своей заблудившейся дочке, как быть?

Ева даже лица ее не помнила. Ни ее, ни отца.

Резная дверь Галереи Искусств отворилась от легкого толчка. Ева шагнула за порог и остановилась, будто ей влепили оплеуху. В Галерее кто-то был. Парень, он стоял спиной к девочке, на коленях, словно молился, как это делают люди. Ева еще раздумывала, не лучше ли уйти, когда незнакомец наклонился, подбирая что-то с пола, и она узнала Свара. Его испытание должно было наступить на днях, вот он и пропадает в Галерее. Вытравливает из себя человеческое.

Свар Еву не замечал, не до того ему было. Вынимая из коробки, которую принес с собой, горсть разноцветных камешков, юноша аккуратно прикреплял их к стене. Еве было плохо видно, она встала на цыпочки, чтоб рассмотреть – мозаика почти сложилась. Значит, испытание начнется уже ночью.

«Нет, дуреха, - одернула девочка себя и все-таки пошла, невесомо ступая, в глубь Галереи, - на рассвете. Если повезет. Да, а с мозаикой – вот диво! – Свар попал в самую точку».

Сама Ева предпочла бы что-нибудь менее кропотливое. Этюд, или может быть, стихотворение. Но загадывать заранее бессмысленно. Точно так же, как и боятся того, что может – или не может - произойти.

«Но Влад…» - подумала Ева, и одернула себя. Спрятала мысли поглубже. Не всем из них причитается стать достоянием широкой публики.

Девочка прошла зал насквозь и остановилась перед стеклянным шкафом, где на полках выстроились деревянные шкатулки. Много-много шкатулок из душистого кипариса, кедра, орехового дерева. В них хранились предыспытательные плоды всех предыдущих поколений фениксов. Ева открыла створку и окунула руку в магию. Воздух над полками замерцал, приветствуя феникс. Тонкие пальцы Евы привычно отворили лакированную крышку одной из шкатулок и вынули с красного бархатистого ложа золотой шарик размером с кулак взрослого мужчины. Наследство, оставленное непутевым детям непутевой матерью.

Обхватив шарик обеими руками, девочка отошла с ним к фонтану посреди Галереи. Теплый и шершавый, как кошачий язычок, он доверчиво грел озябшие ладони.

Перекатывая его в ладонях, Ева сгорбила плечи и задумалась. Ни одного портрета фениксов в Академии не было: за исключением нескольких дней накануне испытания, Пасынки Солнца не занимались искусствами. Они умели ценить красоту, но сами никогда не стремились подражать людям в их попытках сотворения вторичной реальности. Им это было не нужно. Для них это было опасно. Потому что любая человеческая фантазия, пришедшая на ум фениксу, может быть воплощена в мир. Потому что драконы – средоточия магии.

Сама Ева к человеческому искусству была равнодушна. Музыка, поэзия, живопись – от них мало толку, они лишь одаривают на миг благодатью обманчивого откровения и тут же пропадают, оставляя в душе странное волнение. Ева не любила волноваться. И без того, Отец-свидетель, в ее жизни поводов для беспокойства более чем достаточно.

И все же, все же… Как Ева хотела бы хоть раз взглянуть в лицо матери! Спросить ее, почему они с братом не такие, как все. Почему их будущее видится Еве столь темным и недолгим?

«Я знаю сама», - устало подумала Ева, слушая, как шуршит чем-то у стенки Свар. Он собирался начать свой путь по Большому миру в качестве проповедника, но судьбу его решит все-таки испытание.

«Как трудно стать тем, кем хочешь!» - Ева повела глазами и моргнула, неожиданно для себя. Открыв глаза, замерла. Она нашлась!

Стиснув в пальцах шарик матери, Ева сидела не шевелясь и не дыша. И беззвучно взирала на длинную узкую полоску тени, протянувшуюся от ее ног. Тени, очертаниями не похожей на силуэт девичьей фигуры.

Нашлась!

И – страшно, да, еще как! Ведь ни разу с тех пор, как показалась близнецам на острове, тень не являлась к Еве, заразив… заронив в душу девочки сухую тоску по прекрасной и строгой, молчаливой темноте.

Ева встала, балансируя на носках, перед глазами от недостатка воздуха запрыгали яркие пятна. Словно боясь, что эти сполохи скроют от ее взора тень, Ева вдохнула и шагнула вперед.

И провалилась, ниже, ниже, беззвучно вопя, вцепившись обеими руками в шарик. Он, повинуясь прикосновениям, раскрылся и заиграл – тихую, нежную, дрожащую мелодию без слов. Музыка, неожиданно властно и уверенно подхватив девочку, вынесла ее из тьмы на залитый закатным солнцем дикий берег.

…Волны. Набегают друг на друга, покрывают гальку пенным прибоем, но вот что странно – в их запахе нет соли. Значит, не море рождает их.

И пейзаж вокруг другой. Без простора, высоты и глубины, которые сливались бы в тонкую линию на горизонте. Вместо них – темная громада леса по берегам диковинного водоема, ивы полощут в воде свои пышные, растрепанные кроны. Кричит какая-то птица. Звенят комары. Длинный солнечный луч бликует на спокойных волнах.

Ева понимает, что сидит на камне, обхватив колени руками. Чужое тело, осознает она вдруг, чужое, взрослое, но все же знакомое ей. Еще бы, ведь это тело ее матери. Ева – внутри. И думает чужими мыслями.

«Он не придет», - думает она.

И эхом, близко-далеким, родным… рвущим душу, волею судьбы лишенную этого эха, вторит ей голос Водящей:

«Он не придет уже никогда».

- Неправда! – женщина, мать Евы, вскакивает, стягивает с рук перчатки, срывает повязку. Бриз рассеянно запускает бесплотные пальцы в рыжие волосы. Они бьются на легком ветерке, как знамя. Как пламя. Огонь разгорается в нутре Смирны, жжет бесплотную душу, высушивает ее. Измятая алая роза.

Драконы никогда не лгут. Так почему же мать не верит Водящей?

А Смирна продолжает меж тем раздеваться. И вот уже, нагая, она спрыгивает с камня, идет навстречу прибою. Шаг, другой, темная вода обвивается вокруг тонких щиколоток, и Ева, только она одна, всхлипывает сквозь зубы от ледяных прикосновений. Но Смирна не замечает холода. Под ее босыми ступнями скользят камни, шарахаются в стороны мальки, рассыпается взвесью ил. Когда вода достигает колен, Смирна ныряет в волну. Сама как рыба, как подводная дева, пронзает глубину насквозь и выскакивает на поверхность. Плывет, неистово, безудержно, словно навстречу собственной гибели. Затихает, сломленная, на середине озера. Перевертывается на спину. Вода ласкает разгоряченную кожу, гладит набухшие соски, струится серебристым шелком вокруг.

Ева видит небо, качающееся перед глазами, строчки облаков, пронизанных закатным светом. Солнце уже скрылось за лесом. Прозрачная предночная пора, тонкая грань, отделяющая два царства друг от друга. Пора безвременья. Каждодневная вечность, осененная облаками. Пустое небо.

Ева плачет чужими слезами.

«Он не придет».

Отец?

Ева вдруг вспоминает, что плод отцовского искусства никогда не открывался у нее в руках. Ни у нее, ни у брата. Она объясняла это тем, что отец умер задолго до их рождения. Зачал их, и в тот же день погиб. Значит, сейчас…

«Ты уже носишь нас в себе», - говорит Смирне Ева, но мать не слышит слов дочери. Слезы душат ее.

Внезапный кувырок, и Смирна ныряет, глубже, глубже, протягивая руки к далекому, холодному дну.

«Что ты делаешь?! – кричит в ужасе Ева, забыв, на мгновение забыв, где находится. Перепутав на миг прошлое с настоящим. – Мы же еще не родились!»

Смирна ухватывается за что-то внизу, пальцы ее скользят по склизким телам водорослей, она наматывает их на руку. Она хочет утонуть. Сквозь воду голос Водящей плохо слышен.

«Не надо!» - хочет сказать Ева, но тугой комок из оттуда, из сейчас, не пропускает слова на волю. Все равно Смирна не услышит их.

Тогда Ева подносит ко рту руку (другой крепко, неосознанно прижимает шарик к груди, напротив солнечного камня; шар поблескивает золотом – солнечный зайчик, пойманный темным полотном платья), больно прикусывает костяшки:

- Не надо!

Только один способ, но самый верный. Его подсказал Еве Лот.

Глотнув от неожиданности воды, Смирна стрелой выносится на поверхность. Она кашляет, бьет по тугой воде руками, но она живет – и это главное. А Еве пора уходить, она слышит зазывную музыку шара и взмывает, втягивается назад из этого прошедшего сейчас. Все дела ее здесь закончены.

Но напоследок, возвращаясь уже в собственное, скорчившееся в нелепой позе тело, чувствуя уже боль от прокушенных костяшек и кровь на языке, Ева успевает уловить и еще одно ощущение – мягких рук, что бережно и нежно обнимают в воде легкое тело матери. Горячие ладони, от которых дрожь по коже и мурашки, и тихий шепот Смирны:

«Ты пришел».

- Ты пришел! – сказала Ева, и вышагнула из темноты прямо в распахнутые объятия Влада.

Молодой феникс прижал ее к груди, руки его, дрожа, гладили растрепанные черные волосы девочки. Прижимая у сердца шарик, Ева подняла глаза на Влада. В лице его была глубокая печаль, словно то, чего Ева боялась, уже свершилось, и он не знает, не знает, чем помочь. Не знает, имеет ли право помогать.

- Ты сделаешь то, что должно, - сказала ему Ева, и опустила голову, свернулась под руками Влада, как птичка. – Как и я. Я так боюсь, Влад.

Страшно. Вдвойне оттого, что друг ее тоже испытывает страх.

*

А Стефан считал причуды сестры девчоночьими глупостями. Женской блажью, если уж на то пошло. Ха, вздумала бояться будущего! Разве драконы и прочие не найдут на него управу?

Стефана будущее нисколько не пугало. Вот вдохновляло – другое дело.

Потому что он задумал проникнуть в бестиарий.

А как же иначе? Ведь такой экземпляр, как лунатик, в коллекции Академии единственный! Ибо опасны и хитры сии твари до невозможности, вот и эту поймали лишь по чистой случайности.

Люди, кстати, поймали. И люди же, таракашки эти безмозглые, насмотрелись на него вдоволь, прежде чем продать фениксам за баснословную сумму. Это что ж получается, людям, значит, и посмотреть, и потрогать диковинку можно, а вот фениксы, такие, как, к примеру, Стефан, вынуждены довольствоваться лицезрением одной только клетки, так, выходит? С подобным положением вещей Стефан категорически не желал мириться.

А как он ждал появления лунатика, как надеялся! С утра дежурил на дороге, высматривая процессию, с которой находка прибудет в Академию. Дождался, называется. Вначале фениксы верховые показались, за ними платформа с клеткой, вся облитая сиянием от мощных заградительных заклятий, ну, и погонщики следом, которые с помощью жезлов движением повозки управляют. И все. То есть совсем все. Сквозь заклинания даже ногтя на мизинце пресловутого лунатика не разглядеть. Это при условии, что у него есть ногти.

Влад с малышом сразу сдались, поглазели немного вслед старшим мастерам и разбрелись кто куда. Влад, ясное дело, сразу к сестре поплелся, шашни у них, что ли, малыш – в библиотеку, за книгами штаны протирать. Оно, впрочем, и понятно, чего им? Их-то отцы живехоньки, в замки родовые приглашают, а Стефан в этой Академии готов с тоски выть. Ведь девять лет уже, десятый не за горами, а в жизни хоть бы одно какое событие выдающееся приключилось! Но ничего, Стефан милостей от Первоящеров ждать не привык, надо – сам свое возьмет. Главное, чтобы суматоха улеглась.

Ждать, когда уляжется суматоха по случаю приобретения Академией такой экзотической твари, как лунатик, пришлось долго, две недели. К бестиарию за все это время и близко подойти было нельзя: наставники туда, как на экскурсию, ходили. Ну, чисто дети малые! Стефан весь извелся: во-первых, две недели – срок для него прямо таки немыслимый, можно и забыть, что сделать собирался, во-вторых, он решил о своей затее никому не рассказывать, ну и… мучился страшно. В конце концов, Ева первая не выдержала, и учинила допрос с пристрастием. Пришлось ей выложить все, как есть: сестра ведь, любому Водящему по части въедливости фору даст. Ева сбивчивое признание брата выслушала с некоторой рассеянностью, хмыкнула и отстала. С этими своими страхами и шашнями она стала вялая, мягкая, как полежалый на солнцепеке козий сыр.

Но по прошествии двух недель все же пришла держать совет. Да не одна, а с Владом.

- А этот тут зачем? – Стефан удивился и разозлился даже; но удивился все-таки больше. Ведь он же сестре строго настрого запретил кого-либо еще в затею посвящать. Особенно недавнего приятеля по играм. Почему особенно, Стефан не задумывался и задумываться не собирался, просто, вот… Влад скоро опять улетит, да и малыш у него есть, небось вдвоем со скуки не помрут, так близнец рассудил. И вот поди ж ты, Ева ему такую свинью подкладывает. Девчонки, одно слово!

- Надо, - коротко ответила сестра, чем еще больше утвердила Стефана во мнении, что слабому полу доверять нельзя. Но… раз уж Влад пришел, не гнать же его.

- Наябедничаешь – поколочу, - сообщил Стефан в пространство, и пропустил гостей в комнату.

Жил он теперь привольно, в одиночестве: Свар успешно прошел испытание и отбыл вкушать соблазны Большого мира, а другого соседа для Стефана пока не нашлось.

- Да ну тебя, скажешь тоже! - с обидой в голосе заверил его Влад, и уселся на свое излюбленное место – табурет у окна.

Стефан чуть смягчился.

- Ну-с, план таков, - начал он, но его тут же перебили:

- Лот уже все знает и не одобряет твоего решения. Хочу добавить, что Ава тоже.

Стефан приподнял бровь и бросил короткий взгляд на сестру. Она сидела очень прямо, по струночке, сдвинув колени и положив на них ладони. На брата не смотрела.

- Это заговор, - сказал, наконец, Стефан. Он вообще-то был скор на гнев, но предательство сестры его озадачило, потому он и был такой спокойный. Еще спокойный.

- Нет, - покачал головой Влад и повернул голову, рассматривая что-то за окном. – Просто чтоб ты знал. Нельзя бесконечно втягивать Аву в свои авантюры. Вы и так… - он не договорил.

- Ах вот оно что! – Стефан сжал кулаки, поднялся. – Да знаешь ли!.. А не пойти ли тебе!..

- Стен, перестань! – вмешалась, наконец, Ева. Стефан, тяжело дыша, перевел взгляд на нее. Она покраснела, но глаз не отвела. – Влад говорит то, что велит ему долг, ты же знаешь! Бестиарий не охраняется снаружи, я имею в виду, его не охраняют от фениксов, но только потому, что ни одному фениксу не придет в голову залезть туда без разрешения! Ведь у каждого феникса есть Водящий! А у нас нет! И если мы пойдем туда, может случиться…

- Вздор! – прервал ее Стефан. – Для начала, вход в бестиарий все равно охраняется, и попадем мы туда или нет, это еще туманная кошка надвое сказала! А потом, разве тебе нравится, как к нам здесь относятся?!

- Как? – спросила Ева, съеживаясь под взглядом брата.

Влад, отвлекшись от созерцания пейзажа, хотел было пересесть к ней, но Стефан остановил его взмахом ладони:

- А ты думала, я дурачок и не замечаю? – горько кривя рот, поинтересовался он. Ева подняла и опустила плечи. – Нет, я все вижу, только не забиваю себе всякой ржавчиной голову, не то, что некоторые. Вот я и подумал: мы же все равно с тобой, как отверженные, так почему бы нам не наведаться в бестиарий? Чем это может навредить?

Влад растерянно переводил взгляд с одного одинакового лица на другое. Неужели сейчас? – всполошено билось в его груди сердце. – Неужели настало время?

И, опережая слова Лота, любую его реакцию на заявление Стефана, мальчик воскликнул:

- Стен, будь по-твоему!

Две пары синих глаз изумленно уставились на него. Ева открыла рот, собираясь что-то сказать, махнула рукой и закрыла его. Посмотрела на брата. На лице того медленно проступала счастливая улыбка, она сияла, как червонное золото на куполе человеческого храма. «А клялся, что не дурак, - разочарованно подумала девочка и уставилась в окно. – Все мальчишки – недоумки, и даже мудрость Водящих вместе взятых не способна перевесить эту одну-единственную безмозглость».

- Да, но как мы туда попадем? – добавил еще Влад, а ответ Стефана выдернул Еву из задумчивости, как ворох крапивы за пазухой:

- А вот об этом лучше спросить у Авы.

*

Блеск золота ослепил глаза, отвыкшие от света. Отвыкшие? – да ну! Когда это они успели отвыкнуть?

Влад отнял ладони от лица, заморгал отчаянно. Сколько прошло времени? Он не считал. Все случилось слишком быстро, он даже испугаться не успел.

Теперь бояться тем более незачем.

Им удалось! Они внутри! Внутри, да…

Вытирая льющиеся градом слезы, феникс огляделся. Все целы. Ева морщится, опираясь рукой о дверной косяк, отлитый из чистого золота. Стефан приплясывает, моргая, как полоумный. Оу, е! Мы смогли! Ава, дай я тебя расцелую! Отстань, дурак.

Они внутри. И шевелятся в клетках притихшие с появлением фениксов твари. Рычат, бормочут угрожающе. Подбираются поближе к прутьям, чтоб разглядеть пришельцев. Разочарованно, злобно шипят.

У-тю-тю, малыши, соскучились?!

Это Стефан. Он намерен уже куда-то идти, ну да… не стоять же у входа, коли удалось попасть в бестиарий. Не с первого раза, так что с того? Тем более нужно спешить.

«О, Лот, никогда больше… никогда больше я не ослушаюсь тебя!»

Дети шагают вдоль клеток с разнообразной нечистью, заглядывают с любопытством внутрь. Вон, вон она, Мара! Совсем бледная стала, бедняжка. У-у, Стен, хочешь, Марочка тебя поцелует? А вот и Катя. Ее ведь твой брат, Владька, поймал, так? Ух, какая лохматая. Не подходи ближе, не то Ава тебя покусает. Дохлые они все здесь какие-то…

«Им что, совсем не страшно было? – думает Влад, зябко оглядываясь. – Совсем-совсем вот нисколько?..»

Близнецы дразнят сирену, высвистывая перед ее клеткой какие-то уж вовсе жуткие мелодии. Черная сука Геката, над которой они издевались перед этим, грызет в ожесточении золотые прутья решетки, роняя на золотые плитки пола слюну вперемежку с черными каплями крови. Твари, чьи загоны находятся дальше по коридору и близнецам еще только предстоит до них добраться, беснуются и визжат, сотрясая свои клетки. Золото причиняет им боль и сковывает чары, но жажда поквитаться с наглой мелюзгой перевешивает страх и осторожность. Точно так же как желание посильнее раздразнить нечисть вытесняет все разумные мысли из головы Евы и ее брата.

Ну да, когда-то, год или полтора назад, на очередной одуряюще-скучной экскурсии по бестиарию, Влад мечтал о том же. И ловил момент, когда наставник отвлекался, чтобы помучить ближайшую к нему тварь из Ночной своры. Да что там, он и теперь бы с удовольствием присоединился к близнецам! Если бы не…

У нас мало времени, надо еще найти, где этого лунатика держат. Владька, ну что ты, как Водящий, долдонишь одно и то же по сто раз? Давай лучше с медузой в гляделки играть! Стен, он прав. Пф-ф!

Они идут дальше, коридор поворачивает. Мягкий вкрадчивый золотой свет рывком становится ярче, обретает разноцветные оттенки, вновь начинает терзать чувствительную радужку Владовых глаз. Мальчик щурится, трет глаза, не желая ничего пропустить. В этот отсек бестиария наставники их с экскурсиями не водили.

К золоту, которым выложено все здесь, вплоть до облицовки стен и потолка, добавилось сверкание драгоценных камней. Алые, как свернувшаяся кровь, рубины, алмазы, чей блеск остер и беспощаден, словно выпад заговоренного меча, нежные топазы и изумруды, яркие, подобно пронизанной солнцем траве. Множество драгоценностей, ввинченных, безо всякого к ним уважения, в рожки осветительных трубок на стенах, вправленных, словно бы наспех, в золотые панели на потолке, забитых ослепительными гвоздями в сочленения пустых клеток. Влад уже был знаком с человечьей культурой настолько, чтобы подумать, едва увидел сверкающее великолепие: «Люди сошли бы с ума от жадности, если бы им посчастливилось попасть в эту заветную пещеру».

Но людей здесь не было. А Стефан и Ева плевать хотели на сокровища, окружавшие их. Обведя помещение взглядами, они дружно замерли, подобрались, как почуявшие манящий запах добычи львята. С трудом отвлекаясь от своих мыслей, которые все тянулись, как пряжа с клубка, Влад проследил, куда смотрят близнецы. И – да – тоже изготовился – но к обороне, не к атаке.

Золотая вуаль защиты, как сияющий, тонкоствольный лес, тянулась из ровных плиток пола и припадала к потолку. Свет и магия струились от нее, ровно, мощно, затмевая неистовый блеск драгоценностей. Вуаль мерцала, словно тысячи солнечных лучей, дробилась в новых слезах на глазах Влада. Они-то, эти слезы, не позволили юному фениксу сразу разглядеть того, кто скрывался под тонким, ослепительным покровом защиты. Первым его рассмотрел Стефан.

- Эй! Там же девочка! – крикнул он, пальцем указывая направление.

И Влад увидел.

Тесный, золотой вольерчик. Груда прелой соломы на перекрестье золотых прутьев. Бронзовая урна в виде присевшего на задние лапы льва, похожая на те, что стоят в саду, окружающем Цитадель, только поприземистей. Кучка отбросов перед ней, хорошо хоть, магия не пропускает запах. И тонкая фигурка девочки, сидящей, скрестив ноги, спиной к фениксам, грязные, перепутанные волосы до плеч, лохмотья, едва прикрывающие наготу, узкие, измазанные сажей плечи, исцарапанные локти.

Ева и Стефан шагнули к клетке одновременно, остановились, едва не упираясь носами в защиту. Влад за ними не пошел, без напоминания Лота сознавая, что нужно следить за близнецами в оба. Но смотрел он все-таки не на них – на девочку-лунатика, которая, вздрогнув, медленно пробуждалась в своей темнице.

Медленно? Влад, да и близнецы тоже, отшатнулись, когда лунатик стремительно, неуловимым глазу движением развернулся, вставая на четвереньки. Светлая, неровная челка взметнулась и тут же скрыла острое лицо, в вырезе оборванного платья обозначилось тощее тельце с только-только начавшими проклевываться грудками. Белая-белая, словно бескровная, словно мраморная кожа, длинные черные когти на хрупких детских пальчиках. Лунатик метнулся к передней решетке, обхватил прутья руками. Голова поднялась, откидывая волосы назад. На Влада уставились белые слепые глаза.

«А чего ты ожидал? – сурово вопросил Лот, но Влад был благодарен, так благодарен участию Водящего. Те несколько – секунд? часов? лет? – пока он был лишен этого участия, научили мальчика многому. – Ее взгляд и разум выпила Луна, она же дала ей иное, отличное от вашего, зрение».

- Оно… она видит? – с трудом двигая губами, спросил Влад вслух.

Лот не ответил, вместо него заговорила Ева.

- Ты видишь нас? – спросила она. Сухо, отрывисто, но от Влада не укрылось, что она испугана. Может быть, как никогда в жизни.

- Вижу, - лунатик кивнул, мертвые глаза его, как пауки, перебегали с одного лица феникса на другое. – Вы пришли, чтобы сделать мне больно? – маленький рот с щербинками выпавших зубов плаксиво скривился.

- Нет, - поспешно сказал Стефан, вновь подступая к защите вплотную. Влад вдруг понял, что близнец вибрирует от напряжения, как натянутая струна. – Мы пришли… посмотреть. Я… мы не знали, что ты окажешься такой…

«Беззащитной? Юной? – подумал Влад. – Да в своем ли ты уме, Стен?»

Опустив голову, близнец водил пальцем по тонким защитным нитям.

- Я хочу домой, - жалобно произнес лунатик, прикрывая веками свои жуткие глаза. - Отпустите меня к маме.

И Владу ничего не осталось, как повиснуть на плечах Стефана, когда близнец рванулся к протянутым к нему сквозь прутья тонким ручкам девочки.

«Подожди, Лот, я сам!» - еще успел подумать Влад до того, как кулак близнеца врезался ему в ухо.

Лунатик захохотал.

- Пусти, урод, ты меня достал! – шипел Стефан, яростно отбиваясь от вцепившегося в него Влада. – Она же ребенок, маленькая девочка, посмотри!..

- Она – тварь, притворщица, каких поискать. Ты же знаешь! Ее устами говорит Луна, мертвячья мать. Она заколдовала тебя, очнись, Стен! – бормоча это, Влад сжимал пальцы на горле друга и умолял Лота подождать, не вмешиваться, не звать наставников. Сын Владимира еще надеялся решить это дело миром.

- Ну вот, теперь можно и поговорить, - оборвав смех, обратился лунатик к Еве. Девочка, следившая за дракой спутников, подняла голову, встретившись взглядом с белесыми глазами чудовища.

- Поговорить? О чем ты?

- Я ждала тебя, - приникнув лицом к прутьям решетки, доверительно прошептал лунатик. Золото опалило его лунную кожу, она задымилась, но тварь и бровью не повела. – Знала, что ты придешь.

- Вот как? – мальчишки уже катались по полу, методично и молча избивая друг друга, проминая своими телами ажурную паутину полога. «От возни этих остолопов сработала сигнализация, - отстраненно подумала Ева, следя, как мерцают, словно маленькие луны, глаза на узком лице младшей Дочери Ночи. – Сейчас сюда заявятся все окрестные фениксы». – И кто ж тебя послал?

- А ты не знаешь! – лунатик хмыкнул. – Я здесь благодаря тебе. Такие, как я, к твоему сведению, в неволе не живут. Еще ни одна из нас, танцующих под Луной, не позволяла себе попасть в лапы к марионеткам ящериц. У нас, видишь ли, есть множество способов избежать плена. А эти человечьи тела такие непрочные!

- Так что ж ты делаешь здесь, в таком случае?

- Разговариваю с тобой, Повелительница Теней… Ой, не вздрагивай, это ведь не тайна! Ты не скрываешь своих умений.

- Кто послал тебя? Зачем? – хрипло повторила Ева.

- А-а, любопытство одолело, - лунатик рассмеялся. Короткий, самодовольный смешок. – Олоронн, говорит что-нибудь название?

- Что? - спросила Ева. Подняла ладони к лицу, чувствуя, как горят под пальцами щеки. – Что... что это значит?

- Башня, - буднично пояснил лунатик, и глаза его качнулись, показав на миг вертикальные зрачки. Не отдавая себе отчета, что делает, Ева шагнула вплотную к пологу. Он ужасно мешал ей. Она прошла сквозь него. – Башня, - повторил лунатик удовлетворенно. – Вот что сохраняет мне жизнь в этой позолоченной тюрьме. Вот что привело тебя ко мне.

- Ты знаешь, где она? Она существует? – Ева подошла бы и к решетке и не заметила, но остановилась в шаге от нее, ожидая ответа.

- О, да, - растягивая слова, согласился лунатик. Ростом он был ниже Евы, но теперь, казалось, взирал на нее сверху вниз. Как король на коленопреклоненного подданного. – Она реальна. А ты – всего лишь тень ее, и так будет до тех пор, пока ты не отыщешь ее. Не вернешь ей потерянного.

- Тень? – одними губами произнесла Ева. Теперь мраморную статую напоминала она, лунатик же, напротив, стал выглядеть, как обыкновенная девочка. Только жуткие бельма на месте глаз портили впечатление. – Я должна соединить их. Но как? Где?

- Выпусти меня, я покажу, - лунатик протянул к Еве обожженные руки. Облезлая, почернелая кожа вызывала отвращение. – Я знаю Отпирающее Слово, оно подчинится тебе, ведь ты – одна из них, - палец с длинным когтем показал куда-то за спину Евы.

Она обернулась. Сквозь мерцание защиты брата и Влада было почти не разглядеть. Только острый запах крови и пота проникал в образовавшуюся по воле Евы брешь в пологе.

«Отец Животворящий, что я наделала! - ужаснулась феникс, и медленно, словно против сильного ветра, пошла назад. – Да она заговорила меня!»

Когти слабо чиркнули ее по волосам.

- Скажи Слово! – завизжал лунатик, и визг этот, заметавшийся в узком, свободном от магии пространстве, начисто оглушил Еву, заставил помчаться вперед не разбирая дороги. Она едва не наступила на Стефана, который как раз ловким ударом пятки в лицо отшвырнул от себя Влада и поднимался с карачек, что-то беззвучно крича разбитым ртом.

«Что? - нахмурилась Ева, отступая, чтобы брат не сбил ее, норовя втиснуться в брешь, проделанную девочкой в пологе. – Что ты сказал?»

Она опустилась на корточки возле Влада, у того была разбита голова, солнечная кровь красиво поблескивала на золотых плитках пола. Молодой феникс, кривя изуродованное лицо, оттолкнул ее, сел, борясь с обмороком. Глаза его, превратившиеся в щелочки, вдруг расширились, глядя вслед убежавшему Стефану, а Ева, больно упав на попу, заорала, не слыша себя, но понимая, что сейчас сорвет голос, потому что до нее дошел смысл слов брата.

«Какое Слово? – вопил он, прорываясь мимо Евы в проход, созданный ею в защитной магии фениксов, туда, где царапал воздух и тряс решетку лунатик. – Скажи, я выпущу тебя!»

- Нет, - орала, надрываясь, Ева, и поворачивала, все никак не могла повернуть голову, чтобы посмотреть, чем занят брат; орала, чувствуя, как легкие свертываются внутри, отдавая последние крохи воздуха. – Стен, если ты сделаешь это, нас уже никогда не назовут фениксами!

Она все-таки повернула голову, плача, крича, отбиваясь от Влада, повернула, чтобы увидеть, как Слово выходит из детского рта лунатика, выплескивается, опаляя ему гортань, вместе с черной кровью и осколками гнилых зубов, как лунатик отшатывается от решетки, демонстрируя всем желающим ужасные печати ожогов на лице, услышала – сквозь крик и разлад в мыслях - как шепчет Слово Стефан, как судорожно, со всхлипами дышит рядом Влад, увидела тень, протянувшуюся от нее к Стефану и дальше, услышала топот и крики наставников, поняла, что они не успеют и это конец.

И тогда Лот ударил.

Фениксы. Глава 4. Защищая род

Приглашенные на свадебный пир все пребывали, соперничая друг с другом в богатстве нарядов и украшений. У Влада рябило в глазах от обилия пурпурных, вытканных золотом и серебром, отороченных мехом и украшенных драгоценными камнями одежд. Неприятным открытием для мальчика стало то, что облачения многих фениксов, явившихся, в числе прочих, на торжество, не уступали в роскоши и излишествах человеческим. Лишь Владимир и его старшие сыновья предпочли скромный франкский костюм пышным и вычурным восточным одеяниям.

Впрочем, мнением Влада на этот счет никто, даже Лот, не интересовался, тем более что в обязанности мальчика праздное разглядывание гостей не входило. Вместе с прочими отроками, не прошедшими испытания, или, как здесь говорили, не посвященными в рыцари, он должен был разносить по большому залу отцовского замка напитки и закуски. Если бы Стефан узнал, чем занимается его друг в вожделенном близнецом мире людей, он надорвал бы со смеху живот, не меньше.

Но Влад привык. С грацией и сноровкой прирожденного служки он сновал в тесной толпе приглашенных, оберегая от падения посуду, выставленную на подносе, не пропускал ни одного страждущего смочить горло или заморить червячка. Прислушивался к разговорам. Это тоже входило в его обязанности, и, быть может, было первейшей из них, поскольку люди, облеченные властью, редко замечают пажей и скорее склонны приписывать им слабоумие, глухоту или иные пороки, чем считать равными себе. И так будет продолжаться до тех пор, пока отрок не возмужает и не возьмет в руки меч, дабы верой и правдой служить своему господину. Но прежде чем настанет сей волнительный миг, Влад пройдет свое собственное посвящение. Хотя людям об этом совершенно не обязательно знать.

Они, честно говоря, и не стремились. Судя по разговорам, свидетелем которых Влад становился, людей волновали чисто людские, немудреные заботы. Принесет ли нынешний год богатый урожай (прагматики мрачно склонялись к мысли, что нет, не принесет). Какова обстановка на торговых путях (по всем признакам выходило, что неспокойная). Соответствует ли политика императора нуждам и чаяниям знати (мнения разделялись). Как обстоят дела в сопредельных царству Великого Митры державах (дела обстояли плохо). Кто победит на предстоящих в мае всеимперских игрищах (кто бы не победил, не стоит преждевременно ломать из-за него копья). Влад послушно впитывал информацию, скользя, как тень, между пышно разодетых дам и раздутых от важности мужчин. Люди, люди, люди… Нелепые и опасные создания, что только Стефан находит в них?..

Развивать мысль Влад не решился.

Как бы ни был юный феникс ловок в обращении с подносом, как бы Лот его к неожиданностям ни готовил, в один момент Влад едва не вывалил на пол позолоченные кубки с италийским вином, которые разносил среди гостей. Потому что одного из вновь прибывших он вот уж никак не ожидал увидеть в замке собственного отца.

На первый взгляд новый посетитель ничем не отличался от присутствующих в зале, разве что, быть может, скромностью костюма. Его длинные волнистые волосы ниспадали на плечи, простой камзол зеленого сукна выгодно подчеркивал атлетическую фигуру, светлые глаза смотрели холодно и оценивающе. На вид пришельцу можно было дать лет тридцать – глубокая и безнадежная старость, по мнению Влада. Выглядел гость внушительно и обманчиво, как любой из тех, кто принадлежит к Ночному племени.

Венедикт, на правах наследника встречавший приглашенных у входа, почтительно, хотя и без теплоты, приветствовал его, назвав по имени и титулу. Бушард де Монморанси, барон Галльский. Лот напомнил мальчику, что тот стоит, застыв соляным столбом, посреди зала и на него уже начинают обращать внимание, Влад спохватился и направился прямиком к новому гостю.

- Добро пожаловать, сэр. Изволите освежить горло после долгой дороги? – спросил он, к чести своей, дав петуха лишь на последнем слове. Этого, однако, хватило, чтобы барон задержал на фениксе взгляд.

- Все верно, изволю, - у сына Ночного племени оказался приятный, хорошо поставленный баритон; не удивительно, Дети Луны – отличные заклинатели. – Младший отпрыск нашего доброго хозяина? – Влад, закусив губу, кивнул. – У меня сын твоего возраста.

На подмогу подоспел Венедикт, но барон, взяв с подноса кубок и единым глотком осушив его, потерял интерес к юному фениксу.

- Откуда он здесь? – недоумевая, прошептал Влад.

Венедикт махнул рукой, лицо его на миг исказилось:

- У политики, приятель, свои законы, - с этими словами брат скрылся в толпе.

Влад напустился на Лота.

«Всему причина – люди, - туманно ответил Водящий. – На приеме в честь женитьбы твоего брата присутствует дофин, он желал увидеть в числе прочих и этого барона. Поверь, Сын Ночи не меньше нашего заинтересован в сохранении императорского расположения».

«Не понимаю», - пожал плечами Влад, и отправился на кухню за новой порцией вина.

*

Наконец, в зале собрались все приглашенные, кроме тех, кто отказался заранее, сославшись на нездоровье, или послал весточку, что задержится в пути. Столы были накрыты к пиршеству, яства томились в ожидании ртов и желудков, готовых принять их и оценить по достоинству мастерство поваров.

Влад по-прежнему считался живущим в собственном доме, лишь через год ему предстояло пойти в услужении к одному из знатных фениксов, дабы под его руководством, как это принято у людей, постигать нелегкую науку рыцарского мастерства. На самом деле, Академия по-прежнему оставалась для мальчика настоящим домом и так будет до тех пор, покуда магия и солнечная кровь не потребуют своего, но здешнее общество превыше всего чтило традиции, и пренебрегать ими без веской причины не позволялось даже могущественным Пасынкам Солнца. Разумеется, Владу были известны примеры из истории, когда фениксы или Дети Ночи нарушали обычай; для него не было секретом и то, что подобные деяния никогда не обходились без плачевных последствий. В последний раз неписанный закон магического невмешательства в человечьи дела нарушил грозный Мирддин, могущественный темный друид с Туманных островов, чем вновь разжег лениво тлевшее до этого пламя войны меж высшими родами. Тем удивительнее мальчику было наблюдать галльского барона, чье место на широкой дубовой скамье оказалось рядом с фениксами и их союзниками.

Этикет предписывал Владу прислуживать отцу, но у Владимира был собственный паж, сын влиятельного герцога Бургундского, поэтому своего отпрыска старший феникс отправил ухаживать за молодоженами. Влад встал за спинками высоких кресел новобрачных, и с неодобрением уставился на идущую к нему невесту. Ее каштановые волосы были убраны под изящную шапочку из золотой проволоки, богатое верхнее платье синего шелка расшито жемчугом по подолу, на поясе искрились крошечные брильянты. Глаза девушка стыдливо опустила вниз, маленькая ладошка трепетала в руке будущего мужа. Влад знал, что брат не любит эту феникс, она была старше Виктора по меньшей мере лет на сорок, о чем теперь, глядя на нее, конечно же, сказать было нельзя. Ее человеческое имя звучало как Изабелла, замок ее родителей находился в Испании. Справив свадьбу, Виктор уедет туда вместе с молодой женой, между тем как девушка, с которой, по сведениям Влада, брат хотел бы связать свою жизнь, останется здесь, в Галлии, дабы составить достойную партию одному из особо приближенных к дофину, что почетным гостем присутствует на этом пиру. «Так решили Водящие, значит, так будет лучше», - со вздохом сказал Виктор, узнав о своей помолвке; знал он также и о том, что драконы – однолюбы и никакой иной жены из рода фениксов у него уже не будет. И все-таки смирился.

Влад не понимал, почему.

«А отец? – спрашивал он у Лота, вместе с домашними проводя дни в предсвадебных хлопотах. – А Венедикт? Неужели им тоже пришлось, как Виктору?.. А как же я?»

Лот не отвечал утвердительно, но и не пытался обнадеживать Ведомого опровержением. А Влад не решался задать главный, терзавший его с тех пор, как он узнал о свадьбе Виктора, вопрос: «Как же я и Ава?» Юный Пасынок Солнца хорошо знал, что Водящий не станет ему лгать или отделываться глубокомысленным молчанием, потому что этот вопрос дракон задает себе столь же часто, как и его Ведомый. Потому что на этот вопрос дракону есть, что ответить. Ведь был уже момент, когда Лот едва на него не ответил…

Отгоняя непрошенные мысли, Влад дежурно улыбнулся виновнице торжества и подвинул ей кресло. Феникс, одарив пажа копией его улыбки, величественно села, а Влад поспешил поухаживать за братом, украдкой шепнув ему:

- Ну как?

Виктор пожал плечами, и тоже сел на свое место во главе стола. Тут же примеру молодых последовали гости.

Влад наполнил вином кубки молодоженов, набрал на их тарелки отборнейшей снеди, и замер за резными спинками кресел. Зазвучали заздравные речи, Влад нет-нет, да поглядывал на Сына Ночи, дивясь, что тот ест и пьет подобно простому смертному. Лот гневно фыркал в ответ на такого рода мысли, но в основном Водящий был занят: старшие фениксы, невзирая на присутствие вокруг людей и близость заклятого врага, вели деловые беседы. Влад, не забывая прислуживать молодым, по-прежнему исподтишка глазел на барона, не упуская, впрочем, случая подслушать разговоры взрослых.

За последний месяц это удавалось Владу все лучше и лучше. У драконов нет секретов друг от друга, равно как и от Ведомых; каждый феникс волен участвовать в общем обсуждении любого вопроса, но… Влад еще не прошел Испытания, магия не пропитала его насквозь, оставаясь неотъемлемой, но по-прежнему чуждой стороной бытия мальчика. Точно так же, как взрослые Пасынки Солнца без труда при необходимости проницали мысли собратьев и их Водящих, где бы те ни находились, так и Владу не доставало покуда способностей овладеть в совершенстве этим необходимым каждому фениксу умением. И большой удачей было то, что мастера, несмотря на возможность общаться в любой точке пространства и времени, предпочитали, по человечьей привычке, обсуждать свои дела лицом к лицу с собеседником. Секретность, если можно так выразиться, разговоров обеспечивали драконы, а вслух фениксы, подобно своим смертным собратьям, рассуждали на те же темы, что и люди. Немалое мастерство нужно было, чтобы вести непринужденную беседу на два фронта, но для фениксов не нашлось бы занятия легче – мыслить в унисон с Водящими они научилась раньше, чем говорить.

- Не хочу показаться кликушей, но уж шибко гнилая выдалась зима. Гнилая и беспокойная. Вилланы мои, грешно сказать, ропщут. Пророков этих, доморощенных, наслушались: мол, предзнаменования дурные, конец света скоро. Дэвы у них по дворам шастают, скотину губят. Сын Нечистого, мол, на Востоке объявился, собирает воинство, числом несметное… Тьфу! - кипятился краснолицый Корделий, владетельный князь Венгерский, потрясая здоровенной, брызжущей жиром бараньей ногой перед носом своего щуплого собеседника, графа Кастильского. - Я уж и вешал их, болтунов эдаких, и штрафы за крамолу ввел, так ведь молва-то тысячеустая, разве всем глотки заткнешь?! И ведь кабы брехали, так нет ведь, чтоб их разорвало, пустомель! Озимые погнили, скотина мрет, да и этот, Сотрясатель Тверди узкоглазый и впрямь, говорят, собрался на Империю войной идти. Поднебесную, Персеиду под себя подмял, глядишь, и до финикийских гаваней доберется. Помяните мое слово, любезный граф, жаркое будет лето!

Граф кивал, стараясь по возможности деликатно увернуться от жирных брызг, в изобилии летящих на его лицо и изысканный столичный камзол. Однако вскоре терпение многострадального графа было вознаграждено: Корделий расчувствовался, высморкался в скатерть и вонзил крепкие зубы в трескучее жареное мясо. Мощно работая челюстями и поминутно прикладываясь к широкому кубку с вином, феникс продолжал: «…И это еще не все. Их прихвостни вчистую истребляют наших агентов: за последние трое суток в Праге было зафиксировано четырнадцать нападений, из них семь – на наших людей. Свидетели наблюдали престранную картину: бешеные собаки или волки – тут показания расходятся – посреди бела дня нападают на жителей, перегрызают им горло и исчезают, как не было их. Местные власти бьют тревогу, озлобленные горожане изничтожают поголовно всех собак, крыс и кошек. Однако животные интересуют меня в последнюю очередь. Другое дело, я не отказался бы узнать, каким таким любопытным образом вышло, что оборотни уничтожили всех наших пражских агентов? Но, поверите ли, братья, и спросить-то не у кого! Вражеская агентурная сеть свернута, оборотней прикончили охотники. Чисто сделано, обзавидуешься! Может, есть смысл потолковать с этим Монморанси, глядишь, прольет свет на сию грязную тайну?!..»

«О, идея не лишена привлекательности, но… мы не дети, а наш мир не песочница. Отродья Ночи чуют свою безнаказанность и спешат насладиться ею. Им прекрасно известно, что мы не вправе дать им достойный отпор, - возражал Корделию Игнат, молодой феникс с Сицилии. Вслух он обсуждал с египетским купцом цены на кедр, оливковое масло и пурпур, вывозимые из страны ханаанеев. – В Малой Азии усиливаются волнения, этот новоявленный Потрясатель оказался крепким орешком. Беда в том, что он сам по себе: ни мы, ни Дети Ночи не имеем на него достаточного влияния, чтобы точно предсказать, какие действия он предпримет. Он угрожает благополучию обоих родов, жаль, но, похоже, наши оппоненты плохо представляют себе, насколько он опасен. Нам необходимо сосредоточить все наше внимание на Малоазийских территориях, они слишком важны для нас. Дети Ночи желают утвердиться в Восточной Европе, что ж, если потребуется, мы пожертвуем всеми тамошними агентами, но сохраним фениксов и материнские земли».

«Ты верно и гладко говоришь, любезный брат, но не перегибай палку, - мрачно покачал седой головой Даниил. Владу немного непривычно и дико было видеть таврского мастера в обличии престарелого мужа, но его теперешняя должность – советника при господаре Валихии – требовала соответствующего возраста. – Да, люди скапливают армию на границах наших земель, их предводитель внушает уважение и опасения. Но не он первый, не он и последний; найдется управа и на Потрясателя. В конце концов, у нас достаточно золота, чтобы откупиться от десятка подобных ему завоевателей. Наша главная цель – Дети Ночи. Они зарвались, преступно зарвались, недопустимо! Мы не судим людей по своим законам, ибо слишком уж разнятся дороги наши. Но у Лунного племени общие корни с фениксами, ему, как и нам, подвластна сила стихий, его, как и наш род, сотворили Первоящеры, мы совместно владели этой планетой от начала времен. И теперь они, проклятые родичи наши, ведут войну на истребление, они нарушают древние, не ими и не нами, установленные законы! Я знаю, фаза господства фениксов подходит к концу, я знаю, что это неизбежный процесс. Да простят меня Водящие и вы, любезные братья и сестры, но я скажу: устойчивость миропорядка нарушена. Неужели я должен напоминать, когда и как это произошло?!»

Мастера не ответили. Влад, плохо понявший, о каких таких законах толковал Даниил, пригорюнился вместе со старшими. О чем молчат фениксы, мальчик знал. По сей день Пасынки Солнца глубоко скорбели о том, что произошло чуть больше месяца назад с одним из их товарищей и его унитой.

Влад в то время находился в Академии, отбывал наказание за проступок, совершенный им в компании с близнецами. Сын Владимира считал, что они еще легко отделались, и не роптал на суровых наставников, без возражений выполняя все повинности, что были ему назначены. Он как раз убирал навоз из загона со свиньями, когда почувствовал: беда. Лоту было больно, он сходил с ума от боли – не своей, но разделенной с товарищем; дракон отчаянно желал помочь и – наравне с другими - делал все, что было в его силах, но их не хватало. А где-то там, нет, не далеко, но все равно уже не рядом, умирал Водящий: умирал долго, сопротивляясь, отдавая последние капли своей бессмертной жизни тому, с кем делил он унион. И рыдали, борясь со смертью и проигрывая, драконы, а фениксы, где бы они ни были и чем бы ни занимались, склоняли головы и вставали на колени, беззвучно молясь Отцу и сжимая кулаки, призывали на помощь всю совокупную магию, что была в их распоряжении. Влад, следуя общему порыву, опустился в терпкий навоз, обхватывая себя за плечи, концентрируясь, делясь с умирающим свой невеликой силой; он противился вместе с ним и его Ведомым смерти, умирал вместе с ними обоими. Вместе со всеми фениксами и драконами, какие только есть на свете, Влад проиграл эту битву и плакал, закусив до крови губу, прислонившись лбом к стенке загона, откуда, похрюкивая, безразлично глазели на него свиньи.

Спустя два дня истек срок Владова наказания, а утром третьего за мальчиком примчался Виктор и без долгих сборов увез брата в отцовский замок. Юный феникс не успел ни поговорить, ни даже попрощаться с близнецами; сказать по правде, он и видел-то их в последний раз в лазарете, куда поместили всех троих наставники после того, как Лот атаковал лунатика. Но там уж точно было не до бесед: Ева и Влад пострадали настолько сильно, что едва могли дышать, а Стефан и вовсе не приходил в сознание. Выздоравливали дети уже отдельно друг от друга, каждый в своей комнате. Потом были долгие и тягостные разговоры с наставниками, индивидуальные повинности, отбыв которые, Влад спешно покинул Академию.

В отцовском замке мальчик узнал подробности об обстоятельствах недавней гибели Водящего и его феникса и тут же воспылал удивившей его самого ненавистью к человечьему роду. Потому что только благодаря людям Дети Ночи сумели застать врасплох дракона и его Ведомого.

Люди… Пресловутые агенты, без которых не обойтись фениксам, поскольку последних слишком мало, чтобы контролировать все находящиеся в их распоряжении территории. Пресловутый фактор Ч, из-за которого фениксам приходится подчас неоправданно рисковать и без того невеликим числом своих собратьев, ибо этот фактор не поддается точным прогнозам. Драконы – мастера проницать нити грядущего, но люди слишком непохожи на них и непредсказуемы, чтобы можно было полностью доверять предсказаниям о них. Слишком непохожи и непредсказуемы…

Обычное дело. В предгорьях Кавказа проверенный резидент-человек зафиксировал повышенную активность Лунных тварей, подал стандартный запрос. На место выслали оперативника, опытного феникса по имени Аркадий. Его Водящий оставался в пещерах на Таврском побережье, поскольку предстоящая процедура зачистки ни у кого не вызвала серьезных опасений. Будь иначе, резидент указал бы на это.

…Резидент оказался человеком, всего лишь человеком. Он предал фениксов. Аркадий попал в засаду, тщательно подготовленную Детьми Ночи. Они захватили феникса в плен, хотя он уничтожил больше половины нападавших. Ему сохранили жизнь, провоцируя Солнечный род на ответные действия. Как бы ни было драконам тяжело принимать подобное решение, они отказались от спасательной операции. Дети Ночи подготовились к отпору, ждали именно его. Будущее грозило неоправданной потерей бойцов в случае, если фениксы попытаются отбить Аркадия. Его Водящий не стал противиться судьбе, надеясь все же, что Ведомый справится сам. Всегда оставалась такая надежда, пока цел был солнечный камень.

Темные отродья ждали долго, но убедились наконец, что фениксы пожертвовали собратом. Тогда они вынули из груди пленника солнечный камень.

Никто не знает, скольких из них опалил адамант, скольких навсегда лишил сил. Связь прервалась тот час же; несколько безумных минут спустя умчался навстречу Отцу Лука, Водящий Аркадия. Он скрылся в сиянии, вспыхнув, как золотое копье, поразившее цель, рассыпался на сотни солнечных брызг, отдав блеск своего бессмертного тела робкой радуге печали. Потому что дракон не живет после смерти Ведомого. Таков закон.

Феникс не живет после смерти своего Водящего. Его тело, закаленное жаром драконьего дыхания, отдает все силы в борьбе со смертью, это происходит еще до того, как в тот же бой вступает совокупная магия рода. Его мысли и душа рвутся в клочья, как только прерывается унита, сгорают в ослепительном сиянии солнца, к которому устремляется дух Водящего. Никто и предположить не смел, что Дети Ночи окажутся настолько беспощадны и искусны и сумеют сохранить Аркадию жизнь. Что они окажутся настолько безрассудны, бросив фениксам подобный вызов.

Тело Аркадия нашли люди. Их пришлось убить. Жаль, что лишь однажды. Впрочем, фениксы не вправе поддаваться эмоциям. Они доставили Аркадия в Академию. Он был в беспамятстве, но не умирал; страшные раны на его теле под воздействием времени и лекарского мастерства наставницы Веры постепенно затянулись. Но в сознание бедный мастер так и не пришел. Фениксы молили Отца даровать ему легкую смерть, не возвращать рассудок и память. Но даже искуснейшие в проницании судеб драконицы не могли с уверенностью сказать, услышал ли Отец молитвы своих Пасынков. Внял ли Он им.

Влад понял, что беззвучно плачет, и поспешил скрыться от досужих взоров за спинкой кресла брата. Лот, вопреки обыкновению, не стал укорять Ведомого за слабость, проявленную в присутствии чужаков. И за подслушивание не отругал. Иногда молодому фениксу бывает полезно узнать, что заботит его старших собратьев. Получая необходимую информацию и ощущая свою сопричастность общему делу, молодой феникс закалит характер и возмужает.

Влад успокоился, вытер слезы. Когда разбавлял водой вино в кубке невесты, феникс на мгновение сжала его руку. Мальчик был удивлен и тронут. Он сдержанно улыбнулся девушке, увидел ответную улыбку на пухлых губах. Может быть, ей не суждено стать Виктору любимой женой, но она – истинная дочь Солнечного племени. Такая же, как все фениксы вокруг. Надежная. Верная. Родная. А личные взгляды и предпочтения - это, право же, такая мелочь. Главное - уберечь от гибели собственную расу.

«Ты понимаешь?» - тихо и осторожно спросил мальчика Лот.

«Теперь, кажется, да», - согласился Влад.

«Скажи Владимиру, что готов вернуться в Академию».

*

Ева подняла взгляд от книги и с удивлением отметила, что день миновал. По шее и спине заструились легкие мурашки. Поморщившись, девочка встала. Отодвинула стул и подошла к распахнутому окну библиотеки. На низком южном небе загорались первые звезды. Но их уютный свет меркнул в сиянии луны, которая, как вульгарная королева, неторопливо утверждалась в центре темнеющего небосклона. «Бельмастая старая дева», - со злобой подумала Ева и, вернувшись к столу, захлопнула книгу.

Еще одна ночь впереди. Еще одна пустая, беспросветная, постылая ночь.

Фениксы не должны бояться темноты. Значит… Ева тоже не будет ее бояться.

Девочка покинула библиотеку и заспешила по ступенькам вниз, к коридору между цитаделью и жилым зданием. В это время ей положено быть в своей комнате, - таковы правила, а Ева не та из фениксов, кому позволено безнаказанно нарушать их. Если честно, она никогда и не была той из фениксов, кому что-то позволено, и все же долгое время заблуждалась на свой счет. Братец сумел хорошо разубедить ее. Низкий ему за это поклон.

Ступеньки закончились, взору девочки открылся широкий темный коридор второго этажа. Нужно миновать его, чтобы попасть в сводчатую галерею, ведущую к комнатам учеников. На пути – только одна помеха: дверь в комнату, где в беспамятстве лежит бедный мастер Аркадий. Сейчас створка чуть приоткрыта, оттуда узкой желтой полоской просачивается свет: наставница Вера пришла проведать своего подопечного. Весьма неудачное она выбрала время для проявления заботы.

Сев на корточки, Ева притаилась в тени широких перил. Сердце бухало болезненно, руки дрожали. Если бы Стефан оказался сейчас рядом с сестрой, он обозвал бы ее трусихой, но, в отличие от брата, Ева трезво оценивала положение, в котором близнецы оказались после неудачной вылазки в бестиарий. Девочка знала, что боится не зря – наставники старались держать ее и брата подальше от покалеченного мастера. И – если сейчас Еву обнаружат здесь – никто не поверит, что она задержалась в библиотеке не нарочно. Почему? – ведь между фениксами нет тайн. Да потому, что близнецы – не фениксы.

С тех пор, как Стефан едва не освободил лунатика, отношение мастеров к нему и к Еве сильно изменилось. Раньше наставники не выделяли – или старались не выделять – близнецов из числа остальных учеников, тщательно и, надо отдать им должное, умело создавая иллюзию равноправия среди своих подопечных. И Стефан, что бы он там ни говорил, поверил в эту иллюзию. А потом – в обычной своей дурацкой манере – решил проверить на прочность терпение старших.

Проверил. Убедился. Доказал кому-то – кому, если не себе, что они не такие, как все. Кретин! Разве их непохожесть требовала доказательств?!

Но снявши голову, по волосам не плачут. И, положа руку на сердце, Ева не могла бы отрицать, что хочет попасть в комнату к мастеру Аркадию. Он не приходит в сознание вот уже целый сезон, и, быть может, вскоре и вовсе умрет, но что это меняет? Точно так же, как некогда Стефан стремился увидеть лунатика, так и Ева теперь не прочь была бы взглянуть на феникса, лишившегося униты. Просто посмотреть на него, дотронуться, забрать с собой в тень… Убедиться, что он по-прежнему феникс, Пасынок Солнца, как и все остальные, плоть от плоти Солнечного рода, входящий в унион… Такой же, как Ева и ее брат. Не человек.

Может быть, поэтому наставники и близко близнецов к Аркадию не подпускали? Исходя из тех же соображений, из каких Еву влекло к нему? Как бы то ни было, девочка подчинится приказам старших. Другого выбора у нее попросту нет.

Ах, до чего же тягостно ожидание! Мышцы затекли от долгого сидения в неудобной позе, от холодного пота, высыпавшего на теле, сделалось зябко. Но вот, наконец, дверь отворилась полностью, в потоке света обозначился стройный силуэт настоятельницы. Ева сжалась. Куда Вера направится? – в травную на первом этаже, в свою комнату или в кабинет на вершине башни?.. Лучше бы старшей феникс пойти спать. Для всех лучше бы.

Вера шагнула за порог, свет от лампы в ее руке разметал тени. Наставница аккуратно притворила дверь, прошептала оберегающее заклятие. Ева сидела ни жива, ни мертва: феникс была от нее так близко, если постараться, можно коснуться рукой подола ее длинной юбки. Ева знала: ни за какие сокровища и отгадки мира она не станет стараться. Повернувшись к ней спиной, наставница неторопливо и грузно двинулась в сторону галереи.

Ева перевела дух, чувствуя, как слабеет тело. От пережитого потрясения заныли виски. Ева вытянула ноги, оперлась на перила спиной. Посидела так, отдыхая и давая фору настоятельнице. Потом осторожно встала и, прокравшись мимо запертой двери на цыпочках, вспугнутым зайцем припустила к своей комнате. Хорошо, что Медна улетела к родителям, иначе точно донесла бы наставникам на соседку, шляющуюся неизвестно где по ночам. Вот окажись Ева на месте Медны, она непременно так бы и поступила.

Девочка затворила за собой дверь и рухнула на кровать не раздеваясь. Несколько минут назад она пережила настоящее испытание, но, как ни странно, нисколько об этом не жалела. Впервые после неудачи в бестиарии Ева чувствовала себя живой и полной сил, словно она только что очнулась от тяжкого, бредового сна. Или же, наоборот, вновь погрузилась в грезы.

Зарывшись лицом в подушку, Ева вскоре заснула, губы ее улыбались. А по тощей спине, по коротким черным волосам скользил ленивый лунный лучик, скользил, трепеща и мерцая, по белой коже и черной ткани платья, словно котенок, выбирающий местечко для лежанки. Молчаливый и призрачный, неласковый зверь, настороженный в чужом для него жилище.

*

Настоящее. Такое длинное для детей, когда они пребывают в нем, и скоротечное, забывчивое для их памяти. Едва оказавшись в Академии, Влад был уверен, что и не покидал ее вовсе.

Но многое изменилось за те полтора сезона, что он отсутствовал.

На побережье пришла весна. Заструились по склонам гор полноводные ручьи, над ними дрожали звонкие радуги, волшебные, чистые, яркие. Воздух загустел от запахов, жуки и пчелы барахтались в нем, как в молоке, - слегка пьяные, но готовые уже предстать во всеоружии перед долгим трудовым летом. В густых кедровых лесах шумела жизнь, обживалось в запущенных за зиму угодьях зверье, птицы орали, как оголтелые. Вода в море окрасилась в глубокий зеленый цвет; прозрачная, холодная от родников у берега, с пенной, пивной кромкой прибоя. Школьная цитадель сверкала в лучах солнца, как новенькая; казалось, самые белые камни ее искрятся от радости, что миновала зима. Драконы кружились в поднебесье, гордые и невозмутимые, как всегда, но в трубные звуки их голосов вплетались нотки восторга и надежды, беспечной весенней надежды на лучшее.

Первым, кого встретил Влад на пути к цитадели, был Глеб, копавший грядки в школьном саду. На беглый взгляд он остался прежним: щуплый и тонкошеий, с неизменными веснушками, высыпавшими в честь весны даже на шее и ладошках, с застенчивой улыбкой на обветренных губах. Однако теперь Влад не решился бы назвать его салажонком: в глазах Глеба читал он незнакомую спокойную мудрость, в улыбке – почти взрослое лукавство. Мальчики сердечно обнялись, похлопали друг друга по плечам, и вдруг рассмеялись, радуясь встрече и делясь друг с другом хорошим настроением.

- Решил заняться садоводством? – покачиваясь с пятки на носок, спросил Влад.

Глеб кивнул, встряхивая головой с рыжими кудрями, в которых сверкало утреннее солнце.

- Приятно ощутить под пальцами пульс свежей земли, - сказал он. – Но пойдем, составлю тебе компанию.

Он аккуратно сложил под деревом садовый инструмент, пригладил волосы. Перешучиваясь и посмеиваясь, мальчики зашагали по школьному двору; Влад махал рукой наставникам и старшим школярам, те в ответ приветливо улыбались.

- Рада, что ты вернулся, - заметила ему Медна, статная соседка Евы по комнате, проносясь рыжей молнией мимо. Влад на мгновение сбился с шага, оглянувшись на нее, а Глеб присвистнул и состроил преувеличенно серьезную гримасу.

- Я, вроде, не применял заклинание личины, чтобы выглядеть старше, - растерянно сказал Влад.

Глеб закатил глаза к ясному небу и ответил значительно:

- Весна.

И оба тут же захохотали вновь.

Так, дурачась и подталкивая друг дружку, взобрались они на ступеньки крыльца и вошли в прохладу башни.

- А где… - перестав смеяться, закрутил головой Влад.

- Да, - вмиг посерьезнел Глеб, - ты знаешь, они…

Многое изменилось с тех пор, как сын Владимира покинул Академию. И не всякое изменение было заслугой весны.

Близнецы поссорились. После происшествия с лунатиком, которое едва не стало смертельным для троицы юных искателей приключений, после долгого выздоровления под присмотром настоятельницы Веры Ева и ее брат перестали разговаривать друг с другом. Глеб не знал деталей: близнецы все решили без слов, посредством своей странной униты, но с тех пор, как оба смогли ходить и отбывать наказания, между ними как будто пролегла стена. Невидимая, неосязаемая, но холодная и прочная; ее ощущали все фениксы Академии без исключения.

Ева сторонилась брата, с головой уйдя в учебу; Стефан тоже избегал общества сестры при том, что обоим близнецам придерживаться их новых, странных правил было довольно сложно: наставники запретили им покидать территорию Академии. И все же дети Смирны как-то умудрялись не встречаться без необходимости: Стефан проводил все свободное время на поле, с дисками, или в компании мастера Константина, обучавшего мальчика искусству телесного боя; Ева чаще уединялась в библиотеке или в оранжерее, помогая Глебу и настоятельнице готовить растения к весне.

- …Но как же уроки в классе? - пробормотал Влад, останавливаясь перед дверью в свою комнату. Пока они шли к ней, Глеб вкратце обрисовал ситуацию. – Ведь там-то им приходится общаться?..

- То-то и оно, что приходится. Стефан орудует диском на загляденье, а кулаками помахать он всегда был не дурак, но абсолютно перестал догонять в теории магии; Ева, могу поклясться, ни разу не прикоснулась к лекциям по человечьей истории, - Глеб закатил глаза. – Думаю, ты появился очень вовремя.

- Хм, не знаю, что и сказать, - задумчиво проговорил Влад.

- Слова отыщутся, не беспокойся, - похлопал его по плечу младший феникс. – Хуже-то не будет.

Но Влад не разделял уверенности друга. И счастлив был понять, что тот не подозревает, зачем он вернулся.

И все же, все же, поначалу Влад честно пробовал последовать совету Глеба. Примирить близнецов. Подыскать какие-то слова, попытаться понять, что между ними произошло. Напрасно. С одинаково пустым и безразличным выражением на одинаковых лицах близнецы выслушивали его и уходили, пожимая плечами. Или меняли тему беседы. Как будто не было меж ними родства, как будто каждый из них был единственным ребенком своих погибших родителей, о которых, надо заметить, ни Ева, ни ее брат тоже ни разу не заводили речи. Как будто у близнецов не было прошлого.

В конце концов, Влад сдался. Ну, не магию же к ним применять, в самом-то деле! Тем более что использовать магию в личных целях Владу, равно как и близнецам, наставники запретили еще после случая с лунатиком. И отменять свой запрет в отношении всех троих не торопились. Впрочем, Влада контролировал Лот и уж его-то ослушаться Ведомый не сумел бы. Что ж до брата и сестры… каковы бы ни были их причины, наказ они соблюдали строго.

Хотя Влад неоднократно видел, как хочется Еве использовать магию при встрече с ним. Тогда, в финале неудачной экскурсии по бестиарию, когда вмешательство Лота уничтожило лунатика и клетку без следа, жестоко пострадали все трое. Стефана, оказавшегося в эпицентре удара, наставники собирали по кусочкам; Влад и Ева отделались легче, но и им пришлось выращивать новую кожу на лицах и руках. Драконы – родные дети Солнца, атака их подобна огненному смерчу, только огонь тот сильнее стократ; и Влад не удивился, обнаружив по выздоровлении, что голова его стала лысой, как коленка. Обгорели ресницы и брови, без них лицо казалось беззащитным и чужим, но Влад не роптал, узнав, что ему не позволено пользоваться личиной. В конце концов, новая кожа прижилась, волосы отросли, и феникс позабыл о том, как неловко ему было показываться окружающим на глаза… Ева, чьи волосы до сих пор были вызывающе коротки, всякий раз смущалась и спешила накинуть платок, стоило Владу взглянуть на нее. Он замечал это и понимал, как хочется девочке удлинить ее черные, роскошные в прошлом волосы при помощи несложного заклинания; как она сдерживается и мрачнеет при мысли, что не обладает правом его произнести… С другой стороны, Влад еще не вышел из того возраста, когда внешний вид имеет значение; часто ему было смешно видеть пристыженность Евы и ее жалкие попытки выглядеть естественно, и он не скрывал своего смеха. В таких случаях девочка гневно фыркала и убегала, а Стефан, если оказывался рядом, вспоминал вдруг о существовании сестры и зло хохотал ей вслед. Потом Владу, разумеется, становилось стыдно, он отправлялся на поиски подруги, а Стефан высмеивал теперь его, тогда как Ева неизменно прощала. Лот не скрывал своего неодобрения, но вот к чему именно оно относилось, Влад предпочитал не задумываться. Простая истина, открывшаяся ему на пиру в честь женитьбы брата, здесь, в Академии, утратила большую часть своего значения; мальчик все чаще забывал, по какой причине Водящий позволил ему вернуться, с беспечностью ребенка втягиваясь в бурное и однообразное течение будней.

Но правдой было то, что драконы умеют больше и видят дальше, чем их Ведомые, и вскоре Владу пришлось горько пожалеть о своей забывчивости и о том, что он был слишком неосмотрителен, позволив Судьбе решать за него. Ведь десять лет – совсем не тот возраст, когда феникс может считать себя ребенком; десять лет – время больного перехода из детства сразу в зрелость, к Испытанию, где нет прощения ошибкам, ибо ошибки тех, кто называет себя Пасынками Солнца, могут стать фатальными для целого мира. Мира, который они создали и добровольно обязались хранить.

*

Это была самая обычная тренировка. Мастер Константин уселся в плетеное кресло, которое мальчики принесли для него, закурил кальян и предался размышлениям, не забывая, однако, пристально следить за своими подопечными. Стефан уже вовсю носился над полем, на пару с диском нарушая любые мыслимые законы физики. Глеб летал потихоньку, боязливо, завистливо косясь на более ловкого товарища. Ева и Влад поначалу пребывали в расслабленном расположении духа, но потом, подзадоривая друг дружку, устроили соревнование. Их диски со свистом проносились над морем тянущейся к небу травы, взбивали венчики соцветий, оставляя в жарком воздухе солнечные росчерки.

- А наперегонки! – прокричала азартно Ева и, в лучших традициях брата, не дожидаясь Влада, взяла разгон.

Молодой феникс рассмеялся, давая ей фору, и последовал за подругой, настигая без труда.

Ева озабоченно оглянулась, прибавила скорости. В этот миг диск ее взбрыкнул, словно вставшая на дыбы лошадь, и девочка кубарем скатилась с него на землю.

Влад завис над ней, она не шевелилась. Мастер Константин лениво спрашивал его, что случилось, Глеб спешил на выручку. Не дожидаясь их, мальчик спрыгнул на землю, склонился над подругой. Ева лежала, неловко вывернув руки и ноги, в позе кликуши на исходе экстаза; Влад осторожно перевернул ее на спину, голова девочки безвольно болталась на шее.

- Не понимаю, - прошептал Глеб, спрыгивая рядом и оглядываясь.

Стефан выводил широкие восьмерки вокруг них, но не приближался.

- Ава, - тихонько позвал Влад, не испуганный по-настоящему, потому что Лот не волновался, но обеспокоенный. – Эй, очнись!

Ева скривила лицо и с трудом открыла глаза.

- Что случилось? – чуть слышно произнесла она.

Тень мастера Константина упала на детей.

- Как это произошло? – спросил он строго, но светлые глаза его смотрели с тревогой.

- Не знаю, - опершись рукой о землю и сморщившись (Влад поддержал ее), сказала Ева. - Камень, или еще что, я не успела сообразить.

- Минус, - презрительно скривил губы Константин, и отправился назад, к своему креслу, бормоча что-то нелестное в адрес женщин и их умения обращаться с дисками.

- Камень? – облегченно переспросил Влад, и Ева улыбнулась ему.

- Нашел! – закричал Глеб, рассматривая что-то в траве. – Нора!

Влад помог девочке встать, она, опираясь на его плечо, подошла к Глебу.

- И верно, - удивленно произнес Влад. – Схрон огневичек, ух ты!

Все трое уселись на корточки над притаившимся в густой траве гнездом.

- Ох, смотри, птенец! – прошептала Ева и, поморщившись от боли, принялась разгребать над норкой мусор. – Да она умирает!

На дне ямки, едва прикрытая прошлогодней травой и листьями, свернулась крошечная ящерка. Ее шкурка, которой полагалось быть ярко-алого цвета и мерцать, подобно драгоценному камешку, выглядела высохшей и сморщенной. Заметив протянутый к ней Евин палец, огневичка лишь слегка шевельнулась и оскалила мелкие, белые, как бисер, зубки.

- Голодная, - с жалостью прошептал Глеб.

Ева повернулась к нему, с удивительной сноровкой выхватила из-за пояса нож.

- Что ты… - начал Глеб, и перевел взгляд на Влада. Старший феникс сжимал в пальцах свое оружие, готовясь применить его. – Вы… - продолжал Ведомый Матфея, бледнея, но друзья, не слушая его, прокололи себе кожу на указательных пальцах и две сверкающие капли, одна за другой, пролились в призывно раскрытую маленькую пасть огневички. – Вы только что приручили ее, - докончил все-таки Глеб, и посмотрел вниз, где топталась, расправляя неумелые крылья, ящерка, отведавшая солнечной крови. – Оба, - добавил он, хотя ясно было, что фениксы его не слушают. Ева опустила руку в гнездо, огневичка недоверчиво обнюхала ее и степенно перебралась на ладонь, свернулась между линией жизни и ума. Девочка аккуратно вынула руку из ямки, протянула Владу, тот, глядя подруге в глаза и, похоже, ничего кроме них не видя, накрыл ее руку своей.

- Что ж, - Глеб пожал плечами и поднял голову, собираясь вставать. В поле его зрения оказался Стефан; близнец парил на расстоянии нескольких метров от троицы друзей. Он крепко прикусил губу, лицо было бело, как у Сына Ночи, потемневший недобрый взгляд буравил затылок Влада. Заметив, что Глеб смотрит на него, Стефан круто развернулся на диске, заставив воздух возмущенно засвистеть, и умчался в поднебесье, вспугнув резвящихся в вышине грачей.

Глеб перевел взгляд на замерших фениксов; для них, как и мгновение назад, не существовало никого, кроме друг друга. Мальчик вновь пожал плечами и, выпрямившись, наконец, в полный рост, отправился собирать разлетевшиеся по полю диски.

Мастеру Константину пришлось применить магию, чтобы вернуть Стефана на землю. Близнец получил строгий выговор с последующим взысканием, но это, похоже, его нисколько не взволновало.

А Ева и Влад, несмотря на недовольное бурчание наставника, унесли огневичку в башню и оставшийся вечер, как, впрочем, и многие последующие, провели вдвоем, ухаживая за ящеркой. Глеб не поручился бы утверждать, что им это не нравится.

*

Как бы то ни было, но благодаря усилившейся дружбе между Владом и Евой близнецы стали терпимее относится друг к другу. Нет, они по-прежнему не разговаривали, если в этом не было необходимости, и не замечали друг друга, но хотя бы перестали избегать. Влад и Ева проводили все свободное время вместе, часто к ним присоединялся Глеб, и Стефану не оставалось ничего другого, как составлять ровесникам компанию. Вчетвером они мастерили воздушных змеев и пускали их в небо наперегонки; сообща сидели в библиотеке, больше дурачась, чем выполняя домашние задания, которыми их в изобилии снабжали наставники. Впрочем, успеваемость юных фениксов повысилась: Влад, памятуя о неуспехах Евы в изучении человеческой истории, пытался разжечь интерес подруги к ней, рассказывая о людях то, что сумел узнать сам. Поначалу девочка откровенно скучала, всем своим видом давая понять, что не питает любопытства к расе смертных. Но Влад не отступал и постепенно Ева перестала сердиться, слушая очередную «побасенку из Большого мира», как называла она такие истории. Особенно девочку привлекали рассказы о родовом замке Влада и тех землях, которые он повидал, ежегодно навещая отчий дом. Неудивительно, ведь близнецы не покидали Академию, где прошла вся их жизнь, не считая младенчества, о котором ни Ева, ни ее брат ничего, разумеется, не помнили. А знать хотелось – из чего на чужбине строят дома; как выглядит снег; во что одеваются иноземные модницы… Влад не мог ответить на все вопросы, которыми его осыпала Ева и – надо сказать – Стефан тоже, но рад был видеть, что рассказы его интересны и вновь, как в добрые старые времена, у близнецов появилось что-то общее. В данном случае ненасытная жажда знать, как обстоят дела там, за пределами известной им вселенной.

Теперь уже Ева сердилась, когда Влад не мог толком описать или объяснить ту или иную подробность. Стефан поддерживал ее, и вдвоем близнецы подчас доводили феникса до белого каления.

- Откуда я знаю! - взрывался, наконец, он, понимая теперь, какой нелегкий это труд – быть наставником. – Ну, как я опишу вам город, если вы никогда ничего подобного не видели?!

И однажды Стефана озарило.

- А ты покажи! – сказал он и, переглянувшись с Евой, довольно кивнул.

- Как?! – опешил Влад.

- Ну, ты-то его видел, - пояснил Стефан. И замолчал, важно надувшись. Продолжила, как это часто у близнецов бывало раньше, Ева:

- Ты видел его и сохранил образ в памяти. Теперь с помощью несложного заклинания, я знаю его, ты можешь сделать так, чтобы он стал доступным и нам. Это что-то вроде морока или миража, давай, я покажу, как надо наводить…

- Постой, постой, - замахал руками на подругу Влад. Лот посмеивался над ним и, что хуже, Стефан тоже ухмылялся, но так просто феникс сдаваться не собирался. – Мы не имеем права использовать магию для развлечения, неужели забыла?

Ева и Стефан вновь переглянулись, на сей раз хмуро.

- Проклятье! – сквозь зубы прошипел Стефан.

И отсел от сестры и друга подальше, словно эти двое были виновны в том, что их подвергли столь суровому ограничению.

Воцарилось тягостное молчание. Влад хмурил лоб и тер переносицу, понимая, что все его усилия по примирению близнецов пропали втуне. «Ты поэтому смеялся?» - с упреком обратился он к Водящему.

Заговорила Ева:

- У нас же есть Глеб, так? Ему никто не запрещал применять магию. Ты можешь поделиться с ним воспоминанием, - легкий кивок в сторону разинувшего рот Влада, - да и сам он немало видел… Думаю, если он наведет для нас морок, а он умеет, мы в паре практиковались, это ведь не будет нарушением? Влад, ты можешь уточнить?

- Могу, - согласился опешивший феникс. – Лот говорит, ты права, так мы ничего не нарушим. Еще… - мальчик покраснел. – Он говорит, ты умница и молодец, что догадалась, хоть это и хитрость, присущая более Дочери Ночи, нежели благородным Пасынкам. Но тут уж ты, Водящий, преувеличил!.. Эх, и почему я сам не додумался?! – Влад сокрушенно покачал головой и пожал Еве руку.

Она с улыбкой кивнула, таинственно глядя на Влада из-под ресниц. Ни тот, ни другая опять не заметили гримасы гнева, исказившей лицо сидевшего напротив Стефана. Через мгновение близнец вскочил на ноги, направился к двери и распахнул ее.

- Чего же мы ждем?! – громко и нарочито беззаботно провозгласил он, а Ева и Влад с трудом перевели на него взгляды. – Все, что нам нужно, - это салажонок!

- Точно, - закивали Ева и Влад и, держась за руки, поспешили за Стефаном, который успел уже выбежать в коридор.

Глеб обнаружился на привычном своем месте, в саду. Несмотря на зарядивший с утра ливень, мальчик склонился над грядкой и терпеливо выбирал из жирной, раздобревшей от влаги земли сорняки. На призывы товарищей он обернулся, отводя со лба прилипшие, мокрые волосы. На коже тут же отпечатался грязный след, через минуту его смыло дождем.

- К нам! – махала ему троица бездельников с тропинки, и Глеб пошел, улыбаясь, к друзьям, которые от нетерпения и льющейся с неба воды попрыгивали на месте.

- Что? – спросил он, а когда Влад и близнецы объяснили, кивнул и последовал за ними в башню.

Вечер удался юным фениксам на славу. Близнецы охали и не скрывали восторга, видя кавалькады блистательных всадников, марширующих в воздухе, громады призрачных замков и городов, чьи крыши припорошил снег, суровые леса и равнинные реки, открывавшиеся их взорам с высоты, так, как увидели их некогда Влад с Глебом со спин Водящих, торжественные приемы с наряженными дамами и кавалерами, и многое, многое другое, столь же заманчивое и диковинное. Наконец, воспоминания обоих фениксов иссякли, и дети принялись с помощью магии воплощать в образы различные свои фантазии, стараясь поразить воображение соперников.

- Угадайте, это что? – спрашивал творец зрителей и раздувался от гордости, если те не могли отыскать правильный ответ. – Откуда? Эх, вы!..

Игра была забавной и захватывающей, все хохотали и жарко спорили по поводу увиденного. Вдруг разом смолкли.

- Что это? – недоуменно спросил Влад у Евы, чья греза только что явилась на всеобщее обозрение. – Это… - присмотревшись к девочке получше, он замолчал. Никто другой из детей тоже не решался нарушить тишину.

Величественная и пугающая, посреди комнаты воздвиглась Башня. Мнилось, внутри ее мощных, непроницаемых для света стен притаилась сама тьма; ее зловещий, настороженный взгляд можно было ненароком поймать в одном из узких окон-бойниц. Высокая, стройная, она все же казалась приземистой и тяжелой, готовой рухнуть в любую секунду на голову неосторожного посетителя. И она была… прекрасна. Она вызывала трепет и волну беспричинных, путанных мыслей и ощущений. Неприятных, нежеланных, но очень настойчивых и полновесных.

- Башня, - выдохнула Ева и подалась – вперед, всем телом, взглядом, душой – к призрачному зданию. – Лунная тварь не обманула: она существует! Я… смогу найти ее… - голос девочки слабел по мере того, как рассеивался морок. – Я должна найти ее, - почти беззвучно прошептала Ева и закрыла лицо руками. Потрясенный, Влад увидел, как вздрогнули ее худенькие плечи.

Он поспешил к подруге, безотчетно желая обнять ее, защитить… почувствовать тепло живого тела, забыть о призраке Башни… столкнулся с рванувшимся к сестре Стефаном.

- Отвали, - произнес близнец сквозь зубы и в тихом голосе его, отчетливая, прозвучала угроза.

Но Влад не внял предостережению, а Лот не помешал ему; оттолкнув руку Стефана, молодой феникс встал перед Евой на колени и мягко обнял девочку. Она уткнула голову другу в плечо, плача беззвучно и безнадежно; Влад погладил ее по коротким, колким волосам.

Пальцы Стефана сжались на другом его плече, оттаскивая, разворачивая; острый кулак близнеца с хрустом врезался в скулу.

- Эй, что вы!.. - воскликнул Глеб, когда Влад отшатнулся, открывая корпус, а Стефан пнул его в живот.

Ева, поджав ноги и спрятав в колени лицо, зарыдала в голос.

Владу было больно и нечем дышать, он старался увернуться от ударов ногами, которыми награждал его разъяренный Стефан. Глеб, поняв, что словами делу не поможешь, накинулся на близнеца сзади, пробуя оттащить. Слишком маленький и легкий, и Стефан отшвырнул его, но Влад сумел отдышаться и выпрямился, с недоверием глядя на противника.

- Ты рехнулся, - прошептал он, болезненно морщась.

Стефан, дыша, как раненый бык, наградил феникса тяжелым взглядом и, развернувшись на пятках, умчался вон из комнаты.

Поднялся, держась за стену, Глеб.

- Ух ты! – он помотал головой и осторожно притронулся к затылку. – Шишка будет. Чего это он, а?

Влад пожал плечами, ощупывая собственные повреждения. Потом склонился над Евой, погладил ее по спине.

- Все хорошо, - ласково сказал он, слушая, как ее рыдания переходят во всхлипы. – Все будет хорошо, Ава.

Девочка подняла на него мокрое зареванное лицо, Влад улыбнулся ей. Но на душе было тоскливо, тоскливо и холодно, потому что ни Лот, ни Ева – он видел это по ее глазам, не разделяли веры в его слова. Потому что он сам в них не верил.

- Дождь закончился, - сообщил от окошка Глеб и, пожалуй, эта новость была единственно стоящей за весь прошедший день.

- Пойдемте гулять, - сказал Влад и подал Еве руку, помогая подняться. Ладошка ее была холодная и мокрая от слез.

*

Одна. Не одна. С недавних пор Ева не знала, что лучше. С недавних пор ей приходилось заставлять себя улыбаться. Вынужденное отчуждение от брата тяготило ее. А образ Башни, выскочивший, как дэв из коробочки, из потаенных глубин ее подсознания, лишил девочку покоя. Ева чувствовала: еще немного, и она начнет совершать безрассудные поступки. И ничего не сможет с собой поделать.

…А Стефана одолевали собственные демоны и он не мог, да и не хотел помочь сестре. Впрочем, Ева не просила его о помощи. Это было бы несвоевременно и опасно, так она думала. И пыталась бороться в одиночку.

«Ты не имеешь права, - говорила она себе, лежа без сна очередной долгой лунной ночью. Наступило лето, отгремели майские грозы, отшумели потоки талой воды, и небо очистилось от облаков, отдавшись в полное распоряжение Одноглазой королевы. Ее мертвенный свет и отравленное молоко лучей тревожили юную, лишенную униты, феникс, вороша в усталой голове темные, нежеланные мысли. – Ты ничего не можешь рассказывать Владу. Потому что он не поймет тебя. У него есть Водящий, и им обоим совершенно не обязательно знать, как важна для тебя Башня. И не проси, не смей надеяться, что тебе позволят повидать мастера Аркадия! Ты живешь здесь взаймы и случайно, ты не такая, как фениксы вокруг, поэтому будь осторожна. Не позволяй себе доверять им».

Ева повторяла эти слова раз за разом, каждую бесконечную бессонную ночь; чем чаще она делала это, тем меньше верила в них. И ей все сильнее хотелось открыться Владу, довериться ему, ведь он так заботлив и добр, спросить совета у друга и его Ведомого.

И однажды хватило малости, чтобы сломить Евино сопротивление.

Фениксы сидели вчетвером в библиотеке, читали друг другу книги, написанные на пехлеви – назавтра был назначен экзамен. Даже Глебу с его острой нелюбовью к языкам тягучая восточная речь давалась легко, чего уж говорить о полиглотах Владе и Стефане, но вот Ева в этот раз была явно не в ударе.

- «Те два первобытных Духа [Спэнта-Манью и Анхра-Манью], будучи близнецами, считаются противоположными друг другу в мыслях, словах и делах. Они — Добро и Зло, и между ними верно различали добродетельные, но не грешные», - бормотала она, а Глеб, слушавший внимательно, переспрашивал с поощрительной улыбкой:

- Что-что? Я не расслышал…

Ева краснела (особенно ее раздражала эта глупая самодовольная ухмылка на лице салажонка) и начинала бубнить текст по-новому: торопясь, проглатывая окончания, нещадно коверкая звуки плавного, гортанного языка.

- Повтори еще раз, - убеждал ее Глеб; и качал головой, как наставник, вынужденный выслушивать бормотанье нерадивого ученика. – Не торопись. Самое главное - произнести все правильно.

- Да знаю я! – не выдержала его увещеваний Ева и, провизжав по полу ножками стула, вскочила на ноги. – Думаешь, если успеваешь в чем-то быстрее меня, то это повод разговаривать со мной, как с безмозглой курицей?! На себя посмотри, сосунок!

Она промчалась мимо растерявшегося Глеба и Влада, и угрюмо глядящего Стефана к двери, распахнув ее настежь, скрылась в коридоре.

Глеб покачал головой и уткнулся в текст: выходка обычно спокойной Евы удивила его и расстроила. Он не видел, как, аккуратно захлопнув книгу, встал со своего места и вышел из библиотеки Влад; как Стефан, катая желваки, через минуту последовал за ним. Но лишь только за близнецом захлопнулась дверь, маленький феникс опомнился и стремглав поспешил за друзьями, предвидя крупные неприятности. Он не ошибся.

…Владу пришлось бежать, чтобы настигнуть стремительно спускавшуюся по ступенькам Еву. Она не обернулась и не остановилась, и, шагая бок о бок, дети выскочили во двор. Там Влад удержал подругу за плечо; Еву трясло. Он подумал, что она снова плачет, развернул девочку к себе. Лицо Евы было бело от гнева.

- Тш-ш! – Влад выставил вперед свободную руку; секунду ему казалось, что Ева его ударит. – Ты не права. Глеб не смеялся над тобой, он хотел помочь.

Ева бешено взглянула на него, губы ее дрогнули, и вдруг маска ярости сломалась, обнажая тяжкую душевную боль.

- Я знаю, - хрипло проговорила девочка и на миг прильнула к Владу. Едва он обнял ее, отшатнулась. – Пойдем, - Ева вскинула голову, повела плечом, сбрасывая руку. – Я покажу тебе, что я знаю.

Влад без слов последовал за подругой.

На крыльце цитадели показался Стефан. Оглядевшись, он поспешил за сестрой и приятелем, ступая неслышно, как вышедший на охоту кот. Впрочем, фениксы ни разу не обернулись, чтобы проверить, не идет ли кто за ними.

Ева привела Влада в отдаленный уголок сада, где утопали в яркой зелени остатки крепостной стены, огляделась. Стефан юркнул за ствол старого кипариса и сестра не заметила его.

- Здесь, - сказала она, подойдя вплотную к камням ограды и поворачиваясь к спутнику лицом. – Надежное место.

Ева закрыла глаза. Влад нерешительно топтался рядом, надеясь, что у подруги ничего не получится. Он уже видел однажды это отрешенное выражение лица, нахмуренные брови и сжатые добела кулаки, он знал, что именно замыслила Ева.

Тонкая тень, как черный луч, протянулась от поцарапанных ног девочки к юному фениксу; Влад опасливо отступил в сторону. Ева открыла глаза.

- Готов? – спросила она.

Влад колебался. Ева нуждалась в нем, он не мог обмануть ее доверия. С другой стороны, он обещал себе и Лоту, что никогда, ни разу больше не войдет в эту страшную тень. Глядя подруге в глаза, феникс слабо покачал головой.

Впервые за день девочка улыбнулась.

- Не дрейфь, мы не будем входить, - объяснила она и провела рукой в воздухе. – Хотела убедиться, что могу ее вызвать, - взгляд ее стал мечтательным, через мгновение – испуганным. – Тень – это часть Башни, той самой, чей образ с моей подачи сотворил малыш… Я не знаю, как так вышло, что она привязалась ко мне… не думаю, что она имеет отношение к ночной магии, хоть лунатик и… Сзади! – взвизгнула Ева, и Влад успел, успел увернуться от удара Стефанова кулака. И, по инерции шагнув вперед, вступил в тень.

«Нет же, нет!» – подумал панически Влад и воздух со свистом вышибло из груди, как будто бы ему врезали поддых. А через миг Влад жадно глотал воздух и знал, со всей ясностью и безнадежностью знал: нить судьбы совьется сейчас вопреки его воле так, как и предвидел это Лот. И Влад выполнит свое предназначение.

«Не хочу!» - заорал, напрягая связки, феникс, и не услышал своего крика. Слепая тьма поглотила его. А потом, словно исполинская рука отдернула траурный занавес, мрак рассеялся и Влад взглянул на то, чего боялся увидеть всю короткую свою жизнь. И не осталось ни голоса, ни сил, чтобы кричать.

…Когда Глеб вышел из башни, друзей в поле зрения не было видно. Мальчик спросил у Матфея, где Влад и близнецы; дракон прикинулся занятым другими делами. Такое с ним случалось, поэтому Глеб не удивился. И побрел наугад по тропинке, уводящей в сад.

Он был смущен и взволнован: никогда еще поиск друзей не представлялся ему такой важной задачей.

«Я отыщу их, - твердил он себе, как заклинание, - я обязательно отыщу их, и тогда… все будет, как прежде».

Но Влад и близнецы словно испарились. Глеб готов был расплакаться от бессилия и разочарования. Взгляд его упал на грядку, которую мальчик выкопал и засеял сам. Посреди взрыхленной, ровной земли темнел свежий след босой ноги. Глеб, забыв себя и даже не расстроившись из-за погубленных посадок, метнулся к следу, схватил с него горсть земли. В ладони толкнулась теплая сущность – Стефан прошел здесь минуту или две назад. Глеб подул на землю, рассыпал ее перед собой. Частично на тропинке, частично в зарослях обозначились другие следы; Глеб пустился по ним вприпрыжку. И, выйдя к обрушившейся стене, увидал Еву и тень, и Стефана, подбирающегося со спины к ничего не подозревающему Владу.

- …Сзади! – заорала Ева и Влад отступил, и исчез, а мигом позже в тень провалился Стефан.

Ева упала на колени, комкая траву, лицо ее исказилось. Глеб подбежал, остановился в двух шагах, хлопая глазами и чувствуя, как возится подмышками, словно клубок змей, холодный пот. Тени не было, и фениксов, что канули в нее, не было тоже.

Боль, доселе неизведанная, резанула по сердцу. Глеб бухнулся на колени, запустил в теплую землю дрожащие пальцы. Ток могучих жизненных сил пронзил их и разорвался в мозгу, Глеб застонал от впервые испытанного, небывалого по силе чувства. И вдруг увидел Стефана и Влада, их скорчившиеся, свернувшиеся в позе эмбриона тела, искаженные лица. Они не могли выйти и погибали, закукливались там, в объятиях холодной и чуждой обоим, темноты; но Глеб не знал, как помочь им, не мог сообразить до тех пор, пока взгляд его не отыскал Еву. Глеб пополз к ней, каждое прикосновение к земле отзывалось стонущей болью во всем организме. Но вот его руки нашли ладони Евы, сжали, феникс рванулась, закричала, как раненая птица, оттолкнула Глеба. Он не упал: пальцы скользнули, перехватывая чужие запястья покрепче… чужие, не Евины запястья… Глеб моргнул сквозь слезы боли, и засмеялся облегченно; ему вторил чужой смех. Громкий, безумный, невеселый Владов смех.

Ева держала за руки Стефана, оба молчали. А Влад все хохотал, не в силах остановиться, и встряхивал кистями, чтобы Глеб отпустил их, и захлебывался безудержным хохотом.

Который прервался, как отрезало, от звонкого звука пощечины.

- Дрянь! – прошипел Стефан, когда Ева, держась за наливающуюся красным щеку, отшатнулась от него. – Дура! Как ты могла?.. Как ты посмела впустить его в день, когда мать зачала нас?!

Ева вскинула голову… Глеб никогда не видел таких глаз, как у нее: огромные, прозрачные, как наполненные светлячками шары к майскому празднику, покорные. Они стали еще больше и прозрачнее от подступивших слез, когда прозвучал хриплый, сорванный смехом голос Влада:

- Ты зря распускаешь руки, выродок, я бывал в этом дне прежде.

Глеб сам не знал, как он сумел отпрянуть, когда старшие мальчики сцепились друг с другом не на жизнь, а на смерть.

- Это судьба, - прошептала Ева, и Глеб испуганно вскрикнул, когда она повела зрачками – ему показалось, что глаза ее сейчас брызнут осколками. – Видит Отец, я не предавала тебя; так распорядилась судьба. Я только сделала, что должно. Как и ты, дурачок, - добавила она, и отодвинулась от катающихся по траве мальчишек, застыла, обхватив колени руками, равнодушная и далекая от происходящего на земле, как луна.

И, несмотря ни на что, Глебу стало ее жаль. Но как показать Еве свое сочувствие, мальчик не знал. Что-то навсегда рвалось в его душе, когда он смотрел, как вышибают из противника дух фениксы, бывшие некогда неразлучными друзьями. Бывшие некогда одинаковыми.

«Позови наставников», - попросил он Матфея, и, подобно Еве, безучастно сел в отдалении от драки. Покорный судьбе, как истинный феникс, Глеб принял роль стороннего наблюдателя и, смирившись со своей участью, повзрослел в одночасье.

Впрочем, в этот день детство закончилось для всех четверых.

*

Пальцы Влада уперлись снизу в подбородок Стефана; близнец откинул голову, продолжая душить противника. Влад ослабил натиск, отчаянно лягаясь, пытаясь сбросить неприятеля с себя. Напрасно. Перед глазами заплясали зеленые пятна, лицо налилось кровью. Обломанные ногти Стефана больно врезались в тонкую кожу горла.

…Влад очнулся, когда его куда-то несли. Теплые и сильные руки, ощущение качки и тошноты. И острая близость Лота рядом: дракон сопереживал своему Ведомому, делился с ним безграничной силой своей могучего тела. Снова Влад пришел в себя уже в лазарете.

«Больно? – спросил он себя. Открыл глаза. Белая больничная простыня под подбородок, запах лекарственных трав и настоек, легкость во всем теле. – Не больно», -констатировал с удивлением.

«Лежи, - предостерег его Лот. – Ты цел, но лучше лежи. Ты все сделал правильно».

И – совершенно неожиданно для себя – Влад расплакался.

- Водящий, - всхлипывал он, и вытирал непослушными руками слезы и сопли, и стыдился себя, каждую секунду ожидая появления настоятельницы Веры и других наставников. – Как же я… Как мне быть теперь?.. Что же Ева?..

«Она приходила к тебе, но ее не пустили. Сейчас она отбывает наказание за то, что воспользовалась магией вопреки запрету. Боюсь, ты не скоро ее увидишь», - непривычно мягко и подробно отвечал Лот.

«Но… я смогу ее увидеть, ведь так?» - столь же внезапно, как начал, Влад перестал плакать. От нетерпения он даже приподнялся на локтях, но Лот велел ему лечь обратно. Со вздохом Водящий произнес:

«Как ты представляешь себе вашу встречу? Ты назвал ее брата выродком».

«Я… - Влад сглотнул, сожалея, что столь скоро расстался с беспамятством, – погорячился?»

Мальчик словно воочию увидел, как качнулась на гибкой шее драконья голова.

«Я сказал: ты все сделал правильно. Ты никого не предал, и в первую очередь ты не предал род. И, да, ты можешь встретиться с дочерью Смирны и ее братом, но… в твоих силах решить, когда, где и при каких обстоятельствах состоится ваша встреча».

«Так значит, - волнуясь, переспросил Влад и неловко повернулся на жестком матрасе, и даже не обратил внимания на вспыхнувшую боль, - это правда, что их отцом был смертный?»

Лот молчал так долго, что феникс отчаялся услышать ответ. Наконец, он прозвучал:

«Никто не знает этого наверняка. Но рисковать сейчас мы не имеем права».

«Что ты хочешь, чтоб я сделал?» - спросил тогда Влад, а, выслушав указания, откинулся на подушку и смежил веки, испытывая сильнейшее желание накрыться одеялом с головой и никогда, никогда не покидать этой маленькой белой больничной комнаты. Увы, он и сам понимал, что его надеждам не суждено сбыться.

…За время пребывания Влада в лазарете близнецы вновь сдружились.

«Нет худа без добра», - подумал феникс, взглянув на сидящих бок о бок за партой Еву и Стефана. Правда, оба тут же вскочили, едва мальчик шагнул за порог класса. Ева смотрела вопросительно, ее брат – угрюмо.

Влад смешался – он не видел враждебности в одинаковых лицах, только ожидание. Но в следующий миг феникс подумал: чем раньше он сживется со своей новой ролью, тем лучше. И – без помощи всякой там магии, ловко, как человеческий фокусник, - сменил личину.

- Удивляюсь, как вас двоих до сих пор не вышвырнули отсюда, ублюдки, - подбоченившись, надменно заявил он.

Он не смотрел на Еву, когда произносил эти слова, - слишком тяжело, не видел, как мелькнуло в ее глазах понимание.

Стефан же отшатнулся, как от оплеухи, от прозвучавшей фразы, и вдруг рванулся через парту к обидчику. Ева вцепилась в его рубашку, Влад усмехнулся и шагнул к близнецу.

- Прекратить! – прогремел голос наставника, и незаметно сидевший в уголке Глеб перевел дух. – Сядьте на места. Всем троим - выговор.

Так с тех пор и повелось. Резкая реплика Влада, драка, взыскание, отработка. Новая драка. Со Стефаном юному фениксу было проще: близнец был слишком вспыльчив для того, чтобы игнорировать насмешки и трезво подумать, зачем Влад провоцирует его. Напротив - он требовал, чтобы сын Владимира забрал свои слова назад; он забивал их недавнему приятелю в глотку и однажды убил бы его, доказав тем самым правоту противника. Ибо Пасынки Солнца не убивают друг друга, у них нет причин, чтобы лишать жизни собратьев.

Влад нашел такую причину. Но не собственная смерть от руки потерявшего контроль близнеца была его целью. Влад нуждался в том, чтобы Ева сделала ответный ход. Ведь, как ни крути, с нее все началось.

И однажды девочка приняла правила навязанной ей и брату игры. У нее попросту не осталось другого выбора.

Стефан подкараулил обидчика на задворках цитадели, где никто не мог помешать им. Мальчишки сцепились. Стефан, который всегда был сильнее, одолевал и сейчас; Влад, как задыхающаяся на суше рыба, трепыхался в его крепких руках, предвидя скорый отпуск в лазарете. Вдруг в глазах близнеца мелькнуло изумление, хватка ослабла. Недолго думая, Влад отшвырнул противника, вскочил. Невдалеке увидел распростертое тело Евы, в расслабленных пальцах ее поблескивало сквозь кровь лезвие ножа.

- Я здесь, - прохрипел разбитым ртом Стефан, силясь встать. – Дай сказать.

- Говори, - равнодушно сказал Влад. Швыркнул сломанным носом.

- Чего ты добиваешься? – Ева, наконец, сумела поднять избитое тело брата на ноги и, покачиваясь, глядела теперь на феникса. Влад отвел взгляд. – У нас нет униты и, может быть, нашим отцом был смертный, но ты знаешь сам: мы такие же Пасынки, как и остальные. Почему же ты ненавидишь нас?

- Потому что вы не фениксы, вы – человечьи ублюдки. И вам не доказать обратного, - ответил Влад. Он уже успел взять себя в руки и отвечал спокойно. Быть может, оттого, что разговаривал с Евой в теле ее брата. Да, это она хорошо придумала.

На миг контроль девочки ослаб. Стефан рванулся к врагу, Влад изготовился ударить снизу, поддых… Но близнец закусил губу, остановился, взгляд его помрачнел.

- Тебе нужны доказательства? – глухо прозвучал его голос.

- Вы не сможете их предоставить, - рассмеялся Влад. Смеяться было больно, но слова, что он произносил, причиняли боль не меньшую.

- Ты ошибаешься, - опустила Ева глаза, и Влад оборвал смех, с изумлением и надеждой уставясь на избитое лицо близнеца.

«Ну, что ты скажешь?» - с замиранием сердца подумал он, будто не знал, что существует только один ответ.

Но отвечала ему уже не Ева.

- Я докажу, - произнес Стефан и отступил на шаг, убирая руки за спину. - Я докажу, и все узнают, кто из нас двоих не достоин называться фениксом.

- Когда? – Влад хотел бы посмотреть на Еву, возящуюся в пыли, очень хотел бы, но это ничего не изменило бы теперь, а начатое дело нужно закончить.

- Завтра утром. Ты получишь такое доказательство, что тебе и не снилось.

- Ты не сумеешь, но я согласен.

Стефан кивнул, а потом развернулся и, приблизившись к Еве, наклонился над ней, помогая подняться. Девочка встала, оттолкнув руку брата, и пошла на шаг впереди и даже ни разу не оглянулась.

Влад снова швыркнул носом и машинально вытер его, поморщившись от боли. Бредя к источнику, чтобы смыть кровь, он устало размышлял о том, что должен бы радоваться, ведь противостояние закончилось. Он выполнил то, что ему сказали, а Ева и Стен отреагировали именно так, как и предполагалось. Они сделали неверный ход и вскоре их партия на этой земле будет проиграна. Что ж, такова жизнь: в ней побеждает тот, кто не ошибается. А Влад ведь не ошибся, правда?

«Я поступил правильно, так?» - присев на край мраморного бортика и свесив ноги в фонтан, спросил Влад у Лота.

«Тебе решать», - отозвался дракон и отвлекся: он загонял козу и не было в этот миг для него занятия важнее.

Тогда Влад ответил на свой вопрос сам.

«Я все сделал правильно, - подумал он твердо и вдруг зевнул. – Я просто не знал раньше… Я просто выполнил свой долг…»

«…У всех свой долг, - однажды сказала Ева. – Ты сделаешь то, что должно, ибо род – превыше всего. Но и я не отступлюсь от родства. Я не предам брата».

Как сказал бы Лот, пожелай он, конечно, высказаться, Ева стала бы хорошей Падчерицей Солнца. Как жаль, что она не была ею изначально. Ведь драконы не ошибаются.

«Да», - Влад вздохнул. Драконы не ошибаются, если фениксы делают то, что должно, – таков непреложный закон.

«Завтра все решиться», - подумал мальчик и встал с бортика фонтана, собираясь вернуться в цитадель. Он не знал, что никогда уже не увидит близнецов.

*

«Ты на моей стороне?» - спросил угрюмо Стефан, пока дети шли к своим комнатам.

Шагавшая впереди Ева пожала плечами.

«Да, - просто отвечала она. – Когда было иначе?»

«Мы воспользуемся испытанным вариантом, чтобы попасть в Хранилище?» - разом повеселев, поинтересовался брат.

«Да, - вновь согласилась девочка. – Нам не проникнуть туда без помощи тени».

Стефан кивнул и, юркнув за дверь своей комнаты, развил бурную деятельность по подготовке к предстоящему делу.

Ева же собираться не стала. Все эти хлопоты, с ее точки зрения, были бесполезны: ни один магический предмет они взять с собой не смогут – тень не приемлет солнечной магии, а книги и свитки действительны только на территории Академии. В тени и там, куда она близнецов приведет, чернила исчезнут со страниц и восстановить их уже не удастся.

«Отныне придется полагаться только на собственную память», - подумала Ева печально.

Она жалела, что времени осталось так мало. Владу известно, что задумали близнецы, значит, Лот тоже знает, какое неоспоримое доказательство собираются предъявить бывшему другу Ева и ее брат. А, коли в курсе Лот, то и остальные Водящие осведомлены о предстоящем предприятии… Следовательно, у близнецов тем более нет шансов.

«Но нас это не остановит, - Ева горько усмехнулось. – Чем больше трудностей, тем веселее жить».

Да, сейчас она и братец развлекались на полную катушку.

Побродив туда-сюда перед запертыми дверями своей комнаты, Ева отправилась навестить огневичку. И попрощаться заодно с Академией, с которой она расстанется навсегда уже завтра на рассвете. Ева не питала иллюзий на свой и брата счет; она просто знала, как сложится их дальнейшая судьба. Никто не вторгался еще безнаказанно в священное Хранилище Солнечных камней, принадлежавших погибшим фениксам. Конечно, попытка поглазеть на лунатика тоже окончилась плачевно, но тогда драконы были на стороне Влада и близнецов. Это позже они уверились, что Стен и Ева не фениксы.

И близнецов, дерзнувших добыть Солнечный камень погибшей матери, ждет смерть. Пасынки Солнца не прощают нарушителей закона, это Ева понимала более чем прекрасно. Осознавал ли то же самое Стефан? Кто знает? Его сестре сие было неведомо.

Задумчиво Ева бродила по лестницам и переходам цитадели. Касалась древних стен чуткими пальцами. Камень дремал под ее руками, не желая отзываться, быть может, не желая прощаться с той, что провела за могучими стенами большую часть своей жизни. Но Ева не думала о прошлом. Почти неосознанно стремясь постичь самую суть цитадели, пробудить дух ее Темных строителей, Ева размышляла попутно о своей Башне. Тень нашла ее сама, сама выбрала, очаровала тайной и красотой, неужели напрасно? Разве Ева – всего лишь кирпичик, малая ступенька той лестницы, которая приведет однажды ее последователей к неведомому и страшному Олоронну? Разве Ева первая, кто подпал под его власть? Разве она избранная?

Неужели она вскоре умрет?..

Прежде Ева мало думала о смерти. Академия – ее дом находилась на побережье, где среди песка и серых камней круглый год торжествовала жизнь, где природа бесконечно увядала и возрождалась вновь. Отец-Солнце скрывал свой ясный лик от половины планеты, но Ева знала, что Он светит с другой стороны. Луна, Белая Невеста, Мать Мертвых, и та, убывая, со временем наливалась заново. Смерти не было ни в чем: драконы умирали, но знания их и души вливались в род, продолжали существовать, потому что не прерывалась унита. Так и Смирна, ушедшая однажды, вернулась к детям своим через музыку, через тень, протянувшуюся в прошлое. Через Даниила и его Водящего. Смерти не было, покуда род служил защитой от нее.

И вдруг оказалось, что близнецы не принадлежат к Солнечному племени. Что нет у них корней, нет славного прошлого, что отцом их был смертный, а мать – преступницей. Словно птенцы кукушки, подброшенные в чужое гнездо, в одночасье Стефан и Ева стали никому не нужны, лишились права на жизнь. И страшное чувство одиночества, как огромная пиявка, приникло к Евиному сердцу, лишая надежды, воли и сил бороться с предопределенностью. В неполных одиннадцать лет девочка уже хорошо узнала, как действует лунный недуг - меланхолия.

Но как будто что-то подтолкнуло Еву: она очнулась от грустных своих дум и увидела, что стоит возле запертой двери, за которой, как в склепе, томится бедный мастер Аркадий. Девочка огляделась воровато по сторонам, но никого в этот поздний час в коридорах не было. Робко, опасливо, Ева протянула руку, коснулась вздрагивающими пальцами теплого дерева двери. И цитадель, наконец, откликнулась на молчаливую мольбу несостоявшейся феникс.

Сквозь дерево, росшее некогда в школьном саду, Ева ощутила слабый стук сердца и дрожь дыхания. Мастер Аркадий по-прежнему не приходил в сознание, но девочка, пристально, хоть и издалека, следившая за его самочувствием, знала – лишенный униты феникс поправляется. Время и мастерство настоятельницы Веры излечили его.

«Как вы там, мастер? - прислонившись лбом к ароматным кедровым доскам, прошептала Ева. – Что вам снится? Такая же пустота, как и мне? Или… покой? Каково вам ощущать свою близость к смертным, свою отличность от тех, кто составляет ваш род? Как хотела бы я, чтобы вы очнулись, чтобы рассказали мне, как жить чужачкой среди своих! Чужачкой среди чужих…»

Дерево двери, словно медиатор, передавало дыхание и пульс Евы в комнату, возвращало девочке ритм движения грудной клетки спящего феникса, ток крови в его венах, электрические сигналы рецепторов. И вдруг встречные импульсы обоих сцепились, переплелись. Ева вскрикнула и отпрянула. Ей показалось, что она ощутила, как дрогнули ресницы Аркадия, как шевельнулась его худая безвольная рука… Опасаясь, что крик услышали, Ева поспешила прочь от заветной двери. Сердце бешено колотилось, в висках, как прибой, шумела кровь, но девочка чувствовала себя так, словно у нее в одно мгновение выросли крылья. Тоска и уныние, точившие ее дух, словно черви трухлявое дерево, после размолвки с Владом, исчезли, как не бывало их. И благодарить за это следовало мастера Аркадия. Как Ева помогла ему, дала толчок к пробуждению от безысходного сна, так и он, сам того не осознавая, оживил девочку. И теперь она знала, какого ответа неосознанно ждал от нее Влад, знала, что предпримет. И пусть решение не самое мудрое и простое, но оно сулит дальнейшую жизнь. О большем Ева и не мечтала.

Ночью, когда Стефан постучался в мысли сестры, девочка была готова. Она скинула простыню, под которой лежала одетая, взяла заплечный мешок с немногочисленными пожитками и на цыпочках покинула комнату. Близнецы не собирались напоследок вести себя вызывающе, но и в высочайшей скрытности смысла не видели. Если бы драконы хотели их остановить, они бы сделали это сразу после разговора с Владом. Раз уж этого не произошло, значит, Водящие ждут, когда Ева и Стефан попытаются проникнуть в сокровищницу, чтобы застукать близнецов с поличным. Тактика незамысловатая, но эффективная.

Но теперь Ева вела свою игру.

«Лишь бы братец не завозникал прежде времени», - подумала она, толкая дверь в комнату Стефана.

Близнец ждал ее в полной боевой готовности. Он тоже собрал узелок и натянул на себя почти все одежду, какая была в его распоряжении.

«На север собрался?» - спросила Ева, досадуя на себя, что не догадалась захватить теплые вещи.

Стен кивнул.

«Камень может быть очень горячим. Я подстраховался. Ну что, в путь?!».

Ева не стала отвечать, сосредоточившись на создании тени. Вскоре черная полоска делила комнату на две части.

«Держи меня за руку и не отпускай ни в коем случае», - привычно проинструктировала Ева. Брат фыркнул, но возражать не стал. Еще свежи были воспоминания о том, как он и Влад застряли в тени без Евы.

«Да будет Отец благословен к нам!» - выдохнула девочка, крепко сжимая ладонь брата.

Близнецы шагнули в тень.

«Эй! – спохватился Стефан, когда черный вихрь темноты и пыли закружил его, норовя оторвать от сестры. – Мы же никогда не бывали в Хранилище, как…»

«Поздно», - пришел – далекий и отстраненный – ответ Евы, а Стефан заморгал, осваиваясь с новой обстановкой. Безрадостная серая равнина, скалы со всех сторон и ни одного намека на цитадель фениксов.

- Добро пожаловать в Большой мир, - с кривой усмешкой произнесла Ева и вырвала руку из ослабевших пальцев Стефана.

- Ты… обманула меня? – потрясенно спросил он.

Легкий, незнакомо-сухой ветерок прикоснулся к лицу, взлохматил волосы.

- Я обманула всех вас, - кивнула Ева и, сев на корточки, пересыпала в горсти подобный пыли песок. – В том числе смерть.

- Мы запросто можем погибнуть и здесь, - Стефан хотел бы, чтоб его голос звучал сурово, но губы растягивались в бесшабашной озорной улыбке. – Ведь мы ни разу не покидали Академию!

- Пускай, - Ева вяло махнула рукой и, выпрямившись, огляделась. – Не знаю, удастся ли нам выжить в этом мире, но никто уже не посмеет обвинить нас в нарушении родовых законов.

- Я верил, что так ты и поступишь! – убежденно сказал Стефан и, запрокинув лицо к темнеющему небосводу, вдохнул новый воздух полной грудью.

Сестра не ответила ему. Глаза ее с тоской смотрели на запад, где острые, попирали небо чужие скалы, туда, где остались Влад и Академия, и вся ее прошлая жизнь.

«Я больше не феникс, - подумала Ева и перевела взгляд на раскинувшего руки, словно желающего объять весь мир, Стефана. – Все, чем я владею отныне, - это тень, братец и память. Не так уж и мало, если подумать…»

* * *