Память

Пролог

О, ты судьбы тревожный лик, во тьме лесов мой яркий свет. Я лишь прошу секунду вдоха, чтоб в бой пойти не с горяча. Мне жизнь отмерила секунды, а остальное лишь стизя. Мой долг, мой мир, мои владенья все это в пропасть не отдать. Я страж в ночи угрюм и светел. Для них покой я сохраню.

О, ты судьба моя послушна, позволь хоть миг для счастья дать. Хоть миг чтоб яд речей неосторожный коснулся тлена моего. Что б я секундой наслодился, победы торжества земли. Чтоб я ступил в полог тех комнат, где детство убежало в прах, что б счастье вспомнил я в подушка, что был я хоть собой на миг.

Глава 1

Тяжелые потолки давят на мои плечи. Каменная кладка, видевшая еще моего прадеда, нависает надо мной, словно желая пригнуть к земле, напомнить, что даже король — всего лишь человек, и кости у него такие же хрупкие. Я иду по коридору, и в души пустота. Давно уже пустота. Мой волк притих, так и не насытившись. Все эти годы я давлю его неизмеримо, заставляю молчать, когда хочется выть, заставляю ждать, когда хочется рвать глотки. Он лежит где-то в самой глубине, положив тяжелую голову на лапы, и только глаза горят в темноте. Я знаю этот взгляд. Он ждет. Он всегда ждет.

Сегодня совет был особенно тяжелым. Сборщики податей с севера опять принесли меньше, чем нужно. Аристократы, эти жирные пауки в бархате, переглядывались и улыбались в усы, когда казначей заикался о нехватке средств на ремонт западной стены. Им плевать на стены. Им плевать, что придет зима, а за ней, возможно, и враг. Их волнуют только их поместья, их выгода, их мелкие интриги. Я слушал их час. Два. Три. Кивал, когда нужно было кивать, делал пометки в свитках, хотя видел перед собой не цифры, а их лица — сытые, самодовольные, уверенные в своей безнаказанности. Они забыли, кто я. Они забыли, как пахнет кровь на утреннем морозе. Или просто не знали. Те, кто знал, умерли. Почти все.

Я останавливаюсь у своих покоев. Дверь тяжелая, дубовая, окованная железом. Стражники у входа вытягиваются, стукнув древками копий о камень. Я киваю им — молодые, совсем еще мальчишки. Смотрят на меня с благоговением. Для них я — легенда. Король-ребенок, взявший трон в шесть лет. Король, который выиграл битву, когда все было кончено. Они не знают, что я просыпаюсь по ночам. Что я иногда не могу дышать. Что легенды — это просто сказки, которые рассказывают, чтобы не сойти с ума от правды.

Вхожу. Тишина. Наконец-то. Здесь нет советников, нет надменной аристократии с их фальшивыми улыбками, нет слуг, мельтешащих перед глазами. Только я и тишина. Она тяжелая, густая, как смола, но сейчас это единственная роскошь, которую я могу себе позволить. Сбрасываю плащ на сундук — пусть кто-нибудь подберет, если хочет. Прохожу в гостиную. Камин почти погас, только угли тлеют, красноватые, как глаза того самого волка. Подбрасываю пару поленьев, сажусь в кресло. Оно глубокое, старое, кожа на подлокотниках протерлась до блеска. Сколько раз мой отец сидел в этом кресле? Сколько раз смотрел в этот огонь, решая судьбы людей?

Голова уносит меня в прошлое. Это случается всегда, когда я остаюсь один. Тишина — самый опасный враг. В бою некогда думать, некогда вспоминать. Там есть только миг между вдохом и выдохом, только сталь и враг перед тобой. А здесь тишина раскрывает свои объятия, и я проваливаюсь в нее, как в ледяную воду.

***

Я бегу по поляне. Трава высокая, по пояс, и в ней стрекочут кузнечики. Солнце слепит глаза, и я щурюсь, но не останавливаюсь. За мной бежит старший брат. Ему двенадцать, он высокий и быстрый, но сегодня я почему-то быстрее. Я слышу его дыхание за спиной, его смех: “Догоню! Догоню!” Но не догоняет. Я смеюсь и бегу еще быстрее, к огромному дубу, что стоит на краю поляны.

Под дубом — мама. Она сидит на расстеленном пледе, и ветер играет ее светлыми волосами, выбившимися из косы. Она улыбается, глядя на нас. Рядом с ней корзина с яблоками и кувшин с водой. Я подбегаю первым, падаю на колени рядом с ней, запыхавшийся, счастливый.

— Мама, я первый! Я быстрее Эдгара!

Мама смеется, проводит рукой по моим волосам, путаным и мокрым от пота.

— Ты у меня самый быстрый, маленький мой.

Подбегает брат. Он падает в траву рядом, делая вид, что задыхается.

— Он жульничал, — говорит Эдгар, но в глазах его смех. — Он на полпути стартовал раньше.

— Неправда!

— Правда!

Мама протягивает нам по яблоку. Яблоко красное, тяжелое, пахнет медом. Я кусаю — сок течет по подбородку.

— Где отец? — спрашиваю с набитым ртом.

— В палатке, — мама кивает в сторону большой шатровой палатки, что стоит неподалеку. — Дела королевские.

Я вскакиваю и бегу к палатке. Забегаю внутрь без стука — в детстве это разрешалось. Отец сидит за походным столом, вокруг него свитки, карты, какие-то бумаги. Секретарь что-то записывает, стоя в углу. Отец хмурится, водя пальцем по карте. Но когда я влетаю, он поднимает голову, и хмурость исчезает.

— А вот и мой младший, — говорит он, и голос у него низкий, теплый, как гудение большого колокола.

Я подбегаю и обнимаю его. Обнимаю изо всех сил, уткнувшись лицом в его камзол. Пахнет от него кожей, деревом и чуть-чуть дымом. Он пахнет защитой.

— Ты работаешь, — бормочу я в его одежду.

— Работаю, — он гладит меня по голове. — Но для тебя я всегда отложу дела.

Он подхватывает меня на руки — я уже большой, но ему все равно легко — и выходит из палатки. Секретарь вздыхает, но молчит. Мы идем на поляну. Эдгар уже затеял с мамой какую-то игру, и отец присоединяется к нам. Мы дурачимся до самого заката. Солнце садится за горизонт, небо становится оранжевым и розовым. Мама смеется, отец подкидывает меня в воздух, и я лечу, чувствуя только ветер и счастье.

Стук в дверь вырывает меня из прошлого. Резко, грубо, как удар ножом. Я моргаю. В камине уже весело потрескивает огонь, а за окном давно ночь. Сколько я просидел так, глядя в пламя? Час? Два? Не знаю. Ладонь саднит — я сжал подлокотник так, что ногти впились в кожу.

— Заходите, — говорю я. Голос хриплый, чужой. Приходится откашляться.

Дверь открывается. Входит Рим. Генерал моей армии. Мои уши и глаза. Он старше меня на десять лет, но выглядит на все сорок — седина в черных волосах, шрам через всю щеку, глубокие морщины у рта. Он видел то же, что и я. Может быть, даже больше. Он единственный, кому я доверяю. Почти.

— Мой повелитель, — говорит он тихо. Никогда не говорит громко, даже в бою. — Вам южане письмо прислали. Просят о встрече.

Он подходит, протягивая запечатанный свиток. Сургуч, герб южан — змея, кусающая свой хвост. Красиво, но лживо. Все у них красиво и лживо. Я киваю, беру письмо. Рим задерживается на мгновение, смотрит на меня. Я знаю этот взгляд — он проверяет, все ли со мной в порядке. Я смотрю на него в ответ спокойно, и он отводит глаза. Кланяется и уходит так же тихо, как вошел.

Снова тишина. Но теперь она другая, настороженная. В руке письмо, а в голове — воспоминания, которые уже не отпустят меня сегодня.

Я смотрю на свиток, но не вижу его. Я снова там.

Мне было пять лет. Пять. Наше государство разбито. Армия рассеяна. Враги идут по землям, жгут деревни, убивают всех, кто не успел убежать. Отец где-то в столице. Мы в последней крепости. Это даже не крепость, так, укрепленный замок на холме. Вокруг поля, лес, и враг, который уже близко.

В крепости женщины, старики, дети. Те, кто успел добежать. И сотня солдат. Сотня. Против нескольких тысяч. Я стою на стене, маленький, в слишком большой для меня шапке, которую нахлобучила какая-то тетка, чтобы я не замерз. Стою и смотрю на горизонт. Там, вдалеке, дым. Горят деревни.

Мой волк рычит. Он всегда рычит с того самого дня. Рычит от бессилия, от злости, от того, что я маленький и ничего не могу сделать. Я глажу его в своей голове, пытаюсь успокоить, но он не слушается. Он хочет вырваться, хочет крови.

Ко мне подходит Рим. Тогда он был просто Римом, капитаном этой сотни. Молодой, злой, с горящими глазами. Он опускается передо мной на одно колено — даже в такой ситуации он соблюдает этикет.

— Ваше высочество, — говорит он. — Мы будем биться за вас. До конца.

Я смотрю на него. Пятилетний ребенок смотрит на взрослого мужчину, который говорит о смерти, и кивает. Потому что надо быть сильным. Потому что мама учила, что принц не плачет, принц не боится, принц держит лицо, даже когда все рушится.

— Я знаю, Рим, — говорю я тонким голосом. — Вы хорошие солдаты.

Он улыбается. У него еще нет шрама, улыбка выходит кривой, но искренней. И встает, идет к своим. А я остаюсь на стене. И волк во мне воет.

Я заставляю выплыть себя из воспоминаний. Силой, рывком, как вытаскивают утопающего из воды. Хватит. Это было десять лет назад. Десять лет. Сейчас я на престоле. Я король. У меня армия, казна, союзники. У меня есть власть. Но какой ценой?

Я смотрю на письмо. Ломаю печать, разворачиваю. Южане, как всегда, витиеваты. “Мир и процветание”, “дружба между нашими домами”, “предложение, от которого нельзя отказаться”. Скучно. Читаю по диагонали. Они хотят встречи. Хотят говорить о торговле, о границах. Может быть, хотят предложить союз против кого-то другого. Они всегда хотят союза против кого-то. У них змея на гербе не просто так. Я откладываю письмо. Потом. Сейчас не могу думать об этом. Подхожу к окну.

За окном ночь. Луна полная, холодная, заливает двор белым светом. Стража ходит вдоль стен. Вон там, у ворот, факелы горят. Все спокойно. Тишина. Но я знаю, что тишина обманчива. Я всегда знаю.

Смотрю на луну и вспоминаю тот день. Тот самый, который разделил мою жизнь на “до” и “после”.

Переговоры. Нейтральное поле между нашим лагерем и лагерем врага. Шатры, флаги, длинный стол. Отец сидит во главе стола с нашей стороны. Мама рядом — она всегда ездила с ним, даже на такие встречи. Я не знаю, почему они взяли меня тогда. Может, хотели, чтобы я учился дипломатии. Может, думали, что враг не посмеет ударить при ребенке.

Враг посмел.

Я помню все, как будто это было вчера. Вождь врагов, здоровенный мужик с бородой, в которой запутались кости — поговаривали, он носит кости своих врагов как украшение. Он улыбался, говорил о мире, о дружбе. А потом, когда отец подписывал какие-то бумаги, этот ублюдок встал, потянулся, будто размять затекшие ноги, и вдруг выхватил меч.

Все случилось слишком быстро. Мама вскрикнула. Отец вскочил, но не успел. Меч вошел в маму. Она стояла рядом со мной, я чувствовал тепло ее руки, а в следующую секунду ее рука дернулась, и она упала. Упала на траву, и трава стала красной.

Я закричал. Наши стражники ринулись вперед. Рим, тогда еще просто Рим, выхватил меч и побежал к врагам. Но отец, глупец, отец, который только что потерял жену, закричал:

— Стоять! Мир подписан! Не нарушайте перемирия!

Он думал, что так он спасет остальных. Он думал, что если не дать боя, то договоренности сохранятся. Он думал как король, а не как человек. А надо было думать как человек. Надо было дать команду, и мы бы перебили их всех там, за этот удар, за мамину кровь.

Но он не дал. И они ушли. Ушли с улыбками, унося подписанный мир, который ничего не стоил. А мама осталась лежать на траве. Я сидел рядом с ней, держал ее за руку, уже холодную, и смотрел, как уходит враг. И волк во мне перестал рычать. Он замер. И стал ждать.

Через полгода война пришла. Конечно, пришла. Кому нужен мир, подписанный кровью? Враг нарушил все договоренности, и наши войска встретили их в чистом поле. Брат ушел на войну. Эдгар, мой старший брат, который бегал за мной по поляне, который смеялся и подкидывал меня к небу. Он ушел и не вернулся. Погиб в первой же крупной битве. Вместе с многими тысячами солдат. Хоронили их в братских могилах, потому что не хватало рук, чтобы копать каждому отдельно.

Нашу столицу взяли в плен. Отец не успел уйти, остался в городе, надеясь, что его пощадят как короля. Глупец. Его не пощадили. Его пытали. Долго, страшно, чтобы выведать, где спрятаны сокровища, где находятся тайные ходы, где укрылись выжившие. Он ничего не сказал. Я знаю, он ничего не сказал. Он был королем до конца.

Через несколько дней после падения столицы враг принес тело. Просто принес и бросил у ворот нашей последней крепости, той самой, где мы прятались. Вождь выехал вперед, на коне, в доспехах, и крикнул:

— Сдайтесь, принц! И тогда, возможно, я пожалею ваших людей!

Я стоял на стене. Пятилетний мальчик, которого только что сделали сиротой. Смотрел на тело отца у ног врага. Смотрел на этого ублюдка с костями в бороде. Смотрел и чувствовал, как волк во мне поднимается. Медленно, страшно, во всю свою огромную, голодную силу.

— Вы умрете с именем моим на губах, — сказал я.

Голос мой был тонким, детским. Но враг услышал. Он перестал улыбаться. Наверное, впервые в жизни.

Я сдержал слово. Мы, сотня солдат, без потерь разбили несколько тысяч. Это было гениально. Это было чудо. Рим потом рассказывал, как я командовал, как видел поле боя целиком, как чувствовал каждый шаг врага. Я не помню. Помню только кровь, запах железа и то, как волк рвал глотки, а я ему не мешал.

Когда война закончилась, меня повенчали на трон. Мне было шесть лет. Шесть. Я сидел на троне в разоренном королевстве, слушал, как придворные кричат “Слава!”, и думал о том, что мама больше никогда не улыбнется, брат не побежит за мной по траве, отец не поднимет меня на руки. А в душе — пустота.

Я стою у окна. Луна все так же светит. В руке письмо от южан. Надо будет ответить, назначить встречу, поговорить о союзе, о торговле. Завтра. Или послезавтра.

Я смотрю на свое отражение в темном стекле. Уже не мальчик. Шестнадцать лет, а в глазах — вся вечность. Волк внутри снова притих. Насытился воспоминаниями. Но я знаю, что это ненадолго. Стоит только закрыть глаза, и он снова зарычит, снова потребует выхода.

Я отхожу от окна, возвращаюсь в кресло. Огонь в камине почти погас, только угли. Пора спать. Завтра будет новый день, новые заботы, новые враги. А сегодня — только тишина и память.

Я закрываю глаза. И вижу поляну. Солнце. Маму под дубом. Отца, выходящего из палатки. Брата, бегущего ко мне.

— Догоню! — кричит он.

— Не догонишь! — кричу я и бегу.

И на миг, на одно короткое мгновение между сном и явью, я снова счастлив. Я снова собой. Я снова тот мальчик, который не знает, что такое потеря, долг и кровь. Всего на миг. А потом наступает утро.

Глава 2

Рядом со мной король Дарбона. Тот самый человек, который обучал меня дипломатии, когда отца не стало. Мой троюродный дядя. Он правит соседним королевством уже тридцать лет, и говорят, что когда-то он был великим воином, но теперь время согнуло его спину и посеребрило волосы. Он приехал три дня назад, и мы почти не говорили о прошлом. Оно лежит между нами, как меч, который нельзя поднять, но нельзя и забыть.

Он отмаливает грехи. Так он сам сказал однажды, когда мы сидели у камина в мои первые месяцы на троне. "Я отмаливаю грехи, мальчик. Грех того, что не пришел на помощь брату". Он говорил об отце. О том, что когда враг напал, когда наше королевство горело, армия Дарбона стояла у границы и не двинулась с места. Причины были, конечно. Всегда есть причины. Свои проблемы, свои враги, свои договоренности. Но грех остался. И теперь он носит его в себе, как старую рану, которая не заживает.

Я смотрю на него сейчас, через стол переговоров. Он улыбается, но в глазах тоска. Такая глубокая, что видно даже при тусклом свете свечей. Он улыбается мне, и я знаю, о чем он думает. Он думает о том, каким бы я вырос, если бы отец остался жив. Если бы он, дядя, тогда пришел. Если бы все было иначе.

Но я не держу зла. Странно, но не держу. Может быть, потому что он был рядом, когда я учился. В те короткие, всего пару лет, моей мирной жизни. Когда я только взошел на престол и не знал, как держать свиток, чтобы не дрожали руки, как смотреть в глаза взрослым мужчинам, которые старше меня втрое, как говорить "нет" так, чтобы это звучало как удар меча. Он подсказывал. Сидел рядом на советах, шептал на ухо: "Этого можно перебить, он блефует", "этому уступи в малом, возьмешь в большом", "смотри в глаза, всегда смотри в глаза, они должны видеть, что ты не боишься". За год я обучился. Схватывал быстро, наверное, от отца передалось. И дядя понял, что в нем больше нет нужды. Я ждал, что он уйдет на всего. Но он остался. Просто остался, без просьб, без условий, приехал из Дарбона часто. Однажды сказал: "Ты еще молод, мальчик. Иногда нужно плечо, даже если кажется, что нет". И стал тем верным человеком, который мне необходим. Не советником, не наставником — просто родным человеком, который помнит, как пахнет детство.

Сегодня мы снова встретились. Переговоры с Югом нужны и ему, его королевство граничит с ними на востоке, и торговые пути, которые они хотят открыть, пройдут через его земли. Мы сидим за длинным дубовым столом, между нами карты, свитки, чаши с вином, к которому никто не притрагивается. Южане — трое дипломатов в черных одеждах, с тонкими, цепкими пальцами и глазами, которые ничего не выражают. Главный из них, лысый, с длинной седой бородой, говорит медленно, растягивая слова, будто пробует каждое на вкус. Он предлагает условия. Одно хуже другого. Пошлины, которые разорят наших купцов. Право прохода для их армии через наши земли в случае войны. Земли на границе — "в аренду", как он выражается, но мы знаем, что аренда эта будет вечной.

Дядя слушает. Я вижу, как он не справляется. Он пытается возражать, но голос его дрожит, аргументы бледнеют перед их выверенной логикой. Он слишком мягок сейчас, слишком стар для этой игры. Южане чувствуют это и давят. Лысый чуть заметно улыбается, поправляет рукав, и в этой улыбке — уверенность хищника, загнавшего добычу.

Я молчу. Сижу чуть поодаль, в тени, и молчу. Пусть дядя думает, что я учусь, что смотрю и запоминаю. Пусть южане думают, что я просто мальчишка, которого привезли для опыта, для будущего. Я смотрю на их руки. Лысый играет перстнем — черный камень, серебро. Двое других переглядываются, когда дядя говорит что-то неубедительное. Они считают себя умными. Они считают, что всё под контролем.

Дядя замолкает. Он смотрит на меня, и в глазах его — отчаяние. Он не может, он сдаётся, он просит помощи. Я киваю ему чуть заметно. Встаю.

В комнате становится тихо. Даже свечи, кажется, перестают потрескивать. Я обхожу стол, медленно, не спеша. Подхожу к карте, развернутой перед ними, и кладу ладонь на наши земли. На те самые, которые они хотят взять "в аренду".

— Интересное предложение, — говорю я. Голос мой спокоен. Ровен. В нем нет злости, нет волнения. Только сталь. — Но давайте уточним детали.

Лысый смотрит на меня. Впервые за весь вечер он смотрит на меня прямо, а не сквозь. Я вижу, как он оценивает, переоценивает, пытается понять, ошибся ли он во мне.

— Ваше Величество, — говорит он с легким поклоном. — Мы рады, что вы интересуетесь. Но, простите, вам, наверное, еще сложно разбираться в таких тонкостях. Шестнадцать лет — это так мало для трона.

Он улыбается. Дипломаты за его спиной тоже позволяют себе улыбки и смешки. Дядя сжимает кулаки, но молчит, ждет моего хода.

Я тоже улыбаюсь.

— Шестнадцать, — соглашаюсь я. — Вы правы. Возраст, когда большинство мальчишек еще гоняют голубей и боятся строгости учителей. Знаете, что я делал в шесть лет?

Лысый моргает. Улыбка сползает с его лица. Он знает. Они все знают. Истории о Короле-Вороне ходят по всем землям. Но слышать — это одно, а смотреть в глаза тому, кто пережил это — совсем другое.

— Я командовал армией, — продолжаю я, не повышая голоса. — Я смотрел, как умирают люди, и не отводил взгляд. Я обещал одному человеку, что он умрет с моим именем на губах. И он умер. Так что, уважаемый, не говорите мне, что я не разбираюсь в тонкостях. Тонкости — это когда нож входит между ребер так, чтобы сердце остановилось не сразу. Когда есть время подумать, кто ты и почему здесь лежишь в грязи.

Тишина. Абсолютная. Лысый побледнел. Дипломаты за его спиной перестали дышать.

Я убираю руку с карты. Сажусь на край стола, прямо напротив них, как мальчишка, который забрался куда не надо. И говорю:

— Пошлины будут вполовину от того, что вы предложили. Прохода для армии не будет никогда. Земли на границе остаются нашими. Взамен я даю вам право беспошлинной торговли на юге моих земель и защиту ваших караванов от разбойников. Это более чем щедро. Это даже выгодно. Но если вы откажетесь...

Я замолкаю. Смотрю на лысого. Он сглатывает.

— Если мы откажемся? — шепчет он.

Я улыбаюсь. Волк внутри довольно скалится.

— Тогда я буду считать, что вы пришли не торговать, а испытывать моё терпение. А терпение у меня, знаете ли, кончилось лет десять назад. Примерно тогда, когда я стоял на стене и смотрел, как убивают мою семью.

Они подписывают. Через час. Без единого возражения. Руки у лысого дрожат, когда он ставит печать на свитке. Двое других вообще не поднимают глаз.

Когда всё кончено, когда свитки свернуты и убраны, дипломаты встают. Лысый собирается уходить, но у двери останавливается. Оборачивается. Смотрит на меня долгим взглядом.

— Правду о вас говорят, Король Ворон, — говорит он тихо. — Вы сущий дьявол.

Я киваю. Спокойно, будто он сказал "доброго вечера".

— Передавайте привет своим, — отвечаю я. — И помните условия. Я их не меняю. Никогда.

Они уходят. Дверь закрывается. В комнате остаюсь только я, дядя и потрескивающие свечи.

Дядя смотрит на меня. В глазах его смешались ужас, гордость и что-то еще, чему я не знаю названия. Он встает, подходит, кладет руку мне на плечо. Рука дрожит.

— Ты вырос, мальчик, — говорит он. — Ты стал тем, кого они боятся. Я... я горжусь тобой. И боюсь тебя. Прости.

Я кладу свою ладонь поверх его.

— Не надо бояться, дядя. Ты единственный, кого я не трону никогда, но если ты предашь... Ты учил меня. Ты был рядом. Ты — семья. А семья... она всё, что у меня осталось.

Он кивает. Отводит взгляд, чтобы я не видел его слез. Я делаю вид, что не замечаю.

Мы выходим в коридор. Стража вытягивается. Рим ждет у дверей, смотрит вопросительно. Я киваю ему — всё хорошо, всё решено. Он улыбается одними уголками губ.

Мы идем по коридору. Тяжелые потолки давят на плечи, но сегодня я этого почти не чувствую. Сегодня я сделал то, что должен. Защитил то, что принадлежит мне по праву крови и по праву той боли, что я пережил.

Дядя рядом. Его шаги чуть слышны, он стар, но старается не отставать. Я замедляюсь, чтобы ему было легче.

— Знаешь, — говорит он тихо, — твой отец гордился бы тобой.

Я останавливаюсь. Смотрю на него. В голове — поляна, солнце, дуб, мама улыбается. Отец выходит из палатки.

— Думаешь? — спрашиваю я. В голосе проскальзывает что-то, от чего дядя вздрагивает. Что-то детское. Что-то, что я давно похоронил.

— Знаю, — отвечает он твердо. — Он всегда говорил, что ты особенный. Что ты пойдешь дальше, чем любой из нас. Он не ошибся.

Я отвожу взгляд. Волк внутри притих, слушает.

— Пойдем, дядя, — говорю я. — Надо отпраздновать победу. Ты будешь вино? Я помню, ты любишь дарбонское, с кислинкой. У меня есть пара бутылок, приберег специально для тебя.

Он улыбается. Впервые за вечер улыбается искренне, без тоски.

— Буду, мальчик. С тобой — буду.

Мы идем дальше. По коридору, мимо стражи, к моим покоям. Тяжелые потолки давят на плечи, но сегодня я почти этого не чувствую. Сегодня рядом тот, кому можно доверять. Сегодня я снова немного тот мальчик, который бегал по поляне. Всего на миг. Но это миг — он мой.

Глава 3

Мы обсудили с дядей договор о мире между нашими королевствами. Сидели допоздна, перебирали пункты, спорили о мелочах, но по-хорошему спорили, по-родственному. Он уехал под утро, когда небо только начинало светлеть за горизонтом. Я стоял у ворот, смотрел, как его карета превращается в точку, как пыль оседает на дороге, и думал о том, что теперь снова один. Совсем один, если не считать волка внутри.

Сейчас я сижу в своих покоях. В камине догорают последние поленья, свечи оплыли, и комнату заполнили тени. Пальцы немного дрожат. От усталости. И от невысказанных чувств. Я сжимаю их в кулаки, разжимаю, снова сжимаю. Не помогает. Они дрожат мелко, противно, как у старика. А мне ведь всего шестнадцать. Я должен бегать, влюбляться, ссориться с друзьями, делать глупости. Вместо этого я сижу в кресле короля и смотрю на свои руки, которые подписывают смертные приговоры и мирные договоры.

Я хочу быть ребенком.

Мысль приходит внезапно, ударяет под дых, и я зажмуриваюсь. Хочу играть в солдатиков. Хочу, чтобы меня позвали ужинать, и чтобы за столом сидели все: мама, папа, Эдгар. Хочу, чтобы отец рассказывал о своих походах, а мама делала вид, что сердится, потому что это не детские сказки. Хочу залезть к ней на колени и уснуть под ее дыхание. Хочу быть маленьким. Хочу, чтобы не надо было быть сильным.

Но вместо этого — бремя. Оно лежит на плечах, тяжелое, холодное, как каменная плита. Я чувствую его каждую минуту, даже во сне. Оно давит, пригибает к земле, но встать надо. Надо идти дальше. Потому что если я упаду, упадет всё. Королевство, народ, память о тех, кто погиб. Они погибли не для того, чтобы я сидел и жалел себя.

Я открываю глаза. Смотрю на огонь. И память снова уносит меня. На этот раз в тот день, год после страшной войны. Мне было семь лет.

Королевство лежало в руинах. Люди голодали. Знать, та, что выжила, смотрела на меня волками, ждала, когда оступлюсь, когда сломаюсь, чтобы урвать свой кусок власти. Армия была слаба, казна пуста, союзники отвернулись. И в этот момент король Велеса, соседней страны, решил, что пришло время поживиться на наших землях. Он не нападал открыто — война всем надоела, соседи бы не одобрили. Он давил дипломатией. Требовал земли, требовал дань, требовал унижений. И я согласился на переговоры.

Я помню тот зал. Огромный, холодный, с высокими сводами, в которых терялся звук. Мой трон стоял напротив его кресла, и между нами было расстояние в сотню шагов. Я сидел в этом троне, ноги не доставали до пола, и мне пришлось подложить подушку, чтобы выглядеть хоть сколько-нибудь внушительно. Рим стоял за моей спиной, положив руку на меч. Больше никого. Король Велеса привел с собой десять советников, пять генералов и толпу слуг. Они заполнили зал, шептались, переглядывались, улыбались. Они смотрели на меня и видели только ребенка.

Я видел другое. Я видел хищников, которые пришли на запах крови.

Переговоры длились три дня. Три дня они давили. Требовали, унижали, угрожали. Король Велеса, здоровенный мужик с рыжей бородой и голосом, от которого дрожали стены, говорил со мной как с нашкодившим щенком.

— Слушай сюда, мальчик, — гремел он. — Твои земли слабы, твоя армия ничтожна. Я могу взять всё силой, но я милостив. Я даю тебе шанс сохранить хотя бы трон. Подпиши бумаги, и я оставлю тебе кусок земли, где ты сможешь доигрывать в свои игрушки.

Советники его смеялись. Генералы ухмылялись. Я сидел и слушал. Не отвечал. Не спорил. Просто смотрел на него и молчал. Волк внутри меня лежал тихо, но я чувствовал, как растет его напряжение. Как каждая мышца готовится к прыжку.

На третий день, когда они уже решили, что победа в кармане, король Велеса пододвинул ко мне свиток. Ткнул пальцем в строку, где стояла моя подпись.

— Ставь имя, мальчик. И иди спать. Тебе завтра вставать рано, нянька будет ругаться.

Советники заржали. Громко, довольно. Кто-то даже ногой затопал от восторга. Я посмотрел на свиток. Прочитал условия. Отдавал треть земель, половину урожая на десять лет, право прохода войск через мою территорию. Это была смерть. Не сразу, медленная, но верная. Через пять лет от моего королевства ничего бы не осталось. Его бы разорвали соседи, как стая волков раненого оленя.

Я поднял глаза на короля Велеса. Он улыбался, сытый, довольный, уверенный в себе.

— Ваше Величество, — сказал я. Голос мой был тих. Спокоен. В зале вдруг стало тихо. Все замерли, прислушиваясь. — Я прочитал условия. Они интересны. Но у меня есть встречное предложение.

Он поднял бровь. Ухмыльнулся.

— Какое же, щенок?

Я встал. Сошел с трона. Медленно, шаг за шагом, пошел к нему. Рим дернулся было за мной, но я остановил его жестом. Шел один. Маленький, семилетний, в дурацкой короне, которая сползала на лоб. Шел к нему, к этому огромному, сильному, уверенному в своей безнаказанности королю.

Остановился в трех шагах. Посмотрел снизу вверх. И сказал:

— Вы знаете, как я получил этот трон, Ваше Величество? Знаете, что я сделал с теми, кто убил мою семью?

Он перестал улыбаться. Я видел, как дернулся глаз, как побелели костяшки пальцев, сжавших подлокотники.

— Я вырезал их всех, — продолжил я. Всё так же тихо, всё так же спокойно. — До единого. Я смотрел, как умирают женщины и дети тех, кто поднял меч на моих. Я не щадил никого. И знаете, что самое страшное? Мне не было жаль. Ни тогда, ни сейчас. Во мне нет жалости к врагам. Во мне нет страха перед смертью. И перед вами — нет.

Он молчал. Дышал тяжело, с хрипом.

— Если вы подпишете этот договор, — я кивнул на свиток, который он все еще держал в руках, — я буду считать, что вы мой друг. Мы будем торговать, жить в мире, может быть, даже породнимся когда-нибудь. Но если вы настаиваете на своем… — я сделал паузу, давая словам впитаться в тишину. — Если вы настаиваете, то знайте: я все равно выживу. Я всегда выживаю. А вот вы — не знаю. У вас есть дети, кажется? Трое? Красивые, говорят. Жалко будет, если с ними что-то случится.

Король Велеса побелел. Буквально побелел, как мел. Советники за его спиной замерли, боясь дышать. Генералы схватились за мечи, но Рим шагнул вперед, и они замерли.

Я улыбнулся. Ласково, почти по-детски.

— Шучу, Ваше Величество. Конечно, я не трону ваших детей. Я же не зверь. Просто хотел, чтобы вы поняли: со мной нельзя играть в эти игры. Я не король, который боится потерять трон. Я король, который уже терял всё. И знаете что? Мне нечего терять больше. А вам есть.

Он подписал. Через час, дрожащей рукой, другой договор. Тот, что предложил я. Мир, торговля, никаких даней, никаких земель. Равный союз. Лучшее, на что он мог рассчитывать. Когда он уходил, у двери обернулся. Посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом.

— Ты не человек, — сказал он. — Ты дьявол. В обличье ребенка.

И ушел.

Именно с тех пор появилось это прозвище. Дьявол. Король-Ворон, который пьет кровь врагов. Я не спорил. Пусть думают, что хотят. Главное — боятся. Боятся настолько, чтобы не соваться.

За спиной знать и короли шептались. Я слышал их шепот даже сквозь стены. “Младенец у трона”. “Глупый ребенок ничего не умеет”. “Долго не протянет, сломается под грузом”. Они ждали. Ждали, когда я упаду, оступлюсь, сделаю ошибку. Они точили ножи, готовили яд, плели интриги.

А я ковал себя. Каждую ночь. Когда все засыпали, когда замок погружался в тишину, я сидел в этой самой комнате, в этом самом кресле, и заставлял себя забыть. Забыть о страхе. Забыть о боли. Забыть о себе. Я вспоминал лица людей, которые смотрели на меня с надеждой. Крестьяне, которые отдавали последнее, чтобы накормить армию. Солдаты, которые умирали с моим именем на губах. Женщины, которые отдавали своих сыновей, потому что верили, что я принесу мир.

Их вера была тяжелее любой короны. Их надежда — страшнее любого проклятия. Потому что если я оступлюсь, подведу не себя. Подведу их. Тех, кто выжил. Тех, кто поверил. Тех, кто отдал всё, чтобы я сидел на этом троне.

Я думал о народе. О каждом, кто ждал от меня защиты. И я забывал о себе. Стирал свои желания, свои мечты, свои детские глупости. Я становился тем, кем они хотели меня видеть. Тем, кто нужен был королевству. Тем, кто выстоит.

Волк внутри рос. Крепчал. Он учился молчать, когда надо молчать. И рычать, когда надо рычать. Он стал моей тенью, моей второй кожей, моим оружием. И он же — моей тюрьмой. Потому что, заперев его внутри, я запер и себя. Себя настоящего. Того мальчика, который хотел играть в солдатиков.

Я смотрю на свои руки. Дрожь прошла. Пальцы сжаты в кулаки. За окном уже светло, скоро новый день, новые заботы. Надо вставать, надо идти, надо быть королем.

Но я сижу еще немного. Смотрю на догорающие угли. И позволяю себе одну минуту слабости.

— Я хочу быть ребенком, — шепчу я в пустоту. — Я хочу играть в солдатиков.

Тишина не отвечает. Только волк внутри вздыхает тяжело. Он знает, что это невозможно. И я знаю.

Встаю. Подхожу к окну. Солнце встает над горизонтом, золотит верхушки башен. Где-то внизу просыпается город, начинается жизнь. Моя жизнь. Та, которую я выбрал. Или которая выбрала меня.

— Ладно, — говорю я себе. — В другой раз. В другой жизни.

Иду к двери. Открываю. Рим уже стоит в коридоре, ждет, как всегда.

— Мой повелитель? — спрашивает он.

— Работаем, Рим. У нас много дел.

Он кивает. Мы идем по коридору. Тяжелые потолки давят на плечи, но я привык. Волк внутри поднимается, готовый к новому дню.

А мальчик, который хотел играть в солдатиков, остается там, в комнате, у догорающего камина. В другой жизни. Которая никогда не случится.

Глава 4

Еще три года на троне. Три года, которые пролетели как один миг и одновременно тянулись бесконечно, как дорога через пустыню. Моя сила крепла. Я чувствовал это каждой клеткой, каждым ударом сердца. Волк внутри меня вырос, возмужал, научился не только рычать, но и молчать, когда надо. Мы стали одним целым — я и он. И вместе мы были силой, с которой считались.

Союзники держались близко. Они поняли, что со мной выгодно дружить. Торговые пути, которые я открыл, приносили доход. Защита, которую я обеспечивал, давала покой. Они приезжали с дарами, с улыбками, с предложениями. Я принимал их, кивал, улыбался в ответ, но никогда не забывал, что улыбка может стать оскалом в любой момент. Волк помнил. Волк не забывал ничего.

Враги прижимали уши. Те, кто когда-то точил на меня ножи, теперь тихо сидели по своим углам. Кто-то бежал за границу, кто-то нашел смерть в темных переулках, кто-то просто исчез — не знаю, куда они девались, да и знать не хочу. Важно было другое: они больше не мешали. Они поняли, что со мной нельзя играть. Что я не прощаю. Что я помню всё.

Взрослые дяди, которые когда-то смотрели на меня свысока, теперь роптали передо мной. Роптали — не то слово. Тряслись, заискивали, лебезили. Я смотрел на их лысины, на их трясущиеся руки, на их потные лица и думал о том, как же быстро всё меняется. Еще вчера они шептались за моей спиной: “Младенец у трона”. А сегодня они шепчут: “Ваше Величество, позвольте, Ваше Величество, как скажете, Ваше Величество”. И в этом шепоте — страх. Настоящий, животный страх.

Переговоры стали моими ударами. Я уже не боялся бить. Раньше, в самом начале, я каждый раз ждал подвоха, ждал, что меня переиграют, обведут вокруг пальца. Теперь я знал: переиграть меня нельзя. Я чувствую ложь за версту, вижу слабость там, где другие видят силу, и бью точно, без промаха. Сначала словом, потом, если надо — делом. Но обычно хватает слова. Мое слово теперь весит больше, чем меч любого из соседних королей.

Эрхан — моя родина. Мое королевство. Мой народ. Я люблю эту землю так, как не любил никто из моих предков, наверное. Потому что я строил ее заново. Из пепла, из руин, из ничего. Я помню, как пахло гарью в первый год после войны. Помню, как люди ели траву, чтобы выжить. Помню, как дети умирали от голода, и я ничего не мог сделать, потому что казна была пуста. Я поклялся тогда, что никогда больше не допущу этого. И я сдержал слово.

Сейчас мое королевство крепче, чем было при отце. Торговля цветет, армия сильна, границы защищены. Люди строят дома, рожают детей, смеются. Я слышу этот смех иногда, когда иду по улицам. И каждый раз сердце сжимается. Потому что этот смех — он мой. Я выстрадал его. Я заплатил за него собой.

Но есть и другая сторона. Та, которую не видят.

Я прихожу с жестоких приговоров. Суд — это всегда тяжело. Люди ждут от меня справедливости, и я даю им её. Но справедливость бывает разной. Иногда это милосердие. Иногда — смерть. И когда я выношу смертный приговор, когда смотрю в глаза тому, кто через минуту перестанет дышать, я слышу это снова и снова:

— Вы сущий дьявол, Король Ворон.

Они говорят это по-разному. Кто-то шепчет с ужасом, кто-то — с ненавистью, кто-то — с уважением. Но все говорят одно и то же. Дьявол. Ворон. Чудовище в обличье человека.

А потом, на переговорах, те же самые люди, которые называли меня дьяволом, добавляют:

— Мы желаем вам смерти как враги. Но как союзники мы восхищаемся вашей мощью. Мы хотели бы себе такого дипломата.

И я киваю. Улыбаюсь. Принимаю комплименты. А внутри — пустота.

За закрытыми дверьми, за тяжелыми занавесями, в тишине моих покоев, они не видят ничего. Не видят сломанного мальчика, который заставляет себя быть сильным. Не видят, как я сижу у камина, сжимая подлокотники, и заставляю себя забыть. Забыть о том, что мне всего девятнадцать. Что я хочу смеяться, дурачиться, влюбляться. Что я хочу быть живым. Настоящим. А не этой маской, не этой статуей, не этим Вороном, которого боятся и которым восхищаются.

Я заставляю себя забывать о себе. Каждую минуту, каждую секунду. Потому что если я вспомню, если позволю себе хотя бы на миг стать собой, я сломаюсь. Рассыплюсь на куски, и никто не соберет. Потому что собирать некому. Рим — друг, но он солдат, он не умеет лечить души. Дядя далеко, у него свои грехи. А больше никого нет. Только я и волк. И мы должны держаться. Должны быть сильными. Должны тащить эту ношу до конца.

На рассвете я выхожу из замка. Не как король, не в парадных одеждах, а просто — в плаще, без охраны, только Рим где-то рядом, на всякий случай. Я иду по улицам, смотрю, как просыпается город. Пекари открывают лавки, пахнет свежим хлебом. Торговцы раскладывают товар. Дети бегут к колодцу с ведрами, смеются, толкаются. Я смотрю на них и улыбаюсь. По-настоящему. Потому что они — это ради чего я всё это делаю.

Я захожу в больницу, ту, что построил два года назад. Маленькая, но светлая, чистая. Лекари кланяются, пациенты смотрят с надеждой. Я разговариваю с каждым, кто хочет говорить. Спрашиваю о здоровье, о нуждах, о том, чего не хватает. Старуха с больными ногами жмет мою руку и плачет:

— Спасибо, Ваше Величество. Если бы не вы, я бы давно померла в канаве.

Я глажу её по голове, говорю что-то ободряющее. А внутри — ком в горле. Она благодарит меня за то, что построено на моих костях. На крови. На том, что я убил в себе, чтобы она могла жить.

Потом иду в школу. Её открыли в прошлом году, и сейчас там полно детей. Они учатся читать, писать, считать. Их учительница, молодая женщина с усталыми глазами, рассказывает мне об успехах. Дети смотрят на меня с любопытством, шепчутся. Я слышу их шепотки:

— Это король? Правда? А почему он без короны? А он страшный? Нет, он красивый. А говорят, он ворон…

Я улыбаюсь им. Сажусь на корточки, чтобы быть на одном уровне, спрашиваю, кто что любит, кто кем хочет стать. Мальчишка лет семи, чумазый, с разбитой коленкой, смотрит на меня во все глаза.

— Я хочу быть как вы, Ваше Величество, — говорит он. — Сильным и справедливым. Чтобы все боялись.

Я сглатываю. Киваю.

— Бояться — не главное, — говорю я тихо. — Главное — чтобы тебя уважали. И чтобы ты сам себя уважал. Помни это.

Он кивает, хотя вряд ли понимает. Я встаю, иду дальше.

Люди на улицах кланяются, благодарят. Кто-то протягивает цветы, кто-то — свежий хлеб, кто-то просто касается моего плаща, как талисмана. Я принимаю всё, киваю, улыбаюсь. И каждый раз слышу одно и то же:

— Благослови вас боги, Ваше Величество. Спасибо вам. Мы молимся за вас.

Они не знают, что их молитвы — единственное, что держит меня на этом свете. Что без них я бы давно уже сорвался в пропасть. Что их благодарность — это яд и лекарство одновременно. Яд — потому что напоминает о цене. Лекарство — потому что даёт силы платить дальше.

К полудню я возвращаюсь в замок. Рим уже ждет в зале для совещаний, разложил карты, свитки, отчеты. Начинается обычная работа. Доклады, донесения, прошения. Рим говорит о положении на границах, о настроениях среди знати, о том, что барон Эргар опять пьянствовал и упал с лошади прямо перед своими крестьянами. Позорище.

Я слушаю, киваю, делаю пометки. А потом мы смеемся. Вместе, как старые друзья. Рим рассказывает подробности — как барон летел в грязь, как его лошадь ускакала, как он ругался на чем свет стоит. Я смеюсь, и смех этот почти настоящий. Почти.

— Надо будет завтра навестить его, — говорю я. — Подшутить слегка, чтобы не расслаблялся. Но и поддержать — он хороший человек, хоть и пьяница.

Рим кивает. Он понимает. Барон Эргар — один из тех, кто держит северные земли. Если его не поддержать, если не показать, что он мне нужен, он может обидеться, уйти к другим. А другие — это враги. Поэтому я должен быть хорошим другом всем. Должен понимать их шутки, их слабости, их проблемы. Должен смеяться, когда они смееются, и грустить, когда им плохо. Должен быть тем, кем меня хотят видеть. Потому что если я перестану быть нужным, меня съедят. Волк внутри знает это. И я знаю.

Вечером Рим уходит. Я остаюсь один. Сажусь у камина, смотрю на огонь. Пальцы не дрожат сегодня — привык. В голове — планы на завтра, на послезавтра, на всю неделю. А в конце недели — бал в Дарбоне. Дядя пригласил, соседи съедутся, будут танцы, вино, разговоры. Я должен присутствовать. Должен улыбаться и быть сильным. Должен показывать, что у меня всё хорошо, что я справляюсь, что я — Король Ворон, которому нипочем никакие бури.

Я смотрю на огонь и думаю о том, как же я устал. Не тело — оно выдерживает. Душа устала. Та самая, которую я прячу глубоко внутри, под слоями брони, под шкурой волка, под маской короля. Она хочет вырваться, закричать, заплакать. Но нельзя. Никогда нельзя.

— Потерпи, — шепчу я ей. — Еще немного. Еще чуть-чуть. Когда-нибудь всё закончится. И мы отдохнем.

Она не верит. Я тоже не верю. Но надо говорить. Надо себя успокаивать. Иначе сойдешь с ума.

За окном темнеет. Зажигаются факелы на стенах. Стража ходит по башням. Город внизу затихает, готовится ко сну. А я сижу и смотрю на огонь. И вспоминаю, как когда-то, в другой жизни, я сидел так же у камина, а рядом была мама. Она читала мне сказки, гладила по голове, и я засыпал под её голос.

Сейчас нет мамы. Нет сказок. Есть только я, огонь и волк. И завтрашний день, в котором я снова буду сильным. Буду улыбаться. Буду править.

— Ты справишься, — говорю я себе. — Ты всегда справлялся.

Волк внутри тихо рычит в знак согласия.

Я встаю. Иду к окну. Смотрю на звезды. Где-то там, на небе, может быть, есть место, где можно быть собой. Где не надо носить маски и давить волка. Где можно просто жить.

— Когда-нибудь, — шепчу я звездам. — Когда-нибудь.

Звезды молчат. Они всегда молчат. И это, наверное, хорошо. Потому что если бы они заговорили, они бы сказали правду. Что “когда-нибудь” не наступит никогда. Что я буду нести эту ношу до конца. Что выбора у меня нет и не было.

Но я всё равно шепчу. Потому что иногда ложь — единственное, что спасает. И я имею право на эту ложь. Имею право верить, что однажды всё закончится. Что я смогу отдохнуть.

А пока — надо готовиться к балу. Надо улыбаться. Надо быть сильным.

Я отхожу от окна. Зову слугу, чтобы готовил одежду. Завтра новый день. А послезавтра — бал. И я буду там. Буду улыбаться. Буду танцевать. Буду Королем Вороном, дьяволом во плоти, чудовищем, которым восхищаются и которого боятся.

А мальчик, который хотел быть собой, останется здесь. В этой комнате. У этого камина. Будет ждать своего “когда-нибудь”. Которое никогда не наступит.

Глава 5

Бал гремел. Свечи тысячами огней отражались в хрустале люстр, музыка лилась из каждого угла, смех и говор гостей смешивались в сплошной гул, от которого к полуночи начинала болеть голова. Я стоял у колонны, прислонившись спиной к холодному мрамору, и наблюдал. Это было моим любимым занятием на таких мероприятиях — наблюдать, не участвуя.

Другие короли старались угодить. Они подходили, кланялись, заводили разговоры о погоде, о торговле, о пустяках. Я кивал, улыбался краешком губ, отвечал односложно. Им хватало. Они ловили каждый мой взгляд, каждый жест, каждое движение бровей. Один мой косой взгляд в сторону — и они тут же пытались угадать, что я имел в виду, не обиделся ли, не рассердился ли, не нужно ли срочно что-то предложить, чтобы загладить несуществующую вину.

Это было скучно. До зубовного скрежета скучно.

Принцы — молодые, красивые, самоуверенные — старались не подходить ко мне вообще. Они косились издалека, перешептывались за моей спиной, но близко не совались. Слишком много слухов ходило о Короле-Вороне. Слишком страшные истории рассказывали шепотом у каминов. Я видел их страх в глазах, чувствовал его запах — острый, кисловатый, как недозрелые яблоки. И мне было все равно.

Единственный, кто не испытывал передо мной страха, был дядя. Он подошел, когда я уже начал подумывать о том, чтобы сбежать в сад, просто подышать воздухом.

— Скучаешь, мальчик? — спросил он, протягивая мне бокал с вином.

— Как всегда, — ответил я, принимая бокал. — Терпеть не могу эту мишуру. Все эти улыбки, все эти взгляды... Они же видят во мне не человека, а должность. Не меня, а Ворона.

Дядя вздохнул. Посмотрел на меня с той особенной, родственной грустью, которая появлялась в его глазах каждый раз, когда мы говорили о чем-то личном.

— Ты сам выбрал этот путь, — сказал он тихо. — Или путь выбрал тебя. Но теперь ты здесь. И тебе придется играть по этим правилам. Хотя бы иногда.

— Я знаю, дядя. Знаю.

Мы поговорили немного о делах. О договоре, о торговле, о том, что на севере опять неспокойно. Обычные разговоры, обычные заботы. Потом дядя хлопнул меня по плечу и ушел дальше по гостям — ему, в отличие от меня, эти сборища нравились. Он умел быть своим среди чужих. Я так и не научился.

Я остался один. Вернее, один в толпе. Стоял у колонны, пил вино, смотрел на танцующих. Красивые пары кружились в вальсе, платья шуршали, смех звенел. А мне хотелось тишины. Хотелось, чтобы все это исчезло, растворилось, оставив меня в покое.

И тогда я увидел Ее.

Она стояла у противоположной колонны, почти в тени. Свет свечей падал на нее сбоку, выхватывая из полумрака профиль — тонкий, изящный, словно выточенный из слоновой кости. Темные волосы были убраны в высокую прическу, открывая длинную шею. Платье простое, без излишеств, но сидело идеально. Она не танцевала, не смеялась, не ловила взгляды. Просто стояла и смотрела на толпу с каким-то отстраненным любопытством, будто изучала незнакомый мир.

Я не мог отвести взгляд. Волк внутри вдруг замер, навострил уши. Он тоже смотрел на нее.

Она почувствовала мой взгляд. Подняла глаза и посмотрела прямо на меня. Секунда, другая — и она улыбнулась. Чуть заметно, одними уголками губ. И пошла ко мне.

Я выпрямился. Поставил бокал на поднос проходящего мимо слуги. Сердце билось ровно, но где-то глубоко внутри что-то дрогнуло. То, что я считал давно умершим.

Она подошла. Остановилась в двух шагах. Посмотрела снизу вверх — она была чуть ниже меня ростом, но в этом взгляде не было ни робости, ни подобострастия. Только интерес. Чистый, живой интерес.

— Кто вы, прекрасный незнакомец? — спросила она.

Голос у нее был низкий, чуть хрипловатый. Спокойный. Такой голос мог бы быть у ручья, текущего по камням, или у ветра в осенних листьях.

Я смотрел на нее и понимал, что не хочу лгать. Не хочу быть королем, Вороном, дьяволом. Хочу быть просто собой. Тем, кого уже почти не осталось.

— Тот, кто позовет вас на танец, — ответил я.

Протянул руку. Она приняла ее без колебаний. Пальцы у нее были теплые, сухие, сильные. Не кукольные ручки светской дамы, а рука человека, который умеет делать что-то настоящее.

Я повел ее в круг. Музыка заиграла вальс, и мы закружились. Я плохо танцевал — никогда не любил эти уроки, никогда не видел в них смысла. Но с ней почему-то получалось. Тело двигалось само, без моих команд, без контроля. Я просто вел, а она следовала, и это было легко. Легко, как дышать.

Мы не говорили во время танца. Только смотрели друг на друга. Я видел в ее глазах отражение свечей, игру света и тени, и что-то еще — то, чему нет названия. Она смотрела на меня и видела, кажется, не корону, не слухи, не прозвища. Она видела человека. Просто человека.

Когда музыка кончилась, я не отпустил ее руку.

— Еще? — спросил я.

— Еще, — ответила она.

Мы танцевали снова и снова. Часы пролетели как минуты. Гости расходились, музыка стихала, свечи догорали. А мы все танцевали, пока зал не опустел почти полностью. Только слуги убирали бокалы, да пара запоздалых гостей допивала вино в углу.

— Я устала, — сказала она наконец, улыбаясь. — И, кажется, я так и не узнала вашего имени.

Я промолчал. Взял ее за руку и повел прочь из зала. По коридорам, по лестницам, в свои покои. Она шла за мной молча, не спрашивая, не сомневаясь. Доверилась полностью, безоглядно. И от этого доверия внутри что-то сжималось до боли.

В эту ночь я не сказал ей о том, кто я.

Ночь мы провели в страсти. Я не буду описывать ее — такие вещи не для слов. Скажу только, что впервые за много лет я забыл, кто я. Забыл о короне, о долге, о волке внутри. Был только я — настоящий, живой, дышащий. И она. Ангел с теплыми руками и низким голосом, который шептал мое имя в темноте.

Под утро я проснулся. Лежал, смотрел на ее спящее лицо, разметавшиеся по подушке волосы, чуть приоткрытые губы. И понимал, что наступил момент, которого я боялся всю свою жизнь. Момент, когда надо сказать правду. Потому что если я не скажу сейчас, потом будет поздно. Потом ложь прорастет корнями и отравит всё.

Она спит.

Я сижу на краю кровати и смотрю на нее. Уже почти рассвело, за тяжелыми шторами пробивается серый, робкий свет. Она лежит на боку, подложив ладонь под щеку, волосы разметались по подушке, губы чуть приоткрыты. Дышит ровно, глубоко. Спокойно. Так, как я не дышал никогда в своей жизни.

Волк внутри меня молчит. Он тоже смотрит на нее. И впервые за много лет в его глазах нет голода. Только тишина. Только покой.

Я должен уйти. Скоро начнется день, слуги придут будить, советники соберутся в зале, Рим будет ждать с докладами. Мир не остановился, потому что я встретил ангела. Мир вообще ничего не заметил. А я должен вернуться в свою клетку, надеть свою маску, стать тем, кого они ждут.

Но перед уходом я должен оставить ей что-то. Не письмо — письмо слишком холодно, слишком официально. Что-то другое. То, что она найдет, когда проснется, и поймет: это не было сном. Это было по-настоящему. И я был по-настоящему.

Я оглядываю комнату. На столике у кровати — перо и чернила, оставшиеся с вечера, когда я делал какие-то заметки. Рядом — чистый лист бумаги. Я беру перо, макаю в чернила. Пишу медленно, стараясь, чтобы буквы были ровными, хотя рука чуть дрожит.

”Я ухожу, пока ты спишь. Не потому, что не хочу прощаться — хочу. Очень. Но если я увижу твои глаза, открытые и сонные, если ты улыбнешься мне, если позовешь остаться — я останусь. А оставаться нельзя. Не сейчас. Не мне.

Ты вернула мне то, что я считал потерянным. Ты напомнила, что я не только король, не только воин, не только Ворон. Ты напомнила, что я человек. И за это я буду благодарен тебе до последнего вздоха.

Я не знаю, увидимся ли мы снова. Судьба жестока ко мне, она отнимает всех, кого я люблю. Я не хочу, чтобы она отняла тебя. Поэтому я ухожу сам. Так честнее. Так правильнее. Так больнее, но так лучше для тебя.

Спи спокойно, мой ангел. Пусть тебе снятся только хорошие сны. Пусть твоя жизнь будет светлой и долгой. Пусть ты встретишь того, кто сможет быть с тобой всегда, не убегая на рассвете.

Спасибо за эту ночь. За твое тепло. За твой смех. За то, что смотрела на меня не как на чудовище. Прощай.

Тот, кого ты назвала прекрасным незнакомцем, но кто навсегда останется твоим должником.”

Я откладываю перо. Смотрю на написанное. Хочется добавить еще что-то, сказать еще слова, но слова кончились. Остались только чувства, а их в буквы не вместишь.

Аккуратно складываю лист. Кладу на подушку рядом с ее головой. Смотрю на нее в последний раз — так долго, как могу позволить. Запоминаю каждую черточку, каждую ресничку, каждую веснушку на плече.

Потом наклоняюсь и целую ее в висок. Едва касаясь губами. Чтобы не разбудить.

— Спи, — шепчу я. — Спи, моя радость. Спи, мое невозможное счастье.

Встаю. Одеваюсь быстро, бесшумно — навык, выработанный годами ночных переходов и внезапных атак. У двери оглядываюсь. Она лежит все так же, не шевелясь. Лист бумаги белеет на подушке.

Я открываю дверь. Выхожу в коридор. Закрываю за собой.

В коридоре холодно. Стража у дальнего конца вытягивается, узнав меня. Я киваю им и иду прочь. Шаги гулко отдаются в тишине. Каждый шаг уносит меня дальше от нее. От той комнаты. От той ночи. От того человека, которым я был несколько часов.

К концу коридора я снова Король Ворон. Снова дьявол. Снова тот, кого боятся и ненавидят.

Но внутри, глубоко, под слоями брони и масок, под шкурой волка и тяжестью короны, теплится маленький огонек. Ее тепло. Ее свет. И пока он горит, я еще жив. По-настоящему жив.

Я спускаюсь во двор. Там уже суета — слуги, конюхи, гонцы. Рим ждет у коновязи с моим конем.

— В замок, мой повелитель? — спрашивает он.

— В замок, Рим. Дела ждут.

Я сажусь в седло. В последний раз смотрю на окна того крыла, где она спит. Шторы задернуты, ничего не видно. И лучше так.

— Трогай.

Конь идет шагом, потом рысью. Ворота распахиваются перед нами. Мы выезжаем за пределы дарбонского замка. Я не оборачиваюсь. Нельзя оборачиваться.

Но в груди — огонек. И пока он горит, я справлюсь со всем. С делами, с войной, с интригами. С жизнью. С самим собой.

Впереди — Эрхан. Мое королевство. Моя ноша. Моя жизнь.

А позади — ангел, который спит, не зная, что разбудил дьявола. Разбудил и подарил ему душу.

Я улыбаюсь ветру. Впервые за много лет — настоящей улыбкой.

— Спасибо, — шепчу я.

И скачу вперед. В свое королевство. В свои дела. В свою судьбу.

Глава 6

Я — Лиара Дербери. Графиня. Воительница. Дочь своего отца. И сейчас, стоя у окна своего кабинета, глядя на бескрайние поля моего графства, я чувствую, как под сердцем бьется новая жизнь. Маленькая, пока еще крошечная, но уже такая родная. Жизнь, зародившаяся в ту безумную, невозможную, прекрасную ночь.

Отец отправил меня на тот бал с четким наказом: найти мужа. Не по любви — по расчету. Укрепить союз между Дарбоном и каким-нибудь соседним королевством, принести пользу, связать земли брачными узами. Я старшая дочь в семье, но не наследница — у отца есть сыновья для этого, они старше меня. Моя участь — быть разменной монетой в большой игре. Я знала это с детства, приняла, смирилась. Воительница может принять любой бой, даже тот, где оружием будет не меч, а улыбка и умение вести светскую беседу.

Бал был скучным. До зубовного скрежета скучным. Дамы щебетали о тряпках, мужчины мерялись титулами и богатством, вино лилось рекой, а мне хотелось на полигон, с мечом в руке, рубить воздух до седьмого пота. Я стояла у колонны, прислонившись спиной к холодному мрамору, и наблюдала за этим маскарадом, чувствуя себя чужой среди своих.

Беседы дам остались позади. Они танцевали, кружились в вальсе, смеялись, строили глазки потенциальным женихам. А я просто стояла и ждала, когда этот кошмар закончится и можно будет уехать домой, к настоящим делам, к настоящей жизни.

И тогда я встретилась с его взглядом.

Он стоял у противоположной колонны. Молодой, красивый, с темными волосами и глазами, в которых… В которых сидел древний старец. Я увидела это сразу. С первого взгляда, с первого удара сердца. В его глазах была глубина, которой не бывает у юношей. Там жила мудрость, там жила боль, там жила сила. И там жила пустота — огромная, холодная пустота, которую он носил в себе, как носят тяжелый панцирь.

Сердце пропустило удар. А потом забилось чаще, быстрее, словно пытаясь наверстать упущенное.

Я не знаю, что заставило меня подойти. Гордость? Любопытство? Или та самая сила, которую называют судьбой? Но ноги сами понесли меня через зал, мимо танцующих пар, мимо смеющихся гостей, мимо всей этой мишуры. Я остановилась в двух шагах от него. Посмотрела снизу вверх — он был выше, но это не имело значения. В тот момент мы были равны.

— Кто вы, незнакомец? — спросила я.

Голос мой звучал ровно, но внутри все дрожало. От предчувствия. От ожидания. От чего-то, чему нет названия.

Он посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Интерес? Узнавание? — и исчезло. Осталась только та древняя глубина, в которую хотелось падать и падать без остановки.

— Я тот, кто пригласит вас на танец, — ответил он.

И протянул руку.

Я приняла ее. Даже не раздумывая. Моя ладонь легла в его, и я почувствовала тепло. Живое, настоящее тепло. Не ледяную пустоту, которую видела в его глазах, а тепло. И в этот момент я поняла, что пропала. Окончательно и бесповоротно.

Мы танцевали. Час, два, три. Весь бал. Музыка сменяла музыку, пары кружились и сменяли друг друга, а мы все танцевали и танцевали, не в силах остановиться. Он не говорил много, я тоже молчала. Мы просто смотрели друг на друга, и этого было достаточно. Этого было больше, чем все разговоры мира.

В его взгляде я видела отражение себя. Не графиню, не дочь, не разменную монету. Просто женщину. Живую, настоящую, желанную. И это пьянило сильнее любого вина.

Когда бал закончился, когда гости стали расходиться, а слуги — тушить свечи, он взял меня за руку и повел за собой. Я не спрашивала куда. Мне было все равно. Лишь бы быть рядом. Лишь бы не терять это тепло, это чувство, эту наполненность.

Мы пришли в его покои. И о боги, эта ночь! Я не буду описывать ее. Такое не вмещается в слова. Скажу только, что впервые в жизни я чувствовала себя целой. Не половинкой, не частью чего-то, а целой. Завершенной. Настоящей. Он смотрел на меня так, будто я была самым ценным сокровищем в мире. Он касался меня так, будто я была сделана из света. Он любил меня так, будто завтра никогда не наступит.

А потом наступило утро.

Я проснулась одна. В постели, еще хранящей его запах, его тепло, его присутствие. Протянула руку — пусто. Села, огляделась — пусто. И только на подушке белел сложенный лист бумаги.

Сердце защемило. Так сильно, так больно, что я едва могла дышать. Я развернула письмо дрожащими руками. Прочитала. Перечитала снова. И снова.

”Я ухожу, пока ты спишь. Не потому, что не хочу прощаться — хочу. Очень. Но если я увижу твои глаза, открытые и сонные, если ты улыбнешься мне, если позовешь остаться — я останусь. А оставаться нельзя…

Прощай.

Тот, кого ты назвала прекрасным незнакомцем, но кто навсегда останется твоим должником.”

Я сжала письмо в кулаке. Слезы душили, но я не позволяла им пролиться. Воительница не плачет. Воительница сражается. Даже когда враг — собственная боль.

— Я буду любить тебя до конца своих дней, — прошептала я в пустоту. — И не позволю иному дьяволу коснуться себя.

Я встала. Оделась. Привела себя в порядок. И уехала. Уехала в земли отца, унося в груди разрывающуюся боль и странное, непонятное счастье. Потому что та ночь была. И этого у меня никто не отнимет.

Отец встретил меня вопросами. Требовал отчета о бале, о знакомствах, о возможных женихах. Я смотрела на него и видела не отца, а политика. Человека, для которого я — лишь фигура на доске.

— Достойных нет, — сказала я прямо. — Никто из них не стоит моего внимания.

Отец нахмурился, хотел спорить, но я остановила его взглядом. Тем самым, который выучила за годы тренировок. Взглядом воительницы, которая не отступит.

— Сердце дрогнуло, отец, — добавила я тише. — Оно определило свою судьбу. И я последую за ним, даже если эта судьба не вписывается в твои планы.

Он не понял. Но спорить не стал. Слишком хорошо знал мой характер. Я занялась делами графства. Твердой рукой, как учил отец, как учила жизнь. Я защищала свой народ, тех, кто верил в меня, тех, кто надеялся на мою защиту. Мы восстанавливали деревни, строили дороги, укрепляли границы. Работа заполняла дни, не оставляя времени на мысли о нем. Но ночами, в тишине спальни, я вспоминала. Его взгляд. Его руки. Его шепот. И боль возвращалась.

А потом случилось сражение.

Ворхи — дикие племена с востока — решили, что наши земли станут легкой добычей. Они напали внезапно, прорвали границу, сожгли несколько деревушек. Я собрала отряд — всего несколько десятков солдат, больше не дали — и выступила навстречу. Мы встретились у старого тракта. Их было втрое больше. Но они не знали, с кем имеют дело.

Я билась как одержимая. Меч в руке пел, рассекая воздух и плоть врагов. Кровь брызгала в лицо, но я не останавливалась. Не могла остановиться. Потому что за моей спиной были люди, которые верили мне. Потому что внутри, под сердцем, уже билась новая жизнь — я тогда еще не знала этого, но чувствовала что-то, какую-то новую силу, которая поднимала меня снова и снова.

Мы отогнали Ворхов. Не разбили — их было слишком много, — но отогнали, заставили отступить, задуматься. А потом я предложила переговоры. Они удивились — женщина, ведущая переговоры? Но согласились. Устали от крови, как и мы.

Я говорила с их вождем три дня. Убеждала, угрожала, обещала. И в конце концов мы подписали мир. Временный, шаткий, но мир. Я сама составила проект договора, выверила каждую строку, каждое слово. И отправила его королю — на утверждение.

Вернувшись домой, в тишину своего замка, я впервые позволила себе остановиться. Стояла у окна, смотрела на закат, и вдруг поняла. Поняла, почему в последнее время так быстро устаю. Почему тошнит по утрам. Почему тело меняется, становится другим.

Я положила руку на живот. Плоский, еще совсем плоский, но я чувствовала. Чувствовала там жизнь. Маленькую, крошечную, но уже родную.

Его ребенка.

Наш ребенок.

Слезы потекли по щекам. Впервые за долгие месяцы я позволила себе плакать. Плакать от счастья, от страха, от боли, от надежды. Он ушел, он оставил меня одну, но он оставил мне это. Частицу себя. Частицу той ночи. Частицу нашей любви.

Через пару месяцев мои догадки подтвердились. Живот начал расти, и скрывать это стало невозможно. Отец вызвал меня на разговор. Строгий, холодный разговор.

— Кто? — спросил он. — Назови имя, и я заставлю его жениться.

Я посмотрела на него и покачала головой.

— Он не знает. И не узнает. Это мое. Мое и ничье больше.

Отец бушевал, кричал, угрожал. Я стояла перед ним как скала, непоколебимая, несгибаемая. Воительница. Леди. Мать.

— Я сохраню этого ребенка, — сказала я твердо. — Научу всему, что знаю сама. Расскажу об отце — не назову имени, но расскажу, каким он был. Каким я его запомнила. И когда придет время, мой ребенок станет достойным правителем. Хотя бы своей земли. Хотя бы своей судьбы.

Отец сдался. Не потому, что понял — потому что знал: меня не переспорить.

И теперь я здесь. Стою у окна, глажу округлившийся живот и смотрю на закат. Внутри меня растет новая жизнь. Наследник или наследница — неважно. Важно, что в этом ребенке будет частица его. Того, кто подарил мне одну ночь счастья. Того, кого я буду любить до конца своих дней.

Я не знаю, встретимся ли мы снова. Не знаю, узнает ли он когда-нибудь о своем ребенке. Но я знаю другое: я сделаю всё, чтобы этот ребенок вырос сильным, мудрым, достойным. Чтобы он знал правду о своем отце — не ту, что шепчут в темных углах, а ту, что живет в моем сердце. Чтобы он гордился тем, чья кровь течет в его жилах.

Король Эрхана. Король-Ворон. Дьявол во плоти. И мужчина, которого я полюбила с первого взгляда и навсегда.

— Я сохраню тебя, — шепчу я животу. — Я научу тебя всему. Я расскажу о нем. И когда придет время, ты станешь достойным правителем. Я обещаю.

Закат догорает за горизонтом. Где-то там, далеко, в своем королевстве, он сейчас, наверное, тоже смотрит на небо. И не знает, что где-то здесь, в графстве Дербери, растет его продолжение. Его наследник. Его будущее.

— Я люблю тебя, — шепчу я ветру. — Я всегда буду любить тебя.

Ветер треплет волосы, уносит слова вдаль. Может быть, долетит. Может быть, услышит.

А если нет — ничего страшного. Главное, что я знаю. Главное, что этот ребенок знает. Главное, что мы есть. Я и он. И наша любовь, которая не умерла, не исчезла, не растворилась в утреннем тумане. Она живет. Во мне. В нем. В том, кто скоро появится на свет.

Я улыбаюсь. Впервые за долгие месяцы — спокойно, светло, настояще.

— Живи, — шепчу я ему. — Живи, мой маленький Вороненок. Ты будешь достойным. Ты будешь сильным. Ты будешь счастливым. Я обещаю.

И ночь опускается на землю, укрывая своим покрывалом мой живот, мою тайну, мою любовь.

Глава 7

Год дел. Год без нее. Год, который пролетел как одно мгновение и тянулся бесконечно, как дорога через выжженную пустыню. Я был тем же правителем — жестоким, несгибаемым, тем, кто не идет на компромисс. Враги боялись, союзники уважали, народ верил. Все как всегда. Все как надо.

Но ночью, в тишине своей спальни, когда затихал ветер за окном и гасли свечи, к моим воспоминаниям из детства примешивался ее образ. Она приходила беззвучно, как сон, как видение, как благословение. Я видел ее глаза, ее улыбку, ее руки, тянущиеся ко мне. Я слышал ее голос, низкий, чуть хрипловатый: “Кто вы, прекрасный незнакомец?” И сердце сжималось от боли и нежности.

Я жил в делах. Я жил в бою. Дни заполняли советы, переговоры, приказы, казни и милости. Ночи заполняли карты, планы, отчеты и воспоминания. И среди всей этой круговерти, среди крови и стали, среди лжи и лести, образ этого ангела спасал меня от одиночества. Он был маяком в темноте, точкой опоры в падающем мире. Пока я помнил ее, я еще был человеком.

Сегодня объявили войну.

Я был в зале Вараса, своего союзника. Собрались все — короли, генералы, советники. Тяжелые лица, тяжелые взгляды, тяжелые мысли. Мы обсуждали тактику и стратегию, и с каждой минутой я все больше убеждался: эти люди не понимают, что делают. Они говорили о лобовых атаках, о долгих осадах, о позиционной войне, которая могла длиться годами и унести тысячи жизней.

Все, что они предлагали, было глупостью. Старой, проверенной, но глупостью.

Сначала меня не хотели слушать. Я был для них мальчишкой, даже после всех лет на троне, после всех побед, после всех смертей. “Ваше Величество, вы слишком молоды, чтобы понимать”, “Ваше Величество, опыт подсказывает нам”, “Ваше Величество, не лезьте не в свое дело”.

Я слушал. Терпел. Сжимал кулаки под столом, чтобы не взорваться. Волк внутри рычал, скалил клыки, требовал выхода. Но я держал его. Ждал момента.

Момент настал, когда один из старых генералов, толстый, самодовольный, с красным лицом, предложил план, который гарантированно убил бы треть моих людей.

Я ударил по столу. Так, что подпрыгнули кубки, а карты сдвинулись.

— Хватит! — мой голос прозвучал как удар грома в тишине. — Я не поведу своих людей умирать из-за вашей трусости и нежелания думать!

В зале воцарилась тишина. Все смотрели на меня. Кто-то с удивлением, кто-то с гневом, кто-то с любопытством. Я встал, подошел к карте, разложенной на столе, и начал говорить.

Я говорил час. Может, больше. Я показывал, объяснял, доказывал. Я водил пальцем по карте, чертил линии атак, рассчитывал время, силы, ресурсы. Я говорил о том, что войну можно выиграть за три месяца, если действовать быстро, дерзко, нестандартно. Если ударить туда, где враг не ждет, и бить так, чтобы он не успел опомниться.

Когда я закончил, в зале было тихо. Старый генерал побагровел, но молчал. Остальные переглядывались. А потом король Вараса, седой, мудрый, уставший от жизни, сказал:

— Это безумие. Но это может сработать. Я за.

И все потекло по-новому.

Победа. Три месяца. Я сказал это и сделал все, чтобы это стало правдой. Но эти старики, эти советники, эти короли — они совсем не хотели думать. Они привыкли воевать по старинке, теряя людей, теряя время, теряя земли. Все легло на мои плечи. Каждую ночь, когда лагерь затихал, когда солдаты спали, а часовые мерно ходили вдоль стен, я сидел над картами. Думал. Просчитывал. Планировал. Искал варианты, лазейки, возможности.

А ночью, когда никто не видел, когда стены палатки становились моей единственной защитой от мира, я выл. Выл от бессилия, от усталости, от страха, что не справлюсь, что подведу, что люди погибнут по моей вине. Я зажимал рот рукой, чтобы никто не услышал, и выл в темноту, пока не кончались силы. А потом вставал, умывался ледяной водой и шел дальше. Потому что выбора не было. Потому что за моей спиной были те, кто верил. Потому что ее образ, ее свет, ее тепло жили в моем сердце и не давали сломаться.

Мы взяли замок вчера. Быстро, дерзко, почти без потерь. Мой план сработал идеально — враг не ждал удара с той стороны, не ждал ночной атаки, не ждал, что мы пройдем там, где по картам пройти нельзя. Замок пал за шесть часов. Мои люди потеряли всего семерых. Семерых — это много, когда знаешь каждого в лицо. Но по меркам войны — почти чудо.

Утром я вышел из комнаты, которую обосновал себе в замке. Спал всего два часа, но этого хватило, чтобы восстановить силы. В коридоре меня уже ждал Рим. Верный Рим, который был со мной с самого начала, с тех страшных дней, когда мы стояли на стене последней крепости и смотрели в лицо смерти.

— Докладывай, — сказал я, хотя мог и не спрашивать. Я видел все по его лицу.

— Солдаты здоровы, мой повелитель. Раненых всего пара человек, легко. Через неделю будут в строю.

Я кивнул. Улыбнулся ему. Коротко, но искренне. Рим понял. Он всегда понимал. Он знал, что за этой улыбкой — усталость, боль и надежда. Но он знал и то, что я справлюсь. Потому что я всегда справлялся.

— Коня, — сказал я.

Он кивнул и исчез. А через десять минут я уже сидел в седле и выезжал за ворота захваченного замка. Путь лежал в земли Харбады. Туда, где сегодня решалась судьба войны. Не той войны, что с мечами и стрелами, а той, что с перьями и чернилами. Переговоры.

Я устал от войны с Харбадой. Устал терять людей, пусть их было всего семеро, но это чьи-то дети, братья, мужья, сыновья, устал посылать гонцов, устал от бесконечных стычек на границе, которые не приносили ничего, кроме крови и злобы. Я хотел мира. Настоящего мира, который позволил бы мне вернуться домой, к своим делам, к своему народу… к своим воспоминаниям о ней.

Сегодня на переговорах я должен был либо победить, либо проиграть свой покой. Третьего не дано.

Замок Харбады встретил меня настороженной тишиной. Стража косилась, но пропустила — договоренность была достигнута заранее. Меня провели в зал переговоров, где уже ждали король Харбады, его советники и генералы.

Тяжелые переговоры длились несколько часов. Они давили, требовали, угрожали. Я стоял на своем. Спокойно, твердо, без эмоций. Волк внутри молчал — он знал, что сейчас нужна не сила, а выдержка. Я предлагал условия, от которых нельзя было отказаться, и они это понимали. Но гордость, старая, дурацкая гордость, мешала им согласиться сразу.

Король Харбады, седой воин с лицом, изрезанным шрамами, смотрел на меня с уважением и ненавистью одновременно. Он знал, что я прав. Знал, что мой план — единственный выход. Но признать это перед своими советниками было трудно.

Наконец, когда солнце уже клонилось к закату, он взял перо. Подписал договор. Отодвинул его ко мне.

— Через час бой, — сказал он хрипло. — Мои люди уже выстроились, твои — тоже. Если успеешь остановить их, если кровь не прольется, мир закрепится. Если нет — война продолжится. И это будет на твоей совести.

Я схватил договор, сунул за пазуху и выбежал из зала. Вскочил на коня, даже не проверив подпругу. Ударил каблуками, и конь рванул с места в карьер.

Я мчался так, как не мчался никогда в жизни. Ветер бил в лицо, выжимал слезы, но я не останавливался. Лес мелькал мимо, поля, деревни, холмы. Я считал минуты, молился всем богам, в которых не верил, чтобы успеть. Чтобы не пролилась кровь. Чтобы мир состоялся. Ради моих людей. Ради ее света. Ради надежды, что когда-нибудь все это кончится.

Я успел.

Они стояли друг напротив друга на поле. Две армии, готовые сойтись в смертельной схватке. Мечи блестели на солнце, стрелы на тетивах дрожали в ожидании команды. Еще миг — и кровь зальет эту землю.

Я вылетел из леса, поднял коня на дыбы, закричал что есть силы:

— СТОЯТЬ!

И взмахнул листком бумаги — договором, подписанным королем. Белый лист на фоне серого неба, как флаг, как знак, как надежда.

Мои люди узнали меня. Опустили мечи. Союзники замерли в нерешительности. А потом я ворвался в пространство между армиями, спрыгнул с коня и встал между занесенными мечами. Без доспехов, без оружия, с одним только листком бумаги в руке.

— Читайте! — крикнул я, разворачивая договор. — Мир подписан! Война кончена!

Мгновение было тихо. А потом мои люди закричали от радости. Союзники подхватили. Даже в рядах Харбады послышались вздохи облегчения. Никто не хотел умирать сегодня. Никто не хотел этой бессмысленной бойни.

Я почувствовал боль раньше, чем понял, что произошло. Острая, жгучая вспышка в боку, под ребрами. Я обернулся. Генерал Харбады, тот самый, что всю дорогу выступал против мира, стоял рядом с обнаженным мечом. На лезвии — кровь. Моя кровь.

Он смотрел на меня с ненавистью и страхом. Ждал, что я упаду, закричу, прикажу убить его. Я выпрямился. Посмотрел ему в глаза. Спокойно, ровно, как смотрел на переговорах. Протянул ему договор.

— Читайте, генерал, — сказал я. Голос мой не дрогнул, хотя бок горел огнем. — Война кончена. По приказу вашего короля.

Он взял бумагу. Прочитал. Побледнел. Потом, не глядя на меня, развернулся и пошел к своим. Отдал приказ отступать.

Армии расходились. Мои люди подходили ко мне, поздравляли, хлопали по плечу. Я улыбался, кивал, говорил что-то ободряющее. Никто не знал. Никто не видел, как кровь пропитывает камзол под плащом. Как темное пятно расползается, становясь все больше.

Я скрылся в ближайшей комнате. Маленькой, пустой, с голыми стенами. Скинул плащ, разорвал рубаху. Рана была глубокая, но не смертельная — если не дать ей загноиться, если перевязать правильно. Я стиснул зубы, плеснул на рану вином из фляги — адская боль, от которой потемнело в глазах, — и начал заматывать полосой разорванной рубахи. Сам. Как учили когда-то. Как делал сотни раз.

Пальцы дрожали, но я справился. Затянул узел, надел чистую рубаху из сумки, накинул плащ. Выдохнул. Посмотрел на себя в мутное стекло — бледный, но держусь. Никто не узнает.

Вышел из комнаты. Рим уже искал меня, беспокоился.

— Все хорошо, — сказал я ему. — Война кончена. Мы идем домой.

Он посмотрел на меня внимательно, но спрашивать не стал. Только кивнул и пошел готовить отряд к выступлению.

Мы двинулись в путь. Солдаты пели, смеялись, радовались возвращению. Я ехал впереди, прямой, как стрела, с улыбкой на лице. Никто не видел, как я стискиваю зубы от боли при каждом толчке. Никто не знал, что под плащом — кровавая рана, которую я перевязал сам. Никто не догадывался, какой ценой мне далась эта победа.

Война закончена. Мир подписан. Люди живы.

И никто не узнает, какими силами и какой ценой. Никто, кроме меня, волка внутри и ее образа, который светит мне в самой темной ночи.

Глава 8

Еще год после войны. Год, который стал моим личным проклятием, моей Голгофой, моей медленной агонией.

Тот удар, казавшийся мне несмертельным, оказался клинком с ядом. Генерал Харбады не просто хотел меня ранить — он хотел меня убить. Медленно, мучительно, незаметно. Чтобы яд делал свою работу, пока я буду думать, что все обошлось.

Яд ломал меня медленно. Сначала я почти не замечал — легкая слабость по утрам, небольшая боль в боку, чуть быстрее обычного усталость. Я списывал на последствия ранения, на усталость после войны, на возраст — в конце концов, мне уже двадцать, я не мальчик. Но с каждым месяцем становилось хуже.

Я едва вставал по утрам. Тело не слушалось, кости ломило, внутренности крутило так, что хотелось выть. Но я вставал. Я надевал маску. Я шел в зал совещаний, на переговоры, на суды. Я был беспощадным правителем, Королем-Вороном, дьяволом во плоти. Никто не должен был знать, что внутри меня разлагается плоть. Никто не должен был видеть слабость.

Рим знал. Не все, но догадывался. Я видел это в его глазах, в том, как он задерживал взгляд на моем лице, как чуть дольше обычного сжимал мою руку при встрече, как всегда оказывался рядом, когда я мог упасть. Но он молчал. Верный Рим, который никогда не задавал лишних вопросов.

Однажды, после длительных переговоров с послами южных земель, я вышел из зала и пошатнулся. Стены поплыли перед глазами, пол ушел из-под ног. Рим подхватил меня в тот же миг, прижал к себе, не давая упасть.

— Мой повелитель… — начал он.

Я поднял руку, останавливая его. Выпрямился, насколько мог. Сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях.

— Все хорошо, Рим. Просто устал.

Он смотрел на меня. В его глазах был вопрос — тяжелый, мучительный вопрос. Он хотел спросить, что со мной, почему я так выгляжу, можно ли помочь. Но он смолчал. Потому что знал: если я не говорю сам, значит, так надо.

— Проводи меня в покои, — попросил я тихо.

Он кивнул. Взял под руку, повел по коридору. Шаги наши гулко отдавались в тишине. Каждый шаг отдавался болью в боку, в груди, в каждой клетке тела.

В покоях я опустился в кресло у камина. Рим постоял рядом, глядя на меня, потом вышел. Перед уходом оглянулся — и в этом взгляде было столько боли, столько невысказанного, что у меня сжалось сердце.

Я остался один.

Ночь. В камине догорает огонь. На столе — договор, который я должен изучить, понять, принять решение. Я смотрю на него, пытаюсь вникнуть в строки, но буквы плывут перед глазами. Потому что боль скручивает мои органы. Потому что яд ломает кости. Потому что смерть уже стоит за плечом и дышит в затылок.

Я чувствую ее. Холодную, неумолимую, терпеливую. Она ждет. Она знает, что я не выдержу долго. Что рано или поздно мое тело сдастся, и она получит то, за чем пришла.

— Дай мне еще несколько часов, — шепчу я в пустоту. — Дай закончить дела. Дай подписать договор. Дай убедиться, что королевство выживет без меня.

Смерть молчит. Но я знаю, что она слышит. И, кажется, соглашается ждать.

Я закрываю глаза. Боль немного отпускает — или это просто привыкание? Я не знаю. В голове — туман, в котором мешаются лица, голоса, события. Детство, поляна, мама у дуба. Отец с свитками. Брат, бегущий за мной. Война, кровь, смерть. И она. Ангел с низким голосом, с теплыми руками, с глазами, в которых я видел себя настоящего.

Ее образ всегда со мной. Он светит мне в самые темные ночи, когда боль становится невыносимой, когда хочется сдаться, когда смерть уже протягивает руки. Он спасает. Он дает силы. Он напоминает, что я был живым. Хотя бы одну ночь.

Я не знаю, бред это или явь. Может быть, яд уже добрался до мозга, и мое сознание рисует мне то, чего не может быть. Но дверь открывается, и она входит.

Она. Мой ангел.

Я вижу ее так ясно, как видел в ту ночь. Те же глаза, те же волосы, та же улыбка. Только лицо стало чуть старше, чуть серьезнее, чуть грустнее. И в руках у нее — мальчишка. Лет двух, может быть, трех. Темноволосый, с серьезными глазами, в которых я узнаю себя. Свои глаза. Свою усмешку. Свой волк.

Она подходит ко мне. Медленно, боясь спугнуть видение. Останавливается в шаге. Смотрит на меня — и в ее глазах слезы.

— Ты… — шепчет она. — Ты жив. Боги, ты жив.

Я вскакиваю. Не знаю, откуда берутся силы. Боль отступает, уходит, исчезает. Я вскакиваю и обнимаю ее. Обнимаю так, как хотел обнимать каждый день этих разлук. Прижимаю к себе, вдыхаю запах ее волос, чувствую тепло ее тела.

Она плачет. Я не плачу — я давно разучился. Но внутри что-то рвется, тает, оживает.

— Ты здесь, — шепчу я. — Ты правда здесь.

Мальчишка на ее руках смотрит на меня с любопытством. Большие глаза, темные, как у меня. Маленькие пальчики тянутся к моему лицу, трогают щеку, нос, губы.

— Папа? — спрашивает он тонким голоском.

У меня останавливается сердце. На миг, на секунду, на вечность. Потом бьется снова — быстрее, сильнее, отчаяннее.

— Сын, — говорю я. Голос срывается. — Мой сын.

Я беру его на руки. Осторожно, боясь сделать больно, боясь раздавить, боясь, что он исчезнет, как сон. Он не исчезает. Он теплый, живой, настоящий. Он пахнет молоком и травой, и чем-то еще — тем, чему нет названия. Может быть, детством. Тем детством, которого у меня не было.

Он засыпает у меня на руках. Просто закрывает глаза и засыпает, доверившись полностью, безоглядно, как умеют только дети. Я кладу его на свою кровать, укрываю одеялом. Стою, смотрю на него, и не могу насмотреться. Мое продолжение. Моя кровь. Моя надежда.

Она подходит сзади, обнимает меня. Я чувствую ее тепло спиной, ее дыхание на шее.

— Я охраняла его, — шепчет она. — Все это время. Я охраняла твоего сына. Нашего сына.

Я поворачиваюсь к ней. Смотрю в глаза. В них — столько всего. Любовь, боль, страх, надежда. И сила. Та же сила, что и во мне. Волчица.

— Как его зовут? — спрашиваю я.

— Эдгар, — отвечает она. — В честь твоего брата. Я узнала. Я все узнала о тебе. Кто ты, кем был, кого потерял. Я хотела, чтобы он носил имя того, кого ты любил.

Я прижимаю ее к себе. Крепко, изо всех сил.

— Спасибо, — шепчу я. — Спасибо тебе за все.

Мы стоим так долго. Обнявшись, слушая дыхание друг друга, дыхание спящего сына. А потом я отрываюсь, подхожу к столу. Беру перо, бумагу. Пишу.

Последний указ.

”Я, король Эрхана, именуемый Вороном, своей волей и властью назначаю наследником престола моего сына, Эдгара. Графиню Лиару Дербери объявляю своей законной женой и королевой. Да будет так. Да будет воля моя исполнена. Да будет мир над землями нашими.”

Ставлю подпись. Печать. Готово.

Она подходит, читает. В глазах — новые слезы. Но теперь это слезы счастья.

— Ты уверен? — шепчет она. — Ты ведь даже не знаешь, согласна ли я.

Я улыбаюсь. Впервые за долгие месяцы — настоящей, живой улыбкой.

— А ты согласна?

Вместо ответа она целует меня. И этот поцелуй — как глоток воды в пустыне. Как первый вдох после утопления. Как воскресение.

Мы целуемся долго, жадно, отчаянно. Как двое изголодавшихся, как двое, кого разлучали на годы, как двое, кто наконец-то нашел друг друга. Ее губы — мед и лекарство. Ее руки — исцеление. Ее тепло — жизнь.

Потом мы садимся в кресло у камина. Она у меня на коленях, я обнимаю ее, смотрю на огонь. Сын спит на кровати. В комнате тихо и спокойно. Впервые за много лет — тихо и спокойно.

— Я так боялась, что не найду тебя, — шепчет она. — Что ты умрешь, не узнав. Что Эдгар вырастет без отца.

— Я чуть не умер, — отвечаю я. — Еще немного — и ты бы не застала.

Она вздрагивает. Прижимается крепче.

— Но ты застала. Ты пришла. Ты спасла меня. Самим фактом своего присутствия. Своим светом.

Мы сидим молча. Смотрим на огонь. Я чувствую, как силы уходят. Как боль возвращается, но теперь она слабее, будто отступила перед чем-то большим. Я чувствую, как проваливаюсь в забытье — теплое, мягкое, безопасное.

— Не уходи, — шепчет она, чувствуя, что я уплываю.

— Я здесь, — отвечаю я. — Я никуда не уйду. Теперь, когда вы у меня есть, я буду бороться. Буду жить. Обещаю.

Она целует меня в лоб. Гладит по волосам. Что-то шепчет — ласковое, нежное, материнское. А я проваливаюсь все глубже, в темноту, в сон.

Последнее, что я вижу — ее лицо надо мной. Светлое, прекрасное, любимое. И спящий сын на кровати.

Я закрываю глаза. И впервые за долгий год умирания — засыпаю спокойно.

Глава 9

Я зашел в покои своего короля и друга, как делал это сотни раз. Без стука — он разрешил, еще когда я был мальчишкой, а он — ребенком на троне. “Рим, — сказал он тогда, — ты мои глаза и уши. Ты должен входить всегда, когда нужно. Даже ночью. Даже если я сплю”.

Я вошел и увидел картину, которая повергла меня в шок. Я, видавший виды солдат, прошедший десятки битв, видевший смерть в самых разных ее обличьях, замер как вкопанный.

Он лежал в кресле у камина. Спящий — так мне показалось сначала. А в его объятьях, прижавшись к нему, спала женщина. Незнакомая мне женщина с красивым, спокойным лицом. А на постели, укрытый одеялом, спал ребенок. Лет двух-трех, темноволосый, с чертами, которые я узнал бы из тысячи.

Я смотрел на них и не мог пошевелиться. Тот человек, которого я знал как беспощадного правителя, как Короля-Ворона, как дьявола во плоти, — он лежал, обнимая женщину, и на лице его не было маски. Не было той стальной твердости, которую я видел каждый день. Было только одно — покой. Настоящий, глубокий покой.

Значит, может. Может любить. Может быть человеком. Может быть счастливым.

Я стоял и смотрел. И впервые за много лет в моей груди что-то дрогнуло. Что-то, что я считал давно умершим.

Я вырос на войне. Не помню родителей — их убили, когда я был совсем мелким. Сначала разбойничал, как все беспризорники — воровал, выживал, дрался за каждый кусок хлеба. Потом попался, загремел в тюрьму. А оттуда — прямиком в армию. Выбор простой: или смерть, или служба. Я выбрал службу.

В армии я нашел то, чего не было в моей жизни никогда — порядок, цель, смысл. Я научился воевать, научился убивать, научился выживать. Я стал хорошим солдатом. Может быть, даже лучшим.

А потом пришел он.

Тот день я помню так ясно, будто это было вчера. Маленький замок, последняя крепость разбитого королевства. Сотня солдат — и я среди них. Женщины, старики, дети за стенами. И враг, который вот-вот нагрянет.

Он стоял на стене, сжимая меч, и думал о том, что это, наверное, его последний бой. Мне было тогда двадцать пять, я уже многое повидал, но умирать не хотелось. Никому не хочется. Я подошел к стоявшему. Маленький мальчик, пятилетний ребенок, с глазами, в которых горел огонь. Он смотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде не было страха. Не было надежды. Была только сталь.

— Ты Рим? — спросил он, когда я был близко.

— Да, Ваше Высочество.

— Рим, — сказал он, — мы будем биться до конца. Ты со мной?

И я почему-то ответил:

— Да, Ваше Высочество. До конца. Я клянусь вам в верности.

Я не знаю, что заставило меня сказать это. Может быть, его глаза. Может быть, та сила, которая чувствовалась в этом мальчишке. Может быть, просто судьба. Но я сказал. И сдержал слово.

С тех пор я был рядом всегда. Выполнял его приказы без промедлений, без вопросов, без сомнений. Охранял его покой, когда знать пыталась бунтовать — подавлял бунты. Не давал врагам подойти к границам — рубил их на подступах. О всех своих действиях докладывал ему, и он, этот мальчишка младше меня на много лет, корректировал меня, говорил, как правильнее, как лучше, как эффективнее.

Он был мудрее многих стариков. Он видел то, чего не видели они. Он чувствовал опасность за версту. Он знал, как надо. И я учился у него. Каждый день, каждый час, каждую минуту.

Я видел, как он рос. Как из напуганного, но несгибаемого мальчика превращался в мужчину, в короля, в легенду. Я видел его победы и поражения, его триумфы и падения. Я видел, как он носит маску, за которой прячет боль. Я видел, как он улыбается, когда внутри пустота. Я видел всё.

И я любил его. Как сына, которого у меня никогда не было. Как брата, которого я потерял на войне. Как друга, единственного настоящего друга в моей жизни.

Поэтому, когда я стоял сейчас в его покоях и смотрел на эту картину — на него, спящего в обнимку с женщиной, на ребенка на постели, — я чувствовал, как что-то разрывается в груди. Не от боли. От счастья. Он нашел. Он смог. У него есть семья. У него есть будущее.

Я тихо шагнул назад, чтобы уйти, не разбудив их. Но в этот момент женщина открыла глаза. Посмотрела на меня. Секунду она была в замешательстве, а потом повернулась к нему.

— Любимый, — позвала она тихо. — Проснись. К нам гость.

Он не ответил. Не пошевелился. Она позвала снова — громче, тревожнее. Потрясла его за плечо. Он остался недвижим.

А потом она завыла.

Я никогда не слышал такого звука. Это был вой раненой волчицы, вой матери, теряющей детеныша, вой женщины, теряющей любимого. Он заполнил комнату, заполнил мою душу, заполнил весь мир.

Я стоял как камень. Не мог пошевелиться. Смотрел на него — на его лицо, спокойное, почти счастливое, и понимал, что случилось.

Он ушел.

Мой король. Мой друг. Мой мальчик. Ушел.

Я знал, что это случится. Физически я видел его пошатывания в последние месяцы. Видел, как в его глазах появляется усталость, глубокая, бесконечная усталость. Видел, как он бледнеет, как худеет, как с трудом встает по утрам. Я понимал, что смерть рядом. Она ходила за ним по пятам, дышала в затылок, ждала своего часа.

Но душа не могла понять. Душа отказывалась верить. Как этот юный парнишка, лет двадцати от роду, мог угаснуть? Как тот, кто выжил в десятках битв, кто пережил предательства и потери, кто построил королевство из пепла, — как он мог умереть и от чего?

Я подошел. Опустился на колено рядом с креслом. Посмотрел на его лицо. Оно было спокойно. Впервые за все годы, что я его знал, на нем не было маски. Только покой. Только мир. Только счастье.

— Прощай, мой мальчик, — сказал я тихо. — Ты был лучшим из нас. Ты был тем, за кого стоило умирать. И жить.

Женщина — графиня, как я узнал позже — сидела на полу, прижимая его руку к своей груди, и плакала. Молча, беззвучно, страшно. Ребенок проснулся от ее крика, сел на кровати, смотрел большими глазами, не понимая, что случилось.

Я встал. Подошел к мальчику. Опустился перед ним на корточки.

— Твой отец был великим человеком, — сказал я. — Ты будешь гордиться им. Всегда.

Он смотрел на меня серьезно, как умел смотреть только его отец. И в этом взгляде я снова увидел его. Ту же сталь. Тот же огонь.

— Папа спит? — спросил он.

— Да, — ответил я. — Папа спит. Теперь он будет спать вечно. А тебе придется быть сильным. Как он.

Мальчик кивнул. Не понял, но кивнул. И я понял, что этот ребенок — продолжение. Что он будет достоин. Что он справится.

Похороны прошли со всем величием, которое подобает королю. Весь Эрхан оплакивал своего правителя. Люди выходили на улицы, несли цветы, плакали. Даже враги прислали соболезнования — боялись гнева мертвого Ворона.

Я стоял у гроба и смотрел на его лицо. Таким я его запомнил — спокойным, умиротворенным, почти счастливым. Он ушел не один. Он ушел с ней. С той, кого любил. И с мыслью о сыне.

По его последнему указу, который он написал той ночью, наследником становился его сын Эдгар. А графиня Лиара Дербери объявлялась его законной женой и регентом до совершеннолетия ребенка.

Я читал этот указ и чувствовал, как в груди разрастается что-то теплое. Он успел. Он успел сделать главное. Он успел дать имя своему сыну. Он успел защитить ту, кого любил.

Враги, конечно, сразу же решили покусать. Как только весть о смерти короля разнеслась по землям, соседи зашевелились. Кто-то требовал пересмотра договоров, кто-то угрожал войной, кто-то просто ждал, надеясь урвать кусок пожирнее.

Они думали, что без Ворона Эрхан падет. Они думали, что женщина и ребенок не справятся. Они думали, что пришло их время.

Ошиблись.

Графиня — королева, теперь уже королева-регент — собрала совет через день после похорон. Я присутствовал там. Смотрел, как она входит в зал, прямая, как стрела, с холодным лицом и горящими глазами. Смотрел, как садится на трон — на ЕГО трон — и как обводит взглядом собравшихся.

Послы соседних королевств начали говорить. Требовать. Угрожать. Она слушала молча, не перебивая. А когда закончили, встала.

— У вас есть что сказать еще? — спросила она. Голос ее звучал ровно, но в нем была сталь. Та самая сталь, которую я слышал в голосе моего короля.

Послы замялись. Переглянулись. Один из них, самый наглый, шагнул вперед.

— Ваше Величество, — сказал он с легкой усмешкой, — вы, конечно, достойная женщина, но в политике нужен опыт. Может быть, вам стоит прислушаться к более мудрым советам?

Она посмотрела на него. Просто посмотрела. И он побледнел. Отшатнулся. Потому что в этом взгляде было обещание смерти. Такое же, как у него. Такое же, как у Ворона.

— Мой муж, — сказала она тихо, но так, что услышали все, — мой муж научил меня многому. Например, тому, что слабость показывать нельзя. И тому, что врагов надо уничтожать, не дожидаясь, пока они нападут. Вы хотите проверить, хорошая ли я ученица?

Посол заткнулся. Подписал все, что она требовала. Уехал, поджав хвост.

А я смотрел на нее и видел ЕГО. Его силу, его мудрость, его беспощадность. Она была достойна его. Она была той, кто сможет защитить его сына. Кто сможет сохранить его королевство.

После совета я подошел к ней. Опустился на одно колено. Как когда-то перед ним, много лет назад, в той последней крепости.

— Королева, — сказал я. — Я был верен вашему мужу. Я клялся ему в верности и сдержал слово. Теперь я приношу клятву вам. Я признаю вас ровней моего короля и повелителя. Я буду защищать вас и вашего сына до последней капли крови. Я буду вашими глазами и ушами. Я буду делать все, что вы прикажете. Потому что вы — достойны. Потому что он любил вас. Потому что в вас живет его дух.

Она смотрела на меня. В ее глазах стояли слезы, но она не позволяла им пролиться.

— Встань, Рим, — сказала она. — Встань, мой верный друг. Ты нужен нам. Ты нужен Эдгару. Ты нужен мне. Ты — единственный, кто помнит его таким, каким он был. Ты — его память. Ты — наша опора.

Я встал. Посмотрел на нее. И увидел то, что, наверное, видел в ней он. Свет. Силу. Жизнь.

— Я не подведу, — сказал я. — Никогда.

Она кивнула. Улыбнулась сквозь слезы. И пошла к сыну — маленькому королю, который ждал ее в детской.

А я остался стоять в пустом зале. Смотрел на трон, на котором больше никогда не сидит он. И чувствовал, что, несмотря на боль, несмотря на потерю, несмотря на пустоту внутри, — все будет хорошо.

Потому что он жив. В ней. В сыне. В тех, кто помнит. В тех, кто любит.

И пока мы помним — он будет жить. Вечно. Как Ворон. Как король. Как человек, который научил нас всех быть сильными.

Эпилог

- Вы знаете я слышал, как Королева регент Эрхана заключила мир сразу после похорон мужа. Это не женская сущность, это Король Ворон в ней заговорил защищая ее и свой народ- произнес первый король

- Правду о нем говорили дьявол, он не умер, а только тело освободилось- прошипел второй король- Он не давал нам продухнуть при жизни, не даст и после смерти

- Правы, вы мой дорогой союзник. Мы хотя бы раньше знали где тело его находиться, а теперь он даже может быть здесь

- Безумие, бояться мертвого- произнес принц

- Ты не видел его, не встречал с ним в дипломатической баталии. Не видел как он плыл меж сражающихся. Дьявол, он и есть дьявол. Клинок даже не касался.

- Но умер та как простой смертный от пневмании- рассмеялся третий

- Замолчите, замолчите у стен есть уши

И они разошлись. Четыре фигуры в ночи медленно, но со страхом покинули зал переговоров.