Падший дар

Часть первая. Отрицание. I

Странно, как люди охотно во всём обвиняют бессмертных!

Зло происходит от нас, утверждают они, но не сами ль

Гибель, судьбе вопреки, на себя навлекают безумством?

Гомер. Одиссея, перевод В. А. Жуковского.

… И вот, перед тобой ребёнок не старше шести лет. Он смотрит на тебя с восхищением, его улыбка светится наивной и такой сильной детской верой. Он ещё не знает тебя, лишь готовится соприкоснуться с тобой.

Сейчас он полон надежд на светлое будущее, но у тебя перед глазами стоит лишь изнурённое, искажённое болью лицо. Он будет умолять о помощи, но не твоя жестокость станет тому причиной. Он придёт к этому сам, впрочем, ты никогда не винил их за подобную слабость. Его душа раз за разом будет приползать к тебе, израненная, изрыгающая желчь, воющая от одиночества и непонимания. Он будет думать, что ты спасаешь его, но те раны превратятся в уродливые шрамы; они перестанут кровоточить, но не затянутся – он не позволит. Ему легче снова упасть тебе в ноги и слёзно просить об утешении. Что ж, хотя бы тепло, с которым он уходит от тебя – настоящее, ты это знаешь. Потому не винишь его и остальных.

Ты мог поклясться, что только что перед тобой стоял человек, загнавший себя в угол и от безысходности воздвигший в этом же углу алтарь тебе. Но перед тобой ребёнок. Готов ли ты протянуть ему руку, зная, что ждёт его с тобой?

Белокурая девушка сидела на ступенях, покачивая ногой. Она отворачивала голову и жмурилась от сильного ветра; собранные в пышную косу волосы лезли в лицо, девушка старательно убирала их от пухлых губ с белым шрамиком. Но не пряталась от погоды в дом.

Мужчина в синем пальто шагал по брусчатой улице. Он был бледен от природы и особенно бледен сейчас; его тёмные приглаженные волосы были убраны в короткий хвост. Проходя мимо одного из домов, мужчина по привычке поднял голову и, увидев на крыльце девушку, вскинул брови.

– Айна? – мужчина непринуждённо поставил ногу на нижнюю ступеньку. – Не боишься сегодня выходить на улицу?

– Лучше получить пару осуждающих взглядов, чем вариться в этой праздничной суете, – Айна говорила очень размеренно. Слишком размеренно для такого дня. – А ты разве не должен быть в храме? Я слышала торопливые крики кучеров.

– Меня освободили от поездки в поля.

– Долгожданное и заслуженное уединение для работы над рукописью?

– Не напоминай. Элитерель не посылал свою благодать уже… три месяца.

– И ты рассчитываешь, что сегодня он обратит внимание на одинёшенького тебя?

– Нет такого слова.

Айна кивнула, многозначительно поджав губы.

– Разве ты не хотел закончить к празднику Божественного Касания… в прошлом году?

– Хватит. Я написал почти треть, так что через год – точно…

На этот раз Айна лишь придавила ботинком засохший листок, упавший на крыльцо.

– Отчего ты не бросишь эту затею? Мне кажется, критикарием ты добьёшься куда большего, чем жрецом. Это комплимент.

– Я и не ждал, что ты поймёшь. У самой не получилось, теперь тянешь за собой других? – критикарий осёкся. – Давай не будем об этом сегодня. Мне нужно собраться с мыслями, – он поёжился не то от ветра, не то от волнения, которое нет-нет да и пробивалось сквозь холод его голоса.

– Тогда молись, брат Тео, – хихикнула Айна.

Мужчина впился в приятельницу сердитым взглядом и даже покраснел.

– Ведь я просил тебя?

– Прости, Теодориан. Теодориан, Теодориан, Теодориан… Так лучше? – Айна поднялась на ноги, оправила юбку и протянула руку своему спутнику. – Давай я помогу тебе «собраться». Пойдём к мысу.

Теодориан всё ещё витал в своих мыслях, когда взял девушку под руку, и не заметил, как они вышли к крутому обрыву. Белые языки волн облизывали острые камни, ветер колыхал коротенькую, почти серую траву, упорно дул в лицо, отчего слезились глаза. От морозцев потрескалась земля. Айна куталась в плащ, края которого трепетали и хлопали.

Теодориан размял пальцы, согревая их.

– Я допишу этот опус. Стану жрецом. И тогда…

– Переведёшься в Грубрете? – сверкнула глазами Айна.

– Я уже говорил, да? – Дор облизнул губы и причмокнул. – Я для себя. Ведь ты подумай: служу десять лет, за это время в нашем храме сменилось три мецената, а я? Объездил всю округу, знаю каждый закуток, а до сих пор простой критикарий. Я способен на гораздо большее, чем эти заумные трактаты и летописи. Разве я не заслужил писать собственные рукописи?

– Конечно…

– Конечно, не заслужил? – шутливо пискнул Теодориан. – Ах, моя милая Айна, порой ты прямо как ребёнок. Ты ведь меня совсем не слушала.

– Это плохо? Что я как ребёнок?

– Вовсе нет, я нахожу это умилительным.

– Чудно! Только не зови меня «моя Айна». Я не твоя. Я ничья.

– А если уеду в Грубрете, поедешь за мной?

– Нет, я поеду с тобой. Но ты ещё не получил сан и даже не дописал опус. Может, я взгляну на него? Подскажу, что не так.

– С каких пор ты интересуешься практиками Элитереля?

Айна сразу отстранилась, дёрнув плечом и сложив руки на груди. С привычной тяжестью во взгляде она всматривалась в даль залива. Теодориан вздохнул и развернул её к себе.

– Я зайду вечером.

– Уверен, что хочешь видеть служителей Драмаса после целого дня ритуалов? Лучше уж работать над бесконечной рукописью, чем это.

– Она не бесконечная, говорю же: написал треть.

Айна пожала плечами.

– И всё же тебе лучше не приходить. Ты ведь столько ворчал после той службы в храме, когда тебе пришлось говорить с отцом. А сегодня в доме будет больше дюжины таких, как мой отец. Спаси наши души… Оно тебе надо?

– Ладно, не приду, довольна?

Айна выдавила кислую улыбку. Теодориан осторожно, словно к бездомной кошке, приблизился и поцеловал девушку в лоб.

– Береги себя, Айна. Не выходи сегодня из дома без надобности.

– Перестань! Сегодня они воюют против меня, зато это единственный день, когда они не воюют друг с другом.

Критикарий скептически покачал головой и, не сказав больше ни слова, направился обратно к домам, таким же серым, как небо и волны. Айна не спешила уходить, позволяя разгулявшемуся ветру и дальше трепать края её тёмно-зелёной юбки.

II

Трубы не пыхтели дымом – все, кто хотел, уже уехали в поля на праздник Касания. Оставшись один, Теодориан мог попытаться понять, что же всё-таки чувствовал по этому поводу.

Выезжать в поля в день Божественного Касания – не просто традиция. Это честь и привилегия; событие, которое должно дарить благодатную радость. Ну, радости Дор давно не испытывал – толпы народа, шум, поверхностные беседы тому не способствовали. Что же до чести… Теодориана не покидало чувство, что сегодня ему так легко позволили остаться в городе не по доброте душевной, а из пренебрежения. Возможно, он не оправдал ожиданий, и теперь от него пытались деликатно избавиться. Знакомая ситуация.

Критикарий тряхнул головой и поднял глаза к небу. Серую гладь разрезали шпили Шести Храмов и башня городской ратуши. Последняя заметно выделялась на фоне изящных крыш Храмов своей громоздкостью. Если бы Теодориан был обывателем, как та же Айна, он не увидел бы в этом никакой связи, однако монастырское образование всё же дало свои плоды. Теодориан знал: башня была построена совсем недавно, уже после войны, оттого и кажется чужеродной. Раньше на её месте стоял храм Седьмого Артэ, Артэ-демона, коллекционера грехов Людуса – как только его не называли. Ратуша, возведённая вокруг храма, словно стыдилась – весьма оправданно – своего предшественника.

Смотря на неё, Теодориан каждый раз невольно вспоминал – хоть и не жил в те времена – послевоенную эпоху, смутное время, когда Сурима превратилась в кипящий котёл мнений и политических распрей. Критикарий считал любое нарушение порядка признаком слабости и причислять себя к потомкам слабых не хотел, потому башня вызывала у него чуть ли не приступ тошноты. Весьма иронично, что при этом он отчаянно пытался сбежать от порядка, который навязывал отец. Но это, конечно, было совершенно другое.

Если дело дошло до отца, пора было остановиться. Дор опустил взгляд, вместе с тем заземляя и мысли. И тут краем глаза уловил странное движение: из цоколя ратуши кто-то выходил. Один этот факт уже мог насторожить человека, знавшего историю ратуши, но тот, кто показался из арочного свода, к тому же выглядел… по меньшей мере неважно.

Это был молодой мужчина с пепельно-льняными волосами, спадающими на плечи. На нём висела свободная белая рубашка и старомодные – кажется, такие носили ещё до войны – штаны в чёрно-белую клеточку. Больше ничего нельзя было разглядеть с того расстояния, на котором стоял Теодориан. Человек опёрся о стену, оттолкнулся от неё и, запнувшись о собственную ногу, импульсивно подался вперёд. Ему удалось устоять на ногах, но равновесие в любую минуту норовило покинуть беднягу.

«Пьяный», – лаконично заключил критикарий и машинально попятился, хоть и стоял от мужчины на приличном расстоянии. Перебравшие с алкоголем люди были не новостью для главного праздника страны, но Теодориан всё равно на дух не переносил, когда недалёкие умом использовали этот день, чтобы напиться до беспамятства. В то же время злость на таких людей не могла победить страх, точнее, некоторую опаску, которую Дор испытывал в их присутствии.

Однако всё это не меняло того, что человек, с трудом переставлявший ноги, был еретиком. В этом не было никаких сомнений – никто в здравом уме не стал бы входить в цокольные помещения ратуши, да ещё в день Касания. И этот еретик был особенный, не как Айна, которая просто отказывалась поклоняться Артэ. Еретик, выходивший из бывшего храма Людуса, мог быть только тайным последователем демона-Артэ. Куда более опасный, чем десяток пьяных дебоширов.

Схватить такого еретика приравнивалось к героическому поступку. После этого не придётся дописывать опус – сан жреца сам придёт к Теодориану. Однако Дор по-прежнему боялся подходить к еретику, к тому же не полностью вменяемому, и силой тащить в полицейский участок – если там, конечно, кто-то остался.

Теодориан не хотел поступать, как трус… Поэтому решил, что еретик мог направляться лишь в одно место – их общее логово. Взять одного еретика – подвиг, но накрыть целый притон этих тварей – проявление высшей степени патриотизма. Теша себя этой мыслью, критикарий медленно пошёл следом за уже меньше шатающимся мужчиной.

***

Теодориан то и дело оглядывался, проверяя, не идёт ли за ним кто-то из сообщников еретика. Тот петлял по улицам – останавливался, озирался, будто не мог вспомнить, где находится, заходил в один переулок и сворачивал обратно на первом же перекрёстке. Дор несколько раз видел последователей Людуса, но уже после того, как их сломили служители истинных Артэ; этот же, очевидно, всё ещё находился в плену ереси. Теодориан поморщился: как можно добровольно обрекать себя на столь жалкое существование?

Еретик вошёл в богатый район и, кажется, приободрился. Теодориана это, напротив, встревожило: неужели нечистое учение пробралось в знатнейшие дома Суримы? Действительно, оборванец подошёл к, на первый взгляд, непримечательному, хоть и помпезному особняку и позвонил в дверь. Ему открыли двое крупных мужчин в лакейских одеждах, которые совершенно не шли их широким плечам и уродливым шрамам. Критикарий быстро пригнулся, спрятавшись за соседней лестницей, и попытался прислушаться, но все трое говорили слишком тихо, чтобы расслышать хоть слово. Дор не смог сдержать усмешки, вспомнив, как месяц назад вернул рукопись одному жрецу Элитереля со словами, что главный герой не мог подслушать разговор, стоя за углом дома, – тогда Теодориан пытался по привычке задеть молодого служителя Артэ Письма, теперь же знал наверняка, что был прав.

Резкий рёв: «Проваливай!», – и хлопнувшая дверь заставили критикария вздрогнуть. Он осторожно высунулся из своего укрытия и увидел, как настойчивый безумец перепрыгивает через забор. Дождавшись, пока тот скроется за оградой, Дор метнулся следом. Фигура еретика мелькнула за угол дома – в этой части обычно располагалась кухня.

Дверь была не заперта, а на самой кухне царило непривычное для дня Касания оживление: суетились слуги, пар валил из котлов, бряцали ножи. Критикарий выхватил взглядом белую рубашку и льняные волосы за секунду до того, как еретик скрылся в зале. Слуги, казалось, не замечали ни его, ни Теодориана, и последний не стал медлить и проник в зал вслед за незнакомцем.

От открывшейся картины Теодориана бросило в холодный пот. Он готовился увидеть нечто подобное, конечно, но всё же дурно становилось от одной мысли, что критикарий оказался совершенно один в обществе обезумевших вероотступников.

Стоял полумрак – окна были плотно занавешены чёрной тканью; комнату освещали лишь несколько свечей; в воздухе витала лёгкая дымка. По залу бродили, почти плыли люди в богатых струящихся одеждах. Кто-то разговаривал полушёпотом, кто-то сидел на софе, бесцеремонно положив руки друг другу на предплечья. Больше всего народу собралось за круглыми столами, расставленными по залу. Теодориан сразу узнал вещи, которые держали в руках еретики – игральные кости, символ Людуса. Коварство судьбы: приманка удачей и дальнейшая погибель. Люди за столами трясли кости в руках, выкидывали их на стол и взрывались смехом или с досадой откидывались на спинку стула. Помимо костей у некоторых был разложен пергамент с чем-то, напоминающим карту улицы. Каждый участник «ритуала» сначала говорил что-то человеку, сидевшему отдельно с рукописной книгой в руках, и лишь затем бросал кости. При этом Теодориан не мог разобрать и половины слов, которые произносились за столами.

Сидели и по двое, перед клетчатой доской с резными фигурами чёрного и белого цвета – эту игру Теодориан знал слишком хорошо; именно её описал в своём знаменитом романе Габриэль Микадорий. Как и многие служители Элитереля, Дор в глубине души мечтал быть похожим на этого мученика или хотя бы обрести его славу.

Теодориан призраком слонялся по залу, не находя себе места, и отвращение из-за глупости всех этих людей медленно подступало к горлу. Кто-то коснулся его плеча – совсем невесомо, однако критикарий почти подпрыгнул от испуга.

– Я первый раз вижу Вас здесь, господин. По чьему приглашению Вы пришли?

Молодой светловолосый аристократ мягко улыбался Теодориану. Всё в его образе источало дружелюбие, но критикарий попятился от взгляда тёмных глаз, настолько безжизненными они казались. В этот момент Дор заметил того самого еретика. Он распрощался с кем-то и вышел на улицу через парадную дверь. Так и не ответив, по всей видимости, хозяину приёма, Теодориан поспешил за своей «добычей».

Свежий воздух привёл Дора в чувства. Он тут же задумался, зачем сбежал с пустыми руками, однако тот еретик… Почему-то Теодориану казалось, что, преследуя его, можно получить гораздо, гораздо больше.

***

Они покинули богатый район, и это несколько успокоило критикария. Не хватало ещё встретить кого-нибудь в такой момент.

Быстро миновав рабочие кварталы, еретик, уже увереннее шагавший вперёд, вышел на пустырь. Здесь в унизительном отдалении стоял заброшенный завод. В то время как другие здания перестраивались под новые автоматизированные конвейеры, этот завод, построенный по личным чертежам чиновника-последователя Скульптрия, работал в прежнем режиме. Даже когда предприятие стало приносить убытки, владельцу дали последний шанс перестроить его, тот упорствовал, не в силах расстаться с горячо полюбившейся архитектурой. В итоге работников просто выгнали на улицу. Всё это Теодориан знал из повести, которую принёс ему на оценку один жрец Элитереля. Уважаемый человек, а писал такие наивные вещи. Дор высмеял его за сочувствие глупцам, только и умеющим, что крутить гайки.

Еретик вошёл в здание через дыру в стене; Теодориана – неожиданно даже для него самого – это не остановило: настойчивое желание узнать правду оказалось сильнее страха.

Мрачные стены угрожали рухнуть в любую минуту, громоздкие конвейеры поросли ржавчиной. Внутри стоял гул ветра… Или это был не ветер? Теодориан пошёл на шум: вдоль труб и останков машин, в сердце огромного, но давно мёртвого железного зверя.

Пришлось даже закрыть уши. В центральном помещении царил хаотичный гомон, крики десятков людей заглушали завывание накренившихся стен. Соорудив башенки из деревянных брусочков, несколько мужчин у конвейера по очереди кидали в них палкой. Где-то под улюлюканье дрались полуголые, усыпанные грубыми татуировками… гиганты, не люди. Наконец, в расчищенном от машин центре зала люди пинали друг другу тканевый мяч. Несмотря на просторность помещения, в нём стоял едкий запах пота.

Каким-то чудом во всей этой суете Теодориан выцепил фигуру своего еретика. Тот взбирался по лестнице в будку, откуда раньше смотритель наблюдал за рабочими. В маленьком окне горел свет и мелькали бритые головы. Лавируя между дерущимися и бегущими за мячом, Дор пробрался к лестнице и стал карабкаться на самый верх. Высота была ему непривычна, руки вспотели, и он изо всех сил прижимался к поскрипывающим ржавым прутьям.

Взобравшись, Теодориан отряхнул пальто, отдышался и лишь затем ворвался в комнату смотрителя. За столом сидели люди с картами – ещё одним атрибутом Людуса – и фишками. Они посмотрели на критикария с почти враждебным недоверием, но никто не пошевелился.

– Вы к нам в партию? – спросил один, с густой чёрной бородой и большими руками.

– Н… нет.

Теодориан быстро оглядел комнату, однако не нашёл того, за кем гнался. «Не спрыгнул же он отсюда…». Дор выскочил из комнаты и облокотился на перила, осматривая нижний этаж. Что-то белое мелькнуло в углу зала, и, прищурившись, Теодориан разглядел еретика. Целого и невредимого, хотя другого пути, кроме лестницы, по которой забрался Дор, не было. Вероотступник снова торопливо сбегал. Критикарий поспешил вниз, и лишь тогда его догнала мысль, что никто не пытается его остановить. Подозрительно, но удобно.

На секунду Теодориану показалось, что он окончательно упустил «добычу», но затем пшеничные волосы выскочили словно из ниоткуда. Пожалуй, пора было задаться вопросом, не сошёл ли сам Теодориан с ума, ведь он уже начал думать, что еретик не просто перебегал из одного подполья в другое, он… как будто вёл куда-то служителя Элитереля. Абсурдность этой мысли затмевалась гордыней: день ото дня Теодориан читал об избранных, с которыми происходили невероятные вещи, просто потому что так было нужно. Всего лишь вымысел, но теперь нечто похожее происходило с ним? Нельзя, нельзя было отворачиваться от такого шанса.

***

Еретик, а за ним и Теодориан вернулись в черту города, впрочем, некоторые жители обходили это место стороной. Район бедняков. Тех, кто так и не определился, какому Артэ поклоняться, или крайне редко прибегал к ритуалам… Конечно, среди бедняков были не только отступники, и не все отступники обязательно становились беднотой – была, например, Айна, жившая в богатом доме, несмотря на отсутствие веры. Торжество разума предполагало свободу выбора, иначе это была бы тирания, убивающая всякую мысль. Никто не отвергал неопределившихся… скорее они сами своим упрямством изводили себя до нищеты – Дор так считал.

Поэтому, когда Теодориан погнался за странным еретиком, он ожидал оказаться примерно в таком месте. После запрета на поклонение Людусу его последователи попрятались по тёмным углам, ведь на большее не были способны – все знали, что Людуса выбирают слабые духом. Однако сегодня Дор увидел, что в городе есть ещё как минимум два притона, среди которых – дом богатой семьи. Даже если это была юношеская забава сына уважаемого адвоката, тёмное учение снова проникало в умы людей – тревожный знак. Уверенность, которой критикарий был исполнен в начале погони, улетучилась, враг оказался сильнее и больше, чем можно было вообразить.

Еретик вошёл в бывшее бомбоубежище. После войны некоторые из них оставили как памятник для будущих поколений, однако на поддержание убежищ в надлежащем состоянии ни у кого не было ни сил, ни времени, ни денег, и теперь по всему городу стояли осевшие, поросшие мхом бункеры, в которых столетие назад суримцы прятались от солдат с Тормантских Земель. Вполне оправданное место для еретиков Людуса – Артэ, развязавшего войну.

Внутреннее убранство бомбоубежища заставило Теодориана на мгновение застыть в дверном проёме с открытым ртом. Здесь тоже царила мутная полутьма, однако дым был куда более плотным и будто синеватым; то тут, то там раздавалось шипение, с которым выходили новые струйки этого тягучего тумана. Свет же в убежище поддерживали не свечи или масляные лампы, а… экраны. Такие критикарий видел только в посольствах Тормантских Земель, ведь для их запуска требовался эфирий. Синий дым со странным искусственным запахом выделялся именно при использовании этого редкого и – что куда важнее – ценнейшего газа.

Внезапно всё встало на места: торманцы, за сотню лет не умерившие захватнический голод, пустили по венам страны еретическое учение, чтобы ослабить народ.

Теодориан стал всматриваться в лица присутствующих – кто мог оказаться тормантским разведчиком? Люди в убежище выглядели опьянёнными: они улыбались, прикрывали глаза; те, кто сидел на диванах, массировали друг другу плечи. Внимание критикария привлекли двое людей, стоявших у стены с книгой в руках. Они были настолько поглощены чтением, что едва не рвали обложку. Что было на самой обложке, Дор разглядеть не мог, да и вряд ли стремился узнать. Он уже собрался подойти к незнакомцам, обругать за небрежное обращение с книгой, когда кто-то на всей скорости влетел в него. Теодориан увидел только копну пшеничных волос: снова тот еретик! Он нервно озирался по сторонам, но, потерпев поражение в поисках загадочного чего-то, выскочил из убежища. Критикарий вновь пустился в погоню.

III

На улице стемнело, но людей по-прежнему не было – в полях продолжались празднования Божественного Касания. Еретик шёл всё быстрее, потом перешёл на бег. Вскоре стало ясно, что он направляется в сторону площади Шести Храмов. Тёмные мысли заполонили голову: неужели все эти годы отступники проводили опасные ритуалы, пока народ веселился в полях? Кто знает, не окутан ли уже весь город их тайными нитями?

Еретик ожидаемо скрылся в заброшенном храме Людуса. Теодориан медлил. Сегодня он уже побывал в местах, кишащих опасностью, но храм не мог сравниться ни с одним из них. Сколько бы ни высмеивали, ни принижали Людуса благонадёжные жрецы, изгнанный бог – страшное создание, а его бывшее логово могло таить вещи ужасные. Действительно ужасные, не поддающиеся объяснению. Дор спрашивал себя: готов ли он? Конечно, жизнь в уединении от близких закалила его характер, да и рядом не было никого другого, кто мог остановить еретика… Мысли о славе, которая ждала критикария – к тому моменту, наверное, уже жреца, – помогли решиться зайти за тонкий фасад «ратуши» и ступить в темноту храма.

Здесь пахло разложением: сыростью, ржавчиной и тухлостью сразу. Кожу лизнул холодный ветер. В тишине было слышно, как капля стукнулась о землю. Со стен свисали не то лианы, не то обрывки ткани. Но куда удивительнее было другое: как только Теодориан оказался внутри, он ощутил лёгкую, но настойчивую грусть, будто снова и снова бередили старые раны. Это ноющее чувство в груди причиняло почти физическую боль; на глаза даже навернулись слёзы, но критикарий решил, что это из-за затхлого запаха.

Дор медленно, осторожно шёл по коридору из арок, пытаясь разглядеть, что ждало его впереди. Вскоре он оказался в просторном зале. Потолок обвалился в нескольких местах, каменные глыбы поросли мхом. Здесь, прямо на полу, сидел еретик. Теодориан быстро скрылся за колонной, как раз перед тем, как безумец повернул голову в его сторону.

– Кто здесь? – спросил высокий голос.

Теодориан выругался про себя: почему он забыл об осторожности и шёл, громко наступая в лужи?

– Пожалуйста, покажись. Мне… не помешала бы компания.

Критикарий положил руку на грудь – туда, где с обратной стороны пальто была пришита петелька для кинжала, – медленно выдохнул и вышел на слабый лунный свет.

– Я не один из вас.

– Знаю. Я весь день чувствовал твоё присутствие. И очень кстати, что ты и теперь последовал за мной. Похоже, я не справлюсь один.

– Я же сказал: я не поклоняюсь демону! И участвовать в ваших игрищах не собираюсь, – в отчаянии Дор выхватил кинжал. Еретик даже не дрогнул. – Я пришёл, чтобы арестовать тебя.

Еретик улыбнулся.

– Боюсь, это невозможно. Видишь ли, я тоже не «один из нас», – он поднялся с пола. – Моё имя Людус. Да, тот самый, который «демон». Сегодня же день Божественного – ну, нашего – Касания… вот я и спустился на землю, а обратно, – еретик оглядел зал, с досадой всплеснув руками, – никак. Думаю, если провести ритуал…

Всё это время Теодориан медленно приближался к еретику и теперь стоял на расстоянии вытянутой руки. Он жестом остановил «Людуса».

– На меня твои бредни не действуют. Так. Я не хочу применять силу, поэтому просто… иди впереди меня. И держи руки за спиной.

Еретик посмотрел на Дора без намёка на какую-либо внятную мысль, кивнул и послушно сцепил руки. Теодориан направил на отступника кинжал и повёл к выходу.

***

Критикарий окинул площадь уже откровенно испуганным взглядом. Еретик был у него в руках, но что теперь? Вести к меценату или в полицейский участок – сейчас поздно, да и в день Божественного Касания вряд ли кто-то работал… «Придётся запереть на ночь у себя… чего бы мне это ни стоило».

Шли в полной тишине. Еретик выглядел абсолютно спокойным, а вот Теодориана и тишина, и безмятежность «заключённого» напрягали до невозможности. Он чувствовал каждый удар беспокойного сердца.

Теодориан взглянул на крепкие стены с мраморными колоннами – и усомнился в их крепости; проходя по коридору, видел, сколько предметов – по большей части роскошных безделушек – могли стать орудиями убийства в руках умалишённого.

Критикарий разместил еретика в гостевой комнате. Ставни он запер со стороны улицы, дверь закрыл на ключ, который взял с собой в спальню. Наконец, Дор мог выдохнуть хотя бы с небольшим облегчением.

Он лежал на кровати, раскинув руки. По потолку растекались разводы голубоватого, как эфирий, лунного света; каждый час гудели часы, но в целом комната была окутана спокойствием и тишиной. Неспокойна была лишь душа критикария. Он представлял, как в домах по всему городу празднуют день Касания, и никому не приходится думать о запертом в соседней комнате еретике; как горят лампы, смеются люди и звенят бокалы. Представлял, как после полуночи праздник перенесётся в поместье Фэй, и Айна будет вести непринуждённые, хоть и так ненавистные беседы с лицами из ордена Драмаса. Даже родной дом, такой же, каким Дор его помнил, проникал в мысли. Уж там сейчас точно торжество лилось через край – отец никогда не упустит шанса покрасоваться своими богатствами.

Стоило представить довольное лицо родителя, руки сами сжались в кулаки, губы вытянулись в тонкую полоску, и в конце концов Теодориан ударил по вышитому золотыми нитями покрывалу. Было вроде и жгуче досадно: счастье проходит мимо критикария, а он должен давиться одиночеством – но в то же время до чего унизительной ощущалась жалость к себе!

Внизу раздался жуткий грохот. Сначала Теодориан лишь в раздражении сдвинул брови, решив, что это слуги: как раз недавно на замену прежним непутёвым бестолочам пришли новые лица. Новые, незнакомые лица, таившие непредсказуемую угрозу. Крадущееся чувство тревоги подступило к горлу. Критикарий вскочил с кровати, взял с камина старинный подсвечник и примерился: достаточно тяжёлый, чтобы защитить своего владельца, если придётся. «Лучше бы, во имя Шести, не пришлось».

Теодориан порывался вернуться в спальню, спрятаться, переждать… и всё же спустился на первый этаж, стараясь не наступать на половицы, которые, по его памяти, скрипели чаще всего. Ему показалось, шум донёсся с кухни. Чем ближе критикарий подходил к двери, тем больше убеждался, что был прав. В комнате до сих пор слышались звуки возни. На мгновение Дор остановился: сколько человек скрывалось за дверью? Судя по шагам – минимум двое, хотя голос был только один, высокий и шипящий.

Надо действовать быстро, тогда он застанет их врасплох! Теодориан с силой отворил дверь, так, что та ударилась о стоящие у стены корзины с овощами. Критикарий тут же забегал глазами по комнате. Ставни на одном из окон были распахнуты, стекло разлетелось по полу. Посуда попадала с кухонных тумб, один подвесной шкафчик был открыт настежь… Главное: посреди комнаты, между столами лежала, распластавшись на животе, женщина. Её чёрные кудрявые волосы лезли в лицо, она плевалась и тяжело дышала. Недалеко от неё лежал нож для разделки мяса, а подняться женщине не давал… Теодориан заморгал, не веря глазам. Это был арестованный им еретик. Он сидел на спине у женщины и держал её руки. В отличие от неё мужчина был совершенно спокоен и даже улыбался. Эта улыбка, словно пощёчина, выдернула Теодориана из оцепенения.

– Что здесь происходит? Я сейчас позову полицию!

– Подождите, господин Теодориан, не торопитесь, – тихо засмеялся еретик. Дор не мог вспомнить, называл ли своё имя.

– Сдохни, вонючий критикарий! – шипела женщина, вырываясь. – Сдохни здесь и сейчас, ты, животное! Бездушная гнилая тварь…

– Я расскажу, как всё было, – непринуждённо продолжил вероотступник. – Я вышел на задний двор подышать свежим воздухом, – хотя Теодориан был уверен, что запер дверь, – и встретил эту женщину. Она вела себя весьма скрытно. Я подумал, у вас с ней назначено свидание – тайное свидание. Я не хотел мешать, я бы подождал, пока она уйдёт! Но она зашла с заднего двора и стала ломать ставни. Я решил, что ни одна пассия не будет портить имущество своего возлюбленного, потому вмешался. Однако Ваша гостья была так взволнована, что начала со мной драку, и вот: мы лежим на кухонном полу, а окно окончательно разбито.

– Заткнись и отпусти меня! – снова закричала женщина.

– Это всё? – срывающимся голосом вставил Теодориан. Глаза его округлились и блестели.

– Всё, что известно мне, – ответил еретик. – Зачем эта госпожа проникла в Ваш дом, я не знаю.

– Потому что брат Теодор должен сдохнуть, как бешеная собака! Он подлый, бездушный, жестокий урод!

– Если позволите заметить, – мужчина перешёл на нарочито громкий шёпот, – Ваша гостья явно находится под воздействием сильных эмоций… и спиртного. Только в таком состоянии люди выражаются столь резко.

– Я позову полицию, – закивал Теодориан, отходя к двери. – Сейчас же. И вас обоих арестуют.

– Боюсь, в полиции мне не место…

– Верно, твоё место на виселице, но всему своё время. Часовой! Полиция!

Теодориан выбежал в коридор, наскоро поставив подсвечник на столик. У самых дверей его нагнал еретик, схватил за плечи и развернул к себе.

– Пожалуйста, милый Теодориан, не говори обо мне. Я оказался в затруднительном положении и не уверен, что мытарства по вашим инстанциям мне помогут, – отступник был выше Дора, поэтому слегка горбился. – Ну же, я ведь спас тебе жизнь!

Позади послышался топот, и уже через мгновение в тёмном коридоре сверкнуло лезвие ножа, за ним два бешеных глаза, а после раздался дикий крик, переходящий в рычание. Теодориан всё видел. Ему захотелось вдруг заплакать, когда он понял, что женщина несётся прямо на него, а он не может даже пошевелиться, потому что этот сумасшедший вцепился ему в плечи. И всё же эти последние секунды показались критикарию самыми сладостными в его жизни.

Еретик стоял к женщине спиной и не мог её видеть, однако в решающий момент, когда она уже занесла нож, резко развернулся, чётким ударом выбил острый предмет из её руки и тут же, схватив преступницу за запястье, скрутил и прижал к стене.

Теперь на шум сбежались из своих комнат слуги. Кто-то моргал заспанными глазами, кто-то удивлённо открыл рот. Теодориан встретился взглядом с еретиком.

– Дважды, – всё так же спокойно заметил тот. – Я спас Вам жизнь дважды.

Теодориан кивнул и обратился к слугам.

– Позовите часового. Эта женщина ворвалась ко мне и пыталась убить.

Слуги перепугались сильнее прежнего, двое тут же выскочили на улицу и стали громко звать на помощь. Остальные косились на странного мужчину, не дававшего преступнице сбежать.

Старый часовой с густыми бакенбардами потирал слезящиеся от зевоты глаза. Он долго рассматривал женщину, затем поджал губы и покачал головой.

– Я знаю её, святой отец. Маргарет Истресс. Живёт со мной по соседству. Недавно потеряла мужа, тоже из вашего Храма.

– Это ты, гад, погубил его! – Маргарет метнулась к Теодориану, но не смогла вырваться из на удивление крепкой хватки еретика.

Часовой потёр переносицу:

– Вы говорите, отец Теодориан, она пыталась убить Вас?

– Господин. Она сломала ставни и разбила окно, проникла в дом, взяла мой нож и уже занесла его надо мной! Меня спас мой… приятель, – Дор покосился на еретика, но тот не заметил ни этого взгляда, ни предложенной «дружбы». Он сосредоточенно и с каким-то жаром рассматривал лицо преступницы.

– Почему Вы не спали в такой час?

– Что за вопросы! – вспыхнул критикарий. – А Вы бы уснули, если бы услышали в доме звук бьющегося стекла? – он со злобой посмотрел на женщину. – Истресс… А ведь я помню эту фамилию. Бездарный большой ребёнок: его опусы были до ничтожного смехотворны. И ушёл он, как ничтожество. Может, оно и к лучшему.

– Дор, не надо… – одними губами прошептал еретик.

– Я убью тебя!

С новым порывом Маргарет кинулась на критикария, но теперь её держали уже двое: еретик и часовой. Последний, сглотнув, достал наручники и запер в них руки женщины, после чего под локоть повёл её к дверям.

– Простите за беспокойство, господин критикарий. Я прослежу, чтобы её наказали…

– Уж будьте так любезны, – Теодориан со звуком захлопнул за ними дверь.

Он упёр руки в бока и повернулся к сбежавшему из своего заточения еретику. Тот прижал ладони к груди и, кажется, готов был заплакать, настолько страдальческим выглядело его лицо. Как только всё утихло, слуги снова попрятались по своим комнатам, так что спектакль с дружбой можно было не продолжать.

Теодориан вздохнул и махнул рукой в сторону коридора.

– Ну всё, погулял и хватит. Возвращайся в комнату… не знаю, как ты выбрался, но больше я такого не допущу.

– Мы можем поговорить? – еретик развернулся и чуть не врезался в подгонявшего его критикария.

– Завтра будем разговаривать. Стану я тратить на тебя драгоценные часы сна, отребье.

Дор толкнул еретика в плечо, однако тот и не думал сопротивляться. Он послушно вернулся в свою «тюремную камеру», только с помешательством тёр запястья.

– Завтра… да, до завтра можно…

Теодориан покачал головой. После всего случившегося в нём проснулась даже какая-то жалость к этому умалишённому.

IV

На следующее утро Дор постучался, прежде чем войти, – впрочем, он тут же задумался, зачем сделал это, если шёл к преступнику и сумасшедшему. А затем с той стороны дёрнули ручку, и критикарий понял, что постучал к тому же в запертую им самим дверь. На груди ведь висел ключ, о котором Дор почему-то забыл… «Видимо, прошедшая ночь совсем меня измотала, – вздохнул он. – С трудом верится, что говорю такое: сдам этого еретика и отпрошусь в отпуск, буду целыми днями писать свой опус».

Войдя в комнату, Дор отшатнулся, быстро заморгал, а затем нахмурился. Он былуверен, что вчера еретик был в потрёпанной рубашке и старых штанах, с взъерошенными длинными волосами. Сейчас же на голове у него красовалась стильная причёска – завитые локоны, высокая чёлка, – да и сами волосы стали ярче. Наряд же… Бледно-розовая полупрозрачная блуза, корсет подозрительно женского кроя с цветочной вышивкой, облегающие кожаные штаны и высокие сапоги… Такой одежды отродясь не было в этом доме! А если отступник украл её, то как и когда?

– Откуда у тебя… это? – выплюнул Дор, указав прежде всего на неприлично яркий корсет.

– Сделал, – улыбнулся еретик. – За ночь сил прибавилось, освоился, вот и получилось.

Теодориан закатил глаза: он и забыл, что этот умалишённый считал себя Людусом.

– А ночью как выбрался из комнаты?

– Просто вышел.

– Было не заперто?

– Не знаю. Я не обращаю внимания на такие мелочи.

– Ну всё, хватит. Кончай этот маскарад. Твоё имя?

Еретик посмотрел на Теодориана даже как-то жалостливо и похлопал по плечу. Дор проследил за его рукой с нескрываемым отвращением.

– Неудивительно, что ты мне не веришь. Я говорил им: раз в год – это мало, люди достойны более частых встреч. Ну… что бы такого сделать, чтобы доказать тебе? У меня была мысль превратиться в тебя, но, боюсь, второго перевоплощения я не выдержу. А! Могу вот…

Еретик развёл руки, и между ними плавно поплыла колода карт, подпрыгивая и переворачиваясь, как фигурки на карусели. Теодориан лишь скривил рот.

– Убери это сейчас же. Ещё раз достанешь – прибью на месте. Последний раз спрашиваю: кто такой, как зовут?

– Хорошо, а если так…

Иноверец сел на корточки и сложил пальцы домиком. Сначала ничего не происходило, и Теодориан уже хотел прервать этого полоумного грубым пинком, но тут в воздухе сгустился лиловый туман, и в следующее мгновение Дор увидел… персонажей своей книги. Тайная рукопись, о сюжете которой не знала даже Айна. Перед Теодорианом абсолютно точно стояли маленькие копииего героев. Они двигались именно так, как представлял Теодориан; были одеты так, как он описывал. Критикарий раскрыл рот и сделал неуверенный шаг к еретику. Фигурки персонажей поклонились друг другу, произнесли:

– Сегодня.

– Свершится.

И испарились. Теодориан ещё несколько секунд смотрел на место, где они только что стояли.

– Как ты… – он протёр глаза кулаком. – Сделай это ещё раз!

В ответ – смешок. Дор поднял глаза на еретика и натолкнулся на его взгляд, покрытый той же лиловой пеленой. Только сейчас критикарий заметил, что глаза у еретика были бледно-сиреневого оттенка. Теодориан знал, что у людей такое бывает, но после увиденного…

– Так ты и правда?..

Людус кивнул.

– Пожалуйста, не веди меня к жандармам.

– Не бу… – пелена очарования спала, критикарий нахмурился сильнее прежнего. Теперь не было сомнений: перед ним сидел демон-Артэ! Опасное существо, которое чуть не заманило критикария в свои сети. Лучше бы это был обычный еретик.

– Теперь ты готов меня выслушать, Теодориан?

– А что тут слушать? Надо… – Дор закусил губу. Охотник из него был так себе, если он чуть не выдал жертве свои планы.

– Боюсь, это невозможно, – Людус ответил так, будто критикарий всё же произнёс фразу целиком. – Если «убить» меня привычным образом, я продолжу ходить по земле с дыркой в груди, или как ты собирался это сделать…

– Ладно, ладно! Объясняйся, только без фокусов.

– На фокусы у меня не осталось сил, всё ушло на доказательство, кто я такой, – усмехнулся Людус. – Вчера я уже сказал, что спустился на землю, как полагается Артэ в день Касания. Скажем так, я не должен был этого делать, поэтому переход получился… сложным. Как видишь, я сейчас не очень похож на своих братьев и сестёр. Но я не мог не спуститься! Столько лет сидел смирно, а теперь… Что-то происходит среди моих бедных последователей, я это чувствую.

– Да. Происходит. Я успел заметить необычноеоживление в ваших клоповниках. Как во имя Шести мы могли пропустить такое? Так что проваливай назад в Цитадель и не высовывайся. Хватит нам и целой орды полоумных еретиков, а тут ещё разгуливающий демон!

– Я сам хотел вернуться ещё вчера вечером, пока Элитерель не хватился, но… не могу. Не получается.

– Что значит «не получается»? Разве ты не могущественный демон?

– Говорю же, я не должен был покидать Цитадель. Видимо, в попытке высвободиться я перерезал верёвку, с помощью которой нашёл бы дорогу назад…

– Что ещё за верёвка?

– Я фигурально. Суть в том, что я не смог пройти через портал, как раньше. Поэтому и хотел попросить помочь…

– Знаю я такую помощь! Всё это подозрительно похоже на ловушку.

– У тебя богатая фантазия для критикария, – тепло улыбнулся демон. – Ты как будто не на своём месте.

Теодориан бросил на Людуса взгляд, полный усталой ярости.

– Я не куплюсь на твои уловки.

– Послушай, хочешь ты этого или нет, но только ты можешь помочь мне вернуться в Цитадель, а это, вроде как, в твоих интересах.

– С чего это только я?

– Прости, привычка… Конечно, не только ты. Но вчера ты весь день за мной бегал, дома у себя оставил, я спас тебя от Маргарет… Давай уж честно: если бы я желал тебе зла, то позволил бы ей убить тебя. После такого ты слишком удачный кандидат. Но, если ты против, я поищу кого-нибудь другого…

– А я вот так возьму и отпущу тебя! Ладно, разрази тебя Лю…

Артэ лишь рассмеялся. Смех у него был звонкий и чистый, как у ребёнка, и разносился по комнате лёгким эхом.

– Не смущайся: если бы я мог сам себя разразить, я бы обязательно это сделал. Ну что, в путь? Нам только до моего Храма дойти.

– До Храма? – Дор аж взвизгнул. – Ты предлагаешь войти туда в разгар дня? У всех на глазах?

– Да, не подумал. Тогда придётся дождаться ночи.

Людус невозмутимо сел на пол, скрестив ноги. Теодориан тут же схватил его за шиворот и грубо поднял обратно, впрочем, Артэ не особо сопротивлялся.

– Я не собираюсь целый день держать в своём доме демона.

– Хорошо, я уйду.

– Я тебя не отпускал! Мне всё равно, кто ты – главное, что ты мой заложник.

– Тогда что ты предлагаешь?

Критикарий привык слышать в этой фразе упрёк, но у Людуса она прозвучала искренне и даже с восторгом. Как будто это была… игра. Теодориан дёрнул плечами.

– А у безумцев, которые тебе поклоняются, нет какого-нибудь тайного прохода в храм?

– Молодец, Теодориан! Я не знаю.

Критикарий вздохнул, не решаясь кричать на демона, хотя тот обладал воистину неземной способностью раздражать своими ужимками.

– Разве ты не провёл весь вчерашний день с этими полоумными?

– О, нет! Они меня не видели. Если им так удобнее… я не стал мешать, – почему-то несмотря на прежнюю беспечность казалось, что Людус… огорчён? Не то чтобы Теодориану было дело до чувств демона. – Хотел просто проведать их. Но клубы-то я как-то нашёл. Могу попробовать так же поискать этот тайный проход.

– Притоны, – только и отрезал Дор.

– Мои люди называют их клубами, но, если тебе больше нравятся притоны, буду говорить так.

Теодориан махнул рукой: «Плевать, пробуй уже». Артэ сел на пол, закрыл глаза и простёр перед собой руки, как это делали слепые попрошайки, чтобы вызвать жалость у прохожих. Кончики его пальцев задрожали. Он выдохнул, и изо рта повалил лиловый пар, такой же, какой окружал фигурки героев Теодориана. Критикарий заметил, что и из его собственного рта вырывается такой же пар, и зажал рот рукой.

Людус сидел так с минуту, затем резко открыл глаза и прыжком поднялся на ноги.

– Проход есть, и совсем рядом.

– О, Шесть… Прямо в сердце города. Недопустимо. Идём.

Они спустились на первый этаж, стараясь не попадаться слугам, когда Дор вдруг остановился. Снял с крючка дорожный плащ и бросил его Людусу.

– Надень это. В твоём маскараде нас точно заметят.

Артэ кивнул и накинул плащ на плечи.

***

Проход располагался недалеко от места, где Дор обыкновенно встречался с Айной. От этого сердце с болью сжалось: сколько времени они находились в опасности, пока беспечно беседовали и наблюдали за раскатистыми волнами? Теодориан прибавил шаг, желая побыстрее покончить с этой историей.

Днём в Храме было так же темно, как и ночью – неудивительно, ведь ратуша накрывала старое здание, словно колпак. Ноющее чувство в груди, будто бередят старую рану, вернулось, Дор неуютно поёжился. Ещё тревожнее было от того, что теперь рядом находился демон, которому и был когда-то посвящён этот Храм.

– Ну, давай, делай, что ты там хотел, – поторопил критикарий.

– Хорошо, хорошо. Ты должен сыграть со мной.

Людус чуть ли не ткнул критикарию колодой карт в нос. Дор посмотрел на неё так, будто это были чьи-то окровавленные органы.

– Мы так не договаривались!

– Ты и не дал мне всё объяснить. Это и есть мой план: я Артэ Игр, нахожусь в своём Храме. Если человек совершит привычный мне ритуал, моих сил должно хватить, чтобы пройти через портал обратно в Цитадель.

Видимо, Теодориан выглядел настолько искренне напуганным, что Людус спрятал карты и отошёл на приличное для нормальных людей расстояние.

– Я понимаю, как дико это звучит для тебя. Но ты ведь изгоняешь меня, верно? Необходимый акт храбрости, чтобы спасти всех.

– А ты и рад быть изгнанным!

– Я думал, ты уже понял, что я говорю то, что человеку хочется слышать.

– То есть ты не считаешь, что тебя изгоняют? Может, ты вообще обретёшь больше сил после этого ритуала?

– Я так и сказал, да. Мне ведь нужна сила, чтобы вернуться в Цитадель. А я хочу вернуться. Пока нет смысла искать поддержки у людей – даже если я подниму восстание, другие Артэ отберут у меня всё, стоит мне появиться в Цитадели, а значит…

– Тебе не одолеть Шесть.

Людус беспечно пожал плечами.

– Тебе же лучше, если ты прав – меня просто уничтожат, и всё будет кончено.

Кто бы мог подумать, что Артэ Игр может обладать таким коварством и хитростью! В слоях его лжи можно было запутаться, как в клубке ниток. Ни один человек не стал бы так разговаривать – впрочем, Теодориан и без того верил, что перед ним не человек. Однако и другие Артэ вряд ли вели себя так… демонически. Омерзение настолько наполнило Дора, что он выхватил карты из рук Людуса и рухнул на колени.

– Начинаем. Говори, как играть.

Игра, которую показал Людус, была знакома Теодориану со времён послушничества, но он никогда не думал, что придётся самому принять в ней участие, пусть и ради благой цели. С изгнанным Артэ… Критикарий неотрывно следил за демоном, пытаясь распознать малейшие признаки ловушки, однако даже пресловутый лиловый туман не клубился вокруг. Когда партия была окончена – в пользу Людуса, естественно, – тот встал, прокрутившись вокруг себя.

– Ничего.

Дор бросил карты на землю и судорожно отряхнул руки.

– А что именно должно было произойти?

– Ну, я думал, что увижу… дверь или что-то такое. Сюда я вошёл через дверь, обыкновенную дверь! Ну, для нас обыкновенную: все Артэ так делают в день Касания. Но… – он развёл руками. – Ничего. Ни намёка.

Вопреки дикому желанию как можно скорее сбежать, Теодориан задумался. Разумеется, он хотел удостовериться, что демон покинет земную обитель, но ещё критикарий терпеть не мог оставлять проблему нерешённой. Даже такую проблему.

– Значит, дверь… Ты просто её видишь?

– Ну, да. Не знаю, отличается ли моё зрение от твоего, но это точно… такое своеобразное ощущение?

Критикарий резко выставил перед собой указательный палец.

– Как ты сказал, ощущение? А… вчера почему ты спустился?

– Почувствовал, что… А-а-а, я понял, к чему ты. Раз почувствовал что-то среди своих последователей, там и стоит искать. Молодец, Теодориан!

– Так, во-первых, не смей кормить меня своей демонической лестью, во-вторых, никакие они не последователи, а простые еретики, а в-третьих… Не теряй время, отправляйся к своим… ну…

– Разве ты не пойдёшь со мной?

Дор замотал головой. Перед глазами возникли образы вчерашнего дня: десятки еретиков, которые, словно тряпичные куклы, бесцельно бродили по залу, протягивали руки к Теодориану, утопали в синеватом дыме экранов. Идти к ним в одиночку уже было отчаянным поступком, а идти в компании их повелителя-демона… Дор невольно обхватил плечи руками.

– Ладно, – лишь подмигнул Людус, направляясь к выходу. – Ты уже сильно помог мне. Спасибо. Надеюсь… Впрочем, неважно.

Его светлая фигура стала удаляться, притягивая каждый лучик, проникающий в храм, и в этот момент новая тревога забилась в груди критикария. Он колебался несколько секунд, а затем, ненавидя себя каждой клеточкой тела, побежал догонять Артэ Игр.

– Стой!

Людус обернулся. Выглядел он совершенно не удивлённым.

– Я пойду с тобой. Чтобы ты не поднял восстание у нас за спинами.

– Хорошо.

Артэ тепло улыбнулся. Это приторное дружелюбие заставляло душу трепетать куда сильнее, чем хотелось бы. Обычно такие наивные люди просто раздражали Теодориана, но раздражали, как нечто незначительное, чему не стоит даже уделять время. В мягкости Людуса было что-то… парадоксально повелительное, а значит, привлекательное – к чему хотелось тянуться. Тянуться! Он же демон, разве может праведный слуга Шести желать приблизиться к нему? Раздражение, запретное желание, стыд и злость на собственную слабость – как могло одно существо вызывать разом столько эмоций?

V

В борьбе с назойливыми мыслями – а может, это Людус позаботился, чтобы враг не запомнил дорогу – Теодориан не заметил, как они оказались в подвале. Снова подвал. Сложно было сказать, был ли это один из притонов, которые Дор «посещал» вчера, они все выглядели одинаково неприятно.

Критикарий огляделся, нахмурившись.

– Мы что, даже не выходили на улицу?

– Ага, в храме был ещё один лаз.

Людус как ни в чём не бывало открыл люк и выбрался из тоннеля. Критикарий в нерешительности полез следом, опасаясь оставаться один.

Они оказались в маленькой душной комнате, обнесённой деревянными панелями с рисунками. Дор снова увидел странные экраны, а в углу – диван и стол с потёртыми карточными шкатулками, мешочками, досками и фигурками. Над каждым экраном, положив руки на кнопочную панель, склонился человек, но, казалось, никто не заметил появления чужаков. И всё же беспокойная дрожь пробежала по телу Теодориана.

– Ну, чувствуешь что-нибудь?

– Сейчас…

К мужчинам подошла… Дор не поверил своим глазам. Белокурые прямые волосы, чёрные глаза, широкая челюсть, тот же шрамик над верхней губой…

«Айна?», – хотел воскликнуть критикарий, но в последний момент одумался и не стал выдавать себя.

По лицу девушки, ещё более бледному, чем обычно, было понятно, что и она узнала возлюбленного. Айна впилась в Теодориана неподвижным, злым взглядом, как дикий зверь, готовый в любой момент напасть. Дор не то что не видел её такой, он и помыслить не мог, что хрупкая девушка была способна источать такую ненависть, не произнося ни слова.

Людус встал между ними, хлопнул в ладоши и растянул свою нелепую гримасу.

– Ты, должно быть, Айна? Мне про тебя рассказал Реко. Как я рад, что нашёл твой клуб – да хоть какой-нибудь клуб! Я думал, всю жизнь буду молиться Людусу у себя в комнате, пока все спят. Ах, да… Людовик. А с этим последователем я познакомился по дороге. Мы можем остаться?

Айна переменилась в лице, когда посмотрела на «Людовика»: брови дрогнули, в глазах застыла тоска и жалость, в уголках губ – лёгкая улыбка. Девушка положила руку на плечо демону и повела вглубь комнаты:

– Конечно, Людовик. Ты в первый раз в клубе? Ты будешь в восторге от МФЭС! Правда, все пока заняты. Можешь понаблюдать, а я сейчас подойду, ладно?

Людус бесцеремонно сбросил плащ, отдав его Дору с небрежным «спасибо», с охотой подошёл к одному из экранов, и человек, стоявший за ним, гостеприимно подвинулся в сторону.

Плечо Теодориана больно сжала женская рука.

– А как твоё имя, последователь? – Дор прямо-таки слышал, как скрипят зубы Айны.

– Тео, – отрезал критикарий, заглядывая в тёмные глаза девушки.

– Что ж, Тео, позволь поговорить с тобой наедине. Ты выглядишь… потерянным.

Мужчина сухо кивнул, и они прошли в соседнюю комнату, служившую чем-то вроде кладовой. Как только за ними закрылась дверь, Айна с силой толкнула Дора к стене и подступила вплотную. В полутьме было ещё сложнее разглядеть что-то в её чёрных глазах, но подёргивающиеся брови выдавали клокочущий где-то в глубине страх.

Критикарий усмехнулся то ли с горькой иронией, то ли с облегчением.

– Всё это время…

– Не всё… Может быть, ты этого ещё не осознаёшь, но тебе под силу понять, почему я так поступила. Людус может спасти из самой глубокой тьмы, Дор.

– Он губит твою душу, – холодно вздёрнул брови критикарий. – Вот и всё.

Девушка отступила на шаг, высвобождая Теодориана из своей хватки. Тот сразу опёрся о стену – это должно было выглядеть непринуждённо, но больше было похоже, будто Дор боялся потерять опору.

– И что ты сделаешь? – Айна наклонила голову. – Убьёшь всех нас? Или заставишь других пролить чужую кровь? Ты погубишь свою душу гораздо, гораздо быстрее, Теодориан, – она осторожно подошла к возлюбленному и дотронулась ладонями до его предплечий, будто пыталась согреть в морозный день. – Но… я тебя знаю. Я не собираюсь просить сохранить нашу тайну, позволить жить, как прежде. Я хочу… показать тебе, что такое служение Людусу, а дальше решай сам. Всю жизнь выбор делали за тебя – скажи, разве я не права? Меценаты, семья, даже твой Артэ. Здесь у тебя есть свобода, и я хочу, чтобы ты её прочувствовал.

– Ты такая же, как твой демон – только бросаешь пыль в глаза. Как я должен верить после того, как ты лгала мне?

Айна виновато опустила голову – обезоруживающий приём; Теодориана одолевала любовь на грани с жалостью всякий раз, когда его возлюбленная так делала. Она, конечно, не знала об этом, но уже тогда Дор понял, что проиграл эту битву.

– Забавно… Я хотела сегодня сама всё рассказать тебе. Что служу Людусу несколько лет. И может, даже…

– О, нет, только не говори, что хотела завербовать меня в ваш «клуб».

– Дор, мне известно больше, чем тебе. Служение Людусу спасло меня. И я верю, потому что знаю, что мы оба многое пережили: Артэ Игр поможет и тебе…

– Ты, видимо, совсем обезумела, прячась по этим катакомбам. Ты же понимаешь, что после этого между нами… – произнести это оказалось сложнее, чем Дор думал, – всё кончено?

– Я предполагала такой исход. Но если хотя бы в какой-то момент твои чувства ко мне были искренни, дай мне шанс, позволь показать, что скрывается от твоих глаз, а затем делай, что сочтёшь нужным. Ну же, Дор, разве ты привык слепо следовать догмам?

– Замолчи! – однако Айна выглядела такой присмирённой, почти беспомощной, маленькой, что Теодориан тут же осёкся и подошёл к ней совсем близко, так, что кончик его носа почти касался её лба. – Один шанс. Если решу сдать вас – меня ничто не остановит.

Айна кивнула с глубокой серьёзностью, что совершенно не шло её несколько детской наружности. Теодориан провёл губами в дюйме от её лба, но в последний момент остановился. Глубокая рана от предательства пузырилась солью оставшейся любви.

– Мне нужно в храм, – мужчина похлопал возлюбленную по плечам. – Со вчерашнего дня там не появлялся.

– Разве вчера хоть кто-то был в храме? – усмехнулась Айна.

На мгновение Теодориан с недоумением посмотрел на подругу.

– Ах да, день Касания…

– Не поняла, ты забыл, что ли? Самый важный день в году, столько планов строил…

– Я был занят другим.

– Чем же?

Дор не собирался отвечать; он хотел лишь смерить Айну красноречивым взглядом, но в этот момент в комнату вбежал Людус.

– Айна… В общем, ты должна это увидеть.

«Людовик» почти дрожал и неровно дышал, и только Теодориан, зная, кто перед ним, видел, насколько отточенными были движения у бога игр, будто, что бы ни случилось, он знал, что это произойдёт.

Айна бросила испытывающий взгляд на Дора и ушла за Людусом. Дор колебался, но, закатив глаза, последовал за ними – в конце концов, если бы в его вкусе была грубая сила, он стал бы полицейским.

Они вышли в главный зал, и критикарий впервые имел возможность как следует рассмотреть обитель еретиков. Комната была небольшой, с покатым круглым потолком, без окон. Две противоположные стены были уставлены коробками с экранами, какие Дор видел вчера – тайна, с которой ещё предстояло разобраться. Расстояние между экранами было заполнено деревянными панелями с рисунками, сюжеты которых Теодориан не понимал. Конечно, он и не был большим знатоком живописи, но привык чувствовать себя скорее умнее остальных, чем единственным, от кого укрылся тайный смысл.

Все столпились у одного из экранов, за которым сидела девушка в чёрном платье. Она облокотилась на панель и прятала лицо в сгибе локтя. Тяжело, с монотонными стонами дышала. Людус встал позади девушки и по-отцовски положил руку ей на плечо, но та будто не почувствовала этого.

– Жанна пришла сюда после… ну… Жанна, покажешь? Можно?

– Стой, – осекла Артэ Айна. – Вы знакомы?

– Я слышал, как её имя произносят другие. Жанна?

Девушка что-то промычала, нащупывая рукой выпуклые кнопки на панели. В этом движении не было воли: так тело курицы бегает ещё несколько мгновений после того, как ей отрубили голову.

Людус осторожно поднял юбку Жанны до самого бедра. Критикарий хотел отвернуться, но мельком заметил что-то красное, и остановил взгляд на оголённых ногах Жанны. На бёдрах виднелись совсем свежие, крупные порезы. Три широкие ровные полосы и множество мелких струек крови. Дору стало не по себе.

– Странный вопрос… – Людус огляделся по сторонам. – Есть бочка? Или хотя бы таз?

– Что ты хочешь сделать? – недоверчиво сощурилась Айна.

– Нужна ёмкость, вода и лёд. Положить её туда, опустить голову, руки. Холод вернёт её.

Артэ с состраданием провёл по тёмным волосам девушки.

– Бочку я не найду, но лёд… Сейчас.

Айна стремительно скрылась за дверью.

Дор не решался снова смотреть на окровавленные ноги девушки, поэтому пристальнее всмотрелся в окружение. Экраны с кнопочными панелями казались ему по-особенному знакомыми; дело было не только в тормантских посольствах. Это было чем-то пока неуловимым.

Один из экранов горел, и, привыкнув к мерцанию, Теодориан с удивлением обнаружил нечто похожее одновременно на картину из Храма Пиктурны и постановку Храма Драмаса. По синеватому экрану время от времени пробегали чёрные полосы, но на нём совершенно чётко были изображены и даже двигались люди. Слева – мужчина с взлохмаченными волосами и шрамом на носу, справа – бледная девушка с нимбом над головой, улыбающаяся тому, кто смотрит в экран. Посередине мигала надпись: «Выбери».

Дор недоумённо, но с любопытством, скрываемым даже от самого себя, наклонил голову. Практики Людуса превосходно отражали безумие его последователей. Искусство других Артэ подразумевало созерцание, в этом и была его ценность – ты отдаёшься воле творца и тем самым восхваляешь созидательную природу человека. Как вообще можно было что-то «выбирать»?

Впрочем, критикарий не успел задать себе этот вопрос – вернулась Айна. Дор вспомнил, что это убежище находилось недалеко от его дома и, следовательно, дома Айны. Критикарий подошёл к девушке и стал наблюдать, как та накладывает на раны Жанны лёд в льняном мешочке.

– Только не говори, что стащила это у отца, – усмехнулся Теодориан, чем тут же заслужил несколько осуждающих взглядов. Нет, он тоже волновался за девушку, но какой смысл причитать? Теодориан поступал так и с самим собой – не впадал в уныние даже в тёмные времена, просто продолжал действовать. До сих пор работало.

– Нет, не так.

Людус нетерпеливо отодвинул Айну, достал лёд из мешочка, взял его в обе руки и довольно грубым для сострадательного существа движением положил на макушку девушки, а затем провёл до висков.

Жанна резко вдохнула и выпрямилась.

– Всё, всё, мне легче, правда, – её голос был сиплым и низким, но взгляд и правда прояснился. – Можно я просто сыграю в «Север-Север», ладно? Он всегда спасал меня, всегда.

«Всегда»? Невольно критикарий задумался, сколько же лет поклонники Людуса скрывали своё подполье, при этом успешно развивая его. И почему Дор узнал об этом только сейчас, да ещё таким нелепым образом…

Айна дёрнула что-то позади стойки с экраном, после чего он загорелся.

– Мне тоже, – чуть помолчав, добавила белокурая девушка.

Она встала рядом с Теодорианом и скрестила руки на груди. Взгляд её был пригвождён к экрану, она слегка дёргала уголками губ.

– Посмотришь? – видимо, она обращалась к Дору. – Я хотела дать тебе самому поиграть, но с непривычки сложно управлять персонажем, и это выбивает из погружения.

– На каком языке ты сейчас это сказала?

Айна наконец перевела взгляд на возлюбленного… или уже нет.

– В Храме Элитереля нет слов «персонаж» и «погружение»?

– Есть, но никто не говорит «управлять персонажем». И да, правильно «вырывает из погружения», а не «выбивает».

– Ну, мы сейчас и не в Храме Элитереля, если ты не заметил.

С этими словами Айна вернулась к наблюдению за экраном. Происходящее там было сложно описать – возможно, критикарий Пиктурны справился бы лучше. Какие-то тёмные, сменяющие друг друга формы: пещеры, горные плато, трясины болот. Дор довольно скоро отвёл взгляд: движущиеся картинки его не интересовали, как бы внимательно ни наблюдали за ними остальные еретики. Однако критикарий снова посмотрел на экран с мужчиной и женщиной.

– Вообще-то я хотел спросить, – сам он не отводил взгляд, подождал, пока повернётся Айна. – Как это: «выбери»? Какой в этом смысл? Это тоже игра?

Девушка проследила за взглядом Дора и улыбнулась.

– А, «Пути». Кто не?.. А, неважно. Хочешь попробовать?

– А как… что делать-то?

– Я всё покажу, там просто. Я сама с этого начинала.

Она взяла руки Теодориана в свои и мягко, но повелительно положила их на кнопки на панели. Дор посмотрел на девушку с недоверием: он всё ещё злился на неё за ложь и потому не желал прикосновений, но её это будто не волновало. Она осмотрела руки критикария, удовлетворённо кивнула и перевела взгляд на экран.

– Выбери героя, от чьего лица ты хочешь пр… посмотреть на эту историю.

– Зачем выбирать?

– Давай сначала ты сам попробуешь, а потом спросишь меня обо всём?

– Какая тайна! Мы не в дешёвом детективе.

– Нет, но, если я спрошу тебя, что произойдёт в конце книги, которую я только начала читать, ты ведь не скажешь и к тому же засмеёшь.

– Ладно. Но как выбрать?

– Присмотрись к кнопкам. На одной косая черта – как шрам у мужчины. На другой круг – как нимб у девушки.

Теодориан послушно изучил кнопки, затем бросил взгляд на людей в экране и осторожно поставил ладонь на кнопку с чертой.

– И… просто жать?

– Просто – как листать страницы в книге.

Дор с силой нажал на кнопку.

– Смотри.

Когда критикарий снова перевёл взгляд на экран, мужчина уже стоял один и смотрел в ту сторону, где была девушка. Над его головой засветился круг – как Теодориан понял, луна. Мужчина на экране пошёл в её сторону.

На пути встречались развилки, и Дору каждый раз приходилось выбирать, куда идти и что отвечать прохожим, нажимая всё те же кнопки. Иногда, чтобы получить желаемый исход, кнопки приходилось быстро нажимать в определённом порядке.

В один из таких моментов персонаж на экране… погиб. Проиграл битву то ли бандитам, то ли инквизиторам в порванных рясах. Теодориан всплеснул руками.

– И вс…

– Смотри.

Всё потемнело, затем вдали появилась тонкая дорожка света. Мужчина встал, пошёл к свету и встретил девушку из начала игры. Он хотел прижаться к ней, но лишь прошёл насквозь. Посмотрев на свои полупрозрачные руки, мужчина стал седеть, и тут за их с девушкой спинами открылся просторный вид на землю, и было видно путь, каким прошёл Теодориан… то есть его герой.

– Он умер? – резко спросил Теодориан.

– Какая наблюдательность. Особенно для критикария.

– Я читаю книги, а это больше похоже на постановку в Храме Драмаса. Но я правильно понял?

– Да.

– А девушка… Он ведь её искал?

– Да.

– Значит, она тоже умерла? Он не успел спасти её?

На лице Айны уже давно застыла довольная ухмылка.

– Можешь сыграть ещё раз. В отличие от книг и пьес, у этой игры может быть совсем другая концовка в зависимости от твоих действий. Такого не увидишь в Храмах Шести, да?

– Возможно, это и к лучшему, да? – передразнил Дор. – Когда нужно было нажимать эти кнопки в определённом порядке, я растерялся. Я ведь не знал, что надо делать. Если бы не эти моменты…

Дор прикусил язык.

– Тебе бы понравилось? – Айна приподняла брови.

– В этом был бы хоть какой-нибудь смысл.

Айна вздохнула и отошла от экрана.

– Экранные игры делают для других последователей Людуса. Они знают расположение кнопок и в какие моменты их надо нажимать. Это я ещё показала тебе лёгкую игру для новичков.

– Не слишком амбициозно. Разве вы не хотите привлечь больше людей?

Только теперь Дор заметил, что комната… опустела. Лишь гудение экранов нарушало идеальную тишину.

– В другом клубе сегодня показывают новую ЭИ, экранную игру, – ответила Айна на один и сразу же на второй немой вопрос приятеля.

– Почему ты не пошла?

– Её создатель показал мне её заранее. Хотел, чтобы я разместила её в своём клубе.

– И много таких… клубов?

Айна пожала плечами с деланным безразличием.

– Не знаю. В Дорогвоне – хватает. В других городах – правда, не знаю. Нас не смогли уничтожить полностью, но всё же мы не настоящее подполье, как ты мог подумать. Просто пытаемся выжить.

– Прячась за своими экранами, – Дор выискивал что-то глазами. Кого-то. Людуса не было видно. Сумел ли он подняться в Цитадель, понаблюдав, как люди творят его практики? Очень, очень хотелось в это верить.

– Как служители других Артэ – за их творениями, – в голосе Айны слышались холод и обида, но вместе с тем усталость. – Почему ты обвиняешь только игры?

– Действительно, почему.

Теодориан сунул руки в карманы пальто. Взглянув на рисунки на деревянных панелях, он снова подумал о Людусе. Не покидало ощущение, что история о нём была дописана не до конца – последние страницы вырвали, но они были. Где-то.

– Ты не знаешь…

– Людовик ушёл вместе со всеми смотреть новую ЭИ. Он подходил к нам.

– Правда? А… сколько я вообще… играл? – теперь, когда Теодориан произнёс это вслух, до него стала доходить вся тяжесть этих слов. Он стал заодно с еретиками – по крайней мере в глазах других служителей, если те узнают. А они непременно узнают, это был лишь вопрос времени.

Айна посмотрела куда-то вверх, сощурилась.

– Два часа. Для первого раза очень даже неплохо.

Для критикария это было пугающе много, но он постарался не дрогнуть лицом.

– Ту игру, наверное, ещё показывают. Хочешь сходить? – заложила руки за спину Айна.

– Думаю, мне всё же стоит показаться в храме. Я теперь… преступник. Надо хотя бы не выдавать себя.

– Да, в этом есть смысл. Хотя – просто говорю! – Людусу служат самые разные люди. Создатель новой ЭИ – влиятельная дорогвонская особа; тебе может быть интересно посмотреть на него. Скорее всего, после сегодняшнего мероприятия он быстро уйдёт, а как связаться с ним в… обычной жизни, я не знаю. Так что шанс один. Впрочем, в твоих словах всё же есть логика, так что решать тебе.

Теодориан поджал губы.

– Это нормально, что мне сейчас захотелось нажать на одну из этих дурацких кнопок?

– Такое бывает, – усмехнулась Айна.

Критикарий посмотрел сначала влево, потом вправо, будто там и впрямь были чаши весов для принятия решения. От мысли о храме Элитереля в груди стало как-то тяжело, и не от того, что эта «чаша» наполнилась. Это был страх. Лучше бы вчера Теодориан сразу повёл странного еретика в полицию – тогда сейчас ему не пришлось бы чувствовать себя крысой, перебегающей из одного тёмного угла в другой.

***

«Клуб», в котором показывали новую экранную игру, находился под сгоревшим домом. Таинственные обстоятельства пожара и связанная с ним смерть хозяина замедлили процесс перекупки, что, разумеется, играло на руку еретикам. За грудой обвалившегося обугленного дерева и находился вход в ещё одно тайное убежище.

Теодориана начинало напрягать, что во всех этих «клубах» не было окон. Конечно, это работало на скрытность, но критикарий не мог отделаться от мысли, что так еретики лишались последней связи с реальностью. Вряд ли Дор не заметил бы, как пролетели два часа в игре, если бы видел, что происходит снаружи.

Он держался рядом с Айной, которая уверенно встала у арочного проёма – видимо, раньше это помещение было винным погребом. Как и в её собственном клубе, здесь стояли экраны с кнопочными панелями; некоторые пустовали, возле других столпились люди, с любопытством вытягивая шеи.

– Похоже, официальная часть уже завершилась, – Айна произнесла это скорее со скукой, чем с досадой. – Теперь люди должны опробовать эту ЭИ… Интересно, ушёл ли Реко.

– Реко?

– Создатель ЭИ и влиятельная особа, о которой я говорила. Он совершенно точно давал речь в начале, но теперь мог и уйти. С другой стороны, ему следовало бы послушать, что скажут о его игре.

– Пока мы ждём, можешь ответить на вопрос? Что это было в твоём клубе с… девушкой?

– Жанна Бастилиа – жрец Элитереля.

– Слышал о ней, – Теодориан скривил губы.

– Ей самой не нравится, что она пишет. Она начала заниматься этим ради любимого человека, а он её бросил. Но было поздно: меценаты уже заинтересовались её творениями и приняли в храмы. Вот ей и приходится писать то, что ей противно, чтобы не остаться голодной. Игры помогают на время забыть об этом.

– Тоже мне трагедия, – хмыкнул Дор.

– Не все мечтают стать жрецом, Теодориан. Вспомни, как ты злишься, когда кто-то напоминает тебе, как важно поддерживать хорошие отношения с «такой могущественной семьёй», как твоя. Они ведь говорят это только потому, что сами хотели бы иметь таких родственников. Но тебя это желание мало волнует, правильно?

При упоминании семьи Теодориан не смог сдержать презрительного фырканья. «Это они отказались от меня, не я от них!», – твердила до сих пор обиженная часть души, и она же заставляла верить, что Айна не может знать, каково быть отвергнутым собственной семьёй.

И тут, будто воспоминания о родных обладали какой-то таинственной силой, Дор заметил в дальнем углу клуба… Нет, этого не могло быть! Второй раз за день… Теодориан проморгался – не помогло, зажмурился и снова посмотрел на направлявшегося в их сторону человека: высокого, с узким лицом и тёмными короткими волосами. Да. Это был он.

Хуже того, рядом с братом шёл Людус, оживлённо рассказывавший что-то Корнилию. Дор весь вытянулся, стараясь не попасться на глаза «младшему из старших», но брат всё равно бросил взгляд в его сторону. Его глаза на секунду округлились, но затем Корнилий равнодушно отвернулся. Решил благоразумно – в кои-то веки – пройти мимо?

– Ах, вот и он. Похоже, Людовик делится с ним впечатлениями.

Айна помахала рукой Корнилию. Внутри у Теодориана всё заметалось. Он с самого начала не хотел идти сюда, зачем он согласился! Может, ещё не поздно сбежать, сказав, что нужно глотнуть свежего, не пропитанного эфирием воздуха? Нет, Айна догадается и заставит всё рассказать, а Корнилий уже шёл прямо к ним.

Теодориан изобразил на лице крайнюю степень скуки, и если бы он мог сейчас посмотреть на себя со стороны, то заметил бы, что сделал это точь-в-точь как брат.

Людовик манерно откланялся, сверкнул глазами в сторону Дора и ушёл, а Корнилий Реган сложил руки за спиной.

– Здравствуй, Айна. Рад, что ты всё же пришла.

– Я пришла бы и раньше, если бы не одно обстоятельство. Реко, познакомься с Теодорианом, моим… давним приятелем. Сегодня он узнал, что я служу Людусу. Сам он из критикариев Элитереля, но решил взглянуть на нас, прежде чем сдавать в руки закона, – как легко она это сказала, будто речь шла об уютном чаепитии! – Дор, это Реко, я о нём рассказывала.

Корнилий изучил Теодориана пристальным и, как показалось критикарию, надменным взглядом. Последний раз, когда они виделись, Корнилий – в то время просто Нил – был совсем ещё ребёнком, не способным на такой холодный взгляд. Теодориан не шевелил ни одним мускулом.

– Рад слышать, что среди служителей Шести ещё есть мыслящие люди. Очень приятно, Теодориан, – Корнилий протянул брату руку.

– Не могу сказать того же, Н… Реко, буду честным. Я всё ещё в раздумьях, как относиться к вашему подполью, – тем не менее Дор пожал руку. Та оказалась влажной, но само рукопожатие – крепким.

– Честность я ценю. Айна, ты уже начала знакомить Теодориана с нашими практиками?

– Потому мы и опоздали. Теодориан прошёл «Пути».

– А, хорошее начало. Вы знаете, Теодориан, моя собственная ЭИ, которую я выставляю сегодня здесь, разделяет с «Путями» много общего. Не желаете взглянуть?

– Думаю, с меня пока хватит экранов и кнопок.

– Понимаю. Но не могу же я отпустить такого гостя с пустыми руками. Если от Вашего решения зависит, попадём ли мы к слугам Элдериана, может быть, Вы хотите ознакомиться с бумагами? Как мы распространяем свои ЭИ, каковы наши обязанности перед игроками?

– У Вас и бумаги имеются?

– В соседней комнате, Теодориан, – Корнилий указал рукой на дальнюю дверь, одновременно повелительно и неуверенно. – Буду рад всё Вам показать.

После короткой паузы Дор кивнул.

– Айна, – обратился к девушке «Реко», – надеюсь, ты поймёшь, если я попрошу тебя подождать здесь. Я за сотрудничество и взаимовыручку среди владельцев клубов, но не знаю, как к этому отнесётся местный хозяин.

– Разумеется, Реко.

Вместе с братом Теодориан прошёл в дальнюю комнату. Видимо, её построили уже после того, как еретики обосновались в этом заброшенном погребе, потому что одна из стен была сделана из фанеры. Несмотря на это, сама комната выглядела обжитой, со своим колоритом. На стенах висели тормантские ковры, сабли – хотелось верить, декоративные, – и разные морские принадлежности вроде подзорной трубы и маленького штурвала. На столе помимо кип бумаг стояла модель корабля в бутылке и метроном.

Теодориан невольно затеребил пальцы, оглядываясь по сторонам. Корнилий со вздохом упал в кресло с затёртой обивкой.

– Спасибо, что не выдал, – начал брат. – Здесь меня знают только под именем «Реко».

– Это всё, что ты хочешь мне сказать?

Корнилий смотрел на брата пронзающим, но светлым взглядом. Он понимающе кивнул.

– Остальное, я уверен, ты и так понял.

– Подумать только, сначала Айна, теперь ты… Что дальше? Выяснится, что мой меценат – ваш тайный покровитель?

– Нет, твой – нет, – коротко усмехнулся Корнилий, прежде чем снова стать серьёзным.

Теодориан смерил брата молчанием, пренебрежительно отвернувшись к саблям на стене. Тут он резко набрал в грудь воздух.

– Так вот, почему эти экраны показались мне такими знакомыми! Это же твоё изобретение – счётная машина для банкиров и других слуг Элдериана. Как они… Я даже не знаю: это ты украл у еретиков, или они у тебя?

– Никто ни у кого не крал, Тео, – от этого имени Дор скривился, но брат, кажется, не заметил этого. – Изначально я изобрёл МФЭС для служителей Людуса, затем… чуть изменил и представил банкирам.

– МФЭС?

– Многофункциональная эфирийная система.

Критикарий покачал головой.

– Ничего не понимаю. Как давно ты… в этом? Ты знаешь Айну…

– Справедливости ради, я не догадывался, что вы с ней знакомы. Она не рассказывала о тебе, а ты… ну…

Теодориан косо посмотрел на старшего брата и хмыкнул.

– Тео, я знаю: ты не любишь быть единственным, кому что-то недоговаривают…

Тут Дор уже откровенно усмехнулся, уперев руки в бока. «Ну-ну, продолжай», – так и говорила его поза.

– Но служение Людусу – это опасная тайна. Ты должен понимать, почему мы скрываемся ото всех – ведь из-за таких, как ты… Я хочу сказать, в нашем нынешнем положении мы сильно рискуем, доверяясь кому-то.

– На твоё счастье, у тебя не было выбора, довериться мне или нет, – злорадно-победоносная ухмылка разошлась по лицу Теодориана. – Так что тебе не придётся жалеть об этом, когда будешь гнить в темнице.

– Хочешь сдать меня? – абсолютно спокойно, слишком спокойно спросил Корнилий, чуть прикрыв глаза будто от усталости.

– Как ты догадался!

Нил поджал губы и закивал. Он медленно почёсывал подбородок.

– А дальше что?

– Тебе должно быть всё равно – тебя уже не будет в живых.

– Я спрашиваю для тебя. Знаешь, несмотря на годы порознь мне одного взгляда хватило, чтобы понять, что ты лишён какого-либо представления о том, чего хочешь сам.

– Я не собираюсь выслушивать этот бред по второму кругу.

Теодориан бросился к двери, но, когда дёрнул за ручку, понял, что оказался взаперти. Попал в ловушку. Сзади звякнули ключи.

– У меня есть предложение более продуктивное: позволь искупить вину за годы разлуки. Ты хочешь власти, признания – того же хочу и я. Сдав меня, ты лишь перелетишь из железной клетки в золотую. Недальновидный шаг. Служение Людусу открывает нам, пойманным в клетки прирождённым правителям, дорогу в светлое будущее… Тео, ты даже не представляешь, какое влияние игры оказывают на людей. В руках тех, кто готов повести за собой толпу, такая сила может повернуть ход истории. Вот это амбициозно, да?

– И вновь ты второй человек за день, который предлагает принять вашу грязную ересь.

– Необязательно принимать её, чтобы пользоваться её дарами. Думаешь, все меценаты Шести искренне обожают своих Артэ? Многие и в храмах-то не были с тех пор, как те достроили. А Людус – такой же Артэ, никто не убедит меня в обратном. Иначе у него не было бы столько последователей спустя век гонений.

Теодориан бессильно уронил ладонь с позеленевшей от времени ручки. Это не было похоже на весёлого Корнилия, которого он когда-то знал, но ещё больше это не было похоже на всё, что прежде критикарий слышал о Людусе. Власть, управление людскими умами, богатство и процветание, влияние на саму историю? Почему до сих пор никто не говорил об этом аспекте служения Людусу? Потому что всё это вымысел сумасшедшего еретика… или неудобная правда? В конце концов, ни один Артэ не заслужил такой судьбы, как Людус. Не потому ли, что он оказался слишком силён для этого мира и других Артэ? Не потому ли…

– И чего ты от меня хочешь? – как можно жёстче произнёс Теодориан, чтобы не давать слабину при брате, но также отгоняя шокирующую мысль, которая почти проникла в голову.

– Для начала: чтобы ты самовольно принял решение. Сдашь нас – ответственность за наш провал будет только на мне, за данный тебе выбор. А ещё… я покажу тебе свою ЭИ…

– Нет, пожалуйста, хватит! Я наигрался. Дай хотя бы день перевести дух.

Корнилий согласно махнул рукой и бросил ключи на стол.

– В играх мы вольны сами решать, как поступить, – он говорил это больше себе, – только плохие игры заставляют идти по конкретному пути, а жизнь – не дурная игра. Этим Людус и отличается от остальных, и я хочу, чтобы ты усвоил хотя бы этот урок. Иди, и пусть всё, что ты сделаешь, будет исключительно твоим выбором.

Дор молча схватил ключи и вылетел из комнаты, хлопнув дверью. Он не заметил, как оказался на улице, по дороге к дому. Осознав это, Теодориан остановился. Разве не должна была Айна окликнуть его ещё в клубе? Может, она пыталась, но критикарий был слишком поглощён бурей мыслей. Стоило столкнуться с запрещённым служением, пропало всякое душевное равновесие. Быть может, Корнилий прав, и служение Людусу меняет человека…

***

Дома критикарий испытал небывалое облегчение. Словно в прошлом остались и Людус, и Айна с Корнилием, и клубы, и странные устройства с эфирием; не было тайного подполья еретиков и оказывающих влияние на разум практик. Всё это было лишь наваждением… Да, стены ставшего уже родным дома дарили уверенность, что ничего не пошатнёт нынешнее положение вещей.

Затишье оказалось недолгим, хоть оно и разрешилось неожиданным для Теодориана образом. Он давно отвык от подобного: по телу пробежались иголки, дыхание спёрло… Это было оно. Вдохновение. Теодориан вынашивал мысли о рукописи больше года, но какого-то оформленного сюжета у неё не было; это должна была стать история о критикарии, от которого отвернулся родной храм, но после череды испытаний главный герой возглавлял этот самый храм.

Теперь же стало очевидно, что нужно рассказать… о Людусе! В своё время Габриэль Микадорий прославился именно благодаря рассказу о практиках ныне изгнанного Артэ, и до сих пор одно упоминание «Фигур на доске» вызывало волнения в беседе образованных людей. Однако Микадорий был лишён того, чем судьба наградила Теодориана – сошедшим с небесной обители Артэ и связью с еретическим подпольем. История Теодориана Регана не будет выдумкой даже на самую крохотную крупицу, она будет пропитана реальными рассказами и случаями.

Дору еле удалось донести эту будоражащую идею до кабинета, где он незамедлительно записал её в тетрадь, размашисто перечеркнув при этом все предыдущие записи.

Конечно, этим работа не ограничивалась – её, напротив, становилось больше. Подобно тому, как создатель-Элдериан сталкивал две звезды, порождая яркие всполохи, новая задумка притягивала вопросы, вопросы и снова вопросы. Описать историю Габриэля Микадория? Создать эпос об Артэ, об изгнании Людуса? Поведать о перипетиях подполья еретиков? Сюжет крутился где-то над головой, но никак не мог обрести форму – опять! Кроме того, критикарию предстояло много времени провести – втайне от своего окружения – среди еретиков, наблюдать за ними, разговаривать, причём так, чтобы они не догадались о причине столь внезапного дружелюбия. Дело предстояло рискованное и кропотливое.

Пр... ая р... Т. Р.

«… Можно даже предложить им бросать шестигранную кость перед каждым отрывком – их как раз двенадцать, – чтобы порядок чтения был целиком случайным…»

01.

Мы вошли в храм Пиктурны, и Людус косо улыбнулся. Стал высматривать что-то, бормоча себе под нос. Когда я окликнул его, напомнив, что в наш уговор входил рассказ о жизни в Цитадели, а не едва различимые бредни, Людус раскинул руки с таким видом, будто о чём бы он ни думал, это было очевидно.

– Мы называем Пиктурну старшей из младших. Видишь ли, они со Скульптрием и уж тем более Элитерелем пришли в мир позже нас с Музалией и Салтари. Всё-таки чтобы нарисовать нечто подобное, – он изогнулся, указывая на одну из картин, – да вообще что угодно, нужно, чтобы было, на чём рисовать и чем. Словом, для практик младших люди должны были сначала изобрести инструменты, а это, сам понимаешь, процесс небыстрый. Впрочем, Пиктурна справилась быстрее всех – достаточно взять палочку и найти рыхлую землю, и вот – картина готова! К чему это я… Ах да, Пиктурна – старшая из младших, поэтому она весьма… горделива. Ну, и практики её последователей накладывают отпечаток – все эти автопортреты… Вот я и ищу, где отражение этого себялюбия в храме.

Я заметил мозаику первым. Видимо, Людус до того привык к мелким деталям вроде карт и игральных костей, что не обратил внимания на полотно, занимавшее без преувеличения целую стену.

Палитра была оранжево-красная. Красный цвет мог трактоваться по-разному: скажем, если бы он сочетался с жёлтым, это было бы показателем богатства и славы. Но оранжевый наталкивал на мысли о пожаре, несчастии. Внизу мозаики ютились люди. Они были изображены грубыми штрихами, одинаковой толпой – все, как один, в неприглядных обносках, с искривлёнными от крика ртами и вскинутыми вверх руками с корявыми пальцами.

Толпа образовывала пирамиду, на вершине которой восседал Людус. Узнать его можно было по длинным пшеничным волосам и, мягко говоря, субтильной внешности. Его руки или, скорее, когтистые лапы тянулись к людям, охватывая всех сразу. Кусочки мозаики не позволяли в деталях изобразить лицо Артэ Игр, но было видно, как он обезумевшими глазами смотрит на толпу.

Людус наконец подошёл ко мне. Я застыл в ожидании бравады о том, как всё это несправедливо и демона просто неправильно поняли. Однако Артэ криво ухмыльнулся, указал пальцем на своё изображение и принял такую же позу, исказив лицо ещё безобразнее, чем на мозаике. Не знаю, почему я ожидал от него серьёзности.

Три!

Ты не думал, что присутствие чужаков может так повлиять на тебя, на твоих братьев и сестёр. Только Элдериан остаётся нетронут вторжением чужеземцев, но и он взирает на них со странной смесью отвращения и… страха, чего бы там ни боялся создатель всего сущего. Эти люди ничем не отличаются от ваших подопечных, но от них исходит странная энергетика первобытной злобы – хотя одеты они по последней моде, а оружие носят пугающе массивное. Само существование чужаков будто противоречит известным законам бытия; они не должны были появляться на вашей земле.

Вы, Артэ, страдаете ещё и потому, что завоеватели не верят в вас, а ни о каких ритуалах не может быть и речи, когда последователям приходится защищаться от беспощадных набегов людей из-за моря. Ты не можешь отделаться от чувства, что Элдериан намеренно вручил вам этот изъян, впрочем, несмотря на опасения остальных Артэ, ты всё же принял правила игры. Без ограничений было бы не так интересно.

Тебе приходится сдерживать почти детское любопытство ради братьев и сестёр. Артэ случалось поодиночке переживать душевную боль, на которую эфемерные божества парадоксально были способны, но, когда недуг поражает всех разом… хуже самих страданий – лишь страх, царящий в Цитадели. Страх, что всё может закончиться… нежелательным исходом, как сухо заметил Скульптрий.

Ты знаешь, что даже в этом случае человечество не перестанет существовать. Победители построят новую империю, выжившие будут скитаться по окраинам, борясь за выживание, пока не сольются с остальным миром, не станут его неотъемлемой частью. Так ты успокаиваешь Музалию и Драмаса, особенно горько переживающих свалившееся на ваш народ горе, и тут вездесущий праотец кричит на тебя. Ты никогда не слышал от него такого крика: простого, грубого, с надрывом. Будто он был не «праотцом», а просто… родителем, причём неважным. Ты пытаешься объяснить ему, что лишь предполагаешь один из вариантов развития событий, чтобы не ждать в неведении, но Элдериан строжайшим образом запрещает тебе не то что произносить подобные слова вслух – думать о них. Похоже, страх собственных творений напитывает создателя сильнее и болезненнее, чем тревоги смертных – Артэ. Но почему-то в случае с Элдерианом ты не можешь считать это оправданием… Почувствовать, как может повернуться история – разве это не было обязанностью творца всего живого?

Тем более что неминуемая гибель суримцев с каждым днём становится ощутимее, ближе. Какое бы божество ни направляло заморских захватчиков, оно требует от своих послушников безукоризненной исполнительности и преданности, и те стремятся дать и то, и другое. Чужаки проходят по северному побережью, как раскалённый нож по маслу. Слухи об их беспощадности заставляют наместников сдаваться без боя, предлагая свои города в качестве тыла.

Простые люди боятся, для них это действительно угроза жизни. Люди у власти? Ты помнишь, что именно главы Храма Элитереля связались с этими чужаками в надежде, что их появление пошатнёт положениетвоихпоследователей. Вместо этого грозные захватчики разрывают на части всю страну целиком, но те, кто правил, имеют возможность укрыться за толстыми стенами и, несмотря на весь ужас, продолжать плести козни друг другу. Ты присутствуешь на одном из таких тайных советов, чтобы не просто почувствовать их намерения где-то на затылке, а прямо посмотреть в глаза. Но ты не испытываешь к ним отвращения, нет: тебе интересно, почему…

Твоё сознание мечется из стороны в сторону. Вместо кулуаров ты видишь простых людей, слышишь их страхи и мольбы даже не о помощи – просто о возможности жить. Они позабыли духовные практики и страдают – не из-за этого, конечно, но коротенький обряд мог бы помочь им, ты это знаешь.

Вы с собратьями унизительно перебираетесь в небесную обитель. Вам не стоит попадаться на глаза чужеземцам и видеть ужасные преступления, на которые способны ваши последователи в пылу битвы. Ха! Ты давно говорил им, что нужно заглянуть в самое сердце человеческой тьмы, и, если бы Артэ послушали тебя, сейчас им не было бы не так мерзко.

Ты не злорадствуешь, хотя мог бы. Своё существование ты посвятил просвещению, терпеливому погружению во мрак, так что теперь хочешь лишь в равной степени помочь и своим собратьям, и смертным.

Рано или поздно Артэ должны были согласиться. В канун великого праздника все семеро из вас спускаются к людям, чтобы напомнить им, на что ещё они были способны помимо убийств. Никто из вас не рассчитывает, что получится остановить начавшуюся бойню – да что там, Элитерель прямо говорит, что ни один человек даже не обратит на вас внимания… И вы все как один поражены увиденным. Не только ваши последователи возвращаются к творчеству – враги по ту сторону баррикад складывают оружия и с любопытством выходят к своим противникам. Они слышат голоса, напевающие куплеты, видят, как твои последователи бросают друг другу мяч, и это отзывается в их душах чем-то знакомым. К концу дня обе стороны обмениваются советами, как сделать краску ярче, а мяч перекидывается уже между двумя командами – местными и захватчиками, которые на этот день стали просто «другими».

Ты горд проделанной работой. Вы все гордитесь тем, что сделали. Но на следующий день наваждение спадает, и те, кто вчера обнимался после дружеского матча, пробивают друг другу головы прикладами ружей. Вы не ожидали, что это ударит по вам так больно. Как будто вы сами вонзили себе в грудь острейшие клинки. Элдериан говорит, что предупреждал вас, но, конечно, вы не слышали от него ни слова. Однако он получает над вами почти безграничную власть, потому что теперь вы растеряны и покорно бредёте за вашим поводырём обратно в Цитадель, лишь бы больше не чувствовать эту боль. Вообще ничего не чувствовать.

Оставшись без своих божественных покровителей, главы Храмов со временем перестают считать себя чьими-то подчинёнными. Над ними теперь никто не стоит, они сами себе хозяева – по крайней мере они так считают, – пора начинать вести себя соответствующе. Они строят планы на жизнь после войны, в которой будут наслаждаться всеми благами, что предлагает их высокий сан.

Ребекка Ильонне остаётся одной из немногих, кто пытается действовать рационально, но лишь в рамках кровопролитной войны. Она разыскивает командование союзников, неожиданно прибывших из-за моря – видимо, захватчики нажили себе врагов и на родине – и предлагает свои услуги, самого богатого из держателей Храмов Семи. Ты не придаёшь значения пустоте, которая исходит от чужеземных начальников. Они «принимают» её предложение, а затем убивают, потому что главы других Храмов нашептали им, что Ребекка безумна и не станет ни с кем сотрудничать. Поверили ли союзники или сразу решили избавиться от нежелательной единицы – ты не знаешь. Винишь ли себя? Уже давно нет. Всё так, как должно быть, а Артэ, сокрушающиеся по уничтоженному достоянию, не меняют положения и делают хуже лишь себе.

04.

Я надеялся, что мы не встретим в храме Драмаса отца Айны, иначе это подняло бы градус неловкости до заоблачных пределов, не говоря уже о том, какую ересь начал бы нести Людус рядом с этим весёлым, но воспитанным человеком. К счастью, сегодня репетировала другая труппа жрецов, во главе с низким, пузатым, лысым человеком.

Нам несказанно повезло – репетировали «Чёрную масть». Из всех пьес я больше всего хотел, чтобы демон-Артэ посмотрел эту. Ответил мне: почему? Разрази меня небо, это была одна из немногих постановок, которые я искренне любил, хоть и по понятным причинам!

Мы как раз попали на кульминацию. Актёр на сцене, изображавший Габриэля Микадория, трясущейся рукой поднял над собой пистолет. Другой актёр – в длинном чёрном парике, с толстым слоем белил, нарочито выгнутыми бровями и в облегающих прозрачных одеждах – извивался змеем вокруг великого писателя. Надо отдать актёру Людуса должное – он двигался завораживающе. Это не было похоже на человека, и в то же время в движениях было так много… похоти, что ли, сколько не могло быть у возвышенных Артэ.

– Чего ты ждёшь? – промурлыкал «Людус», нависнув над ухом «Габриэля» и вцепившись в плечи руками с почерневшими пальцами, когда его окликнул режиссёр. Актёр моментально вышел из образа и встал, сложив перед собой руки, словно ему было не по себе находиться в теле демона.

– Нет, Николас! Вот что ты вкладываешь в эту фразу? Что ты хочешь, чтобы он думал?

– Я хочу, чтобы он почувствовал ложную надежду.

– Но ты говоришь, как шаловливый подросток, а не демон-Артэ. Ты ведь уже знаешь, какую карту дашь Габриэлю. Не заигрывай с ним, покажи больше небесного всемогущества.

Я повернул голову к Людусу. У него были светлые вьющиеся волосы, лёгкий румянец и уж точно не было никакой черноты на пальцах. Однако, пристально глядя на, получается, собственного актёра, демон на мгновение напрягся, будто пытался сдвинуть гору, и его брови почернели и изогнулись, как у актёра.

– Так правда лучше? – спросил он с неподдельным интересом. Кажется, ответ, который я рассчитывал получить, я не услышу. По крайней мере, пока не сделаю комплимент новому образу предводителя еретиков.

Два!

Первое время ощущения непривычные – у Артэ нет как таковой физической оболочки, но ты можешь поклясться, что чувствуешь покалывание на кончиках пальцев. Тепло разливается по рукам и ногам – такое тепло, которое наполняет уверенностью. Уверенности у тебя, конечно, в избытке, как и полагается божествам, и тем не менее ты замечаешь, какими взглядами провожают тебя братья и сёстры – им, видимо, не повредило бы подобное вмешательство.

Преисполненный любопытства, ты спускаешься к своим последователям. Эти покалывания почему-то кажутся тебе донельзя знакомыми, и лучше один раз проверить, чем бродить в догадках.

Ты сразу понимаешь, что именно отдавалознакомостью, стоило тебе войти в храм. Деньги. Одно из изобретений людей, которое, как тебе казалось, должно было прийтись по вкусу создателю, но Элдериан, хоть и не запретил использовать деньги в практиках, всё-таки как-то стыдливо сторонился их. Хотя, опять же, такая степень условности и сложные математические расчёты – это ли не торжество разума?

Ты не смеешь поддевать так Элдериана, памятуя, как парочка твоих шуток стоила благосклонности праотца, и всё же теперь, когда именно твои последователи решили использовать в своих практиках деньги, ты испытываешь не что иное, как гордость. Ты не говорил им об этом. Они сделали всё сами.

Кто же осмелился? Ты окидываешь храм взглядом. Вряд ли это был один человек, но им всегда нужен лидер, который возьмёт на себя ответственность и направит умы в нужном направлении. Такую ты замечаешь сразу. Рыжая, почти огненная короткая стрижка, длинная шея, худощавые руки. Выражение её лица напоминает колючую Пиктурну, но энергетика от этой смертной исходит скорее, как от Салтари… Уверенная, но спокойная, насыщенная, нежно расплывающаяся.

Тебе хватает одного взгляда, чтобы узнать о ней всё – насколько тебе известно, так умеешь только ты, поскольку игры становятся частью человека с самого раннего возраста. Ребекка Ильонне, из древнего, но стремительно вымирающего рода твоих жрецов. С детства она привыкла к роскоши, однако уже к юности ей пришлось обходиться более скромными благами. Да, она перестала одеваться во всё струящееся и блестящее, отказалась от десерта на ужин, но душа её так и не смирилась с унизительным аскетизмом. Желание вернуть себе состояние, никогда не нуждаться в деньгах, множить их до неприличных размеров стало жизненным кредо этой женщины.

Тебе было бы её жаль, если бы она сама была способна на жалость к себе. И речь не о том случае, когда человек убирает неудобные чувства на задворки. Твоя последовательница решила обратить это неискоренимое желание на пользу не только себе, но и другим. Для этого придётся совершить революцию? Её это не волновало, лишь бы деньги текли ей в карман, а оттуда – всем остальным, кто, конечно же, тоже был этого достоин.

Она могла бы наживаться на неудачливых игроках и вмиг стать самой богатой женщиной Суримы. Хотя… Такие обычно терпели вслед за прекрасным взлётом ужасное падение. Если бы Ребекка захотела, она вошла бы в историю как талантливый правитель, но её разум работал по-другому. Ей не столько важно было собственное главенство, сколько плоды своих трудов. И плоды были.

Почему странное возбуждение текло по твоим жилам? Потому что использование денег стало уже не единичным случаем. Твои последователи подобно муравьям несли прутик за прутиком в муравейник порядка. Система ветвилась – было понятно, как привлекать больше игроков, как удержать их и, главное, что делать с деньгами.

Ты не посмел бы сказать такое, это просто не пришло бы тебе в голову… но ты слышал от других смертных: «Храм Людуса стал самым богатым среди Семи».

Ты начинаешь избегать братьев и сестёр: если негодуют их последователи, раздражение перекинется и на самих Артэ. А ты, способный заглядывать в душу почти любому смертному (кроме, разве что, лишённого всякого детства сироты, ни разу в жизни не сыгравшего даже в догонялки), знаешь, что недовольство есть, и оно растёт с каждым днём. Никто не объявлял соревнование между Храмами, но, видя чужую жизнь, полную роскошеств, каждый из последователей Шести задаётся вопросом: «А почему мы так не живём?».

Ты не Элдериан, ты не винишь их за подобные мысли. В конце концов, просветительница Ребекка тоже завидовала богачам – это и сподвигло её к действию. Смертные не ручаются за возникающие чувства, а значит нечего и упрекать их. В своих практиках ты как раз учишь людей обращаться к себе, понимать, что они чувствуют – так, проигравший в карты может не просто ударить соперника, а подумать, где именно промахнулся и почему это так злит его.

Звучит умиротворяюще, но ты не можешь отделаться от ноющей грусти. Ты долгое время погружался во тьму человеческого сознания; ты знаешь, к чему всё идёт. Почувствовав жгучую обиду, ещё никто не останавливался, чтобы подумать о её истоках. А уж если обиженные могут объединиться, исход ясен, как день: бунт. Они найдут жертвенного агнца, которого обвинят во всех бедах, и жертва не заставит себя долго ждать.

«Агнец», правда, редко настолько же невинен, как само животное. Главы твоих храмов, на которых вот-вот обрушится людской гнев, живут в гордыне и упорно не замечают чужих нужд. Возможно, хотя бы тут тебе стоило вмешаться, но ты не делаешь это из принципа – всё так, как должно быть. Без гордыни не было бы процветания, без озлобленности не будет перемен.

Ты решаешь не говорить о предчувствии скорой катастрофы. Не потому что опасаешься, что тебе не поверят, а чтобы понаблюдать, что будут делать Артэ и создатель. Впрочем, когда последователи Элитереля начинают тайную переписку с чужеземцами с соседнего острова, ты понимаешь, что, возможно, не ты один решил действовать скрытно…

05.

Экспозиции в храме Скульптрия меняли редко, поскольку перевозить скульптуры довольно затратно. Центральную же композицию оставляли без изменений, чему бы ни была посвящена выставка. Даже потолок в храме высекли таким образом, чтобы на эту скульптуру всегда падал луч света.

«Изгнанный демон-Артэ сразу после Суда». Название можно было придумать и покороче, зато оно как нельзя точно отображало происходящее. Людус, закованный в цепи Артэ Скульптуры, стоит на коленях, изогнув тело в приступе отчаяния. Он зажмурился и открыл рот, можно было почти услышать его крик. Запястья… будь я жрецом, создавшим такой шедевр, я бы гордился этими запястьями. Кожа сморщилась, будто демон готов оторвать себе руки, лишь бы вырваться. Что ж, у настоящего Людуса кисти были на месте, так что сбежал он явно не таким пугающим способом.

Я взглянул на Людуса и опустил взгляд на его ладони – хотел удостовериться, что ли, что это не иллюзия? Артэ Игр потирал запястья, не в силах оторвать взгляд от скульптуры. Он вроде делал это легко, как бы успокаивая себя, и в то же время судорожно, раз за разом проводя по одной и той же линии. От трения кожа его демонических рук не краснела, хотя, будь он человеком, там вполне могли остаться синяки.

– Пойдём наружу, ладно? – на этот раз в его голосе не осталось озорства. Он звучал приглушённо, почти испуганно. Значит, хотя бы сюжет о Суде был правдой. Ведь так?

Шесть!

Тишина. Тишина… Столь непривычная тишина. Как смертные выносят это? До сих пор ты был насквозь пропитан чужими мыслями, идеями, впечатлениями. Вспышка, возглас, мурашки по коже.

Ты сидишь, если это можно так назвать, в тёмной комнате. Чёрные, тугие стены, уходящие ввысь. Потолка ты не видишь и подозреваешь, что так и задумано – чтобы не смел даже думать о том, что твоё заточение может закончиться.

Ты не чувствуешь груза изгнания, потому что в этой мёртвой комнате не ощущается течение времени. Сколько ты уже пробыл здесь? День, месяц или десятилетие? Ты не знаешь и вряд ли узнаешь: другие Артэ исполняют уговор и не смеют навещать тебя.

Вспышка! Не света, но эмоции. Такой сильной, что её чувствуешь даже ты в своей темнице. Она сокрушительна, настолько, что, кажется, проломила барьер, сдерживающий тебя, не дающий соединиться с последователями.

Медленно, несмело ты тянешься в проделанную дыру к зыбкой свободе. Почти наощупь, как слепой котёнок, пытаешься понять, когда ты оказался. И что приманило тебя.

Ты сразу чувствуешь знакомую энергетику. Но… почему-то она кажется тебе искажённой, неправильной. И потому столь манящей! Не эта ли ниточка тянет тебя?

Ты следуешь за иссиня-чёрным шлейфом, который приводит тебя в дом Габриэля Микадория. Весь синий цвет мигом испаряется, оставляя лишь промозглую тьму. Ты видишь тело жреца, распластанное на полу. Рядом – пистолет. А ещё… карты. Колода лежит рубашкой вниз, лишь одна карта открыта. Чёрная масть. Следы прикосновений Габриэля ещё видны, и ты понимаешь: он звал тебя. Отчаянно. Умолял помочь принять решение, ставшее последним. Ты живо представляешь, как он видит карту, и всё в нём обрывается. Он предал тебя, и ты не только не явился на зов, но ещё и плюнул желчью, пожелав ему смерти – так всё выглядело в глазах теперь безжизненного Габриэля. А ты даже не слышал его мольбы – Элитерель оценил бы такую иронию.

Ты оглядываешь комнату. Она не выглядит как жильё человека, прославившегося своим военным романом; так же она выглядела, когда Габриэль только начинал творить и раз за разом влезал в долги. На столе ты видишь черновики новых рукописей: перечёрканные, смятые, а иногда и порванные. Одного прикосновения достаточно, чтобы тебе открылись эмоции, в которых жрец писал эти страницы. Тревога. Сомнения. Раздражение. Пустая безысходность. Похоже, после взлёта «Фигур на доске» Габриэль не смог завоевать любовь читателей, а меценаты уже захватили его в плен. Не раскаяние за «предательство» толкнуло Габриэля на этот отчаянный шаг, а окончательное осознание собственного бессилия.

Ты впитываешь осколки воспоминаний и мыслей жадно; они ударяют в голову, пьянят, кружат в танце – ты и не догадывался, что способен так изголодаться.

Помимо тебя в комнате два констебля и супруга погибшего, которая глотала своё негодование и терпела, когда муж влезал в игорные долги. Никто из людей не видит тебя, ведь, по сути, ты по-прежнему в небесной темнице, а здесь стоит лишь призрак. Ты не знаешь, способны ли на такое другие Артэ, но – эй! – они же ни разу не пробовали! В этом прелесть игры, даже если она называется «заточение» – тебе дают совершить поступок, который многое может сказать о тебе.

Сейчас от госпожи Микадории исходит сероватое с красным отливом свечение – ей горько от недоброго предчувствия, которое она всегда испытывала к играм, но рана от потери всё-таки перевешивает. Однако ты чувствуешь другую энергетику, чужеродную во всём этом мраке. Едва различимый голубоватый свет, бархатный, как облако. Ты следуешь за ним в соседнюю комнату, где на подоконнике сидит маленькая дочь Габриэля. Родители позаботились, чтобы на девочке было красивое платье, несмотря на приближающуюся бедность.

Судя по взгляду малышки, которой не больше пяти, она ещё не знает, что случилось с её отцом. Но, возможно, чувствует. В её руках, на подоконнике и на полу – кубики с нарисованными животными. Поклонение тебе запретили, но отбирать игрушки у детей не торопятся – ещё не догадались, что это тоже поле твоего влияния, как вывески магазинов для Пиктурны.

Оставшись наедине с этой девочкой, ты наконец даёшь волю собственным эмоциям. Вообще-то это твой последователь застрелился, обретя, а следом стремительно потеряв признание, состояние, мечты. Пустил пулю в висок, думая, что ты не простил его. А его маленькая дочь осталась без отца. Ей придётся просто смириться, что в жизни больше не будет того, кто держал её на руках, веселил, чей запах был для неё самым родным.

Ты прижимаешься щекой к плечу девочки, как бедняк льнёт к догорающему костру в зимнюю ночь. Марта – ты вспоминаешь её имя – не может чувствовать тебя, но почему-то поворачивает голову в твою сторону. Ты проникаешь глубже, прямо к душе… да, она догадывается. Ждёт, что вот-вот к ней придут и что-то поменяется. Ты неосторожно скользишь рукой по подоконнику и задеваешь кубик.

Ты ощущаешь его твёрдость, более того – игрушка с глухим стуком падает на пол. Марта оживляется. Спрыгивает с подоконника, садится на колени, сминая юбку. Ты сразу замечаешь ход её мысли – животные на полу будто сбились в кучки. Их можно разделить по тому, веселы они или грустны, трусливы или вспыльчивы, а затем отправлять «послов» в соседние королевства и придумывать, с кем они подружатся.

Ты садишься рядом с девочкой, подогнув ноги, и не ты ведёшь её руку – она твою. Вы разжигаете огонёк спокойствия, пока, забыв о времени, играете с кубиками. Да, теперь ей будет легче принять новость.

А когда в комнату входит госпожа Микадория, на мгновение ты видишь в ней Элитереля, недовольно взирающего на тебя сверху вниз, и после этого всё вокруг начинает тускнеть, пока ты окончательно не проваливаешься во тьму заточения.

Следующую вспышку ты ощущаешь… ты всё ещё понятия не имеешь, когда. Но она отличается от вспышки Габриэля. Эта – противного зелёного цвета, склизкая, словно трясина, и рассеянная. Ты не можешь уловить ни одну конкретную мысль, а это значит, что зовут сразу несколько человек. Тебя не покидает тревога, хотя ты думал, что не способен на это чувство.

Ты даже не сразу понимаешь, что переместился – вокруг всё так же темно и тесно. Но ты различаешь круглый стол, стулья, разложенную карту и игральные кости. За столом никто не сидит – восемь человек столпились у окна подвала, задирая головы. Зелёная вязкая жижа исходит от них. Один вскочил на тумбу и рвано, но настойчиво стучит по стеклу.

– Откройте, подождите, стойте! – он изо всех сил старается не перейти на крик.

Восемь человек и одна девочка. Ты узнаёшь её голубоватое свечение – Марта Микадория. Одна среди взрослых, но она почти расслаблена, как будто это её давние друзья. Твои последователи и не обидели бы ребёнка – по крайней мере не эти.

Совсем расслабиться Марте не даёт всеобщее беспокойство. Теперь ты чувствуешь, что взрослые сдерживают настоящую панику. Одна женщина, которая как раз прижимает к себе Марту, бросает быстрый взгляд на дверь, и ты видишь, что тоненькая полоска света разделена надвое. Оттуда сочится что-то зелёное, но не жидкость, а пар. Не похоже на чью-то энергетику.

Ты просачиваешься сквозь дверь и видишь людей в серой форме, столпившихся у дверей. Они просунули под дверь шланг и закрыли рты противогазными масками. Машина, к которой тянется шланг, деловито пыхтит, но тебе невыносимо на неё смотреть. «Полицейские» – скорее всего, это они – стоят неподвижно, широко расставив ноги и убрав руки за спину.

Из-за стены ты слышишь уже крики всех последователей, кроме Марты. Они вразнобой умоляют открыть дверь всего на минуту.

– Здесь ребёнок, у нас ребёнок! – надрывается женщина.

Один полицейский поворачивает голову к тому, кто у них, кажется, за главного. В этом жесте – несмелое сомнение в том, что они делают. Командир мотает головой.

– Обманывают.

Внутри затихают на пару мгновений, а потом снова раздаётся стук по стеклу. Ты видишь бледную ладошку Марты. Ты не зайдёшь внутрь. Нет.

– Вот она! Эта девочка ни в чём не виновата, это мы привели её сюда, пожалуйста, отпустите хотя бы её!

– Капитан, – широкоплечий блюститель порядка переминается с ноги на ногу.

– Блефуют. Вы забыли, с кем имеете дело?

Крики следуют волна за волной. То взвизгивающие, то рычащие, то глухие. Иногда просто вопят, без слов. Булькает машина с газом. На улице никого, будто все знали, что сегодня произойдёт.

Постепенно к крикам примешивается кашель. Он и заглушает остальной шум. Тебе страшно, как обычному смертному; кажется, что вот-вот стошнит, так всё трясётся внутри. Обжигающий вопрос: «Всё? Всё закончилось?», – вгрызается под рёбра. Ты знаешь: он не даст тебе покоя, если уйдёшь сейчас – как тебе этого хочется!

Ощущая себя призраком ещё больше, ты проникаешь за стекло. Восемь человек стоят, плотно обнявшись друг с другом и склонив головы. Когда кому-то нужно покашлять, он отворачивается из «круга». Женщину, обнимавшую Марту, уже не держат ноги, но другие не дают ей упасть, с обеих сторон прижимая подрагивающими плечами. Ты чувствуешь в их центре медленно угасающее голубое свечение. Они обступили Марту, надеясь, что их тела укроют её от ядовитого газа. Тщетно надеясь – они и сами это понимают. Самый молодой парнишка плачет, представляя, как тельце в скромном шерстяном платье безжизненно обмякает на пол. Безжалостно булькает машина. Полицейские и не думают останавливаться.

Тебя вырывает прежде, чем успевает потухнуть голубой свет. В этот раз Элитерель не поймал тебя, но ты сам не в силах там находиться. Ты, Артэ, который должен быть этим людям и детям покровителем, не можешь побороть страх, а ведь это не в твои лёгкие сочится зелёный газ.

Последним, что ты чувствуешь спустя долгое время, становится искра кроваво-красного света, кажущаяся чужеродной – это мать Марты нашла тело дочери в куче «опасных еретиков» и проклинает тебя: ты отнял у неё всё. Ты повинуешься ей, чтобы хоть как-то загладить вину, и проваливаешься в беспамятство, но голубоватое свечение мучительно долго остаётся перед глазами.

02.

Идти в храм Салтари я хотел меньше всего, хотя понимал, что мой опыт не должен вставать на пути рукописи. Тем не менее я не мог отделаться от мысли, в какую ярость пришла бы Айна, если бы узнала, что её новый божок расхаживает в храме прежнего.

Людус развязно потянулся. В этом движении было что-то неподдельно расслабленное, будто он наконец мог сбросить невидимые оковы.

– Салтари всегда любила простор. Даже теперь её храмы больше напоминают поля, чем залы.

Мы застали репетицию жриц. Главная танцовщица носила яркий рыжий парик, налезающий на глаза – без сомнений, это был номер про Ребекку Ильонне. Вполне приличный, учитывая, что это была за жадная хищница. Суть танца заключалась в том, что остальные, одетые в блёклую одежду, поднимали её, бросали из стороны в сторону, а «Ребекка» делала вид, что парит в воздухе по собственной воле и даже повелевает этой безликой волной. Я отметил, что танцевала жрица даже лицом, изображая крайнюю степень высокомерия. Должно быть, часть его была неподдельная, коль скоро её выбрали на главную «роль». Интересно, как исполнила бы этот танец Айна.

Я услышал громкий вздох Людуса.

– Нет, чёлку она никогда не носила.

Четыре!

Если бы Элитерель знал, что ты способен заглянуть в мысли его последователей, он непременно пришёл бы в ярость, смешно поджав губы и покраснев – кровь у божеств не течёт, так что этот румянец лишь отражает натуру твоего брата. Другие Артэ тоже не были бы рады твоему любопытству, но Элитерель именно что воспринимает ваше существование как борьбу, соревнование. Божества или нет, он считает, всего себя нужно посвящать служению идее о торжестве разума.

Ты не раз задаёшься вопросом, как связаны характеры Артэ и их последователей: притягивает ли каждый Артэ людей с определённым складом ума, или же это смертные влияют на личность божества, которому поклоняются? Так или иначе служители Элитереля часто обладали такой же непреклонной волей, как и их Артэ.

Минула война, в которую и вам, и суримцам предстояло немало узнать о чужаках-завоевателях, чужаках-не-таких-уж-союзниках и вообще о человеческой природе. Всё когда-нибудь заканчивается, даже страдания. Однажды враги и подозрительные друзья спешно покидают остров.

Можно было бы вздохнуть с облегчением, но все слишком напряжены, чтобы даже выйти из оцепенения. Особенно беспокойны почитатели твоего братца, бога Письма. Они продолжают видеть угрозу в каждой тени, и ты не можешь винить их после всего, что им пришлось пережить, тем более что они не тревожатся впустую – они пытаются вернуть жизни спокойствие. Спокойствие, которое вы с собратьями не смогли им дать.

Элдериан запрещает вам вновь спускаться на землю – коль скоро люди так легко забывают о ценности благоразумия, будете напоминать им об этом редкими встречами. Раз в год. Праотец слишком слеп, чтобы догадаться, что лишь некоторым это внушит страх, а другим – прежде всего главам Храмов – развяжет руки.

Лишившись Ребекки Ильонне, твои последователи теряют голову – звучит красиво, но выглядит… Склоки, ни к чему не ведущие. Ты, конечно, предвидел такой исход, но среди смертных растёт болезненное непонимание. Ты слышишь тихие, опасливые мысли: «Куда всё идёт? Не пострадаю лия?».

Такими вопросами задаётся и Габриэль Микадорий, не самый «громкий» твой последователь, хотя твоё внимание он всё-таки привлёк. Попал на войну совсем юным, и твои практики помогли ему не сойти с ума в пылу сражений. Ты ни от кого не требовал безоговорочной верности, но Габ, благодарный, нежный Габ поклялся, что будет предан тебе до конца жизни.

Конечно, после войны пыл его чувств остыл; он перешёл в жрецы Элитереля, и твои практики стали для него скорее отдушиной в рутине. Ты понимаешь и принимаешь это.

Даже когда его рукописи не находят отклик, когда содержать молодую семью становится почти не на что, а потребность в расслаблении превращается в неутолимую жажду обуздать удачу – хоть где-то! – Габриэля беспокоит судьба твоих последователей. Возможно, именно поэтому меценаты Элитереля выбирают его. А может, им кажется, что, проигрываясь и множа долги, Микадорий возненавидит своего Артэ и захочет отомстить. Почему-то на эту ненависть меценаты возлагают большие надежды, хотя для тебя рождающаяся в игре злоба естественна и даже целительна.

Предложение меценатов прямолинейно простое: написать книгу, которая выставила бы Людуса и его последователей виновниками войны. Награда – несказанно щедрая. О долгах можно забыть, жену и дочь обеспечивать всем самым роскошным.

И всё же Габриэль сомневается. Меценаты убеждают его, что это поможет последователям Людуса, усмирит их дрязги, но… Ты чувствуешь любовь Габа к играм. Он твёрд в вере, что не предаст то, что было неотъемлемой частью его жизни.

Он берёт время на раздумья и зовёт тебя, как ребёнок, который просит о помощи после того, как кичился своей самостоятельностью. Ты приходишь к Габриэлю с решительным ответом. Бездействие в играх ни к чему не приводит, разве что останавливает саму игру. Если выпал шанс действовать – надо действовать. Если жребий пал на Габа – ему играть эту роль.

Он слушает тебя с нескрываемым страхом, но ты знаешь, что это тоже часть пути. Твои последователи отличаются горделивостью и себялюбием… Интересно, как это соотносится с твоими размышлениями о характерах смертных и Артэ?

И когда Микадорий соглашается – скорее от нужды и безысходности, – и в процессе пропитывается к тебе той самой неподдельной ненавистью, обвиняя в том, что это ты довёл его до такого… Ты всё ещё знаешь, что это часть пути. И ты ничуть не удивлён – в отличие от Элитереля, – что опус Габриэля Микадория получает огромную огласку, славит своего создателя, находит отклик в сердцах людей и порождает целое новое веяние. Веяние, которое винит в войне тебя.

03.

Приближалась годовщина окончания войны, поэтому я не удивился, что в храме Музалии репетировали военные песни. Уж не знаю, было ли это так же очевидно Людусу.

С одной стороны, я был рад, что мы не попали на одну из задорных песен, которые были призваны ободрить солдат, оказавшихся в самых беспросветных обстоятельствах – Людус не станет дурачиться. Скорее всего. С другой… заунывные гимны, весь смысл которых можно было уложить во фразу «посмотрите, сколько жертв мы понесли», всегда отталкивали меня. Это и так понятно, зачем давить на жалость?

Эта песня была написана уже после войны и после «Фигур на доске», потому что в ней оплакивались жертвы не просто войны, а войны, начатой Людусом. Я исподлобья взглянул на демона – ну теперь-то он что-нибудь скажет? Возразит? Перебьёт хор, исковеркает строчки?

Артэ Игр заворожённо смотрел на поющих.

– Эту я не слышал, – наконец сказал он так, будто гордился жрецом, написавшим слова и музыку. – Это было уже после праздничного перемирия, верно?

Конечно, его волновало «перемирие», которому в учебниках истории уделяется одна строчка – если учебник хороший.

Пять!

Артэ собираются в «зале». Цитадель не была создана для того, что свершится сегодня, но, похоже, небесная обитель более податлива к нуждам своих жильцов, чем… Впрочем, неважно. Скульптрий смотрит на выросший из ниоткуда зал с колоннами, трибунами и центральной круглой платформой, не скрывая удивления и, возможно, восхищения – ему хотелось бы преподнести такую магию своим последователям.

Музалия с Драмасом, особенно Салтари и даже горделивая Пиктурна не замечают изменений Цитадели. Они неотрывно смотрят на тебя, и на их лицах застыл страх с примесью самых разных чувств: сострадания, замешательства и, кажется, небольшой брезгливости – от богини Живописи. Взгляд Салтари прожигает тебя насквозь. Это злоба, но злоба любящая. Она предупреждала тебя. Не из занудства, а потому что дорожит тобой, и ты это знаешь. Долгое время вы шли бок о бок, на заре эры смертных вы и ваши последователи жили в своём маленьком мирке, где были радость и гармония и не было места тяжёлым мыслям о будущем. Салтари хранит тёплую память о тех временах не меньше тебя.

Теперь же ты стоишь на «почётном» пьедестале, и со всех сторон на тебя устремляются взгляды сияющих глаз.

В зал входит Элитерель. Из-за трибуны ты не видишь, что так взволновало всех – они смотрят на пояс бога Письма. Элитерелю сегодня тоже отведена особая роль: именно он объявил, что ваш создатель повелевает устроить суд над Людусом, неблагодарным богом-бунтарём. Элитерель объявил – ему и быть судьёй, праотец не опустится до возни со своими творениями.

Никто не представлял, что над Артэ можно вершить суд и что тем более один Артэ может судить другого. Ты понимаешь, что все – кроме, пожалуй, поглощённой обидой Салтари – боятся за себя. Когда огласят приговор, никто уже не сможет быть уверен в своей неприкосновенности.

Страх Элитереля не сравним ни с чем – это и не страх вовсе, а бурлящий котёл из всех тёмных эмоций, что ты знаешь. Верный слуга создателя, он был готов исполнять его указы, но не брать верх самому. Это было для бога Письма худшим из кошмаров. Однако не подчиниться Элдериану… такая судьба была в разы невыносимее. Элитерель страшится гнева владыки, жалеет себя за то, что оказался заперт меж двух кошмаров, и… зол на тебя, конечно. Он тоже предупреждал. Он тоже пытался вразумить. Он тоже был не безразличен к последствиям. Ты-то был готов смириться с ними, но твой брат не мог вынести даже самого страха перед хаосом, воцарившимся твоими стараниями. Теперь ему предстоит выдержать всё с недрогнувшим лицом, как бы сложно это ни было для того, кто привык впитывать в себя все эмоции мира.

– Сегодня мы собрались здесь, чтобы судить нашего брата, Людуса, Артэ Игр, – торжественно начинает Элитерель. Заунывно. То, как затем он обращается к тебе, звучит куда более скромно. – Людус, ты знаешь, в чём тебя обвиняют?

Как ответить, чтобы ему было легче сделать то, что предрешено? В твоих планах было изображать потерявшего рассудок Артэ, который одержим идеей хаоса, но теперь, когда ты слышишь в голосе брата робкую надежду, ты выбираешь спокойное смирение. Это разорвёт эфемерное сердце Элитереля не меньше, но по крайней мере не напугает.

– Да. Я не покоряюсь воле нашего создателя и ввожу в заблуждение смертных.

– Твоё учение привело к беспорядкам, – хмурится Элитерель. – К войне.

Музалия приподнимается с места, хочет что-то сказать, но Салтари строго смотрит на неё, и та молчит. Это испытание ты должен вынести сам.

– Всё так, – с улыбкой отвечаешь ты.

– Ты хотел этого? – он снова пытается вразумить тебя. Ты даже тронут такой попыткой изобразить, будто на этом суде от тебя что-то зависит – дань уважения твоим практикам.

– Нет, но я и не делал ничего, чтобы остановить это.

– По незнанию или…

– Не находил нужным, – пожимаешь плечами ты. – В этом мой замысел.

– Мы больше не собираемся слушать твои крамольные идеи.

– Знаю.

– Ты бы отказался от них, если бы тебе грозило… грозила опасность?

Вот он и выдал, что наказание уже придумано.

– Как видишь, я не отказываюсь.

– Ты сожалеешь о содеянном?

– Содеянном чём? – шепчет, как всегда, слишком громко, Драмас.

– Сожалеешь ли ты, что по твоей вине пострадали люди? – возвышает голос Элитерель.

– Нет. Я не считаю страдания чем-то недопустимым и потому не вижу своей вины.

Кажется, богу Письма стоит больших усилий не окликнуть тебя по имени, чтобы хоть как-то достучаться до тебя. Зачем он это делает? Оправдать себя было бы гораздо легче, если бы Элитерель знал, что приговаривает истинного злодея. Или его не устраивает такая однобокость? Даже сейчас он не может отделиться от своего поля влияния. Впрочем, ты тоже представляешь всё это действо игрой…

– И тебя не волнует, что все мы и наш создатель Элдериан считаем такой подход неприемлемым?

– Вы вольны оставаться при своём мнении, я останусь при своём.

– Так ли ты будешь уверен, если… если, предположим, тебе придётся отречься от своих последователей?

Тебе придётся. Он не в силах взять эту ответственность на себя и думает, что тебя такая перспектива напугает не меньше. Не знает, что это и есть твоя стихия.

– Если такова будет воля создателя и нашего судьи, я приму её, – ты склоняешь голову.

– Ответь на вопрос.

Конечно. Он всегда придирается к словам, такова его натура.

– Я буду уверен, ибо отречение никак не опровергает мою идею.

Пиктурна хочет уйти? Она напряжённо смотрит в сторону, проводит языком по внутренней стороне щеки. Будь на твоём месте Драмас, воспринял бы это как вызов и начал буянить, лишь бы удержать внимание немногочисленной публики. Но ты надеешься, что на твоём месте не окажется ни Драмас, ни кто-либо другой.

– Хорошо! Когда всё умозрительно, легко так размышлять, – Элитерель тоже чувствует, как среди собратьев растёт непонимание. – Известно ли тебе, что сейчас происходит у смертных?

– Они запретили поклонение мне, – ты хотел бы не улыбаться в этот момент, но никак не получается.

– Как по-твоему, это хороший знак?

Ты пожимаешь плечами.

– Отвечай!

Он переходит на крик, но ты не слышишь нотки праотца, которые он так старательно пытается вплести. Ты слышишь испуганного мальчика.

– Это не хорошо и не плохо. Это действительность. Её следует только принять.

– Не тебе решать, что следует, а что нет.

– Хорошо…

– Я не закончил! Отвернулись бы люди от того, кто не делал ничего дурного?

– Некоторые способны на такое, впрочем, не все и не всегда.

– Довольно! Я пытаюсь донести до тебя, что ничего подобного прежде не происходило, а значит, мы не знаем, чем это может обернуться. В последний раз спрашиваю тебя, Людус: ты понимаешь, что твои деяния представляют опасность?

Всё-таки он не хочет слышать раскаяние, а ждёт, когда своим непокорством ты впечатаешь приговор в вехи судьбы. Каждым словом докажешь, что ты чудовище, тем самым облегчишь участь Элитереля, и без того съедаемого ненавистью к себе.

– Да.

– В таком случае осознаёшь ли ты, что мы были бы безрассудны, если бы позволили источнику угрозы спокойно разгуливать среди нас?

– Вы вправе наказать меня. Это не дозволение, – не даёшь перебить себя. – Просто произнёс истину вслух.

В зале всего на мгновение воцаряется тишина, какая может быть лишь в небесной обители – когда даже само время неподвижно.

– Что ж… – Элитерель поднимает правую руку, и ты наконец видишь, что так встревожило остальных.

Артэ Письма держит меч. Нет, не так – он держитМеч. Он выглядит точь-в-точь как легендарный меч, каким Элдериан поразил свою соперницу задолго до того, как появились вы. Этот меч способен разорвать высшую божественную материю – страшно даже думать, что он может сделать с Артэ, слабеньким полубожком.

Элитерель заносит меч над тобой. Он стоит достаточно далеко, чтобы лезвие не задело тебя, и всё же нет сомнений, что этот замах – в твою честь.

– Людус, Артэ Игр. Ты признаёшься виновен в смуте божественной и среди смертных, за что будешь наказан… – да, всё-таки ему понадобилось набрать воздух. Элитерель как никто знает цену словам. – Заточением. Здесь, в Цитадели. С этого дня ты не смеешь вмешиваться в дела смертных, знать о них, покидать свою темницу и общаться с Артэ. Коим ты отныне не являешься.

Меч медленно рассекает воздух, его острие указывает ровно на тебя. Ты видишь это краем глаза, потому что покорно склонил голову. Даже если это не настоящий Меч, а реплика, щедро подаренная Элитерелю праотцом, младший должен трястись внутри оттого, какая сила сейчас у него в руках. Покорность – самое малое из того, что ты можешь для него сделать.

На первый взгляд ничего не меняется. Но ты чувствуешь, – и остальные, определённо, тоже – как по воздуху пробегает нечто неотвратимое, злое, властвующее. Словно огромный пёс несётся по залу, плюясь пеной изо рта. Ты не рассыпался на частицы, но нет сомнений, что наказание во что бы то ни стало свершится.

Твоя темница тоже возникает в Цитадели, откликаясь на потребность Артэ. Однако цепи, в которых тебя будут держать, выковал лично Скульптрий. Когда тебя подводят к ним, он держит своё творение с любовью. Он не отводит взгляд, напротив, смотрит спокойно или, скорее, успокаивающе. Он просит тебя не шевелиться таким тоном, будто объясняет правила игры. Ты ценишь это – Скульптрий редко отвлекается от своей работы, чтобы обратить внимание на что-то вокруг себя. Твои запястья заковывают, и ты спокоен, потому что согласился с тем, что это такая игра. Долгая и безобразно скучная игра. Но ты бог и таких игр тоже.

06.

… Ни до, ни после я не видел Людуса в такой ярости, и это пугало. Я уже, кажется, привык, что со мной ходит весёлый дурачок, и забыл, что этот «дурачок» был самой опасной угрозой земле и небу. Сейчас же он даже забыл о маскировке: схватил книгу, лежащую на аналое, и со всей силы швырнул её на пол. Стал топтать, рыча сквозь зубы: «Ты не смеешь произносить её имя! Не смеешь скорбеть!». Растерянные жрецы, привыкшие держать в руке перо и слушать шелест пергамента, не сразу сообразили, как избавиться от нарушителя порядка. Я встал поодаль и незаметно выскользнул вслед за двумя часовыми, которых позвали хилые жрецы. Я успел заметить лишь название рукописи, которая так взбесила демона-Артэ: «Марта Микадория. Последняя жертва, последняя мученица».

Раз!

Ребёнок возвращается в угрюмом настроении – в школе его опять ругали за неопрятность. Ребёнок наскоро бросает вещи, переодевается в домашнюю, не сковывающую движения одежду и выбегает на задний двор, где его ждут потрёпанный мяч и самодельная корзина. Постепенно за игрой на его лице появляется улыбка, и тогда тебе открываются мысли мальчика: «Вот бы мы хоть иногда играли в школе! Тогда меня перестали бы ругать».

Девушка раскладывает витиеватую карту настольной игры «Это жизнь». Она может часами не вставать из-за стола, примеряя новые роли, изучая, как ещё могла повернуться история. Ты слышишь тихие мысли девушки: «Хоть где-то я могу знать, что мои действия имеют значение и у меня есть выбор».

Группа мужчин каждую неделю собирается, чтобы сыграть в карты, и ничто на свете не может сорвать эти встречи, где каждый думает: «Пока я здесь, я наконец-то не одинок».

Это повторяется вот уже тысячи лет. Ты смирился, что механизм запущен, что колесо не остановить – таков закон существования смертных, правила их игры, если угодно. Но это не делает твой груз легче.

Родители кричат сыну, чтобы он сел за уроки, если не хочет и дальше быть позором класса – так им передала учительница. А через несколько лет, не сдав вступительный экзамен в элитное училище, мальчик – уже юноша – понимает, что забыл о себе, пытаясь угодить другим, но даже с этим не справился. И, сжигая все мосты, сбегает в другой город, где, увы, так и не может прижиться.

За семейным ужином девушка узнаёт, что родители нашли ей жениха; свадьба состоится через месяц, так что возражения не принимаются – это нужно для блага семьи. С молодым супругом девушка постоянно ругается – он называет её плохой хозяйкой, потому что она не справляется с готовкой и уборкой из-за «своих игр».

Каждый из мужчин за карточным столом занимает престижную должность, но каждый, приходя на работу, проклинает себя, всё вокруг и сам мир, в котором средства для существования нужно добывать, занимаясь бессмысленной чепухой.

Ты слышал всё: молитвы, возгласы радости, слёзы отчаяния, крики о помощи. Целые потоки оглушительных мыслей, угрожающие сломать твою волю служить людям, ведь, что бы ты ни делал, они всё равно причиняют друг другу эту боль. Иногда ты не слышишь ничего – человек сидит перед тобой пустой, лишь отголосок надежды напоминает, что когда-то он находил утешение в играх. Ты чувствуешь даже щемящую тоску тех, кто перестал играть, когда вырос. Для них игры остались в тех временах, когда всё было проще, ярче и радостнее – временах, которые они вернули бы любой ценой.

Голоса просителей сливаются в единую массу, из которой понятно лишь одно: людям так больно, что они умоляют, пусть никогда и не говорят об этом прямо, прекратить их страдания. Но продолжают жить. По крайней мере большинство из них…

Однажды особо сильная молитва призывает тебя к тому, кто её вознёс. Женщина с неизлечимой болезнью, которая прочитала все книги из серии «Выбери своё приключение». Однако сейчас ты не видишь перед ней книг. Женщина лежит в постели, а по щекам текут слёзы. Почти инстинктивно ты садишься рядом и прижимаешь её к себе.

– Я сделала очень большую глупость, Людус.

В голосе женщины отчётливо слышен страх, но вместе с тем смирение с неизбежным.

– Всё ещё можно исправить, – не задумываясь, отвечаешь ты.

– Нет, это нельзя.

На прикроватной тумбе ты замечаешь пузырёк с таблетками. Пустой пузырёк. Ты уверен, что вчера, когда женщина возвращалась домой с новой игрой, в суме лежал этот пузырёк, именно этот. Вчера он был полон таблеток.

– Ты ведь примешь меня к себе? Это ничего, что я… сдалась?

– Конечно. Я буду ждать тебя. Мы проживём ещё много, много приключений в твоих любимых мирах.

Ложь. Никто не увидит загробной жизни. Души людей рассыпаются, чтобы напитать собой силу Артэ, которым они служили при жизни. Души самоубийц, людей, добровольно лишивших себя главного дара – дара мысли, – растворяются бесследно, чтобы не отравлять кровь Артэ. Но даже сейчас ты не можешь перестать притворяться, подыгрывать, и хриплый вздох, в котором слышна капелька надежды, становится для тебя наградой.

Ты вспоминаешь все разы, когда эта женщина создавала нового персонажа для спасения принцессы или свержения жестокого диктатора. Вспоминаешь вопрос, который крутился у неё в голове, не смолкая: «Почему я, почему я, почему я, почему я?». В этих приключениях она пыталась найти ответ. Понять, кто она. Возможно, это объяснило бы, почему ей досталась такая судьба. Может быть, она плохой человек, или ей, наоборот, до сих пор слишком везло. Лекари не давали этих ответов, хотя должны были.

«Главный дар – это дар мысли». Это не твои слова. Так говорит праотец Элдериан. Но… разве родители, которые отчитывают своего ребёнка, вместо того чтобы утешить, разве старшее поколение, заключающее браки за спинами детей, и лекари, назначающие лекарства без заботы о душевном состоянии больного – когда они творят это, разве они не мыслят? Храмы Семи и сами Артэ созданы, дабы восхвалять созидание, но разрушающие мысли – ты убеждаешься в этом не раз – рождаются точно так же, как мысли светлые.

Создатель молчит об этом. По какой-то причине Элдериану важно лишь творчество людей – ты не знаешь почему, но знаешь, что у тебя есть своя причина обратить внимание на ту, другую сторону человека: безмолвные крики о помощи, которые ты слышишь каждое мгновение.

Ты говоришь с другими Артэ, но нарываешься лишь на косые взгляды. Твои братья и сёстры понимают, что служение действительно иногда нужно людям, чтобы унять душевную боль, но также понимаешь и ты, почему взбесившийся от людской злобы Артэ вызывает у остальных беспокойство. Один Драмас не разделяет общей опаски и тянется к тебе с вопросами: он был слишком юн, чтобы помнить.

И ты отвечаешь. Элитерель кричал от боли, пока на земле сжигали труды его последователей; Пиктурна и Музалия заперлись в покоях за то, что их последователей выгоняли из городов, лишали жилья и пищи… Беды смертных перекидываются на Артэ, как пожар на сухую траву, а озлобленный Артэ – это само воплощение греха. То, что должно прославлять силу мысли, начинает ненавидеть её.

Но что, если всё закономерно? Если вспышки божественного гнева – это не мученичество за гнев людской, а сигнальный костёр, извещающий о чём-то… Вы пока не разобрались, о чём, и, возможно, в этом и проблема. Ты решаешь, что нашёл свою глубинную цель: явить людям и божествам обратную сторону мысли.

«Гибель – в незнании», – так тоже говорит ваш создатель. И вы должныпозволить людям посмотреть в глаза собственной тьме, изучить её. Это такая же часть людей, как и творчество, которым наделил их Элдериан. Но и он сам, и другие Артэ отрицают то, что существует, и люди повторяют за своими богами. Только вот это тёмное никуда не исчезает, а отрицание делает хуже. Смертные забивают мысли, которые появляются естественно, на задворки сознания, где эта тьма копится, пока в один день не вырвется наружу, разрушая и самого человека, и его окружение. Ты знаешь это. Ты видел, как падали жертвой собственных тревожных, гневных, скорбных мыслей. Часто твои собственные дары люди использовали, чтобы заткнуть подальше то, что «неприемлемо».

Но когда ты приходишь со своим предложением к Элдериану, тебя встречают холодно, почти враждебно. Праотец неохотно говорит о том, почему одни людские мысли ему угодны, а другие – нет, и ты, привыкший к честному поединку, открыто заявляешь, что не веришь ему. Вместо новых доводов он обвиняет тебя в безрассудстве, говорит об опасностях, которые таят твои идеи. Мол, если позволить людям обратиться к тёмной стороне, наступит эра жестокости, беззакония и тирании. Ты не успеваешь сказать, что и теперь люди совершают преступления.

Создателю вторит один из младших, Элитерель. У людей младшие часто не имеют права перечить старшим, но в небесных угодьях правила не так просты. Вы с Элитерелем знаете, что не можете быть соперниками, потому что оба трудитесь на благо общей цели, но вы были созданы одним божеством: вам известно, на что он способен, и каждый из вас желает принести пользу праотцу. И всё же в голосе Элитереля ты слышишь скорее страх, чем гордыню.

Они отговаривают тебя, но ты уже всё решил. В опасливом Элдериане, хватающемся за власть, как за трость, ты видишь ту же тьму, что и в людях; слова Элитереля полны страхом перед создателем. Они – доказательство твоей теории. Люди подобны богам, которым молятся – богам, погрязшим в собственных сложных чувствах.

Они запрещают тебе что-либо предпринимать, но ты знаешь, что у них нет такого права. Ты не нарушаешь никаких законов, ты лишь помогаешь людям развить их силу мысли. Пока ты делаешь это, никто, даже сам Элдериан, не может наказать или остановить тебя.

Часть третья. Слияние. ... XVII

Несколько месяцев ушло у жрецов Элитереля на план, который Корнилий ждал от них с первой секунды, как увидел брата в своём клубе: новый Храм. Много МФЭС. Очень-очень много эфирия, залитого в трубы дрожащими руками маленького критикария. Были сомнения, что брат сбежит, как только найдёт вдохновение для своей рукописи, но, похоже, Тео, как и Нил, не любил тратить время впустую, так что если уж посвятил себя чему-то, то останется предан до конца.

Корнилия не особо волновали мотивы брата: поверил ли он жрецам Элитереля, мечтал ли прославиться или также понимал, что жертва необходима, чтобы шестерёнки истории повернулись. Нилу было важно, чтобы Тео решился.

И он решился. Конечно: он ведь Реган. Корнилий не скорбел ни по брату, ни по сотням жизней, которые унёс беспощадный взрыв. Хотя даже последователи других Артэ выражали соболезнования: в день открытия нового Храма Людуса спустя век гонений… в миг свободы для тех, кто долгие годы был вынужден прятаться. Последнее, что они видели, была вспышка пламени, что объяла их драгоценный храм.

Корнилий не видел в этом трагедии. Это была необходимая часть замысла, о которой он знал с самого начала. С тех пор, как культ Людуса поглотил его жизнь, он не воспринимал вещи по-другому. Справедливости ради, он и себя видел лишь шестерёнкой и потому так легко принимал грехи, которыми копилась его душа.

Даже забавно, что другие пеклись о его совести больше, чем он сам.

– Зачем было убивать Лэйквью? – ворвалась Айна.

Она уже освоилась в новоиспечённом штабе революционеров – семейном особняке Реганов. В первый раз оказавшись здесь, девушка опасливо косилась на портрет отца семейства, ныне кормящего червей вместе со всеми старшими братьями. Они не были даже шестерёнками, вся их роль заключалась в том, чтобы убраться в нужный момент.

Айна уже спрашивала, пусть и осторожно, о Жанне Бастилии: соседки утверждали, что в квартире была возня и не могла Жанна убить себя. Не так. Но тогда Айна подбирала слова. Она не пришла на торжественное открытие Храма: собственный брат запер её, узнав, что она поклоняется демону. Айна явно винила себя за то, что не погибла со всеми. С Теодорианом… Корнилию была чужда романтическая любовь, поэтому он так и не понял, была ли она у Айны с братом и, если да, то насколько странная, учитывая, что они избегали друг друга.

Айна погоревала и перестала. Всё-таки она была знакома с правилами большинства экранных игр: если потерпел неудачу, начни сначала, будто ничего не было. И попробуй новую тактику.

– Лэйквью… – лениво, не под стать тону разговора, протянул Корнилий, теребя нитку на локте. – Джон… Да, из него мог выйти…

– Хотел присвоить себе его идею?

– Нет. Я ценю его труд: восстановить рукопись Теодориана и добавить в неё элемент игры. Если бы весь его замысел заключался только в этом, он всё ещё был бы с нами. Но эта идея с объединением сфер влияния Артэ… Сейчас это некстати.

– То есть ты убил человека за то, что он «некстати» верил в лучшее?

– Вера в лучшее ещё никогда не давала плодов, в отличие от чёткого планирования. Мне стоит больших усилий направлять мысли толпы в нужное русло, и я не могу позволить, чтобы светлые мечты одного человека встали у меня на пути.

– А ты не один человек? – честно, Корнилию хотелось ответить «да». – Почему твой замысел стоит всех жертв?

Айна нависла над Нилом, скрестив руки на груди. Когда всё началось, собравшиеся последователи согласились, что Корнилий Реган будет их лидером. Сын состоятельного банкира, пусть и младший – такие связи могли оказаться полезными и в нужный момент открыть правильные двери. Так, собственно, и случилось: именно Нил подал прошение наместнику об открытии Храма, и теперь, провозгласив себя новым наместником – так как прежний погиб с остальными в пожаре – отстаивал интересы последователей Людуса.

Им нужен был тот, кто поведёт за собой; они слишком привыкли прятаться и смиряться с судьбой. Корнилий был готов принять на себя эту ношу, даже если это стоило ему тяжёлых решений. Однако Айна, видимо, разгадала, что лидер не только встаёт на защиту, но и распоряжается необходимыми жертвами. Таинственная дымка, которой был окутан образ Корнилия, тут же спала, и девушка не боялась сомневаться в своём наместнике.

– Ты же понимаешь, что мечта об объединении последователей всех Артэ невозможна? Я должен заглядывать в будущее, но живу я настоящим и делаю то, что логично для настоящего. Вот и всё отличие.

– А знаешь, что мне кажется? Своими действиями ты добьёшься того, что на нас снова откроют охоту, как сто лет назад. Люди уже боятся нас.

– В отличие от «ста лет назад», нас боятся не власти, а слабаки, не способные найти место в новом мире. Будь я последователем Скульптрия, они всё равно называли бы меня тираном.

– Так если от формы не меняется содержание, может, им ты и стал?

– Солидарна с мнением слабого звена?

– Не могу тебя понять. Ты говорил, Жанна слишком безумна и может стать помехой – как мерзко это звучит! – на пути принятия нас обществом. Но то, что ты позволяешь теперь: грабежи, поджоги, самосудные казни – разве это не приведёт нас к концу гораздо быстрее?

– Есть безумие управляемое, а есть – хаотичное, – отрезал Нил. Айна подобралась слишком близко к его рычагам управления, а никто не смел этого делать. Да, он распоряжался, какая группа пойдёт грабить книжную лавку при храме, а кому придётся отсидеться – это должно было оставаться его тайной. Айна подавала надежды, но, увы… – Хаотичное безумие нужно пресекать. Так же как есть люди, к чьим идеям мир ещё не готов, и те, кто откровенно вставляет палки в колёса. Если ты понимаешь.

– Да пожалуйста! Если ты готов опуститься до уровня наших угнетателей и просто поубивать всех, кто не разделяет твой взгляд на мир, мне незачем быть частью такого восстания. Считай это моим рапортом об уходе.

Айна отсалютовала нарочито развязно, стукнула каблуками сапог и вышла. «Это не рапорт об уходе, а дезертирство, – почесал подбородок Нил. – А дезертиров наказывают, Айна… Игра началась».

***

Вместо темноты в глазах пронзительно светлеет. Оттого ли, что сокрушающий удар нанесли огнём, вспышкой?

Ты до последнего пытаешься устоять на ногах, но твоя полу-плотская оболочка перестаёт тебя слушаться. Ты чувствуешь, как тебя подхватывают заботливые руки Музалии и Салтари – когда-то вы резвились вместе со смертными на заре времён, теперь они же проводят тебя в последний путь.

Из удушающего света проступает лицо Элитереля. Такое же, каким ты его помнишь: жалобно-испуганное. Но ты ещё не видел своего брата в таком отчаянии. Он расхаживает по Цитадели кругами, резко останавливаясь, запуская руки в искрящиеся волосы.

– Я не хотел этого… Я не хотел этого!

В его голосе намешано столько всего, что ты не можешь разобрать, оправдывается он перед тобой или винит кого-то другого в случившемся. На мгновение Элитерель бросает взгляд вверх, и ты понимаешь, что всё-таки второе. Вот теперь братец сам испытал, что значит быть преданным собственным создателем. Только, в отличие от тебя, Элитерель верно служил праотцу, оттого сейчас ему так больно.

Тебе тепло там, где у смертного было бы медленно угасающее сердце: Элитерель посчитал себя преданным только после того, как тебе навредили. Всё это время он не злился всерьёз, он не вычеркнул тебя из своего бытия, не отрёкся от нерадивого старшего брата. Просто выбрал путь наименьших страданий, путь безоговорочного служения Элдериану. Конечно, ты не винишь его: ты даруешь свои творения даже тем, особенно тем, кто тонет в обстоятельствах и собственных рамках.

Элитерель так и застывает, бегая глазами по небесному потолку. Он пытается связаться с праотцом? Неужели отчаяние настолько сломило его, что он решил наплевать на все запреты? Или готов пойти на это ради тебя…

Ты усмехаешься, но делаешь это с хрипом. В тебе не течёт кровь, и лёгкие не наполнены воздухом, так откуда такое бессилие?

– Он не придёт. Не откликнется.

Элитерель поворачивает к тебе всё ещё обожжённый обидой взгляд. Обидой на создателя, не на тебя. Вдруг младший кидается к тебе, падает на колени, обнимает за плечи, давая твоей голове упасть ему на грудь.

– Теперь совсем не время… Но мне жаль, Людус. Прости, что всё так обернулось. Я довёл до этого… Мне правда, искренне жаль.

Бог Слова дважды повторил, что ему жаль, и использовал «синонимы», как их называют жрецы, чтобы подчеркнуть свою искренность. Большая жертва.

Нет, ты не должен насмехаться над ним, почему сейчас? Почему перед тем, как навсегда исчезнуть из бытия, тебя вообще волнует, раскаивается ли тот, кто обрёк тебя на изгнание? Впрочем, если дальше – лишь полное забвение, отчего бы и не подумать о такой мелочи…

Ты чувствуешь, что уже близко. На откровенный разговор тебя не хватит. Но на последний всполох игривости…

– Прощу, когда перестанешь винить себя.

Жаль, ты не увидишь его реакции.

***

Рукопись Теодориана разлетелась по рукам, особенно после взрыва. Теперь все, скорее всего, поголовно представляли, как ведут себя Артэ в небесной Цитадели. Корнилий был уверен, что Айна представляла смазливые сцены о смерти Людуса, где остальные боги горюют по нему, особенно предатель-Элитерель, ведь какая добротная история без раскаяния главного злодея!

«Пока не поймали, господин…». Одни и те же оправдания, и это начинало раздражать, но не настолько, чтобы зацикливаться на одной девке.

Сейчас Корнилий жил ради унижения последователей Шести. Никто из них не был виновен в запрете на поклонение Людусу, но… а были виновны его последователи, которых предавали близкие, выгоняли с работы, а раньше пытали и убивали, сжигая тела? То, что делал Корнилий, было маятником. Закономерным качком в обратную сторону, который, словно палач, перережет горло каждому, кто встанет на пути.

Корнилий не гнушался идти стопами прошлого. Ребекка Ильонне совершила прорыв, показав всем, что влияние Храмов определяется не только и не столько силой веры, сколько звонкой монетой.

Хватило одного взгляда на бумаги с доходами, на ошеломительные цифры, чтобы меценат храма Драмаса передал бразды правления Регану так легко, будто не было десяти лет службы.

В фойе уже собрались жрецы, однако Нил мог слышать стук собственных каблуков, настолько было тихо – и это в храме Драмаса, чьи последователи отличались той ещё громкостью! Реган заметил молодого актёра в длинном чёрном парике – без сомнения, так эти кретины изображали Артэ Игр. Однако сам актёр держался вовсе не «демонически» – смотрел на всё открытым взглядом, потирал пальцы, измазанные в чёрной краске.

Встретившись взглядами со своими бывшими подопечными, меценат оробел. У Корнилия не было желания ему сочувствовать и сил ждать.

– Моё имя – Корнилий Реган, – он выдержал паузу, чтобы отзвук его имени обрёл вес в тишине зала. – Я наместник Дорогвона и глава Храма Людуса, а теперь ещё и первый меценат вашего храма.

Он развернул перед всеми бумагу, внизу которой краснела восковая печать бывшего мецената. По фойе пронёсся гул, а Корнилий жадно всматривался в лица жрецов. Они привыкли молчать, но кто-то должен был выдать себя при проблеске надежды… Рядом с «Людусом» стояла девушка с синими перьями в чёрных волосах. Голубые глаза широко распахнуты, грудь застыла в притаённом вздохе, уголки губ подёргиваются. Она предвкушала. К ней следовало приглядеться.

– Ваш прежний меценат был неспособен содержать храм, я же могу вас заверить: под покровительством Людуса вас ждёт процветание. Однако прежде я намерен исправить несправедливость, укрепившуюся в этих стенах, в этом городе, в этой стране. Пусть вперёд выйдут те, кто уже служит Артэ Игр. Вам больше не нужно бояться, братья и сёстры, пусть о вашей преданности узнают все, а кто посмеет обидеть вас – встретятся с наказанием, достойным бесчестных убийц.

«Людус» отвернулся от девушки с перьями и с болью зажмурился. Та колебалась. Корнилий охватил взглядом остальных, но понял, что здесь улов будет небольшой – храм был старый, чтил традиции и вскармливал то же в своих жрецах.

Наконец, черноволосая девушка выступила вперёд, с неожиданной наглостью толкнув рыжеволосую пожилую женщину перед ней. Она встала напротив Корнилия, и невооружённым глазом было заметно, как у неё перехватило дыхание. Она видела перед собой не освободителя и даже не главу Храма, а настоящее божество. Она согнулась в поклоне, поцеловала руку Корнилия и приложилась к ней лбом.

– Всех Вам благ, господин, да не прервётся ваше правление.

Нил понял, что уголки его губ ползут вверх против его воли. Он мягко придержал девушку под локоть.

– Встань, дитя. Тебе больше не престало ни перед кем пресмыкаться. Как твоё имя?

– Дана, господин. Я следила за Вашими успехами ещё до восстания.

– Я не сомневался. Скажи, Дана, – он бесцеремонно приобнял её за тонкую талию. Девушка была выше Корнилия и ссутулилась. Нил окинул остальных хищным взглядом, – есть среди этих людей те, кто осквернял имя Людуса? Прыскал желчью на его практики и последователей? Может, даже угрожал кому-то из нас?

Дана застыла, но, касаясь её, Корнилий чувствовал, что она дрожит изнутри. Когда же девушка с перьями медленно указала перед собой, в этом движении не было ни капли сомнения, лишь жёсткая непоколебимость. В глазах Даны сверкал не страх перед бывшими соратниками, а гнев, звериный гнев. Корнилий забыл все свои слова о некрупном улове – он нашёл больше, чем свежую кровь. Он нашёл замену Айне.

Под крики «Предательница! Как ты могла?» Дана указала на ту самую рыжеволосую женщину, ещё одну рядом с ней в модном пенсне и сгорбленного седого не то мужичка, не то уже старика. Верные громилы, без которых Корнилий не передвигался по городу – он стоял во главе захлестнувшей Дорогвон революции, но всё же не мог в одночасье избавиться от недоброжелателей и, к сожалению, не обладал бессмертием, – грубо схватили за плечи тех, на кого им было указано, и поволокли прочь. Когда жрецы сдались и перестали выкрикивать возмущения, Корнилий вновь заговорил:

– Мы с вами ещё не закончили. Я буду беседовать с каждым, чтобы понять, кто достоин служить нашему делу, кто отправится пытать удачу в другом месте, а кто… Впрочем, неважно. Пока вы все освобождаетесь от работы и своих привычных обязанностей. Ожидайте приглашения на разговор и не вздумайте увиливать – я расценю это как попытку сопротивления. Вас найдут.

XVIII

Были люди, как Теодориан: их смерть могла стать символом; были, как Джонатан Лэйквью – проще убрать, чем объяснять, почему дурны их идеи. Таких, как главный жрец бывшего храма Драмаса, достаточно было сломать, чтобы вывести из игры. И это доставляло Корнилию удовольствие.

Низкорослый лысый мужчина мялся с ноги на ногу, как ребёнок. Позади кресла, почти трона, на котором сидел Нил, расхаживала Дана. Она больше не сутулилась, наоборот, гордо вздёргивала подбородок при взгляде на бывшего распорядителя. Как все последователи Людуса смотрели теперь на тех, кто смел угнетать их.

– Итак, Айвор… Айвор, я правильно помню? – Корнилию нравилось развязно покачивать ногой, зевать, постукивать по подлокотнику. Он, в кресле на сцене, был выше жреца, стоявшего перед первым рядом зрительного зала. – Расскажи мне, Айвор, чем ты занимался в последнее…

– А смысл? Простите. Смысл говорить, если она уже всё рассказала, – жрец с обидой зыркнул на Дану, та лишь бесшумно усмехнулась.

– Дана назвала троих, ты был там, когда это случилось. Про тебя она ничего не говорила, – чем спокойнее голос, тем сильнее тревога у того, кто находится в зависимом положении.

– Вот как? Я… не ожидал. Вообще-то я сам тайный последователь. Не самый преданный, но…

Дана наклонилась к уху Нила, и жрец тут же ткнул в неё толстым пальцем:

– Вот, опять! Она наговаривает на меня, господин!

– Дана подтвердила твои слова. Говорит, ты устраивал вечера игр с приятелями и даже рассказывал об этом в храме.

– А… да, было. Я всегда считал, что наместники слишком строги с последователями Людуса, а народ охотно клюёт на их лживые речи. И это никого не выставляет в положительном свете.

Корнилий кивнул. Перед беседой Дана действительно кратко описала всех жрецов, которых знала, и об Айворе она сказала, что за несколько дней он отрёкся от слов, которые произнёс только что, называл восстание варварством. А теперь вот как заговорил, пёс, трясущийся за свою шкуру. Интересно, он сам-то понимает, как жалко выглядит со стороны?

– Подойди, Айвор.

Жрец суетливо поднялся на сцену, затем ещё ближе, когда Нил подозвал жестом. Наместник выставил вперёд ногу и кивнул на ботинок.

– Целуй.

– Ч-что?

– Это проверка. Докажешь свою преданность, если ты на самом деле один из нас. Целуй.

Айвор скривился, на мгновение бросил взгляд к дверям зала – ещё немного, и правда сбежал бы, показал, что у него есть хоть какие-то принципы. Увы, следом он на трясущихся ногах опустился на колени, вытянул шею и коснулся губами начищенного ботинка. Делал это медленно, с явным отвращением, но делал, хотя Корнилий даже не сказал, что будет, если отказаться. И кто же теперь дикарь?

Дана остановилась и смотрела на эту картину с нескрываемым восхищением, почти детским восторгом. Судя по её рассказу, главный жрец раздражал чрезмерным бахвальством, так что было сплошным наслаждением наблюдать, как кто-то другой заставил его до такой степени унизиться.

– Ещё.

После десятого поцелуя Айвору позволили встать. Он старался не делать лишних движений, хотя было заметно, как ему хотелось вытереть эту мерзость с лица, а ещё лучше – опустошить желудок.

– Иди, Айвор.

– Теперь Вы не тронете меня?

– И в мыслях не было.

***

Ты чувствуешь, как сила наполняет тебя. Даже если через несколько мгновений у тебя это отнимут, все приготовления, уловки, заговоры стоили того, чтобы снова ощутить окрыляющую свободу. Она густая, но лёгкая, как туман. Ты почти забыл, каково это.

Вдалеке слышится шум. Цитадель не производит звуки сама по себе, а значит, братья и сёстры специально дают понять, что идут к тебе. Интересно, чья это затея: Музалии? Драмаса?

Нужно признать, весьма кстати. Тебе будет легче сделать то, что ты задумал, ты успеешь подготовиться, «собраться с мыслями», как говорят смертные.

Все шесть Артэ врываются в твой зал, как нашкодившие школьники, толкаясь в дверях. Перламутровые, лазурные, золотистые глаза в страхе снуют по залу, избегая главного – тебя, будто ожидают найти более опасные ловушки где-то по углам. Наконец, взгляд Элитереля останавливается на тебе, и ты понимаешь, какой же он ещё ребёнок, раз так напуган… Чем? Твоим могуществом, открытым тебе по праву рождения?

На секунду ты сомневаешься, стоит ли поступать так жестоко, но, в конце концов, иначе ты не был бы собой. Ты вскидываешь руки в повелительном жесте, растягиваешь ухмылку. В ответ Элитерель выставляет руки перед собой – он стоит впереди всех, но не спешит защищать остальных, только себя.

– Людус, со всей искренностью, что у меня есть, я взываю к тебе: не торопись. Я знаю… тебе хочется совершить сейчас нечто безумное. Ты опьянён дарованной тебе властью. Но… это… безответственно! Ты, видимо, не до конца понимаешь, сколько от тебя зависит…

Тебе сложно представить, как кто-то может заблуждаться настолько беспробудно и нелепо. Если бы вы были в школе, Элитереля следовало бы бить по рукам линейкой после каждого сказанного слова. Впрочем, он и сам, кажется, понимает это, потому что на лице проступают морщинки раздражения. Артэ Слова не может быть не прав.

Ты хотел бы с нежностью показать ему, что каждый имеет право на ошибку, на глупость, даже на безумие – почему-то, и это навсегда останется загадкой, ваш отец решил скрыть, что все «низменные» чувства неотрывно связаны с человеческой душой, которую вы должны были так рьяно защищать. Чаши весов не будут в равновесии, если просто убрать одну из сторон. Но ты сотни раз говорил это и Элитерею, и создателю, и просто в пустоту; ты уверен: тебя не послушают. Да даже скажи ты это сейчас впервые, кому нужно нравоучение в разгар слома истории? Именно поэтому ты пускаешь новообретённые силы в глаза, волосы и пальцы, чтобы те заискрились жёлтым светом.

– Ты опоздал, братец, – произносишь не своим голосом, который будто отдаётся в тебе самом эхом. – Время тёплых слов и сентиментального примирения прошло. Давным. Давно.

– Что ты имеешь в виду? –отступает он на шаг. Остальные прижимаются ближе, Драмас хватает за плечи Салтари и Музалию.

За сотню лет они впервые видят тебя таким, каким представлялся им бунтующий божок: злым, жестоким, холодным и в то же время обжигающе безумным. Они явно надеялись, что этот образ так и останется в их головах.

Вместо ответа ты поднимаешь руки выше, и позади тебя начинает раскручиваться колесо мечей. Они – реплики того самого клинка, что проткнул тебя, перечеркнув надежды на просветление, на гармонию души и разума, на жизнь без терзаний и стремительных, непредотвратимых трагедий. На кончиках пальцев ты чувствуешь покалывание – тебе больно даже думать о предмете столь разрушительном. Но игру уже нельзя остановить.

– Я никогда не хотел власти, свергнуть нашего праотца не было моей идеей, – ты растягиваешь даже не улыбку, а гримасу, показывая больше зубов, чем следует, округляешь глаза и вскидываешь подбородок, будто тебя вот-вот хватит припадок. – Это вы наделили меня грубыми, низкими, недостойными Артэ желаниями. Вы забыли, что я один из вас! Лишили силы, принадлежавшей мне по праву, вы сделали из меня узника! И, может, сами того не желая, подарили новый смысл бытия. Я ждал столько лет, и вот, наконец… Ме-е-есть!

С истошным криком ты бросаешься на братьев и сестёр. Мечи выходят из кольца и выстраиваются змейкой, пускаясь остриями вперёд туда, куда указывает твоя рука. Стены вокруг уже давно источают нестерпимый для любого смертного жар, расплываются и дрожат. Ты слышишь их гул, слышишь лязг стали, вспоминаешь сковывавшие тебя цепи. Артэ бросаются врассыпную, лишь Элитерель, понимая, что не успеет – или не смеет? – сбежать, сжимается в комок на полу и прикрывает голову руками.

Как и планировал, ты останавливаешь мечи на расстоянии пёрышка от младшего брата. До тебя доносятся его сдержанные всхлипы. Кажется, он поверил? Конечно, он не привык к такому вымыслу: его вымысел всегда подчиняется ему одному.

Проходит пара длиннейших мгновений, прежде чем на Элитереля снисходит осознание, что он не ранен, не испепелён, не мучается в неземных муках и не исчез из бытия. Он несмело поднимает голову, смотрит прямо на тебя с непонятной смесью жалости к себе и… решимости. Будто он хотел, чтобы ты сделал это всерьёз, не в игре. Никто из них на самом деле этого не хочет, это минутная слабость, за которой кроются другие желания – обрести контроль или, наоборот, перестать принимать тяжёлые решения.

Ты заливаешься звонким смехом, опираешься на колени – не можешь стоять прямо от хохота. Утерев рот рукой, протягиваешь её Элитерелю.

– Попались! Видели бы вы свои лица! Ну, вы чего? Это была шутка, что, не поняли?

Артэ смотрят на тебя молча и не двигаясь. Сам зал будто застыл от неловкости. Но сквозь неё ты чувствуешь несмело проступающее тепло: вот он, привычный Людус! Нелепый, но в каком-то божественном смысле родной. Первым к твоему смеху присоединяется Драмас, делает к тебе шаг, протягивает крупную руку.

В этот момент и происходит вспышка.

***

Дана по-особенному владела телом, от долгой ли притворной службы Драмасу, хотя, возможно, даже для его жрецов это было необычно. Вот и сейчас девушка лежала на журнальном столике, изогнув спину и подогнув под себя ноги. Она держала над собой потрёпанный жизнью лист бумаги и с напускным безразличием читала его содержимое.

Корнилий застыл в дверном проёме и прожигал девушку сосредоточенным взглядом. Он понял, что Дана читала его зарисовку в небесной Цитадели, но сейчас другие мысли занимали его голову. Действительно ли он нашёл преемницу? Если так, тяжесть в груди не давала с этим свыкнуться, хотелось найти причину, нет – повод, чтобы записать Дану к опасным помехам. Повод лежал прямо перед носом, но, увы, был запоздалым. Времена Жанны Бастилии прошли.

– Тебе повезло, что твои методы совпадают с моими, но в следующий раз всё равно советуйся со мной, прежде чем действовать.

Он уже перестал церемониться с ней, и каждый их диалог будто продолжался с того места, где прервался. Дана тоже не стремилась выслужиться перед Первым Единым наместником –она не двинулась с места, лишь ухмыльнулась, бросив листок на пол. Взгляд был отсутствующим, но не пустым, Нил, хоть и провёл треть жизни за экраном, улавливал эту едва приметную разницу. В глазах Даны на мгновение проскальзывал странный блеск, а затем она снова становилась олицетворением безразличия.

Корнилий вздохнул, обогнул журнальный столик и уселся в кресло.

– Ну, и каково это было? Ты ведь знала эту женщину, да? Мне рассказывали.

– С детства.

Реган развёл ноги, ощущая, как они гудят от долгих поездок и публичных выступлений.

– Как и Айвора. Они же… – Дана повела головой, будто услышала что-то позади себя или хотела исподволь посмотреть на реакцию Корнилия.

– Да, мне и это передали. Потому я и спрашиваю.

Девушка с синим пером – которое носила, оказывается, не только на сцене – пожала плечами; казалось, так она смахивает наваждение, которое одолевает её. Корнилий поморщился. С каких пор он разглядывает в других то, чего там, возможно, и нет, с каких пор ищет у себя сострадание? Это не игра, чтобы вертеть «персонажей» под разными углами, стараясь придать им побольше объёма.

– Никак, – наконец ответила Дана, хотя это и так было понятно. – Я сказала им ровно то, что думаю. Они, – у неё перехватило дыхание, она облизнула губы, – он блеял что-то, что они же ничего не делали, они не при чём. Я ответила: «В этом и дело. Никто из нас не был виноват».

Она так нажала на последнюю фразу. Гордилась ей. Корнилий больше гордился тем, что последовало: шесть выстрелов, по три в каждую ногу беглянки, пока её муж смотрел, не в силах помочь или хотя бы пожертвовать своей ненужной жизнью. Дана могла выстрелить в небо, патруль сбежался бы так же быстро, и беглецов увели бы в камеры, где они дожидались, какое применение найдёт им новое правительство: отправит ли на каторгу или пристроит на общественные работы. Но в любом случае оба были бы целы. Впрочем, милосердие и впрямь было никудышным учителем, потому Дану не постигло наказание за вольность.

XIX

Дана быстро училась. Назначение её ответственной за воспитание молодёжи, кажется, пошло ей только на пользу – больше не было хаотичных вспышек, она стала спокойнее и, главное, действовала более методично. Корнилий даже перестал интересоваться мотивами того или иного решения, потому что был уверен, что каждое приведёт к своим плодам.

Никто не считал воспитание детей несерьёзной миссией. Молодое поколение – чистый лист. Они не несут бремя старых обид и открыты ко всему новому, а кроме того ещё не успели забыть время, когда игры не считались для них запретным искусством. Они – будущее, кирпичики, из которых будет построено новое общество. Все это понимали, поэтому относились к Дане с должным уважением.

Многие мальчики и девочки, юноши и девушки доносили на своих родителей, которые имели неосторожность выразить при якобы несмышлёных домочадцах своё мнение по поводу политики Регана. Неправильное мнение – это дети твёрдо знали, за этим пристально следила Дана. Она же отправляла людей разбираться с неблагодарными взрослыми.

Так было со всеми, кроме Кеннета. Как и другие, он пришёл к Дане с докладом, мол, его мать не одобряла происходящее на Суриме и даже стремилась оградить сына от Людуса. К удивлению всех, в том числе Корнилия и Кеннета, этого мальчишку Дана высекла и отчитала за неуважение к старшим.

Как потом выяснилось, Дана знала мать этого мальчика, служила с ней в одном храме. Уже тогда эта женщина не отличалась терпимостью к Людусу, хотя по сравнению с другими была тихой и миролюбивой. Не это в конце концов обеспечило ей иммунитет – Корнилий видел, что Дана была способна причинять недюжинную боль тем, кого хорошо знала, и к тому же справедливо заметил, что прошло достаточно времени и перемен, чтобы женщина стала мыслить более радикально.

Тогда Дана и пояснила, что сделала это не ради озабоченной мамаши, а ради Кеннета и всех юных последователей. Ничто не заставит сына так возненавидеть мать, как наказание за правду. Рисковый шаг – Кеннет мог так же озлобиться на Дану и Людуса, углядев несправедливость. Но Дана явно понимала, чувствовала нечто особенное. Быть может, как и Корнилий, она получила частичку Людуса, когда Артэ растворился в небытии.

Кеннет никогда не учился столь прилежно, как после побега из родного дома.

***

Корнилий не помнил, когда в последний раз задерживался в одном месте. Город за городом, площади, храмы, кабинеты наместников, сотни новых лиц. В какой-то момент мистер Реган поймал себя на мысли, что устал. По-простому, по-настоящему, как точно не подобало посланнику божественной воли.

Его духовные предшественники – мученики последнего столетия, пытавшиеся вернуть веру в Людуса, – не могли позволить себе такого рода усталость. Их трясло на дорогах в чёрной карете полиции, а не в личном экипаже, вокруг суетились не слуги, а цирюльник перед казнью. Корнилий если и видел смертный приговор, то только тот, который сам подписывал.

Реган считал себя выше благоговейной благодарности за роскошь жизни. Мысли о жертвах прошлого пробуждали праведный гнев, который и придавал сил.

Дана теперь всюду следовала за Первым наместником и с виду держалась даже лучше него самого, подпитываясь непрерывной дорогой. Девушка с пером всё больше напоминала Нилу Ребекку Ильонне, которая тоже положила всю себя на облагораживание культа Артэ Игр, как мать посвящает себя дитю.

Однако иногда Дана всё-таки напоминала о своей дикой, хаотичной природе.

– Я знал, что тогда ты дала ему сбежать, – усмехнулся Корнилий, подбрасывая поленья в печку – на севере тепла домов не хватало.

Они говорили о юноше, который был в гриме Людуса в день, когда Корнилий выкупил храм. О юноше, который пропал сразу после сухого разговора с господином Реганом и о котором никто «ничего не мог сказать».

–Помогла, – поправила Дана. Она больше не сидела в странных позах и не дёргалась, как сумасшедшая. А ещё говорят, власть пьянит.

– Даже так, – сухо констатировал наместник. – И всё это время?..

– Нет, только из Дорогвона, понятия не имею, как он оказался так далеко, да ещё с женой и младенцем.

– Может, благодаря. Что мешает сбежать в этот раз?

– Человечность? – Дана брезгливо подёрнула плечами. – Говорит, устал. Да и сын растёт, он хочет для него нормального будущего, а не жизни в бегах. Ну и, будем честными, он не дурак – понимает, что в тупике. Нашу поступь уже не остановить.

– Значит, можно примкнуть к варварам и разбойникам?

– Он явно в отчаянии и из-за этого опустил руки.

Значит, ничего из себя не представляет. Тех, кто способен изменить историю, отчаяние побуждает к безумным поступкам.

I?

Корнилий дал этому человеку больше, чем тот когда-либо заслуживал. Для блёклой фоновой помехи стать одним из первых испытуемых инновационной формулы от гениального доктора – нечто над высочайшей честью.

Главное – Корнилий дал ему цель, что-то, чего он не мог себе позволить прежде. Бежать от неизбежного в надежде на светлое будущее для своего ребёнка – не цель, это инстинкт, равный животному. Наместник не помнил даже имени этого человека, но какие-то обрывки его жизни порой долетали до сознания: «… они убили их… даже малыша…». Спор. Подопытного серии №1.0 лишили семьи собственные братья по вере, а не те, для кого он сам был иноверцем. Боль. Непонимание.

«… Скажи, ты хоть о чём-нибудь жалеешь? – Да. Что мы не начали всё это раньше». Последние слова, которые подопытный услышал от Даны перед тем, как его разум безвозвратно – что неизбежно должно было произойти с тем, кто носил номер 1.0 – поглотила субстанция доктора Марро. После этого подопытный ещё иногда выкрикивал неразборчивые реплики, но всё реже.

Доктор Марро работал крайне проворно, и тем не менее идеальной формулы удалось достичь только к серии №3.16, а сколько людей пролегало между каждой цифрой – оставалось тайной для всех, кроме самого доктора. Крики, трещины на стенах, пузырящаяся пена изо рта, узкие зрачки, учащённое дыхание.

Сначала Корнилий перестал видеть, слышать «людей» в лаборатории. Спустя время это стало происходить и за пределами душных зелёных стен. Лица размылились, голоса слились в какофонию, нужды и желания стали не больше, чем потоком, который можно было направлять умело расставленными камнями.

В Тормантских Землях ходила сказочка о Правителе времён войны: это после него было решено не делать главой огромного государства девятнадцатилетнего мальчишку. Эон, хоть и отравил страну разрухой, оказывается, сам сходил с ума на своей должности. Не поглощённый силой, а убиваемый ею; история о Пятьсот Шестьдесят Шестом полна трагедии для торманцев. Интересно, Правитель тоже перестал замечать перед собой даже толпу, а видел лишь смутное пятно, и это так напугало его? Потому что если таково было понятие трагедии для жителей Земель, они сами поставили себя в проигрышное положение. Корнилий этимнаслаждался.

Торманцы проиграют, да. Под знамёна Первого Единого наместника вставали толпы. Никто не объявлял о войне, в один день все просто… узнали, что Сурима готовится к ответному нападению. Тысячи принимали сыворотку, затем облачались в громоздкую металлическую броню с экраном и шли к проливу. Возмездие последователей Людуса смешалось с возмездием страны: как игрокам перекрыли воздух внезапно и ни за что, так родную Суриму задушила пята властолюбцев с большой земли. Негодование и жгучее желание вернуть отнятые счастливые годы роднило каждого независимо от веры в Артэ.

Усмирённая, но никуда не пропавшая ненависть, сломанные рамки морали, бешеный слепой бег в поисках смысла, который кто-то когда-то пообещал. Корнилий по-прежнему считал себя перерождением Людуса, но осталось ли на острове хоть что-то от Артэ Игр?

На это можно ответить только одно: а почему нет?

Возможно, я есть в каждом из вас.