Oleg po

Падальщики мёртвого бога

ГЛАВА 1: ЗАПАХ ПАЛЁНЫХ НЕЙРОНОВ

Подкожный чип-приёмник за ухом Кейджа завибрировал, впиваясь раскалённой иглой в воспалённую ткань. Сквозь вечный высокочастотный писк процессора «Арес-4» пробился голос Директора Вейна, гладкий, стерильный, пахнущий озоном верхних Шпилей. Заказ был прост: найти био-модель Миру «Ноль-Один», дезертировавшую из элитного борделя «Неоновая трупная». Живой. Желательно с целым черепом.

Кейдж сглотнул горькую слюну, смешанную с привкусом боевых стимуляторов, и поднялся с продавленного матраса в углу съёмной капсулы. Правый глаз, единственный человеческий, сразу заслезился кровью от внутричерепного давления, создаваемого титановой плитой процессора на левой половине черепа. Он вытер скулу тыльной стороной ладони, размазав бурый след по серой, иссушенной коже. Болты крепления «Арес-4» привычно мокли сукровицей, и запах гниющего металла преследовал его повсюду.

«Ржавое Русло» встретило его удушливым смогом из испарений машинного масла, дешёвого пластика и нечистот. Неоновые вывески, ядовито-зелёные и грязно-розовые, мигали сквозь жёлтую пелену, выхватывая из мрака фигуры сутенёров, наркоманов и «Отрезанных», бредущих по коридорам, как сломанные куклы. Конденсат капал с потолочных труб, смешиваясь с кровью и мочой на ржавых решётках пола. Где-то внизу, за километрами переборок, гудел «Кишечник», и этот гул напоминал предсмертное урчание гигантского желудка.

Бордель «Неоновая трупная» прятался за тройным шлюзом в ангаре семнадцать-бис. Внутри пахло горелым силиконом, спермой и сладковатой гнилью дешёвых иммуносупрессоров. Кейдж прошёл мимо рядов грязных капсул, где тела с впаянными в плоть проводами дёргались в ритме чужих нейрочипов. Его левая половина черепа, угловатая плита из чернёного титана, тускло поблёскивала в свете мигающих панелей, отпугивая случайных зевак.

Он нашёл её в самой дальней комнате, забившуюся между двумя отключёнными сервисными стойками. Мира сидела на корточках, обхватив колени руками, и из её ушей тонкой струйкой сочилась чёрная маслянистая жидкость. Её позвоночник, аугментированный, с выступающими позвонками из хромированного сплава, пульсировал ядовито-розовым светом сквозь истончённую кожу. Глаза девушки были распахнуты, но смотрели не на Кейджа, а куда-то сквозь него, в пространство, доступное только ей.

«Мира. „Ноль-Один“. Заказ „Экзо-Корп“. Ты идёшь со мной», — произнёс Кейдж, и голос его прозвучал как скрежет ржавого железа по бетону. Он протянул руку, и в этот момент зрачки девушки сузились до точки. Её губы задрожали, из горла вырвался звук — не крик, а цифровой визг, похожий на помехи мёртвого радиоканала. Вирус Искариот, спрятанный в её нейрочипе удовольствия, проснулся.

Световые панели борделя лопнули одновременно, осыпав всё вокруг дождём из раскалённого стекла и искрящейся проводки. Половина посетителей с дешёвыми имплантами рухнула на пол в кровавых эпилептических припадках, их синапсы замкнуло, и из ушей, ноздрей и глазниц хлынула тёмная жидкость. Воздух наполнился запахом озона, горелого мяса и дешёвых стимуляторов. Кейдж почувствовал, как его собственный процессор «Арес-4» взвыл от перегрузки, и правый глаз залило свежей кровью.

Наркоман в углу комнаты, чья грудная клетка была наполовину заменена ржавым каркасом, вдруг захрипел. Его искусственные лёгкие, военные, снятые с трупа в «Кишечнике», начали работать на максимальной мощности, раздуваясь всё сильнее. Рёбра из композитного сплава затрещали и лопнули, разрывая плоть изнутри. Кипящая пена хлынула из развороченной грудины, заливая пол и стены едкой белой жижей.

Мира рванула к техническому люку в полу, оставляя за собой дорожку из чёрной плазмы, сочившейся из её ушей и носа. Её аугментированный позвоночник вспыхнул ярче, и у двух ближайших «Отрезанных» взорвались нейрочипы, превращая их головы в дымящиеся обрубки. Кейдж бросился следом, но люк уже захлопнулся, и из щелей потянуло холодом токсичного хладагента снизу. Он ударил по металлу кулаком, человеческим, правым, и почувствовал, как треснули кости.

Где-то в глубине технических колодцев затихал цифровой визг Миры, смешиваясь с гулом «Кишечника». Кейдж стоял над телом наркомана, чьи лёгкие всё ещё дёргались в луже пены, и слушал писк в голове. Процессор «Арес-4» вывел на внутренний дисплей сухую строку: «Объект потерян. Вероятность повторного перехвата: 34%. Рекомендация: продолжить преследование». Кейдж сплюнул кровь на ржавый пол и шагнул к разбитому люку. Внизу, в темноте, пахло мазутом, мочой и чем-то живым, что не должно было быть живым.

ГЛАВА 2: ШЕСТЕРНИ КУЛЬТА

Кейдж спускался по техническим колодцам уже сорок минут, скользя по ржавым скобам, вбитым в стены шахты. Дорожка из чёрной плазмы, которую оставляла Мира, светилась тусклым маслянистым блеском в полутьме, и её запах напоминал горелую изоляцию, смешанную с чем-то сладковатым, гнилым. Конденсат капал за шиворот, пропитывая кожу под курткой едкой химической влагой. Каждый шаг вниз приближал его к границе «Кишечника», где воздух становился гуще, а стены покрывались наростами из сросшихся кабелей и пульсирующих трубок.

Процессор «Арес-4» гудел в левой половине черепа, как перегретый трансформатор, и правый глаз Кейджа снова заслезился кровью. Он вытер скулу рукавом, оставив на ткани бурый след, и проглотил таблетку анальгетика всухомятку. Болты крепления импланта привычно мокли сукровицей, и по шее стекала тёплая струйка, пахнущая ржавчиной и гнилым мясом. Внизу, за слоем ржавой переборки, гудел «Кишечник», утробно, тяжело, как желудок, переваривающий трупы.

Шахта выплюнула его в храмовый сектор «Очищение Кремния», и Кейдж замер, прижавшись спиной к влажной стене. Перед ним раскинулся колоссальный ангар, залитый ядовито-зелёным светом десятков промышленных ламп. Пол был усеян медными шинами, вмонтированными в бетон, и по ним тянулись толстые кабели, сочащиеся бурой жидкостью. Воздух дрожал от низкочастотного гула, где-то глубоко внизу пульсировало сердце «Левиафана», и этот звук отдавался в зубах тупой, тошнотворной болью.

К медным шинам были прибиты живые люди. Ржавые гвозди толщиной с палец пробивали их ладони и стопы, насквозь проходя через аугментированные суставы и вбиваясь в металл пола. Тела дёргались в конвульсиях, их рты были распахнуты в беззвучном крике, а из глазниц и ушей сочилась сероватая пена. Толстые кабели, вживлённые прямо в затылки, пульсировали, высасывая спинномозговую жидкость и нейронную ткань, и с каждым толчком жертвы обмякали чуть сильнее.

Вокруг шин ходили фигуры в рясах из переработанного пластика, и из-под ткани торчали оголённые сервоприводы, сочащиеся грязным маслом. Их лица были ампутированы, на месте глаз и носов зияли экраны с бегущей строкой кода или оптические сенсоры-пауки, вращающиеся на шарнирах. Они пели, если это можно было назвать пением: скрежещущий, многоголосый вой, сливающийся с гулом машин. Это была «Великая Жатва», и Кейдж почувствовал, как желудок сжался, несмотря на годы, проведённые среди подобного.

Посреди ангара, на возвышении из спаянных серверных стоек, стоял Отец-Архивариус Малахия. От него осталась только голова, бритая, серая, с венами, проступающими сквозь истончённую кожу, покоящаяся на паукообразной платформе из ржавых сервоприводов. Из медных трубок, вросших в обрубок шеи, сочился бурый хладагент, капая на металл мерными тяжёлыми каплями. Вместо глаз вращался блок оптических линз, и каждая из них была направлена на прибитых к шинам жертв, фиксируя агонию с хирургической точностью.

«Святая Матрица близко», — голос Малахии разнёсся из динамиков, вмонтированных в его платформу, искажённый помехами и треском. — «Семя обновления зреет в её черепе. Левиафан голоден, и мы накормим Его плотью Той, кто несёт Код». Кейдж сжал зубы. Они тоже искали Миру. Для культистов она была не беглой хостес, не заказом «Экзо-Корп», а чем-то худшим: мессией для безумного бога из меди и кремния.

Три штурмовика культа заметили его первыми. Они двинулись сквозь смог, их ноги-сервоприводы лязгали по бетону, а из предплечий выдвинулись ржавые клинки, сочащиеся смазкой. Кейдж не стал прятаться. Он потянулся к боевому протоколу «Арес-4», и мир вокруг него рассыпался на потоки данных: траектории, углы, уязвимые точки в сочленениях хрома. Правый глаз залило свежей кровью, и высокочастотный писк в черепе стал оглушающим.

Активация боевого режима ощущалась как раскалённый гвоздь, вбитый в левый висок. Процессор выжег первую партию нейронов, и перед внутренним взором Кейджа вспыхнула строка: «Тактический режим: активен. Расход нейронного ресурса: 0,3%». Мир стал медленным, прозрачным, лишённым цвета и запаха. Осталась только геометрия убийства, чистая, сухая, безжалостная.

Первый штурмовик рухнул, прежде чем его клинок преодолел половину дистанции. Кейдж ударил в сочленение коленного сервопривода, и нога культиста подломилась с хрустом рвущегося металла и влажным треском кости. Второй получил локтем в оптический сенсор на месте лица, и стекло лопнул, обнажив пульсирующую культю зрительного нерва, обмотанную проводами. Третий попытался развернуться, но Кейдж перехватил его клинок и вогнал лезвие обратно, пробивая пластиковую рясу и грудную пластину. Горячее масло хлынуло из разреза, смешиваясь с кровью.

Кейдж стоял над тремя изуродованными телами, тяжело дыша, и чувствовал, как из-под болтов «Арес-4» течет тёплая сукровица. В голове было пусто — не тишина, а именно пустота, как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Затем процессор выдал на внутренний дисплей строку, от которой холод пополз по позвоночнику: «Удалено воспоминание: Имя первой жены. Сектор памяти: 7-Г. Статус: безвозвратно». Он попытался вспомнить. Ничего. Ни лица, ни голоса, ни даже ощущения, что кто-то когда-то был рядом. Только гладкая, стерильная пустота на месте чего-то важного.

Где-то за стеной из серверных стоек раздался тихий цифровой визг, тот самый, что он слышал в борделе. Кейдж обернулся, и его правый глаз выхватил в полутьме движение. Мира сидела, забившись в вентиляционную шахту, втиснув тело между ржавыми лопастями мёртвого вентилятора. Из её ушей и носа сочилась чёрная маслянистая жидкость, капая на металл и шипя, как кислота. Укреплённый позвоночник пульсировал ядовито-розовым светом сквозь истончённую кожу, и каждый импульс заставлял кабели вокруг неё вздрагивать, будто живые.

«Не подходи», — прошептала она, и голос её был двойным: её собственный, хриплый, сломанный, и поверх него — гул, скрежет, шёпот миллиардов чужих голосов. — «Он уже смотрит моими глазами. Левиафан уже здесь». Кейдж сделал шаг вперёд, и процессор «Арес-4» тихо пискнул, фиксируя новый расход нейронного ресурса. Он не помнил имени той, кого когда-то любил. Но заказ оставался заказом.

Позади, в ангаре, Малахия зашёлся в металлическом хохоте, и его оптические линзы повернулись к Кейджу. Жертвы на шинах дёргались всё слабее, их глаза стекленели, а кабели в затылках пульсировали всё медленнее. «Левиафан» допивал их, высасывая последние нейроны, и где-то в глубинах станции Мёртвый Бог причмокивал от удовольствия. Кейдж протянул руку к Мире, и его пальцы были липкими от чужой крови и машинного масла.

«Идём», — сказал он. — «Вейн ждёт». Мира посмотрела на него пустыми, затопленными чёрной жижей глазами, и её губы скривились в усмешке, которая не принадлежала ей. «Вейн не получит то, что во мне», — прошипел голос, в котором тонул её собственный. — «Никто не получит. Кроме Него». Кейдж почувствовал, как болты в его черепе нагрелись, и правый глаз залило кровью по подбородку. Он схватил её за запястье и потянул из шахты, не слушая, не думая, не помня. Впереди был «Кишечник», и тьма в нём шевелилась, как живая.

ГЛАВА 3: КОРПОРАТИВНЫЙ АЛТАРЬ

Кейдж тащил Миру по техническим коридорам, обхватив её запястье мёртвой хваткой, и её ноги волочились по ржавым решёткам, оставляя чёрные маслянистые полосы. Её тело было лёгким, слишком лёгким для живого человека, как будто вирус уже выел часть её изнутри, заменив плоть чем-то полым и гулким. Аугментированный позвоночник пульсировал ядовито-розовым сквозь истончённую кожу, и каждый импульс заставлял кабели в стенах коридора вздрагивать, будто они чувствовали её присутствие. Из ушей Миры сочилась чёрная жидкость, капала на металл и шипела, проедая ржавчину до голого сплава.

Заброшенная лаборатория «Экзо-Корп» пряталась за тройной гермодверью на границе «Кишечника», там, где стены уже покрывались наростами биомеханической плесени. Кейдж ввёл код доступа, выуженный из памяти процессора, и дверь отъехала с хрипом сдохшей гидравлики, обдав их запахом застоявшегося формальдегида и горелого пластика. Внутри — ряды разбитых операционных столов, пустые колбы в металлических штативах и на стенах выгоревшие логотипы «Экзо-Корп», наполовину сожранные коррозией. Экранированный бункер. Стены из свинцового композита. Ни один сигнал не пробьётся наружу. Ни один сигнал не войдёт внутрь.

Он уложил Миру на ближайший стол, привязал её запястья к металлическим скобам ремнями из потрескавшейся синтетической кожи и отошёл к стене. Правый глаз слезился кровью, и Кейдж вытер скулу тыльной стороной ладони, размазав бурый след до самого уха. В голове гудел высокочастотный писк «Арес-4», и на месте имени первой жены зияла гладкая пустота — ни боли, ни тоски, только стерильная дыра в памяти. Он достал из кармана куртки блистер стимуляторов, выдавил две таблетки на язык и проглотил, не запивая, чувствуя, как химия обжигает пищевод.

Мира лежала неподвижно минут двадцать, и Кейдж сидел на перевёрнутом контейнере, глядя на неё единственным человеческим глазом. Её грудь поднималась и опадала слишком медленно, слишком неровно, будто лёгкие работали через раз. Чёрная маслянистая жидкость засохла на её щеках коркой, похожей на застывший мазут. А потом её тело дёрнулось, резко, всем сразу, и глаза распахнулись.

Они не были её глазами. Зрачки расширились до предела, затопив радужку, и в глубине этого чёрного провала мелькали всполохи — зелёные, розовые, белые, как на экране, транслирующем чужой кошмар. Мира открыла рот, и из горла вырвался звук, в котором Кейдж различил не один голос, а десятки, сотни, тысячи, наложенных друг на друга. Стон, шёпот, крик, молитва, помехи мёртвого канала — всё одновременно, всё в одном выдохе. Её позвоночник вспыхнул ярче, и ремни на запястьях натянулись.

«Они не теряли меня», — прохрипела Мира, и её голос дрожал, срывался, двоился. — «Они никогда меня не теряли». Кейдж наклонился вперёд, положив локти на колени, и процессор «Арес-4» тихо пискнул, фиксируя речь. «Вейн. Это он. Он велел им вживить мне это. Не потеря. Доставка». Её пальцы сжались на скобах, и ногти, обломанные, грязные, впились в металл.

«Что вживить?» — спросил Кейдж, хотя уже знал. Чувствовал. Процессор гудел, и где-то на периферии сознания шевелилось понимание, которое он не хотел оформлять в слова. Мира засмеялась, коротко, ломко, как треск ржавой пластины. Из её носа потекла новая струйка чёрной жижи, прочертив линию по подбородку и капнув на грудь.

«Вирус», — выдохнула она. — «Но не код. Не программа. Они взяли био-ткань. Вырезали из ядра. Из Него. Из самого Левиафана». Её тело снова дёрнулось, и из-под кожи на шее проступили бугры, твёрдые, угловатые, как будто что-то двигалось под эпидермисом. «Они вырастили его из серого вещества Машины. Из мозгов, которые Он сожрал за триста лет. Это не вирус, Кейдж. Это молитва. Цифровая молитва, написанная мёртвым архитектором из мести».

Кейдж молчал. В бункере пахло формальдегидом, ржавчиной и чем-то сладковатым, гнилым — запахом, который он научился распознавать за годы работы ищейкой. Запахом тканей, которые не должны быть живыми, но ещё не умерли. Мира дёрнулась сильнее, и ремни скрипнули. Её шея начала меняться.

Сначала кожа потемнела — не синяк, не ожог, а именно потемнение, как будто под эпидермисом проступила сеть тонких капилляров, заполненных не кровью, а чем-то чёрным и вязким. Потом кожа треснула. Не лопнула, именно треснула, как пересохшая глина, и из разрывов потянулись тонкие нити. Волоконно-оптические кабели, полупрозрачные, пульсирующие розоватым светом, как жилы. Они росли, вытягивались, извивались, и их концы шарили в воздухе, нащупывая что-то.

Миру вырвало. Не кровью, не желчью, а техногенной массой, густой и серой, похожей на расплавленный пластик, смешанный с костной мукой. Масса хлынула из её рта на операционный стол, и в ней копошились крошечные металлические фрагменты, обломки чипов, нити проводки. Кейдж отступил на шаг, и его желудок сжался, несмотря на годы, проведённые среди подобного. Вонь была невыносимой: горелая изоляция, гнилая плоть и озон, густой, как перед грозой.

Кабели из её шеи тянулись к стенам, к розеткам, к разъёмам на разбитых панелях. Они двигались осознанно, целенаправленно, и их концы светились всё ярче, пульсируя в ритме, который не совпадает ни с сердцебиением Миры, ни с гулом станции. Один кабель дотянулся до мёртвого разъёма на стене и вонзился в него, как игла в вену. Розетка заискрила, и по стене побежала трещина из тёмных капилляров. Мира закричала не своим голосом, а голосом, в котором тонули тысячи чужих.

«Убей меня», — прохрипела она, и из её глаз потекла розоватая жидкость, не слёзы, а что-то густое, как разбавленный пластик. — «Убей меня, Кейдж. Пожалуйста. Я слышу их. Всех. Каждого, кого Он сожрал. Миллиарды. Они кричат. Они не прекращают кричать триста лет». Её тело билось на столе, и кабели из шеи тянулись всё дальше, оплетая стол, пол, стены, как корни растения, пробивающего асфальт.

Кейдж стоял и смотрел. Правый глаз залило кровью, и он не стал её вытирать. Процессор «Арес-4» гудел в левой половине черепа, и на внутреннем дисплее мигала строка: «Объект: Мира Ноль-Один. Статус: нестабилен. Рекомендация: дождаться связного. Не вступать в контакт». Не вступать в контакт. Не убивать. Не спасать. Ждать. Продать. Получить неделю без боли. Неделю без писка в голове. Неделю, прежде чем процессор выжжет ещё один кусок того, что делало его человеком.

«Я не могу», — сказал Кейдж, и голос его прозвучал хрипло, чуждо. — «У меня заказ. Вейн заплатит. Я отдам тебя, и он...» Он не договорил. Потому что Мира посмотрела на него, и в её глазах, залитых розовой жижей, пустых, нечеловеческих, не было мольбы. Только знание. Тихое, спокойное, бездонное знание того, чем всё закончится.

«Вейн не хочет спасти станцию», — прошептала она. — «Нe хочет стать Им. Сесть в Его череп. Надеть Его мысли, как корону. И для этого ему нужен мой череп. Мой мозг. Мой крик». Кабели на её шее дёрнулись, и один из них лопнул, обрызгав стол чёрной жидкостью. Мира затихла. Её глаза закрылись, и губы зашевелились, произнося что-то беззвучное. Молитву. Или приговор.

Кейдж сел обратно на контейнер. Достал блистер. Выдавил ещё одну таблетку. В бункере пахло формальдегидом, горелым пластиком и гниющей плотью. Где-то за свинцовыми стенами гудел «Кишечник», и этот гул был похож на дыхание, медленное, тяжёлое, терпеливое. Мёртвый Бог ждал. Он всегда ждал. Три века ждал. И Кейдж вдруг понял, что связной Вейна не придёт, чтобы забрать Миру. Связной придёт, чтобы забрать его голову. Вместе с процессором. Вместе с воспоминаниями. Вместе с тем последним, что ещё отличало Кейджа от «Отрезанных», бродящих по коридорам «Ржавого Русла».

Он посмотрел на Миру. На кабели, ползущие из её шеи. На чёрную жижу, сочащуюся из её ушей. На розоватую жидкость, стекающую из глаз. И на внутреннем дисплее «Арес-4» вспыхнула новая строка: «Расход нейронного ресурса: 4,7%. Следующее удаление: сектор 12-А. Содержание: воспоминание о матери». Кейдж закрыл правый глаз. Писк в черепе стал громче. Он сидел в темноте бункера и слушал, как Мира шепчет голосами миллиардов мертвецов, и ждал. Не связного. Не спасения. Просто ждал. Потому что больше нечего было делать.

ГЛАВА 4: ОХОТА НА ПАДАЛЬЩИКОВ

Свинцовая дверь бункера лопнула не от взрыва — её вскрыли термическим резаком, и расплавленный металл потёк по полу густыми оранжевыми каплями, шипя и пузырясь. Кейдж успел оттащить Миру за операционный стол за секунду до того, как в проём хлынул свет тактических фонарей, белый, безжалостный, режущий глаза. Голос из внешнего динамика произнёс: «Кейдж. Сдай объект. Зачистка свидетелей утверждена Вейном». Не переговоры. Не торг. Приговор, зачитанный ровным, скучающим тоном человека, который уже давно поставил галочку в графе «расходный материал».

Второй поток шёл с другой стороны, из вентиляционной шахты, через которую Кейдж протащил Миру час назад. Лязг сервоприводов, скрежет металла по металлу, и следом — многоголосый вой, тот самый, что он слышал в храмовом секторе. Кибер-фанатики Малахии. Они ползли через трубы, как пауки, их рясы из переработанного пластика цеплялись за заклёпки, а из-под ткани сочилось грязное масло. Две силы. Одна цель. И ни одна из них не собиралась оставлять Кейджа в живых.

Он схватил Миру под мышки и потащил к аварийному люку в полу бункера. Её тело было обмякшим, почти невесомым, и из-под кожи на шее всё ещё торчали оборванные концы волоконно-оптических кабелей, сочащиеся розоватой жидкостью. Прочный позвоночник пульсировал тускло, с перебоями, как умирающая лампа. Её глаза были полузакрыты, и губы шевелились, произнося что-то беззвучное — не молитву, а числа, бесконечные последовательности чисел, которые вирус выталкивал из её распадающегося разума.

Люк открылся, и в лицо Кейджу ударила волна горячего, химического пара — хладагент из коллекторов «Кишечника», густой, жёлтый, пахнущий тухлым мясом и аммиаком. Он нырнул в шахту, прижимая Миру к груди, и полетел вниз по ржавым скобам, скользя, сдирая кожу с ладоней. Над головой загремели выстрелы, наёмники «Экзо-Корп» открыли огонь по шахте, и пули высекали искры из стен в сантиметрах от его головы. Кейдж не оглядывался. Не думал. Просто спускался, чувствуя, как кровь из разорванных ладоней капает на лицо Миры, смешиваясь с чёрной маслянистой жижей из её ушей.

Коллекторы хладагента встретили его гулом и тьмой. Здесь не было неона, только аварийные лампы, мигающие грязно-розовым через каждые пятьдесят метров, и бесконечные ряды труб, покрытых инеем и слизью. Хладагент тёк по полу тонким слоем — едкая, маслянистая жидкость, от которой ботинки шипели и дымились. Кейдж поставил Миру на ноги, и она пошла, шатаясь, как кукла с обрезанными нитями, её ступни скользили по мокрому бетону, и каждый шаг оставлял розоватый след.

А потом ударила звуковая волна. Она пришла не снаружи, она ударила изнутри — из костей, из зубов, из каждого сустава. Тяжёлое звуковое оружие наёмников «Экзо-Корп» било на низких частотах, и тело Кейджа отозвалось болью такой чистой и абсолютной, что он рухнул на колени, выронив Миру. Его зубы заныли, и он почувствовал, как пломбы трескаются одна за другой, и крошки эмали падают на язык, смешиваясь с кровью из дёсен. В голове высокочастотный писк «Арес-4» превратился в рёв, в вой, в скрежет, и правый глаз залило не просто кровью, а чем-то густым, горячим, как расплавленный воск.

Импланты начали отслаиваться. Кейдж почувствовал это сначала в левой руке: боевой протез предплечья, поставленный пятнадцать лет назад в полевом госпитале на какой-то забытой войне, дёрнулся и сдвинулся. Металлическая пластина, вросшая в кость, отделилась от плоти с влажным чавкающим звуком, и из-под неё хлынула серозная жидкость, смешанная с гноем. Он закричал не от боли, а от ужаса, потому что вслед за рукой потянулась грудная пластина, и рёбра, к которым она была прикручена, затрещали под давлением вибрации. Металл рвал плоть изнутри, обнажая белые, влажные кости, и воздух наполнился запахом сырого мяса и ржавчины.

Мира лежала на полу коллектора и не двигалась. Кабели из её шеи впились в бетон, как корни, и по ним бежал пульсирующий розовый свет, уходя куда-то вглубь станции, к «Левиафану». Её губы шевелились, и Кейдж, превозмогая боль, подполз к ней. «Вставай», — прохрипел он, и изо рта вылетела крошка зуба. — «Вставай, или они нас здесь разделают». Мира открыла глаза, пустые, залитые розовой жидкостью, и улыбнулась улыбкой, которая не принадлежала живому человеку. «Уже разделывают», — сказала она голосом, в котором тонули тысячи чужих. — «Он уже ест».

Из темноты коллектора поползли они — «железные черви», мутировавшие биокабели толщиной с человеческое предплечье, покрытые слизью и присосками. Они двигались рывками, извиваясь, и их головы, если это можно было назвать головами, представляли собой пучки оголённых проводов, искрящих на концах. Черви ползли к трупам, которые оставались в коллекторах после «Великих Жатв», и высасывали из мёртвой плоти остатки биоэлектричества. Но живые тоже годились. Полуживые. Те, у кого ещё билось сердце и в черепе тлел слабый заряд.

Один червь обвил лодыжку Кейджа, и присоски впились в кожу, прокалывая её насквозь. Он почувствовал, как из ноги уходит тепло, как будто кто-то тянул из него не кровь, а что-то другое: память, ощущение, саму возможность чувствовать. Кейдж ударил по твари свободной рукой и раздавил головной пучок проводов; червь дёрнулся, обмяк, отвалился, оставив на коже кольцевой ожог. Но их было больше. Десятки. Они ползли по стенам, по потолку, по трубам, и их тела шуршали, как тысячи мокрых верёвок, трущихся друг о друга.

Наёмники «Экзо-Корп» появились из-за поворота коллектора, четверо, в матово-чёрных экзоскелетах, со звуковыми излучателями на плечах. За ними из вентиляционного люка вылезли трое кибер-фанатиков Малахии, их рясы дымились от хладагента, а оптические сенсоры на месте глаз вращались, фиксируя Миру. Кейдж стоял между ними, истекая кровью из отслоившихся имплантов, с куском собственной кости, торчащим из предплечья. Мира лежала у его ног, и её позвоночник пульсировал в такт чему-то, что билось глубоко внизу, под станцией. В груди Левиафана.

Кейдж потянулся к боевому протоколу. В третий раз за эту ночь. Процессор «Арес-4» взвыл в левой половине черепа, и мир снова рассыпался на потоки данных: траектории, углы, уязвимые точки. Но в этот раз было иначе. В этот раз процессор не просто выжег несколько тысяч нейронов. Он выжег пласт. Целый пласт. Кейдж почувствовал, как что-то огромное и тёплое исчезло из его головы — не воспоминание, а само ощущение, что у него когда-то было имя. Не позывной. Не кличка. Имя. То, которое произнесла мать. Которое было написано в документах. Которое он носил до войны, до «Арес-4», до всего этого.

На внутреннем дисплее вспыхнула строка: «Удалено воспоминание: Собственное настоящее имя. Сектор памяти: 1-А. Статус: безвозвратно». Кейдж моргнул. Правый глаз был залит кровью полностью, и он видел только левым — тем, что за процессором, тем, что считал, а не смотрел. Он не помнил, как его зовут. Не помнил лица матери. Не помнил звука собственного голоса до того, как гортань перестроили под боевые команды. Остался только Кейдж. Кличка. Функция. Ищейка с титановой плитой в черепе, которая бегает по чужим заказам и продаёт людей на запчасти.

Он убил четверых наёмников за двенадцать секунд. Звуковой излучатель первого он развернул против его же владельца, и вибрация превратила экзоскелет в гроб, сминая металл вместе с телом внутри. Второму вогнал обломок трубы в сочленение шлема и провернул, чувствуя, как хрустят шейные позвонки. Третий и четвёртый упали одновременно: «Арес-4» просчитал их траектории заранее, и Кейдж просто стоял там, где они должны были упасть, и бил. Кибер-фанатики Малахии бросились на него сбоку, но он перехватил первого за сервопривод на ноге и вырвал его из крепления с пучком проводов и брызгами масла. Второй получил локтем в оптический блок на месте лица, и линзы разлетелись, обнажив пустые глазницы, заполненные микросхемами.

Кейдж стоял среди тел, и из него текло. Кровь из отслоившихся имплантов. Серозная жидкость из грудной пластины. Масло из раздавленного сервопривода фанатика, смешанное с его собственной сукровицей. Он не чувствовал боли. Процессор выжег болевые рецепторы вместе с именем. Остался только гул. И писк. И тяжёлое, влажное дыхание, которое могло принадлежать кому угодно. Мира лежала на полу и смотрела на него пустыми, розовыми глазами. «Ты ещё помнишь, зачем ты здесь?» — спросила она голосом, в котором шуршали миллиарды. Кейдж не ответил. Потому что не помнил.

Он поднял её. Перекинул её руку через плечо — то, где имплант отслаивался и металл тёрся о голую кость. Мира застонала, и из её ушей хлынула новая волна чёрной жижи. Они пошли вглубь коллектора, шлёпая по хладагенту, минуя трупы червей и разбросанные гильзы. Позади гудели сирены. Впереди гудел «Кишечник». А где-то ещё глубже, за слоями ржавого металла и биомеханической плесени, пульсировало ядро «Левиафана», и его гул был похож на дыхание спящего зверя, который вот-вот откроет глаза.

На внутреннем дисплее «Арес-4» мигнула строка: «Расход нейронного ресурса: 31,2%. Критический порог: приближается. Рекомендация: прекратить использование боевого режима». Кейдж шёл дальше. Он не помнил, как его зовут. Не помнил, зачем он здесь. Не помнил, кому продаст девчонку и продаст ли вообще. Но ноги шли. Потому что ноги помнили, как ходить, даже когда голова забыла, зачем. Хладагент шипел под ботинками. Неоновые аварийки мигали грязно-розовым. И где-то в темноте коллектора шуршали железные черви, ползущие за ними по следу крови и масла.

ГЛАВА 5: ХРАМ МЁРТВОГО БОГА

Они пришли за ним в коллекторах, когда Кейдж уже не мог бежать. Не наёмники. Не фанатики по отдельности. Вместе. Культисты Малахии в рясах из переработанного пластика и штурмовики «Экзо-Корп» в матово-чёрных экзоскелетах шли бок о бок, и их шаги лязгали по бетону в унисон, как единый механизм. Кейдж стоял, прижимая обмякшую Миру к груди, и не поднял рук. Не потому, что не хотел драться. Потому что в левой половине черепа гудела пустота, и процессор «Арес-4» молчал, выжженный дотла после последнего боевого режима. Его схватили за волосы, за куртку, за отслоившийся имплант предплечья и потащили вниз, в темноту, где пахло кровью и машинным маслом так густо, что воздух можно было резать.

Центральное Ядро «Левиафана» открылось перед ними, как пасть мёртвого кита, и Кейдж на мгновение забыл дышать. Колоссальный собор из ржавых серверных стоек уходил вверх на сотни метров, теряясь в желтоватом тумане, и каждая стойка была покрыта наростами из сросшихся кабелей, пульсирующих трубок и чего-то мягкого, влажного, похожего на слизистую оболочку. Пол собора тонул в озере биомассы — густой, тёмной, пузырящейся субстанции, в которой угадывались контуры лиц, рук, обломков имплантов. Кровь, машинное масло и разложившаяся плоть смешались в единый бульон, и над ним поднимался пар, пахнущий озоном и сладковатой гнилью. Это было сердце станции. Желудок Мёртвого Бога. Алтарь, на котором три века подряд приносили жертвы из серого вещества.

В центре собора, на платформе из спаянных серверных плат, стояли двое. Директор Вейн, высокий, худой, в костюме из синтетического шёлка, нелепо чистом среди этой гнили, заложил руки за спину и смотрел на главный терминал. Его череп был покрыт золотыми чипами связи, дорогими, ювелирной работы, вживлёнными в кость с хирургической точностью, и каждый чип мягко светился тёплым янтарным светом. Рядом с ним на паукообразной платформе из ржавых сервоприводов возвышался Отец-Архивариус Малахия. Его голова, серая, бритая, с венами, проступающими сквозь истончённую кожу, медленно поворачивалась на шарнирах, и блок оптических линз вместо глаз фиксировал каждый дюйм собора. Из медных трубок, вросших в обрубок шеи, сочился бурый хладагент, капая на серверные платы мерными тяжёлыми каплями.

«Святая Матрица доставлена», — произнёс Малахия, и его голос разнёсся из динамиков, вмонтированных в платформу, искажённый треском и помехами. — «Левиафан голоден. Левиафан ждал триста лет». Вейн не обернулся. Он смотрел на терминал — колоссальную панель из мёртвых экранов, покрытых трещинами и потёками засохшей биомассы. «Левиафан не ждал, Малахия. Он разлагался. А теперь он будет служить. Мне». Его пальцы коснулись панели терминала, и под подушечками пальцев вспыхнули тонкие золотые прожилки. Малахия не ответил. Его линзы повернулись к Кейджу и Мире, и в их вращении было что-то похожее на нежность. На голод.

Миру притащили к терминалу на руках; четверо культистов несли её, как несут икону, бережно и благоговейно. Её тело обмякло, голова запрокинулась, и из полуоткрытого рта сочилась чёрная маслянистая жидкость, капая на серверные платы. Аугментированный позвоночник пульсировал ядовито-розовым сквозь истончённую кожу, и каждый импульс заставлял кабели в стенах собора вздрагивать, тянуться к ней, как корни к воде. Её глаза были закрыты, и губы шевелились, произнося числа, бесконечные последовательности чисел, которые вирус выталкивал из её распадающегося разума. Кейдж лежал на полу собора, придавленный коленом штурмовика к холодному металлу, и смотрел. Правый глаз залило кровью, и он не мог его закрыть. Не мог отвернуться.

Кабели пришли из стен. Толстые, как предплечье, покрытые слизью и присосками, они потянулись к Мире со всех сторон, извиваясь, шипя, и их концы светились тусклым розовым пульсом. Первый вонзился ей в затылок — не вошёл, а именно вонзился, пробил кожу и кость с влажным хрустом, и Мира дёрнулась, и из её горла вырвался звук, в котором Кейдж различил не один крик, а тысячи. Второй кабель пробил плоть между позвонками, разрывая мышцы и сухожилия, и розоватая жидкость хлынула из раны, смешиваясь с чёрной маслянистой жижей. Третий, четвёртый, пятый — они вонзались один за другим в позвоночник, в основание черепа, в плечи, и каждый вход сопровождался треском рвущейся плоти и запахом горелого мяса.

Мира закричала. По-настоящему. Не цифровым визгом, не многоголосым шёпотом вируса, а живым, человеческим, сломанным криком, который длился и длился и не мог закончиться, потому что кабели не давали ей потерять сознание. Её глаза распахнулись, и из них потекла розоватая жидкость — не слёзы, а густая, вязкая субстанция, похожая на расплавленный пластик. Она текла по щекам, по подбородку, капала на грудь, и глазные яблоки растворялись, таяли, как воск, пока на их месте не остались пустые впадины, гладкие и блестящие, как оптические сенсоры. Она больше не видела. Она стала передатчиком. Антенной. Живым кабелем, соединяющим плоть с Мёртвым Богом.

Экран «Левиафана» вспыхнул. Не весь: сначала одна панель, потом другая, потом весь собор залился светом — ядовито-зелёным, пульсирующим, живым. И из динамиков, из каждого динамика, из каждой щели, из каждой трубы и кабеля, раздался голос. Не голос. Звук. Миллиарды голосов, наложенных друг на друга, стонущих, кричащих, молящих, и поверх них — низкий, утробный гул, как дыхание существа, которое спало триста лет и только что открыло глаза. Вейн улыбнулся. Малахия склонил свою голову-платформу в жесте, похожем на поклон. А Кейдж лежал на полу и чувствовал, как вибрирует металл под его щекой, и думал, что это конец. Не его конец. Конец всего.

Но Вирус Искариот работал не так, как думал Вейн. Кейдж увидел это первым — увидел тем глазом, что за процессором, тем, что считал, а не смотрел. На экране терминала побежали строки кода, и в них не было подчинения, не было контроля, не было команд для «Левиафана». В них было разрушение. Чистое, безумное, тотальное разрушение. Код самоуничтожения. Написанный не для того, чтобы подчинить Мёртвого Бога. Написанный для того, чтобы убить его. И всё, что с ним связано. И всех, кто к нему подключён. Это была не молитва. Это была месть. Месть последнего архитектора, чей мозг сожрали, но чья ярость пережила три века гниения в чужом черепе.

«Левиафан» закричал. Не через динамики, а через саму станцию. Пол собора треснул, и из трещин хлынул кипящий хладагент, смешанный с кровью и маслом. Серверные стойки вспыхнули одна за другой, и кабели, оплетавшие их, лопались, как струны, обдавая всё вокруг фонтанами искр и розовой плазмы. Экраны гасли и вспыхивали снова, и на каждом из них мелькало одно и то же лицо — лицо архитектора, мёртвое, разложившееся, улыбающееся. Кейдж почувствовал, как процессор «Арес-4» в его черепе взвыл от перегрузки, и из-под болтов крепления хлынула горячая сукровица.

Вейн закричал первым. Его золотые чипы связи, дорогие, ювелирной работы, вживлённые в кость с хирургической точностью, вспыхнули изнутри, и янтарное свечение сменилось белым, ослепительным, нестерпимым. Он схватился за голову, и из-под его пальцев потёк дым, пахнущий горелой костью и расплавленным золотом. Чипы взорвались одновременно, все двенадцать, и череп Вейна лопнул, как перезревший плод, обнажив серую массу мозга, пронизанную золотыми нитями. Его тело рухнуло на серверные платы, и из развороченной головы потекла чёрная жижа, шипя и пузырясь на горячем металле. Мёртв. Мгновенно. Беззвучно. Как гаснет дорогая лампа, когда в сети скачет напряжение.

Малахия умер медленнее. Его холодное масло, бурое, густое, сочащееся из медных трубок на платформе, закипело. Сначала из трубок повалил пар, белый, едкий, пахнущий химией и палёным пластиком. Потом масло вспенилось, потемнело, и из-под основания его черепа потекла чёрная кипящая жижа, заливая сервоприводы платформы. Малахия не кричал. Его блок оптических линз вращался всё быстрее и быстрее, фиксируя, записывая, сохраняя, и в этом вращении было что-то похожее на экстаз. Потом оптика лопнула. Вся сразу. И из пустых глазниц хлынул кипящий хладагент, голова Малахии осела на платформе, как сдутый шар, а из медных трубок вырвался последний вздох пара, пахнущий ржавчиной и мазутом.

Кейдж лежал на полу собора и смотрел. Правый глаз был залит кровью полностью, и он видел только левым — тем, что за процессором, тем, что считал. Штурмовики, которые держали его, корчились на полу, их экзоскелеты искрили, и из сочленений текла розовая плазма. Культисты Малахии падали один за другим, их сервоприводы заклинили, их оптические сенсоры лопались, и из-под пластиковых ряс валил дым. «Левиафан» умирал. И забирал с собой всех, кто был к нему подключён. Всех, кто питался его плотью. Всех, кто молился его ржавым серверам. Падальщики Мёртвого Бога горели вместе с ним.

На внутреннем дисплее «Арес-4» мигнула строка: «Критическая перегрузка сети. Все подключённые узлы: уничтожаются. Расход нейронного ресурса: 67,3%. Предупреждение: каскадный отказ». Кейдж не чувствовал страха. Не чувствовал боли. Не чувствовал ничего. Только гул. И писк. И тяжёлое влажное дыхание, которое могло принадлежать кому угодно. Он лежал на полу Храма Мёртвого Бога среди тел и дыма и смотрел, как экраны гаснут один за другим. Как кабели, вонзённые в тело Миры, чернеют и обугливаются. Как розовый свет её позвоночника тускнеет, мерцает, гаснет. И думал, что не помнит, как его зовут. Не помнил, зачем он здесь. Не помнил, ради чего всё это. И что, может быть, это и есть свобода.

Собор содрогнулся. Пол треснул, и озеро биомассы хлынуло в разломы, увлекая за собой обломки серверов, тела, кабели. Где-то далеко, наверху, на внешних ярусах «Гомункула-9», завыли сирены. Станция начала падать. Медленно. Неотвратимо. Как падает всё, что триста лет держалось на чужой боли и чужих мозгах. Кейдж закрыл правый глаз — единственный, который ещё видел. И в темноте за веками ему показалось, что он слышит голос. Тихий. Женский. Произносящий имя. Его имя. Но он не мог разобрать. И, может быть, не хотел.

ГЛАВА 6: ФИНАЛ МЁРТВОГО НЕОНА

Станция «Гомункул-9» умирала. Она не взрывалась, а именно умирала — медленно, тяжко, как колоссальное раненое животное, теряющее кровь через тысячи разорванных артерий. Ржавые переборки стонали, корчились и сминались внутрь, а из щелей хлестал хладагент, смешанный с кровью, грязным маслом и розовой плазмой. Гравитация сбоила: в одни секунды Кейджа с силой вдавливало в пол, в другие — он на мгновение повисал в воздухе, и из его ран вылетали капли тёмной жидкости, застывая в невесомости чёрными бусинами. Энергосеть Цитадели билась в предсмертных судорогах, и аварийные лампы мигали в ритме агонизирующего сердца: ядовито-зелёный, полная тьма, грязно-розовый, снова тьма.

Кейдж полз к Мире. Правая рука, в которой имплант отслоился и обнажённый металл тёрся о голую кость, уже не слушалась — пальцы намертво скрючились, и он подтягивал себя одной левой, цепляясь за обломки серверных стоек, за кабели и за края трещин в полу. Из-под болтов «Арес-4» текла уже не сукровица, а густая, почти чёрная жидкость, пахнущая горелым кремнием и палёной костью. Процессор выгорал изнутри. Каждый шаг, каждый вдох и каждая мысль стоили ему последних нейронов. Кейдж чувствовал, как пустота в голове расширяется, поглощая всё: звуки, запахи, саму способность понимать происходящее.

Он дотянулся до терминала. Кабели, вонзённые в тело Миры, почернели и обуглились, но всё ещё прочно держали её, прикованную к главному узлу «Левиафана», словно к распятию. Кейдж схватил ближайший кабель обеими руками — и правой, сломанной, с торчащей костью, и левой, с боевым протезом — и рванул на себя. Металл заскрежетал, плоть Миры лопнула с влажным треском, но из раны хлынула не кровь, а серая пепельная пыль. Внутри неё уже не осталось ничего живого — лишь выгоревшие остатки нейронной ткани. Кейдж рвал провод за проводом, и каждый раз со звуком лопнувшей струны из тела Миры вылетал сгусток чего-то, что некогда было её воспоминанием, мыслью или чувством.

Последний кабель, вонзённый в самое основание её черепа, не поддавался. Кейдж упёрся ногами в серверную стойку, обхватил его обеими руками и потянул. Процессор «Арес-4» взвыл в последний раз, отдавая команду мышцам, которых уже почти не осталось. Провод вышел с хрустом, и вместе с ним из затылка Миры выскользнул кусок хромированного, почерневшего и оплавленного позвоночника с торчащими из него оголёнными жилами. Мира обмякла. Её голова запрокинулась, и из пустых глазниц — тех, что раньше были залиты розовой жидкостью, а теперь высохли и потрескались — не вытекло абсолютно ничего. Ни крови, ни слёз, ни даже масла. Она была пуста. Биомеханический труп, чья нервная система выгорела дотла, превратившись в золу и пепел внутри обугленной оболочки.

Кейдж сел на пол рядом с ней. Масло, хладагент и кровь насквозь пропитали его одежду, но он не чувствовал холода. Не чувствовал ничего. Правый глаз, единственный человеческий, смотрел, но уже не видел, поскольку мозг больше не обрабатывал сигналы, и мир превратился в размытое пятно из тёмных и светлых клякс. Левая половина черепа, титановая плита «Арес-4», была горячей, как печь, и из-под каждого болта тянулся тонкий дымок, пахнущий палёной органикой. Процессор умирал, увлекая Кейджа за собой.

На внутреннем дисплее, существовавшем теперь только на сетчатке левого глаза, вспыхнула последняя красная строка: [КРИТИЧЕСКИЙ ИЗНОС НЕЙРОНОВ. КОГНИТИВНЫЕ ФУНКЦИИ: 4%. ДО ПОЛНОГО ОТКАЗА: 180 СЕКУНД. РЕКОМЕНДАЦИЯ: НЕТ. НЕТ РЕКОМЕНДАЦИЙ. ПРОЩАЙТЕ]. Кейдж прочитал это и не испугался. Страх — это эмоция, а все эмоции процессор выжег ещё в коллекторах, вместе с именем, вместе с памятью о матери, вместе со всем тем тёплым и далёким, что он так и не успел вспомнить. Осталось только сухое, чистое, абсолютное знание: сто восемьдесят секунд. Три минуты. Потом — тьма.

Он посмотрел на Миру. Её лицо — точнее, то, что от него осталось — было спокойным. Не умиротворённым, а просто пустым, как экран выключенного терминала. Чёрная маслянистая жидкость застыла на её щеках серой коркой, а губы были слегка приоткрыты, будто она собиралась сказать что-то важное, но забыла. Или не успела. Или то, что она хотела произнести, умерло вместе с миллиардами голосов, которые жили в её черепе и кричали три века подряд. Теперь они молчали. Все. Навсегда. «Левиафан» забрал их с собой, или они поглотили его — Кейдж не знал и уже не хотел знать.

Где-то наверху, за сотнями метров ржавых переборок и биомеханической плесени, надрывно выли сирены. Станция окончательно сошла с орбиты, медленно и неотвратимо, как сорвавшийся в колодец камень. Гравитация Абаддона неодолимо тянула её к себе, и «Гомункул-9» падал, вращаясь и крошась на куски. Каждый его ярус отваливался, словно чешуя с дохлой рыбы. Трущобы «Ржавого Русла» уже полыхали: неоновые вывески борделей и притонов взрывались одна за другой, и грязно-розовый свет смешивался с оранжевым пламенем. В этом адском зареве корчились силуэты «Отрезанных», которые бродили по коридорам подобно сломанным куклам, ведь им больше некому было подавать сигналы. Шпили «Священного Домена» разгерметизировались, и чистый кислород, которого так не хватало внизу, вырывался в вакуум белыми гейзерами, унося с собой тела Жрецов и корпоративных отступников, триста лет дышавших тем, что они отнимали у других.

Кейдж повернул голову. С трудом, потому что мышцы шеи почти отказали, и каждый миллиметр движения отзывался тупой, далёкой болью, которая уже не казалась его собственной, а принадлежала кому-то другому — тому, кем он был до «Арес-4», до войны, до всего этого кошмара. Сквозь разбитый, треснувший и покрытый копотью иллюминатор он увидел Абаддон. Умирающий красный сверхгигант заполнял собой всё пространство, от края до края, а его багровая поверхность кипела, пульсировала и дышала, как исполинский организм, готовый поглотить станцию. Это было красиво. Кейдж подумал об этом и удивился, ведь он не помнил, когда в последний раз испытывал нечто похожее на восхищение. Может быть, никогда. Пожалуй, это было первое и последнее восхищение в его жизни, и оно продлилось всего три секунды, прежде чем процессор стёр и его.

Сто двадцать секунд. Цифры убывали на дисплее, и с каждым мгновением в голове становилось тише. Не пустее, а именно тише, словно кто-то плавно убавлял громкость мира. Гул станции отдалялся, писк в черепе затихал, запах горелого мяса и машинного масла становился слабее. Кейдж сидел, глядя на тело Миры, и не чувствовал ровным счётом ничего. Ни вины, ни жалости, ни облегчения. Только тихое, безразличное созерцание — так смотрят на пустую комнату или на место, где что-то было, но больше нет.

Неоновые огни станции гасли один за другим. Ядовито-зелёный, грязно-розовый, жёлтый, белый… Каждый погасший огонек был чьей-то прерванной жизнью, чьей-то болью, чьей-то робкой надеждой на ещё один день без голода и писка в голове. И все они гасли, потому что надежды не было. Никогда не было. Вирус Искариот не спас никого. Он лишь убил Мёртвого Бога и всех, кто был к нему подключён — а подключены были все, прямо или косвенно, через воздух, воду, импланты и саму структуру станции, которая три века питалась страданием. «Гомункул-9» был телом «Левиафана», и теперь это тело умирало, забирая с собой всех обитателей. Революции не случилось. Спасения не произошло. Случилась только смерть — медленная, тяжёлая, тотальная.

Девяносто секунд. Кейдж просто сидел на полу и дышал. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Он не думал о спасении, не думал о капсулах и о том, что через полторы минуты его мозг превратится в серую жижу, а само тело станет очередным куском мяса на свалке «Кишечника». Думать было нечем — процессор выжег почти всё. Остались лишь гул, хриплое дыхание и красный свет Абаддона, льющийся через иллюминатор и окрашивающий всё вокруг в цвет запёкшейся крови.

Процессор «Арес-4» пискнул в последний раз — тихо, жалобно, как выброшенный из гнезда птенец, — и окончательно умолк. Кейдж почувствовал, как левая половина его черепа стремительно остывает, и вместе с этим теплом уходит последнее: способность мыслить, понимать и просто быть. Он больше не помнил, как его зовут, зачем он здесь, кто такая Мира и почему она лежит рядом с ним, мёртвая, с обугленным позвоночником и пустыми глазницами. Он позабыл Вейна, Малахию, бордель, культ, войну, мать, жену, самого себя. Осталось только дыхание — медленное, тяжёлое, хриплое. И далёкий утробный гул, похожий на предсмертный хрип ломающихся серверов Мёртвого Бога, который эхом отражался от стен разрушающегося собора.

Шестьдесят секунд. Где-то в недрах станции ломались серверы Мёртвого Бога. Они не взрывались, а именно ломались — тихо, с сухим хрустом, как трескаются старые кости или весенний лёд на реке. Это был протяжный предсмертный стон металла, который больше не мог держать форму, который устал триста лет нести на себе вес чужой боли, и теперь наконец-то отпускал всё. Отпускал всех. Каждого, кто был подключён, кто молился, кто питал его плотью. Отпускал в темноту, в тишину, в багровый свет Абаддона.

Кейдж закрыл правый глаз, единственный, который ещё хоть что-то видел. И в темноте за веками не осталось ничего. Ни света, ни звуков, ни воспоминаний, ни боли. Только тишина — густая, тяжёлая, абсолютная, как машинное масло, в котором тонет всё живое. Где-то далеко, за пределами его угасающего сознания, станция «Гомункул-9» входила в плотные слои атмосферы Абаддона. Её обшивка плавилась, ржавый металл вспыхивал белым пламенем, и миллиарды тонн биомассы, крови, масла и кремния превращались в пепел, оседающий на поверхность умирающей звезды.

Но Кейдж этого уже не знал. Он сидел на залитом маслом полу рядом с телом девочки, которую не помнил, слушал тишину, которой не существовало, и ждал темноты, которая уже пришла.

Тридцать секунд. Последний неоновый огонь на самом верхнем ярусе «Ржавого Русла» мигнул и навсегда погас. Станция погрузилась во мрак, который больше не разбавлял ни один рукотворный источник света. Только Абаддон. Только красный, густой и тяжёлый свет умирающей звезды лился через разбитый иллюминатор, окрашивая мёртвые серверы, мёртвые тела и мёртвые кабели в цвет запёкшейся крови. Не было ни гула, ни писка, ни сирен, ни криков. Ни шагов, ни дыхания. Ничего.

Десять секунд. Кейдж сидел неподвижно и больше не дышал. Правый глаз залит кровью, левый — закрыт. «Арес-4» молчал, болты крепления были сухими, сукровица больше не текла. Имени не было. Прошлого не было. Ничего не было. Только красная темнота и тишина. И станция, беззвучно и окончательно падающая в раскалённую пасть умирающей звезды.

Только темнота. И тихий, предсмертный хрип ломающихся серверов Мёртвого Бога. И красный свет. И тишина. И пыль, медленно оседающая на горячий металл. И масло, капающее с потолка в лужу на полу.

Кап. Кап. Кап.

Медленно. Ровно. Терпеливо. Как когда-то капал хладагент из трубок Малахии, как капала кровь из-под болтов «Арес-4» или чёрная маслянистая жидкость из ушей Миры.

Кап. Кап. Кап.

А потом прекратилось и это. И осталась только темнота. И Абаддон. И абсолютная тишина.

Неоновые огни погасли навсегда.

Мёртвый Бог был мёртв.

И падальщики, кормившиеся его плотью, сгорели вместе с ним в багровом величии красного сверхгиганта, который даже не заметил их гибели.

Мёртвый Бог молчал.

Навсегда.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге