Ойроэн

Глава 1. Никто

0

Ветер гудит.

Помнишь ли ты, Любимая, как гудит ветер в ночной степи? Или та жизнь уже стала для тебя далеким сном? Он гудит ровно и спокойно, пригибает травы, стелет огонь в костре низко, над самой землей...

Я так устала сегодня – ни рукой не могу двинуть, ни ногой. Только и остается, что лежать, да смотреть в лицо пламенным духам. Они танцуют всегда, даже когда ветер не дает им разогнуться.

Тяжелый выдался день. Долгий переезд. Ночь уже давно смыла все краски и звуки. Все, кроме голоса ветра. Когда я слушаю его, вспоминаю про тебя и Фарра.

Так сильно скучаю...

Если бы ты знала, Любимая, сколько раз я пыталась написать тебе это письмо! Нет, не пыталась... я пишу его тебе все эти годы. День за днем, слово за словом – на вытоптанной земле, покрытой пеплом, на стеблях трав, далеких сизых волнах гор. Как я могу доверить бумаге все то, что так важно тебе рассказать? Никакой пергамент, ни один кусок кожи или даже коры не выдержит этих слов – порвется, развалится на куски и ветер растащит их по всей степи.

Я говорю с тобой так, как больше не смогу ни с кем. Но ты поймешь все, я знаю. Ты всегда меня понимала. Даже когда осуждала.

Столько времени уже утекло...

Все изменилось.

И знаешь, я не жалею. Не жалею ни о чем. Только тот первый год вспоминать не хочу. После нашего отъезда. Не хочу вспоминать его никогда... но нет в мире такой силы, которая позволит вымарать из памяти прожитое. Никаким пеплом не засыпать воспоминания о том, как освежеванное тело вновь отращивает кожу.

Иногда мне кажется – это правильно.

Ветер крепчает.

Я не боюсь ветра. И Вереск его не боится. Мы можем долго оставаться у костра, слушая, как воют степные духи. Но в такие ночи я особенно рада, что у нас есть твой фургон, и сын спокойно спит там, укрытый от холода и любого зла.

Если бы не этот дом на колесах, я не знаю, как бы мы выжили тогда...

1

- Ну чего... проезжайте! – толстый затянул штаны и кивнул на дверь. – Щас я открою мост... А ты это, заглядывай на обратном-то пути, малышка! Буду ждать!

Я молча вышла прочь, стараясь не думать о том, в какой канаве и когда осталась валяться моя честь. Да право, и была ли она у меня вообще хоть когда-то?

Толстый внутри башни начал крутить ворот, и деревянная заслонка перед мостом поползла наверх, открывая проезд. Я с отвращением утерла лицо рукавом, стряхивая с себя остаток липкого чужого запаха. Не хотелось тащить его на себе дальше. Не хотелось, чтобы Рад унюхал это кислое чужое дерьмо на моей коже. Шагая к фургону, я на ходу сорвала пучок полыни и быстро растерла между ладоней, вдохнула свежесть и чистоту.

- Ты долго, - Вереск смотрел с тревогой и облегчением. – Вс’cе хорошо?

- Конечно, – я залезла на возничье место и села рядом с ним. Рядом, но достаточно далеко, чтоб не делиться вонью. – Мы спорили об оплате.

- Много взял?

Я увидела свое отражение в его больших серых глазах, чистых, как горное озеро, и отвернулась.

- Да так... Пожрать вечерком в трактире еще хватит.

Он вздохнул. Тряхнул поводьями, и лошади, которым надоело стоять перед заслоном, охотно зацокали вперед.

- Да’ался тебе этот уезд... Других путей нет?

- Заткнись, - я незаметно натерла полынными ладонями шею и волосы, которые только-только начали отрастать. Если б не налитая молоком грудь, я бы вовсе не походила на девчонку с такой прической да в мужицких штанах. Впрочем, грудь обычно скрывала длинная мешковатая куртка, так что меня часто принимали за мальчишку. Если я этого хотела. – Тебя, вот, не спросила.

Вереск смолчал. Даже вздоха еще одного себе не позволил.

Река под этим замшелым каменным мостом была не слишком-то широкая, но вброд мы ее никак не смогли бы преодолеть, а в эту проклятую дыру на заднице демона мне действительно очень надо было попасть. Только здесь, во владениях лорда Тарне, продавали товар, который мог спасти нас от окончательного разорения и нищенства. Я знала это, потому что когда-то бывала здесь с матерью. Ей тоже не слишком нравилось связываться с местными людишками, но бывали дни, когда не оставалось выбора. Теперь я понимала матушку как никогда.

Едва только мост остался позади, и нас снова окружил густой лес, из фургона послышался рев.

- Твою мать... – я-то так надеялась, что маленький засранец поспит еще хоть немного.

В передней стенке фургона была узкая дверца, позволяющая проникнуть внутрь, не ступая на землю. Я быстро скользнула в теплый сумрак нашего маленького дома и вдохнула запах младенца, еды, стираных пеленок и нагретой печки.

Рад лежал в своей колыбели и надрывался что есть мочи. Мокрый и голодный. Как всегда.

Я сняла с него обгаженную тряпку, намотанную между ног, и понюхала ее содержимое.

- Ты не все дела тут сделал, да, парень?

Рад тянулся к моей груди, но прежде я вытащила его на крыльцо, задрала крошечные ножки и дождалась, пока остатки прежней молочной трапезы не вышли вон – прямо на пыльную дорогу.

- Так-то лучше... Не напасешься на тебя пеленок.

Миновало уже четыре месяца с того дня, как мой сын родился, а он все еще оставался ужасно маленьким. Таким маленьким и хрупким, что я все время боялась раздавить его и потому укладывала подальше от себя.

Про трактир я, конечно, набрехала. Не было в этом лесу никаких трактиров отродясь. Рогатая Щель – место глухое, куда чужие не ходят.

Почти сразу за мостом мы поругались. Я хотела, чтобы Вереск убрался в фургон и не высовывался оттуда покуда мы снова не окажемся на этом месте, а он, конечно, имел другое мнение на этот счет. Защитничек... Пришлось напомнить ему о том слове, которое он дал мне в ночь нашего отъезда. Только после этого дурень наконец сполз с возничьей скамьи и скрылся прочь с моих глаз. К тому моменту я уже нестерпимо хотела врезать ему.

За третьей большой развилкой, ближе к вечеру, нас снова остановили. На сей раз их было трое. И судя по рожам да одежде, мы уже были недалеко от цели.

- Ты см’ри, Сиг, какие кы нам гости! – длинный коротко стриженный урод с дырой на месте передних зубов первым вышел из-за дерева и осклабившись, отвесил издевательский поклон. – Сдаеця мне, туты сама г’спожа хозяйка угодьев п’жаловала! Воны какая у ней карета! – феррестрийский был для меня родным, даже его южные наречья, но этого щербатого я едва поняла – так погано ворочался у него во рту язык. Однако глаз у него был наметанный, сразу признал во мне девку.

Второй ублюдок, невзрачный, как голубиное говно, заржал, поигрывая маленьким острым ножом, а третий, молодой и безбородый, с черными немытыми кудрями до плеч цокнул языком и спросил напрямую:

- Чего ты тут забыла, девочка? Разве не знаешь, что это место не для милых юных красоток? – он и сам мог бы сойти за симпатичного, кабы не длинный шрам через всю рожу.

- В монастыре девочек ищи, - сплюнула я ему под ноги. – А красоток – на ярмарке. У меня тут дело. Проводите или нам самим искать, где в этой дыре наливают и дают пожрать?

- Чо б не проводить, - кудрявый изобразил на лице улыбку. – Такой смелой малышке грех не составить компанию! – он ловко влез ко мне и брякнулся рядом на скамью. – Подвинешься, милая? Неужто ты одна сюда приехала, а? Не страшно?

Я сжала зубы. И кинжал под подолом куртки.

- Не твое дело.

Про себя добавила еще несколько слов, но вслух произнести их не рискнула. У меня за спиной было двое мальчишек, один из которых едва мог ходить, а другой вообще умел только орать и гадить под себя.

Лезть в это пекло и в самом деле казалось редкостным безумием, но я знала, что должна справиться. Проклятая жизнь не оставила мне выбора. В точности, как и моей матери когда-то.

2

Память – странная штука. Одно хранит слишком уж хорошо, другое так засыпает песком и пеплом, что кажется, никогда больше не отыскать.

Пока мы ехали через лес, а потом по единственной улочке этого маленького скрытого от чужих глаз селения под высоким холмом, я силилась вспомнить хоть что-нибудь. Ведь мы с матерью бывали здесь, и не раз. Но теперь, в призрачном свете вечерних сумерек все казалось новым, незнакомым – и прочно сложенные деревянные дома, и колодец с покатой крышей, и длинный дощатый навес под деревьями, укрывающий стол со скамьями. Вспышка озарения настигла меня только тогда, когда фургон остановился возле самого большого дома, каменного и надежного, как замок. Я увидела темную от старости дверь под деревянным козырьком и резного петуха на ней, выкрашенного в красный цвет. В этот миг словно сорвалась тетива, и унесла меня в прошлое.

«Ба! Да это же малышка Шуна! Как ты выросла, детка! – высокий косматый человек нависал надо мной, заслоняя весь мир. Было страшно и хотелось поскорее убежать к матери. Но мать скрылась за этой резной дверью, помеченной знаком лихих лесных людей, и не велела ходить следом. Она наказала сидеть в фургоне и не высовываться, да только мне было слишком любопытно посмотреть, как живут феррестрийские разбойники. Мать никогда их так не называла вслух, но я все понимала и без слов. – Сколько тебе уже годов, а, красавица?»

Косматый, от которого за десять шагов воняло псиной, осторожно погладил меня по голове, порылся в кармане и вытащил помятый черствый пряник. Мама не велела брать еду у чужих без спросу, но лакомство выглядело слишком заманчиво. Я быстро сгребла пряник с ладони великана и сунула в рот, пока никто не отобрал.

Сколько лет? Кабы самой это знать. Мою годовщину рождения никто и никогда не отмечал, хотя иногда мать что-то бормотала об этом в разговорах со взрослыми.

«Шестой пошел, - услышала я ее голос за спиной. – Рада видеть тебя, Турри, - она подошла ко мне и больно дернула за ухо: - Шунка, вот же ты поганка! Кому я говорила сидеть и не высовываться? Вся в мать пошла, строптивая коза! Ну-ка быстро в фургон, пока по заднице не отхватила!»

Я моргнула и отогнала воспоминание.

Турри был хорошим человеком, хоть и помышлял грабежами с щенячьего возраста. Его убили спустя несколько лет. Повесили на городской площади в Риаме. Это я знала точно, потому что мать плакала об нем горше, чем о моем младшем братце, который помер годом ранее, лишь немного не дожив до второй зимы.

Красный петух на старой щербатой двери... После я видела его еще не раз. И самого Турри видела. И много еще кого, хотя мама всегда делала вид, будто мы в этом месте посреди леса всякий случайно, проездом и больше никогда не вернемся сюда.

- Марк Табачник еще жив? – это имя вспыхнуло в памяти ярче огня и само слетело на язык. Я нежно провела пальцем по лезвию кинжала, который, уже не скрываясь, держала в руке. – Не вздернули?

Возле дома с петухом мой провожатый первым покинул возничье место и даже подал мне руку, но я сделала вид, что не заметила этого. Он уставился на меня изумленно, словно увидел впервые. Явно не ждал подобных вопросов.

- Жив, конечно, оса тебе под язык, малышка! Ты к нему что ли приехала? Так бы сразу и сказала...

- К нему, - я спрыгнула следом и похлопала Весну и Бродягу по теплым гнедым шеям. Эти лошади были умны и знали, когда идти, а когда ждать. Даже брехливые собаки не пугали их. Я искренне надеялась, что и Вереск в фургоне проявит достаточно благоразумия, чтобы оставаться на своем месте, как ему было сказано и стеречь моего сына. Сама не знаю почему, но мне страшно не хотелось, чтобы кто-то в этой разбойничьей деревне видел их с Радом. Хоть этот дурень и спорил со мной чуть не до слез, мол, никуда не отпустит одну, но я-то знала, что не ему, увечному, мелькать здесь своей невинной мордашкой. Рогатая Щель таких прожует и выплюнет, едва заметив.

Меченная петухом дверь распахнулась прежде, чем кудрявый успел еще что-то мне сказать. На пороге стояла коренастая тетка с пестрым платком на плечах и знатным феррестрийским носом, который выдавался вперед, что твой сапожище. Я хорошо разглядела ее лицо, озаренное светом от очага, пылающего внутри. Тетка цыкнула на лаявшего чуть поодаль пса, смерила меня взглядом и приподняла яркую темную бровь.

- Ва! Тахи, ты кого это притащил сюда? Не похоже на новую шлюху для твоего братца... – глаза у нее были острые, острее, чем мой кинжал. Она вонзила их в меня, словно хотела достать до самого нутра.

- Да это к Марку, - мой провожатый ответил растерянно, он явно робел перед носатой.

- К Марку, говоришь... – тетка повела языком за щекой, словно хотела достать кусок еды, застрявший между зубами. – Что эта вошка забыла в доме моего мужа? У нее молоко еще на губах не обсохло, дела с ним иметь! – она смерила меня взглядом всю с головы до ног и спросила с подозрением: - В фургоне чего у тебя?

- Ничего, - я спокойно вложила кинжал в ножны и посмотрела на носатую глазами, честными, как у Вереска. – Это мой дом. И чужим туда лучше не соваться – он заговоренный, можно и проклятье отхватить.

- Дерзкая какая, - тетка усмехнулась. – Что нам твои проклятья, милочка? Мы сами кого хошь проклянем. Ригге, ну-ка быстро проверь повозку!

К тому моменту возле каменного дома уже появились местные – пара мужиков, и кучка сопляков, которые так и норовили заглянуть в оконце фургона. Любопытные маленькие ублюдки...

Один из мужиков молча подошел к двери нашего дома на колесах и без лишних предисловий распахнул ее настежь. Сунув башку внутрь он постоял минуту, а потом закрыл створку обратно и подошел к носатой.

- Ничо интересного, Далин. Младенец и какой-то убогий недоросток. Хочешь получше ковырну чего у них там по рундукам припрятано?

Я почувствовала, как кровь прилила к ушам, а сердце забилось в пять раз быстрее.

- Не надо пока. Пусть сначала Марк с этой поговорит. Мало ли чего... Ну, пошли! – она властно качнула головой в сторону двери и скрылась там, не дожидаясь моего ответа.

Я задержала дыхание на пару мгновений – чтобы унять дрожь в руках и успокоить сердце.

А что, если Вереск был прав, когда уговаривал меня выбрать другой путь?

Что если я погублю нас всех?..

Нет! Думать о таком стоило прежде, но не теперь. Не обернувшись на фургон, я поднялась на крыльцо и шагнула в распахнутую дверь с петухом. Нужно было покончить с этим делом как можно быстрее. И бежать из проклятой Щели как можно дальше.

3

- Десять наперстков, - сказала я хмурому бородачу, что сидел за широким столом в большой комнате, занимавшей почти весь первый этаж дома, и ковырял ножом остаток мяса на кости. Видно было, что они тут недавно хорошо отужинали. – За десять золотых.

На другом конце стола трое сурового вида мужиков резались в тришу. Бранные слова так и сыпались. Еще двое сидели у очага и о чем-то тихо спорили. Совсем молодой парень, прихрамывая, собирал со стола посуду. Бородатый Марк отложил нож в сторону, откинулся спиной к стене и, скрестив ручищи на широкой груди, посмотрел на меня особенно пристально.

- А ведь я узнал тебя, девочка. Ты же Шуна. Дочка торгашки Ни. Верно? – Отпираться смысла не было, и я кивнула. Марк пожевал свои усы и вздохнул. – Померла мать?

- Да, - у меня не было ни малейшего желания говорить о прошлом. Настоящее заботило куда больше. – Ну так как? Идет?

- Идет, идет... – Марк покивал, но вставать и идти за товаром не спешил. – Что с ней случилось?

Ох, боги! Вот репей!

- Змея цапнула.

- Вот как... – хозяин дома снова пожевал свои усы и снова вздохнул. – Жаль. Хорошая была тетка... А ты, над полагать, решила пойти по ее стопам?

- Вроде того.

- Неразговорчивая ты стала, Шуна. А прежде-то бывало не заткнуть... – Марк поскреб бороду и задумался о чем-то. Время шло, я чувствовала, как его тетива натягивается во мне все туже. Что, если Рад разорется? А если деревенские мальчишки решат проверить Вереска на прочность и придумают какую-нибудь дрянь? А если это будут не мальчишки а взрослые? Ох, нет... Только бы никто не полез в фургон! Только бы Рад вел себя тихо... От мыслей о ребенке мои груди разом набухли молоком, да так быстро и полно, что рубаха под курткой вся намокла. Тонкие теплые струйки потекли до самых штанов. – Сколько тебе сейчас, а детка?

Всегда ненавидела этот вопрос. И почему он преследует меня так настойчиво?

- Эта зима была семнадцатой, - я ответила из чистой вежливости. И почему-то даже не соврала, хотя и стоило. – А теперь, Марк, давай к делу! Нет у меня времени тут рассиживаться и языком молоть!

Один из игроков поднял голову на мой громкий голос, но тут же снова отвернулся.

- К делу говоришь... – бородач встал наконец из-за стола. Был он ого какой, пожалуй, даже выше, чем Турре! Или это мне так показалось. Саму-то меня боги так обидели ростом, что любой взрослый человек всегда смотрел на меня свысока. А порой и невзрослый... – К делу, так к делу. Где у тебя золото, Шуна? Хотелось бы увидеть, что меня не обманывают.

Так я и показала ему свои монеты! Ну конечно, разбежалась!

- Спрятано, Марк. В вашем поганом лесу. И без меня ты его ни в жизнь не найдешь. Ни ты, ни твои люди, ни даже твои собаки. Так что давай мне товар и надежного человека. Он поедет со мной и получит плату, когда я буду в безопасности.

- Ты и твой ребенок, да?

Проклятье! Ну, конечно, ему уже все успели доложить.

- И мой ребенок.

- А большой мальчик? Кто он тебе?

- Никто.

Почему-то от этих слов на душе стало погано, будто туда выплеснули ведро помоев.

- Ясно... Значит кроме них, у тебя никого нет... И ты притащилась в Рогатую Щель с младенцем и калекой, чтобы купить здесь товар, за который тебя могут убить сразу же, как только покинешь нашу деревню... Шуна, твоя мать была дальновидней. Уж прости, девочка, но мне кажется, не твое это все. Лучше бы ты взяла свой фургон и повернула назад. На юге Феррестре много хороших теплых земель, где даже зимой зреют фрукты, а вино стоит дешевле воды. У тебя есть повозка и лошади, они тебя всегда прокормят. А если ты не врешь про золото, и подавно можно жить, не тужить. Зачем тебе такая судьба, Шуна? Ты не знаешь сколько горя хлебнула на дорогах твоя мать... Особенно на ЭТИХ дорогах.

- Мне нужен кимин, Марк. Просто продай его мне и не пытайся учить меня как жить.

Глава разбойников посмотрел на меня с досадой, крякнул и махнул рукой.

- Ох, Шуна, демоны с тобой! Не понимаешь ты, во что лезешь, девочка, но свою голову к чужим плечам не приставить. Я тебе никто, ты мне тоже, живи как знаешь. Надеюсь, ты сюда не вернешься.

Он вышел, и мне вдруг в самом деле ощутила себя маленькой девочкой, которая осталась одна рядом с кучей огромных мужиков, любой из которых мог бы сделать со мной что угодно... Боги, о чем я только думала, когда тащилась сюда?! Страх внутри меня стал плотным и осязаемым, подкатил прямо к горлу. Я сидела на своем месте, едва живая и молила богов о том, чтобы все поскорее закончилось.

Хозяйка дома ругала кого-то наверху, снаружи доносился лай собак, но никаких криков я не слышала. Хвала богам... Стало быть, у мальчиков все хорошо.

Вернувшись спустя несколько минут, Марк поставил передо мной маленький деревянный ларчик.

- Десять наперстков. Можешь перемерить.

Я открыла плотно подогнанную крышку и заглянула внутрь. Обмана не было. Красный кимин как он есть и ровно столько, сколько сказано.

- Спасибо, Марк, - тетива внутри немного ослабла. – Давай мне своих людей, и я поеду.

- Может заночуете здесь? Это, - бородач кивнул на ящичек, - с утра заберешь.

- Нет. К утру я хочу быть по ту сторону моста.

Марк удрученно покачал кудлатой головой.

- Ты очень похожа на мать, Шуна. И лицом, и характером. Я будто в прошлое вернулся... Только твою мать жизнь знатно пообтерла, и не думаю, что она хотела бы этого для тебя.

Я повела плечом. Говорить ничего не хотелось.

С нами поехали трое. Многовато как по мне, но спорить я не стала. После того, что наговорил Марк, страха во мне как-то поубавилось.

Вернувшись в фургон, я обнаружила, что Рад проснулся и все-таки орет. Пришлось замотать его в перевязь, чтобы заткнулся, и сунуть титьку в рот. Если честно, мне уже и самой нестерпимого этого хотелось – так распирало от молока. Вереск встретил меня без улыбки, но с явным облегчением в глазах. Я решила не думать о том, что он там чувствовал, пока меня не было. И каково ему вообще после нашей ссоры.

Про монеты я наврала. Они были припрятаны в фургоне, в потайном месте. Еще в деревне я переложила их к себе за пазуху, а когда мы отъехали от поселения разбойников достаточно далеко, просто достала мешочек и вручила одному из всадников, что ехали с нами. Люди Марка переглянулись удивленно, покачали головами в точности, как их хозяин и, ничего не сказав, быстро покинули нас.

К тому моменту Рад уже обмочил меня всю, и я порядком замерзла. Хотелось забраться в постель, укрыться одеялом с головой и провалиться в сон. Однако тревога гнала меня прочь из этого леса, так что я просто вручила сына молчаливому Вереску, переоделась в сухое и, прихватив бутылку с вином, вернулась обратно на возничье место.

4

Лошади устали. Я чувствовала это по тому, как неохотно и медленно они шагали по темной лесной дороге. Но до моста было еще далеко, поэтому время от времени я цокала им ободряюще, а иногда просто принималась говорить, какие они хорошие, умные и обязательно вывезут нас из этой глуши под ясное небо.

Вереск сидел рядом и молчал. Я надеялась, что он уснет вместе с моим сыном и избавит меня от своей хмурой физиономии, но нет... Едва только всадники оставили нас, этот упертый баран выполз через переднюю дверцу и уселся рядом. Он попытался спровадить меня саму в фургон, да только был отправлен ко всем демонам и быстро заткнулся.

Бутылка постепенно пустела, но я опасалась прикладываться к ней слишком уж часто – глупо было бы уснуть прямо с поводьями в руках. А спать хотелось невыносимо...

Деревья расступились неожиданно, открывая путь к реке. Может, я все-таки немного задремала от монотонной тряски на возничьей скамье и не заметила, как мы проехали часть пути. Как бы то ни было, в этот момент у меня вырвался вздох облегчения. Там, за мостом, дорога быстро выходила к полям, где мы могли спокойно остановиться на ночь.

- Эй! – крикнула я сторожиле и врезала кулаком по двери башенки. – Открывай!

Заспанная рожа толстого почти сразу высунулась в дверную щель.

- О, это ты, малышка! Уже вернулась? Заглянешь на огонек? Я б не отказался снова увидеть тебя без штанов...

Вереск рядом со мной дернулся и замер, словно ему дали пощечину.

- Обойдешься, - мрачно ответила я толстому. – Открывай давай! За обратный путь я тебе ничего не должна.

Поганый урод с длинным языком... Кто ж его просил разевать свою вонючую пасть?!

Когда заслон был поднят, мы быстро выехали с моста на дорогу, и я старалась не слушать, что там этот поганец говорит мне в след про красивую попку и приятно проведенное время.

Лошадиные копыта глухо ударяли по сухой вытоптанной земле. Дорога вильнула пару раз, и я наконец увидела поле. Еще немного... Нам стоило проехать еще немного и можно сделать привал, распрячь гнедых, отпустить их пастись на молодой весенней траве. А самим наконец лечь спать.

- Шуна... – Вереск не смотрел на меня, он уставился на дорогу. В свете луны я видела, как отчаянно сжимаются его кулаки на худых коленях, обтянутых кожаными стропами. Обычно на ночь мальчишка снимал свои железки с ног, но не в этот раз. – Зачем?..

Кровь стучала у меня в висках. В этот миг я ненавидела всех – и этого наивного маленького колдуна, который ничего не знал про жизнь, и толстого хранителя моста, и особенно себя.

- Не твое дело, - я приложилась к бутылке и не убирала ее ото рта, пока вино не полилось мимо.

Вереск тяжело дышал. У него, бедолаги, внутри было столько слов, что в пору от них задохнуться. Но произнести вслух хоть одно он не решался. Знал – стоит ему заговорить, и я взорвусь, как крынка с забродившим соком, оставленная на солнце.

- Шуна... – Вереск наконец встретился со мной взглядом, и я чуть не поперхнулась остатками вина – так много боли было в его глазах. – По’ожалуйста... послушай меня. Я знаю, что ни’икто тебе, что мое слово ничего для те’ебя не значит, но Айна сказала бы тебе то’о же самое. И Патрик. И Фарр... Это плохой путь, Шуна, и тебе не ну’ужно им идти. Мы можем жить как обычные люди. Поселиться возле о’озера или реки. Я ловил бы рыбу, а ты бы ее продавала. Это славное дело, а я очень хо’орошо умею ловить рыбу и коптить ее. И не нужно будет... во’от так.

- Как?! – вино ударило мне в голову, и я поняла, что теряю ее, но было уже поздно. – Тебе что, завидно, а? Тоже так хочешь? Потрогать меня за задницу? И все остальное? Так мне не жалко! Одним больше, одним меньше!.. Давай, я уже сделаю из тебя мужчину, и ты заткнешься наконец!

Я сунула бутылку под сиденье, бросила поводья и схватила мальчишку за плечи, чтобы поцеловать его как следует. Он молча вывернулся, распахнул переднюю дверцу фургона и быстро скользнул внутрь.

Кровь все еще стучала у меня в висках. Лицо горело. И душа тоже.

Мне стоило остановиться в тот миг, подобрать поводья и просто отвести фургон до хорошего места в поле, но демоны уже захватили мой разум, и я ринулась следом за Вереском. В фургоне было темно, но лунного света хватало, чтобы я различила его силуэт. Мальчишка стоял возле своей откидной полки, прислонившись головой к стене, плечи его вздрагивали, а руки снова сжимались в кулаки.

- Ты ничего не знаешь о жизни! – крикнула ему я. – Ничего, слышишь?! Ты всегда жил где-то в глуши, в деревне! Что ты видел вообще?! С чего ты взял, что я хочу коптить твою вонючую рыбу?! С чего вообще ты взял, что я хочу жить с тобой?! Мне никто не нужен, слышишь?! Никто!

Вереск обернулся ко мне. Я думала, что увижу слезы на его лице, но оно было сухим и в свете луны казалось мертвенно бледным.

- Ты пьяна, Шуна. Успоко’ойся. Пожалуйста.

- Нет! Я знаю, что ты там себе думаешь! Что я грязная порочная шлюха! Зато ты – просто сокровище... Повезет той дуре, которой достанется такой лакомый кусочек!

- Шуна...

- Заткнись!

- Ра’ад проснется...

- Да мне плевать! Плевать на все, слышишь! – похоже в тот миг разум оставил меня окончательно, потому что я сорвала с веревки мокрую пеленку сына и изо всех сил хлестнула ею того, кто был моим единственным другом, помощником и просто светлым пятном в жизни.

Наверное, он не ждал такого. А может, просто очень устал... Его увечные ноги подогнулись, и Вереск беззвучно свалился на пол фургона – только глухой стук раздался от удара.

- Ох, господи... – я словно очнулась от дурного сна. Стыд и ужас накрыли с головой. Я зажала рот рукой и быстро опустилась на колени, умоляя всех богов, чтобы только он не разбил себе голову о стоящую рядом печку. – Прости! Прости меня, пожалуйста! – слезы брызнули из глаз, когда я увидела, что Вереск медленно пытается сесть, потирая ушибленное плечо. – Прости, Каи...

Я крепко обхватила его руками, уткнулась лицом в грудь и попыталась сказать еще хоть что-нибудь, но изнутри рвались только слезы и этот дикий звериный вой, который невозможно держать в себе. Очень осторожно ладони Вереска легли мне на спину. Теплые, невесомые, такие родные... Мой светлый мальчик, мой милый ласковый котенок... Боги, зачем, зачем он со мной связался?

- Я распрягу лошадей. Ложи‘ись спать, Шуна. Ты устала. Ложись. Завтра будет лучше...

5

Снова этот проклятый мост! Мне-то казалось, он остался далеко позади...

Я подошла к нему вплотную и увидела, что заслона больше нет, и маленькой башни нет тоже, и толстого сторожа. Посреди каменной переправы стоял человек с неровно обрезанными светлыми волосами. Ветер трепал его старый латанный плащ и длинные пряди цвета сухого ковыля.

- Эли... - Я замерла, сделав лишь пару шагов по мосту, а потом, забыв про все, бросилась к нему и сжала в объятиях. – Любимый... Откуда ты здесь?

Он улыбался, смотрел на меня ласково. На шее сверкало на цепочке старое серебряное кольцо с синим камнем. Оно всегда пугало меня, сама не знаю почему. Вот и в этот раз я протянула руку, чтобы спрятать цепочку за ворот его рубахи, но не успела...

- Шуна, у тебя волосы отросли.

Волосы? Я тронула голову и нащупала короткие завитки на месте прежней густой гривы. Ах, как нежно он перебирал ее когда-то своими изрезанными пальцами. Я помнила каждый шрам на этих руках. Каждый. Но почему мои волосы стали такими короткими?

Я смотрела в его синие глаза и падала, падала в глубокую яму воспоминаний.

Наш сын. Его измена. Мое одиночество.

- Зачем ты здесь?! – вспомнив все, я вспомнила и то, что он больше не был моим, а я не была его.

Я теперь стала ничья. Ничья дочь, ничья сестра, ничья жена.

- Не знаю... – пробормотал он растерянно. – Просто так вышло...

- Уходи! – я оттолкнула его что было силы. Боль вошла в мое сердце отравленным ножом. – Не хочу больше видеть тебя! Никогда! Слышишь? Убирайся прочь!

- Но Шуна... Пожалуйста...

- Убирайся! – я схватила лежавший под ногами камень и бросила в него. – Ненавижу тебя!

Камень ударил его в грудь, и в следующий миг на месте человека остался лишь зыбкий силуэт, похожий на сизый дым от костра.

Мои ноги подкосились, и я упала на колени, пытаясь ухватить эти завитки тумана, тающие на ветру.

Пустота. Мои пальцы ухватили только пустоту.

- Эли!.. Вернись! Вернись, проклятый ублюдок! – я подняла тот камень, которым прогнала его, и с размаху ударила по мосту – как будто это что-то могло изменить... расколоть старую кладку, выпустить наружу мою боль... – Эли! Эли! Я же люблю тебя, мерзавец!.. – камень выпал из моей руки, откатился в сторону, а я вдруг поняла, что на мне нет ни единой одежки. Я стояла на коленях посреди моста, нагая и пустая, как разделанная куропатка. – Я же до сих пор люблю тебя... Эли!

За стенкой фургона завывал ночной ветер. Весной в Феррестре часто дуют сильные ветра. Приходят из степи, приносят с собой запахи диких трав, прохладу и это смутное томление, что вечно зовет в дорогу...

Я лежала на своей теплой мягкой постели, одетая, укрытая покрывалом из теплой овечьей шерсти, и чувствовала, как все мое тело трясется от озноба.

Эли...

Я стиснула руками край покрывала и попыталась загнать слезы поглубже, но это было безнадежно – они все равно текли и текли, и не было такой силы, которая могла бы их остановить.

Отзываясь на мое движение, в своей колыбели завозился Рад. Захныкал тихо сквозь сон, и я наощупь вынула его оттуда, уложила рядом с собой.

- Тихо, маленький... тихо... Мама рядом. Я всегда рядом, милый, - говорить было трудно, голос дрожал, да и руки тоже. Я помогла сыну найти набухший молоком сосок и долго гладила его по теплой пушистой головушке. – Я никуда от тебя не денусь. Никогда...

Закусив губу, я уткнулась лицом в подушку. Не хватало еще и Вереска разбудить своим плачем. Впрочем, он и так уже, наверное, проснулся.

Утро не принесло облегчения. После выпитого вина и долгих ночных слез голова моя была похожа на гулкий колокол, который отзывался звоном на любой громкий звук или резкое движение.

Когда я разлепила глаза, в фургоне пахло едой и отваром из трав. Вереск сидел на полу и забавлял моего сына, держа перед ним игрушку, сплетенную из лозы. Рад смешно хватал ее своими крошечными пальчиками, пускал пузыри, улыбался. Сердце мое наполнилось нежностью, но боль из него никуда не делась. Она всегда была со мной, даже когда я смеялась и пела. И когда кормила сына. И когда пыталась забыться в объятиях чужих незнакомых мужчин. Ни один из них не был похож на отца этого маленького мальчика. Ни один никогда не смог бы сравниться с ним. Тем отчаянней я пыталась вымарать его запах, его голос, саму память о его прикосновениях. И всякий раз ужасалась тому, как много себя оставила рядом с ним, потому что ни стереть, ни смыть это все было невозможно. Я только раз за разом убеждалась, что больше никогда и ни с кем не смогу почувствовать себя той прежней Шуной, которая могла оседлать любого красавчика и всю ночь скакать в седле чистой восхитительной страсти.

По правде говоря, с той поры, как родился Рад, мне вовсе ничего не хотелось.

Ничего и никого.

- Вы’ыпей это, - Вереск протянул мне деревянную чашку с пахучим отваром. Я узнала там мяту и душистую лесную смородину. – Станет лучше.

Я попыталась увидеть в его глазах отражение минувшей ночи, но они были такими же чистыми и прозрачными, как всегда.

- Спасибо... – чашка приятно согревала пальцы. – Каи... я...

- Не надо. Не’е говори ничего сейчас.

Я молча допила отвар и снова легла в постель, отвернувшись лицом к стене.

- Ты такой добрый... – глухо сказала, глядя на гладкие доски, отшлифованные, наверное, лучшими мастерами Закатного Края. – Зачем ты такой добрый, Вереск? Я никогда не смогу вернуть тебе даже половину того, что ты мне даешь. Лучше бы ты ушел сейчас, пока еще не поздно. Пока Рад не научился любить тебя, пока не начал называть отцом.

Сказала и замерла в ужасе, страшась, что он и в самом деле уйдет. И тогда я действительно, по-настоящему останусь совсем одна.

Пару мгновений в фургоне висела тишина, и она была даже хуже громких звуков.

- Тут каша сва’арилась. С рыбой. Ты сейчас бу’удешь есть или дождешься, по’ока остынет? – звонкий голос Вереска был ровным и совершенно таким же, как обычно. Я улыбнулась сквозь слезы. – Кто тебе кашу-то сварит, если я у’уйду?..