Отвергнутый

Глава 1

Чёрная проталина. Название мест, где земля прожжена насквозь и ничего кроме золы да пепла не осталось; громадных их насчитали около сотни по всей планете, мелких и того больше. Именно с них начался крах привычного уклада, а вместе с тем и гибель цивилизации. Однако, это пустое, ведь прошло уже девяносто лет и новое, возможно последнее, поколение сменило доживший остов людской машины. Эти, совсем отличные от предков шестерёнки не ставят целью открытия, изобретения, мир, выживание, в большинстве своём им необходимо лишь с завидным упорством и неиссякаемой злобой уничтожать всё и вся, до чего сможет дотянуться рука: чудовищ, в которых превратились бывшие животные и люди, монстров, что пришли извне на праздник смерти и существ, вылезших из самых затаенных глубин, как раз через те самые чёрные проталины. Вероятно, последние опаснее всего, хотя, все приятели чего-то да стоят, но люди не отчаиваются. Подобная роскошь была доступна старикам и тем, кто жил до них; она могла доводить до исступления, опуская руки, но в мире сегодня это чувство неотъемлемая часть быта, столь же привычное, как радость или печаль, к слову, совсем вышедшие из оборота. Захлёбываясь слюной вперемешку с грязью иные взрывались у гнёзд адских созданий, не прельщённые идеологией, отнюдь не во имя жизни других или спасения будущего, лишь исходя из последнего желания, которое легло в основу всего их существования, передалось от предков и въестся едким ядом в подкорку потомкам, если таковые чудом появятся. Желания мстить. С сих слов начинается короткий очерк об одном из детей мести.

«Скажи, друг мой, что ты видишь за окном?» – иной раз задавал он себе вопрос и тут же отвечал, – «Небо». «Синее? О котором рассказывал старик?» – «Нет. Чёрное». «А ты бы хотел синее небо?» – «Да». «А что бы ты сделал ради него?», – ему редко приходилось задумываться над ответом, – «Убивал». «Кого?» – «Всех».

Тишь бархатной ночи рассёк крик, прозвучавший подобного выстрелу или фейерверку, о которых рассказывали. Они были давным-давно и дарили людям какое-то странное ощущение, говорят как от препарата, только без боли, очень красивые были и яркие, как взрывы, только никого не убивали, а ещё громкие, настолько, что привлекали всех в округе. Бесполезное было создание, этот странный фейерверк. Вот и сейчас в который раз задумался о постороннем, не успев вовремя ударить, а за это обязательно накажут, не люди.

С немолодого, вероятно годков сорока, ведь редко кто проживал больше, мужика удалость снять на удивление хорошие сапоги, берцы, кажется… неважно, и целую сумку… пустую. Выставили его что-ли? Дурак, с пустой сумкой по городу шляться? Совсем видно умом тронулся. Ведь повезло, что меня встретил, а не кого из них. Они б не позволили умереть так быстро, хотя и сам хорош. Не стоило отсекать руку, в следующий раз прицелюсь точнее.

Вот, кажется, и друзья подходят. Один, два, три, четыре … сорок семь, сорок восемь, да сколько же их? Как будто этот дохляк мог хотя бы двух-трёх прокормить, целая орава набежала. Когда этот идиот закричал, совсем обо мне не подумал? Да будь он проклят…

«И смог бы ты всех убить?» – «Навряд-ли». «Так и умер бы, не увидев синего неба?» – «Так и умер». «Зачем же тогда убивать?» – «…».

Искорёженное, обгорелое и донельзя уродливое своим красивым прошлым, сейчас же напоминающее лишь скелет, здание в так называемом городе послужило укрытием многим не раз и не два. Что же такое город и почему сюда забредают лишь смертники? Нет, неправильно. Смертники – все, но есть из них те, чей срок пришёл. Как же их назвать? Приговоренные, осужденные, жертвы… не то, не то… всё это – не то, пускай будут отвергнутыми, хоть нас всех, как вид и отвергли, но всё же. Таких отвергают свои же, видя их бесполезность или лучше сказать безобидность. Обычно их убивают и правильно, ведь так лучше для них же, но иногда, особые умельцы, что порядком хуже, приводят и под дулом отпускают в город, то есть отвергают. Не скрываю, тоже не без удовольствия вижу лица других перед смертью. Но одно дело видеть, зная, что убьёшь наверняка и быстро, а совсем иначе вести отвергнутого в город. Помнится, даже кляпы не справляются и слышен истошный вопль. Всё же забавно. Так что же такое город? Подумайте сами, говорить и даже думать о нём – верный признак попасть.

А здесь уютно. Тоже ж ведь слово из прошлого, верно? Уютно. У-ют-но. Не понятно, что могло бы означать, хоть и всплыло в памяти. Старик же всегда его произносил, по возвращении. Может безопасно? Скорее всего.

Смотрите-ка, а он тоже подумал, что здесь у-ют-но, да малой? Отвергли в таком возрасте? Бедолага, видимо даже в качестве шавки не мог сгодится. Эх и вот из-за таких как ты так часто сюда забредаю. Можешь не верить, но вы даже чем-то приглянулись, а вон один из ваших мне давеча сапоги подарил, смотри какие. Слышал, они берцами называются. Чудно, правда? И сумку вот, тоже неплохая. А у тебя есть что-нибудь? Что, совсем ничего? Печально. Мне здесь ещё пару часов сидеть, ты хоть развлеки старика…

Ещё шесть скотин на счёт. Слышал, многие их считают, даже записывают, засечки делают. Зачем? Это ведь и прикладов не хватит, чтобы исполосовать. Хотя, многие и считать то толком не умеют. Меня вон дед научил, а потому всё в уме. Сколько там было? Сорок восемь пятьсот шестьдесят четыре, ага, да плюс шесть, получается сорок восемь пятьсот семьдесят… Ого, юбилей! Такое слово, тоже странное, оно, как понятно отчасти, обозначает круглые числа. И вот, например убить столько тварей, чтобы в конце счёта был нолик очень сложно. Говорю, как есть, не раз пробовал. Всегда, всегда либо одной не хватает, либо же прибегает сверх меры штуки четыре.

А ты, малой, не одной не убил? Что говоришь, заколол жука? Может и не такой пропащий. Не встретил бы ты меня, того и гляди стал бы таким же. Ну, чего жмёшься? Вот, давай на выход. Сюда многие приходят, не стоит устраивать не пойми что, поди священное место.

Малой, тебя солнце провожает. Видишь вон ту серую штуку? Это солнце. Мне старик рассказывал, раньше оно было желтым и куда ярче. Ладно, бывай, малой.

И снова это вызывает странные ассоциации. В прошлый раз вот с фейерверком, а в этот с куклой. У пацана глаза ведь были точь-в-точь как у куклы в этот момент. А так, он молодец, зря его отвергли. Мог неплохой громила выйти, характер по крайней мере у него есть, даже не пискнул.

Куклу один раз нашёл. Без одежды правда, старик рассказывал, что они раньше в одежде были, а ещё без руки и ног, но это ничего ведь, верно? Не так давно, может с месяца два назад, видал у поселения девку на протезах, тоже без ног, а ничего бойкая такая, тварей направо и налево кромсала. Интересно, где она сейчас?

«Так зачем?» – «А как иначе?». «Видел ли ты хоть раз человека, который на миг вызвал бы совсем другие чувства?» – «Нет». «И старик?» – «И старик». «А хотел бы увидеть?» – «Да». «Почему?» – «Интересно».

А вон там, за окраиной начинается лысая степь, серая степь. Вроде как врата проталины, так на ней даже гадости какой не водится, совсем мертвое место, только пепел. Те фанатики всё лезут, да лезут, орут про отмщение, дурни. Делать им больше нечего? Пошатались бы по городам, тут тоже полно всяких, а им же надо в самое пекло нос засунуть, там, в серой степи, и захлебнуться пеплом. Безмозглые.

За городом много всяких мест. Кажется, до всей этой кутерьмы, старик рассказывал, были какие-то мелки поселения – деревни, хутора, сады, хоть до сих пор не ясно как в садах можно было отдыхать, видимо раньше они были другими, ещё парки, колёса обозрения, но это ерунда, а вот водонапорная башня, слышал выше неё только маяк.

В другом месте, глубоком подвале с парой отдельных помещений, сохранившихся чуть ли не чудом, был даже небольшой запас сухой еды, что само по себе редкость. Самое странное, что его кто-то неизвестный регулярно пополнял и отследить его, чем занимались лишь единицы от скуки, оказалось невозможным. А подвал хороший, крепкий. Раньше ещё бункеры делали, наверное, как раз на подобии этого подвала. Теперь ясно зачем, очень удобная штука, лучше ведь, чем на ночь залазить под обломки.

Сколько раз? Сколько раз встречался здесь запах только что ушедшего человека, но ещё не один встречен вживую не был. Сегодня же девочка. Видимо этот подвал тоже святое место. Так ведь говорили о том, где чудеса происходят. И подумать только, мне даже посчастливилось её не заметить, теперь лежу на полу, с пробитой щекой и руками, тоже чудо – связанными. Она ведь даже не собирается меня убивать, настоящая садистка. О таких детям кошмары небось рассказывают.

Сколько тебе? Восемнадцать, надо же, полжизни прошло. На вид совсем ещё мелкая. Поймала дядю? Смотри, будешь дело делать, бей — вот сюда, чуть левее, поняла? Как зачем? Не хочешь? Из этих, что-ли, которые помучать любят? Нет? Тогда совсем не понимаю.

В тишине пролежали несколько часов кряду, но и тогда девчонка не собиралась чего-либо делать. Слишком уж странная она, всё твердила о какой-то нелепице, мол ценность жизни, а забрать её не захотела. Глупая видать, не понимает, что либо она, либо кто-нибудь другой. Потом ноги развязала и рядом легла, говорит теплее. Маленькая такая, тело дрожит, от холода, наверное. Что-то нелепое и странное, это создание, даже жалко и не как патроны или вещи, а как-то иначе, по-особому. Может тот человек с другими чувствами? Правда, интересно оказалось. Потом накормила: молча взяв из своей поклажи несколько кусков и флягу, даже не предлагая, пихнула в рот. Слышал. Бывают люди, подбирающие отвергнутых от скуки и держащих при себе, но они редкие и по природе своей совсем поехавшие. Другое дело эта девочка, кажется, даже обрадовалась, что пришёл именно этот человек и никто другой. Чего ей надо?

– А ты был за городом? – робко спросила она как-то раз; она всегда так говорила, будто чего-то боялась, но слова были на удивление твёрдыми.

– Да

– Здорово как, и что там?

– Ничего, пусто. Пепел

Девочка придвинулась поближе и положила ручонку мне на голову, двигая ладошкой из стороны в сторону. Подобный жест был очень непривычен и была ли в нём агрессия или же упоение над побежденным так и не удалось понять, зато вблизи увиделось лицо с голубыми глазами и ворохом коротких волос, настолько слипшихся, заляпанных грязью, что понять их цвет невозможно. Но глаза, чистые и голубые, такое, наверное, было небо когда-то. Да, старик?

– Красиво… – протянула девчушка, всё еще поглаживая грязноватые волосы.

– Что?

– Поля из пепла

– Нет, это не красиво. А вот небо, небо было когда-то красивым

– А какое оно было?

– Голубое или синее

– Как это?

Не ответил, отвернулся к стене. Она снова легла рядом и до той поры, пока в глазах стоял серый бетон, мне слышалось её дыхание. Утром девочки уже не было, как и проволоки на руках. Меня освободили. Она ушла, даже ничего с собой не взяв. Странное создание.

«Думаешь она была тем человеком?» – «Нет». «Зачем же ты её ищешь?» – «Не знаю, отстань. Я никого не ищу». «Но ты ведь ждешь встретить её лицо, её глаза. Какие они?» – «Голубые».

Центр города. Сюда практически никто не ходил из людей, а твари забредали крайне редко, жуки бежали, поджав усы, к окраинам. Старик рассказывал, что они, жуки, прилетели с неба на тарелке. Он так и повторял каждый раз «на тарелке», думаю, этим словом обозначали что-то, чего назвать нельзя или невозможно, впрочем, жуки оказались слабы и по сравнению с тварями безобидны для обычного человека этого времени, то есть сейчас, тогда-то они натворили дел, чуть-ли не половину выкосили. Насколько же раньше все были слабыми? Говорят, даже оружие нельзя было с собой носить, закон такой был. Видимо поэтому все и померли, чудики.

Почему же все так боятся центра? Ответ прост – черная проталина. Небольшая, сотни две шагов в диаметре на глаз. Так-то посмотрел бы на дурака, что возьмётся её измерять. «А что страшного в проталинах?» – спросил тогда старика, – «Воздуха нет, а потому там страшные создания водятся». «Как же они дышат?» – «Крадут детишек, если те ночью по улице шастают, и весь воздух у них забирают». Старик, ты был забавным человеком, но описал этих существ как нельзя лучше. Вон одно из них, шагов сорок до него. Крючковатые длинные лапища, плоская морда с дырами и глазами-бусинами, за них кстати даже отвергнутым разрешают выйти, но то верная гибель, за глазами лезть, а ещё тварь абсолютно белая, даже не знаю с чем сравнить, настолько белых вещей за всю жизнь не встречал. Смотрит в разные стороны, рыскает, паскуда. Засандалить бы ей разок в голову, да нечем и нельзя, сбегутся сразу, стадные ублюдки и растопчут, у них тут как гнездо, глубоко вниз в пепле копошатся.

«И что ты здесь забыл?» – «Ничего». «Смерти ищешь?» – «Такая сама находит».

Знали, что разводить огонь в городе равносильно погребальной песне? Многие его язычков отродясь даже в глаза не видели! А мне вот повезло, старик ненадолго показал, красиво, даже очень, они кружатся, искрятся, будто играют с воздухом, защекотать пытаются, но небо всё же краше, то, голубое. А ещё раньше люди карманных огоньков держали, зачем вот только непонятно, но прежние вообще странными были, жили в городах, и подчинялись другим людям, но всё равно проиграли.

Кто же проталины оставил? А вот того никто не знает, даже старик не знал, хоть и застал конец прежних. Как он рассказывал, сам был прежним, но это же сколько лет прожить надо? Врал, наверное. Только вот жуки после проталин появились, как те, белые, что в золе роются, а другие твари, так они до всего этого возникли. Говорят, в одном очень большом городе, не том, что сейчас, а прежнем. Но всё это слова, не более.

«Не боишься найти её?» – «Нет». «А что сделаешь?» – «Не знаю. В глаза хочу посмотреть, мне кажется, они как небо. Небо ведь было таким?».

Как и любые другие, вновь возникнувшие чувства, лишь сковывающие, что надо давить в зародыше, это не принесло ничего, кроме разочарования и нескольких секунд промедления, когда, сидя на балке над проходящим внизу ровесником, задумался. Но ведь в итоге всё равно прыгнул? Прыгнул же и даже вышло точно, так что тот не закричал, может благодарен мне, что быстро. Но почему же? Почему из головы не выходят эти дрянные бессмысленные слова той девчонки? Чем же ценна жизнь? Чем она ей ценна!? С жизнью нет другого, кроме как забрать или отдать тому, кто так же, как и ты, забирает. А она… глупая?

Лохмотья, лохмотья, палка дряхлая, но с металлическим концом, а это хорошо. И всё? Этим была ценна жизнь этого человека?

Рано утром на перекрёстке, так раньше звалось место, где сходилось несколько дорог, тоже странные заморочки прежних, ходить по открытой и ровной местности, нашёл её тело. Так бы и прошёл не заметив, если бы она не лежала прямо по середине, да и так бы не заметил, если бы не споткнулся, совсем грязная, на кочку стала похожа. Но она и умерла как жила – по-глупому, видимо кто-то метнул острое или подкрался сзади и заколол, часто сам так делал. Зачем было выходить на перекресток и так… глупо. Обернулся было, чтоб уйти, но каким-то неприятным липким чувством осел этот комок лохмотьев и не в голове, а где-то посередине груди. Почему там так тяжело? Надышался пепла?

Вернулся к телу девчушки. И зачем, что с ним делать? Старик говорил, мол раньше закапывали в коробках из дерева. Оно, конечно, непонятно для чего, но прежним виднее. Буду морочиться, ещё припрётся кто, пока землю ковыряешь.

Но от щемящего ощущения в груди, что вот это самое тельце, которое прижималось к нему, чтобы согреться, зная, что он мог просто придушить, не моргнув глазом, могут сожрать, или просто из интереса покусать, протащить по округе, выпотрошить, да чёрт знает, что этим тварям в голову взбрести может… стало больно. Внутри, где-то. Странное и нелепое создание с грязными короткими до впалых щёк волосиками, хрупкими тонкими ручонками и чистыми голубыми как прежнее небо глазами… пришлось засыпать землёй и воткнуть рядом корягу, чтобы не забыть место. И снова, зачем мне всё это приходится делать? Это же бред, это какое-то помешательство… Дальнейшим скитаниям по городу стала сопутствовать неприятная тяготящая пустота неглубоко внутри, но кажется её не залить препаратом.

Город иногда бывает манит к себе, завлекает свистом ветра меж остовов зданий, или блеском белоснежных шкур существ, что роются в золе. Город может говорить с отвергнутым, выслушать все его беды и безжалостно сожрать, совсем не сочувствуя.

Тускло стало не только в подвале, куда мне вряд-ли ещё хоть раз захочется вернуться, но и во всем городе. Это ведь смешно, очень забавно, когда приходилось видеть множество смертей и те перестали прельщать, случилось страшное для прежних, старик рассказывал, что у них привыкание к смерти и есть самое страшное, а тогда мне было не понять. Странный народ, эти прежние, она будто была одной из них. Может старик решил попрощаться.

Что же произошло дальше? Нет, не верно. Что должно было произойти дальше? С таким ощущением в груди человека сегодняшней кромешной ночи ждёт лишь самое страшное для нас – опускаются руки. Навряд-ли подобное происходит заметно для себя самого, а когда видишь и понимаешь обычно уже слишком поздно. Занесённый клинок, прозвучавший выстрел или челюсть у горла – такова судьба всех. Словно именно их ты искал всю свою жизнь, которая, к слову, по-прежнему ничего стоит. Они все ничего не стоят, но теперь мне за одну из них больно.

«Нашёл то, что искал?» – «Да». «Ты нашёл своё синее небо?» – «Лучше. Я увидел голубое».

Глядя в черный, прожженный мраком небосвод, подумалось, что теперь вижу вовсе не его – голубые чистые глаза, которые всё же смогли забрать мою жизнь. Кто бы знал, что мне позволено видеть перед смертью небо, такое красивое, голубое небо могло быть видно только отсюда, из черной проталины, и только сейчас, когда воздух больше не нужен. Даже поднявшийся ввысь пепел от взбеленившихся тварей не закроет моего неба. Моего голубого неба. И впервые спустя много лет исчезло желание рвать за то, что меня когда-то отвергли.